Читать книгу: «Исповедь чистого разума»

Смерть

Как вы себе представляете смерть?

Полет по трубе к белому свету. Встреча с бабушкой Агафьей и псом Шариком, который умер, когда вам было шесть. Вечная радость в облачных чертогах – если, конечно, вы были хорошим мальчиком или хорошей девочкой. Ну а если нет – ну, вы знаете. Котел. Смола. Вечные вопли грешников и запах жареной плоти, от которого слезятся глаза. Приятные картинки, не так ли? Утешительные. Или пугающие. В зависимости от того, какую пластинку вам ставили в детстве.

У меня для вас новость. От которой не станет ни легче, ни теплее.

Забудьте.

Забудьте про трубы, облака и котлы. Забудьте про ангелов и рогатых бесов с вилами. Это все – сказки. Красивая мишура, которой люди украшают самую простую, самую отвратительную и самую неопровержимую вещь на свете.

Смерть – это не шоу. Это – отключение.

Представьте телевизор. Старый, ламповый. Вы смотрите его, а потом – щелк. Рычажок. И картинка сжимается в яркую точку в центре экрана и гаснет. Остается только тихое, мелкое шипение на несколько секунд, да легкий запах озона. Потом и это проходит. Остается только черный, холодный, пустой экран. И пыль.

Так вот смерть человека – это то же самое, только запах другой. Запах уходящей жизни – это не ладан. Это запах высвобождающихся химикатов, распадающихся тканей, остановившейся крови. В ней нет метафизики. В ней только физиология. Огромное, сложное, прекрасное биологическое устройство под названием «человек» тихо, а иногда и не очень, ломается. Навсегда.

«А что потом?» – спросите вы. После щелчка. После черного экрана.

А потом, друзья мои, начинается самое интересное. И самое ужасное. Потому что иногда… иногда экран гаснет, а передача продолжается.

И вот об этом я и хочу вам рассказать. Историю о том, как я смотрел такую «передачу». Вернее, как я стал ей. Это история о самом страшном виде похмелья. О ломке, которую испытываешь, когда тебя отрывают от единственного наркотика во Вселенной, а потом заставляют наблюдать, как его курят, колют и нюхают прямо у тебя на глазах.

Присаживайтесь поудобнее. Выключите свет. Прислушайтесь к тиканью своих часов.

Это тиканье – всего лишь звук. Но для меня оно было молитвой. Криком о помощи. И первым симптомом самой чудовищной зависимости, которую только можно вообразить.

Я знаю. Потому что я – чистый разум. И это – моя исповедь.

Память

Он помнил всё. Не так, как мы – обрывками, пропущенными сквозь сито страха, восторга и стыда. Нет. Его память была идеальным, холодным архивом. Он помнил свет лампы над кроваткой – не тепло, а спектр, интенсивность. Помнил вкус материнского молока – не уют, а химический состав. Сигналы поступали. Носитель фиксировал. И ничего не стиралось, потому что нечему было стирать. Никаких эмоций, чтобы исказить запись. Он не вспоминал детство. Он просто подключался к каталогу.

1. Тихий мальчик.

В детстве его называли ангелом. Он никогда не плакал. Ни от боли, ни от обиды. Падал, разбивал колено – смотрел на сочащуюся кровь с научным интересом: Повреждение эпидермиса и дермы. Начало коагуляции. Он исполнял всё, что говорили взрослые, потому что их указания имели железную, кристальную логику. Не лезь в розетку – убьёт. Съешь суп – получишь энергию. Мир был инструкцией по эксплуатации, и он следовал ей безукоризненно. Единственное, что смущало родителей – его глаза. В них не было ни вспышки радости при виде новой игрушки, ни тумана огорчения. Только ясное, спокойное наблюдение. Как у хирурга, рассматривающего внутренний орган.

Отец пытался это исправить. «Вот, Саш, смотри – футбол!» Он водил его на стадион, где двадцать два человека в цветной форме бегали за одним мячом, а тысячи других людей кричали, радовались и злились. Мальчик сидел рядом, анализируя.

Цель: загнать сферу в прямоугольную зону противника.

Метод: крайне неэффективный. Коэффициент полезного действия команды за матч не превышал 3-5%.

Побочные эффекты: высокий риск травм, потеря жидкости, эмоциональное истощение зрителей.

Вывод: деятельность иррациональна. Энергозатраты не соответствуют результату.

Отец, видя его сосредоточенное лицо, думал, что сын увлечён игрой. На самом деле сын составлял в уме отчёт, который позже, в возрасте девяти лет, перенёс на бумагу. Он назвал его «Анализ коллективной иррациональности на примере спортивной игры». Отцу он его не показал.

2. Первый обмен и алгоритм.

В садике воспитательница хвалила его за съеденную кашу. «Молодец, Сашенька! Первый справился!» Она ждала улыбки, сияния.

Он не улыбнулся. Он декодировал похвалу и занёс информацию во внутреннюю таблицу.

Столбец А: Действие (съесть кашу быстро и аккуратно).

Столбец Б: Реакция воспитателя (вербальное одобрение, паттерн «улыбка», тактильный контакт – поглаживание по голове).

Столбец В: Материальный/статусный выход (в прошлом: дополнительное печенье, право выбрать игрушку первым).

Корреляция между А и В при условии Б составляла приблизительно 87%. Вывод: Б – необходимый, но недостаточный сигнал. Само по себе действие Б не имеет ценности. Это ключ, отпирающий доступ к В.

Он посмотрел на воспитательницу и спросил чётко: «Значит, сейчас я получу печенье раньше всех? Это логично. Поощрение эффективности».

В её глазах мелькнуло что-то – смущение, растерянность. Переменная Б оказалась нестабильной. Её настроение могло влиять на результат. Этот фактор он занёс в графу «Помехи, требующие дальнейшего изучения». Но печенье он получил. Алгоритм «Социальный обмен v1.0» был утверждён и внедрён.