Читать книгу: «МеЖду»

НАЧАЛО

Май

Сиреневое облако. Ещё облако и ещё.

Северный Кипр. I will go… Кирения. Аббатство у одноимённой деревни Беллапаис.

Не буду останавливаться на описании здешних красот. Во-первых, потому что рассказывать о солнечном Кипре – пусть и Северном – мне, человеку с Севера, неизбежно захочется через «волнистую рожь при луне». А во-вторых, как бы ни был поэтичен рассказчик и как бы не был прекрасен «Шираз», если с первых нот вы не уловили мотив – придётся взять метроном и камертон и начать с урока сольфеджио.

Я помню свой первый такой урок. Я уснул. Хорошо, что это был не урок шахмат – меньше риска травмировать глаз.

Итак, если вы поняли смысл чтения нот с листа – и уловили нотку юмора – настройка проходит успешно. Можно двигать пальцами по грифу скрипки дальше.

Замечу лишь, что, наверное, ещё больше интересного скрыто от нас временем.

В него я и предлагаю вам со мной проникнуть.

Но прежде – две вещи. Точнее, два впечатления. Они не индивидуальны: вы могли увидеть и почувствовать их сами, если бы оказались в этих местах.

Первое – туи.

Четыре туи, посаженные во внутреннем дворике аббатства в середине XX века. Они символизируют монахов и женщин, с которыми тех монахов заметил наместник. Они рядом, но не могут прикоснуться: он к ней, и она к нему.

Второе – рептилии. Кипрские скальные агамы.

Запускаю метроном. Moderato – между Aandante и Allegro. Вы можете включить свою мелодию (в таком темпе я, например, выбираю «An Analog Guy in a Digital World» Martin Roth).

bpm 115. Темп задан.

“Кто ждёт в бездействии наитий, прождёт их до скончанья дней”

Завеса дрогнула. Войдём!

Молния

Молния нашла его, стоявшим у цератонии вплотную к стволу.

Признание уже прозвучало. Зефир подхватил его слова, и уносил их, прочь, скрывая от братьев Нота и Борея.

…

Воспоминанья, тени сна…

Я только странно повторяю

.....

Их было много. Но одною

Чертой соединил их я,

Одной Великой Красотою,

Чье имя: страсть и жизнь моя.

Небо.

Гром! Еще раскат! Анкор!

Тишина…

Мир замер. Агама замерла на мгновенье и посмотрела на дерево. Еще мгновенье. Она скрылась от дождя в укрытие.

Вдох.

И вы уже не видите ее, если отвели взгляд. Она убежала.

Только метроном. Было уже 120 ударов в минуту и вдруг… Пульс. Пульс затухает. Кровь остановилась в жилах.

Цитрусовый сад

Он сошел на сушу с первыми лучами Солнца. Камни еще не нагрелись.

Перед тем как спуститься он смотрел в предрассветное небо, в след исчезающей Венере, стоя у самого борта. Первый луч сверкнул в капле росы. Он прошел еще полупустую площадь и свернул в улочку. Он знал куда он идёт. Он не торопился. Он чувствовал, что успевает.

Цветущий цитрусовый сад. Проходя в глубь сада, он дышит, глубоко и как будто с задержкой. Он хочет напитать этим ароматом всю свою плоть.

Морской, соленый воздух глубоко спрятался в нем.

Соль моря – будто память, страшное напоминание о тех слезах, которые ранили его детские глаза. В его глазах уже не было слёз, но они как будто были исколоты в уголках острыми иглами, ранящими его в сердце.

Он пришёл сюда за спасением.

Он внимателен, но он не замечает, что за ним наблюдают двое таких же, как он когда-то, юных.

Он их не слышит. А вот о чем они говорят:

Когда пришел Адонис?

Ты же знаешь, Эрос. Он приходит весной.

Ты скучный Антерос! Ты же знаешь, что я спрашиваю не для того, чтобы узнать время, когда корабль, на котором он отправился из Александрии, пришвартовался в порту Кирении.

Я знаю тебя, Эрос. Пообещай: ты не коснёшься.

Они не стали спорить дальше. Каждый стал думать о своём.

Но оба они сошлись лишь в том, что были поражены глубиной той печали, которая черной дырой сияла в его таких детских, но таких карих глазах.

Адонис протягивает руку и касается пальцами листьев и нежно, нежнее нежного чуть касается соцветий апельсинового дерева. Он нежен, он внимателен. Он не хочет пыльцу смахнуть одним движеньем. Он юн, но так серьезен.

Он почти прошёл через весь сад. Перед выходом он ненадолго остановился. Глубокий вздох. Пауза.

Агама смотрела на него с ветки. Ветка, нагретая в лучах солнца, указывала ему путь. Выйдя из сада, он взглянул на свои руки. Это не были руки мальчика, юноши. Это руки наемника, изрезанные, обожженные.

©А. Соловьев 2026

Май

Сиреневое облако. Ещё облако и ещё.

Северный Кипр. I will go… Кирения. Аббатство у одноимённой деревни Беллапаис.

Не буду останавливаться на описании здешних красот. Во-первых, потому что рассказывать о солнечном Кипре – пусть и Северном – мне, человеку с Севера, неизбежно захочется через «волнистую рожь при луне». А во-вторых, как бы ни был поэтичен рассказчик и как бы не был прекрасен «Шираз», если с первых нот вы не уловили мотив – придётся взять метроном и камертон и начать с урока сольфеджио.

Я помню свой первый такой урок. Я уснул. Хорошо, что это был не урок шахмат – меньше риска травмировать глаз.

Итак, если вы поняли смысл чтения нот с листа – и уловили нотку юмора – настройка проходит успешно. Можно двигать пальцами по грифу скрипки дальше.

Замечу лишь, что, наверное, ещё больше интересного скрыто от нас временем.

В него я и предлагаю вам со мной проникнуть.

Но прежде – две вещи. Точнее, два впечатления. Они не индивидуальны: вы могли увидеть и почувствовать их сами, если бы оказались в этих местах.

Первое – туи.

Четыре туи, посаженные во внутреннем дворике аббатства в середине XX века. Они символизируют монахов и женщин, с которыми тех монахов заметил наместник. Они рядом, но не могут прикоснуться: он к ней, и она к нему.

Второе – рептилии. Кипрские скальные агамы.

Запускаю метроном. Moderato – между Aandante и Allegro. Вы можете включить свою мелодию (в таком темпе я, например, выбираю «An Analog Guy in a Digital World» Martin Roth).

bpm 115. Темп задан.

“Кто ждёт в бездействии наитий, прождёт их до скончанья дней”

Завеса дрогнула. Войдём!

Молния

Молния нашла его, стоявшим у цератонии вплотную к стволу.

Признание уже прозвучало. Зефир подхватил его слова, и уносил их, прочь, скрывая от братьев Нота и Борея.

“

…

Воспоминанья, тени сна…

Я только странно повторяю

.....

Их было много. Но одною

Чертой соединил их я,

Одной Великой Красотою,

Чье имя: страсть и жизнь моя.”

Небо.

Гром! Еще раскат! Анкор!

Тишина…

Мир замер. Агама замерла на мгновенье и посмотрела на дерево. Еще мгновенье. Она скрылась от дождя в укрытие.

Вдох.

И вы уже не видите ее, если отвели взгляд. Она убежала.

Только метроном. 120 ударов в минуту. Пульс. Пульс затухает. Кровь остановилась в жилах.

Глава

Цитрусовый сад.

Он сошел на сушу с первыми лучами Солнца. Камни еще не нагрелись.

Перед тем как спуститься он смотрел в предрассветное небо, в след исчезающей Венере, стоя у самого борта. Первый луч сверкнул в капле росы. Он прошел еще полупустую площадь и свернул в улочку. Он знал куда он идёт. Он не торопился. Он чувствовал, что успевает.

Цветущий цитрусовый сад. Проходя в глубь сада, он дышит, глубоко и как будто с задержкой. Он хочет напитать этим ароматом всю свою плоть.

Морской, соленый воздух глубоко спрятался в нем.

Соль моря – будто память, страшное напоминание о тех слезах, которые ранили его детские глаза. В его глазах уже не было слёз, но они как будто были исколоты в уголках острыми иглами, ранящими его в сердце.

Он пришёл сюда за спасением.

Он внимателен, но он не замечает, что за ним наблюдают двое таких же, как он когда-то, юных.

Он их не слышит. А вот о чем они говорят:

Когда пришел Адонис?

Ты же знаешь, Эрос. Он приходит весной.

Ты скучный Антерос! Ты же знаешь, что я спрашиваю не для того, чтобы узнать время, когда корабль, на котором он отправился из Александрии, пришвартовался в порту Кирении.

Я знаю тебя, Эрос. Пообещай: ты не коснёшься.

Они не стали спорить дальше. Каждый стал думать о своём.

Но оба они сошлись лишь в том, что были поражены глубиной той печали, которая черной дырой сияла в его таких детских, но таких карих глазах.

Адонис протягивает руку и касается пальцами листьев и нежно, нежнее нежного чуть касается соцветий апельсинового дерева. Он нежен, он внимателен. Он не хочет пыльцу смахнуть одним движеньем. Он юн, но так серьезен.

Он почти прошёл через весь сад. Перед выходом он ненадолго остановился. Глубокий вздох. Пауза.

Агама смотрела на него с ветки. Ветка, нагретая в лучах солнца, указывала ему путь. Выйдя из сада, он взглянул на свои руки. Это уже был не мальчик.

Аббатство

Дорога в аббатство была окутана цветущими деревьями и кустарниками.

Буйное цветение граната сменялось маленькими белыми цветками на ветвях олив. Кустарники олеандра, гибискуса и мирта наполняли улочки своими ароматами.

Он провёл весь день, гуляя по улицам и наслаждаясь цветением.

Он пришёл в аббатство на закате. Солнце только скрылось. Он постоял несколько минут, ожидая Венеру, и, попрощавшись, вошёл в ворота аббатства.

Небо уже было почти таким же тёмным, как рясы монахов, молча передвигавшихся за воротами аббатства.

Он почувствовал этот воздух, который казался ему забытым. Тёплый воздух, как ему казалось, обволакивал его руки, проникал под рукава одежды и ласкал шрамы.

Ароматы роз, которые пролились из бутонов вдоль всех дорожек, испарялись с тёплых камней под ногами. Этот розовый пар касался уголков губ, ласкал переносицу и оседал на волосах.

Монахи не спрашивали, кто он. Он всматривался в их лица, но не мог узнать. Проходя мимо внутреннего дворика, он подумал о странных туях.

Проходя мимо погреба, он увидел знакомого келаря. Тот почти не изменился, как и несколько лет назад: такой же тучный, весь в расчётах, которые вёл не на бумаге, а в голове.

– Хорхе! – обратился он к келарю. – Ты ли это? Всё считаешь?

– Всё ли на месте? – с улыбкой спросил он Хорхе. – Проводишь меня к Малахию?

Они пошли в библиотеку вместе. Разговор в библиотеке по причине толщины стен и крепости засова никто не услышал из тех, кто там не присутствовал. Но трое старых знакомых говорили долго. Им было о чём рассказать друг другу.

Утром ему выдали ключ от той комнаты у северной стены. Камень там был особенно толстый. В углу всё так же тихо стояла вода. Он лёг. Но уснуть не смог. Сквозь крышу проступала влага, которая скапливалась и мерно, как по чётко выверенной, арифметически точной и последовательной команде, неслась сверху под прямым углом и билась о гладь той маленькой лужицы, разлетаясь брызгами на 360 градусов.

Он лежал, слушал, как ветер проходит по щелям, как где-то в глубине коридоров скрипят балки.

Он достал табличку, которую выменял у Малахия ночью. Стал всматриваться, но сон взял своё. Он уснул, как ребёнок на уроке Гвидо Аретинского.

Он засыпал с мыслью почему вавилонские астрономы оставили 12 знаков и в октаве оставили 12 полутонов.

Перед тем как проснуться ему приснилась улыбающаяся девушка. Её улыбка – тихая, как дыхание. А потом – её глаза: зелёные, глубокие, внимательные. Он взглянул в них. Оторопевши замер, а они не спрашивали разрешения, не просили, не приказывали, они просто светились чистотой и жизнью.

Он открывал глаза – и рядом был только холодный камень, табличка лежала рядом, и одиночество связывала их.

Он отправился на рынок.

Войдя на рынок, он увидел ту самую улыбку, которая ему приснилась утром. Она стояла у стены, где солнце первым касалось камня, и поправляла свежий хлеб и кувшины, в которых тут обычно продают оливковое масло. Он поймал себя на мысли, что ждёт её улыбку, как другие ждут благословения.

Он видел, как она поправляет платок, как отбрасывает с лица прядь, как улыбается покупателю, как ставит корзину на бедро, но он никак не мог поймать её взгляд. Её улыбка стала для него светом, который его заворожил. Он только стоял в стороне, будто выбирая товар в лавке напротив, но он не мог подойти к ней ближе и не смел заговорить с ней. Он представлял, как мог бы коснуться её руки – нежнее нежного, кончиками пальцев, как касаются святыни. Как мог бы провести ладонью по её щеке. Как мог бы склониться к её плечу, вдохнуть запах кожи, масла, солнца. Эти мысли приходили сами, без его воли, и он не мог их остановить. Он чувствовал, как в нём шевелится то, что он считал давно умершим.

Он вернулся в аббатство.

Он вышел во двор. Запах мокрой земли был особенно четким, почти резким, как будто кричащим, когда он проходил мимо четырёх туй, посажанных по углам лужайки. Он прошёл не останавливаясь, но опять подумал, странные деревья. Кто-то сидел на ступенях, изучая какие-то записи на глиняных табличках. Глаза медленно скользили по знакам, распознавая и складывая значения в смыслы. В глазах проносились мысли, но в глазах читалось и одиночество.

Только звук его шагов пронзал эту безмятежность. Он развернулся и тихо пошел в обратную сторону, мимо внутреннего дворика, где росли туи. Он замедлил шаг, но не остановился. Туи стояли неподвижно, он двигался и смотрел на них. Ветер не трогал их ветви. Они стояли, как четыре стража, которые видели слишком много. Он не знал их истории, но чувствовал: в этих деревьях есть память, которую лучше не тревожить. Ему казалось, что они обречены смотрят друг на друга.

Он отправился в библиотечную галерею. За столами сидели монахи. Один читал Аристотеля. Медленно, будто пробовал на вкус каждое слово: «Душа есть … форма тела… есть первая … энтелехия организма … обладающего возможностью… жить…». «Человек … стремится к знанию … по природе…». Монахи благодарили его лёгким кивком – без слов, но искренне. Он чувствовал себя нужным.

Он проснулся, как обычно, до рассвета. Было темно, слабый запах холодного камня говорил о том, что ночь ещё не ушла. Он вышел во двор. Он подошел к каменной скамье, провёл ладонью по поверхности и в ту же секунду почувствовал не только прохладу утреннего камня, но и теплый наблюдающий за ним взгляд.

Он поднял голову. Наместник!

Наместник стоял вплотную у стены, которая вдруг решила стать человеком. Он не подходил, не звал, не делал ни одного жеста – просто смотрел. Долго. Внимательно.

Так смотрят не на странника, а на человека, который стоит на пороге чего-то важного.

Он подумал про себя: «наместник видел, как я ухожу на рынок без нужды. Он видел, как я дрожу. Что я скажу ему?».

Наместник вздохнул и начал разговор.

– Адонис, ты здесь третий день, – сказал наместник. – Я наблюдал за тобой.

Он говорил спокойно, без упрёка, без подозрения – как человек, который делает вывод, а не выносит приговор.

– Ты не ищешь покоя, – продолжил он. – Ты ищешь путь. И путь этот не здесь.

Он сел рядом.

– Я видел, как ты ходишь по двору. Как смотришь на туи. Как ночью не спишь. Как слушаешь Аристотеля.

Он повернулся к нему.

– Ты не пришёл сюда остаться. Ты пришёл сюда… чтобы тебя увидели.

Адонис молчал.

Наместник кивнул, будто это молчание было самым честным ответом.

– Пойдём, – сказал он. – Нам нужно поговорить.