Цитаты из книги «Поединок», страница 4

Он думал также о священниках, докторах, педагогах, адвокатах и судьях — обо всех этих людях, которым по роду их занятий приходится постоянно соприкасаться с душами, мыслями и страданиями других людей. И Ромашов с недоумением приходил к выводу, что люди этой категории скорее других черствеют и опускаются, погружаясь в халатность, в холодную и мертвую формалистику, в привычное и постыдное равнодушие. Он знал, что существует и еще одна категория — устроителей внешнего, земного благополучия: инженеры, архитекторы, изобретатели, фабриканты, заводчики. Но они, которые могли бы общими усилиями сделать человеческую жизнь изумительно прекрасной и удобной, — они служат только богатству. Над всеми ими тяготеет страх за свою шкуру, животная любовь к своим детенышам и к своему логовищу, боязнь жизни и отсюда трусливая привязанность к деньгам.

Но вот человечество выросло и с каждым годом становится все более мудрым, и вместо детских шумных игр его мысли с каждым днем становятся серьезнее и глубже. Бесстрашные авантюристы сделались шулерами. Солдат не идет уже на военную службу, как на веселое и хищное ремесло. Нет, его влекут на аркане за шею, а он упирается, проклинает и плачет. И начальники из грозных, обаятельных, беспощадных и обожаемых атаманов обратились в чиновников, трусливо живущих на свое нищенское жалованье. Их доблесть — подмоченная доблесть. И воинская дисциплина — дисциплина за страх — соприкасается с обоюдною ненавистью. Красивые фазаны облиняли. Только один подобный пример я знаю в истории человечества. Это монашество. Начало его было смиренно, красиво и трогательно. Может быть — почем знать — оно было вызвано мировой необходимостью? Но прошли столетия, и что же мы видим? Сотни тысяч бездельников, развращенных, здоровенных лоботрясов, ненавидимых даже теми, кто в них имеет время от времени духовную потребность. И все это покрыто внешней формой, шарлатанскими знаками касты, смешными выветрившимися обрядами. Нет, я не напрасно заговорил о монахах, и я рад, что мое сравнение логично. Подумайте только, как много общего. Там — ряса и кадило, здесь — мундир и гремящее оружие; там — смирение, лицемерные вздохи, слащавая речь, здесь — наигранное мужество, гордая честь, которая все время вращает глазами: «А вдруг меня кто-нибудь обидит?» — выпяченные груди, вывороченные локти, поднятые плечи. Но и те и другие живут паразитами и знают, ведь знают это глубоко в душе, но боятся познать это разумом и, главное, животом. И они подобны жирным вшам, которые тем сильнее отъедаются на чужом теле, чем оно больше разлагается.

...в дуэли, окончившейся примирением, всегда остается что-то… как бы сказать?.. Ну, что ли, сомнительное, что-то возбуждающее недоумение и разочарование…

Нет, ты жил на всем готовом, думая, как институтка, что французские булки растут на деревьях.

…какие радости, какая мощь и какой глубокий интерес скрываются в такой простой, обыкновенной вещи, как человеческая мысль.

Да, настанет время, и оно уже у ворот. Время великих разочарований и страшной переоценки. Помните, я говорил вам как-то, что существует от века незримый и беспощадный гений человечества. Законы его точны и неумолимы. И чем мудрее становится человечество, тем более и глубже оно проникает в них. И вот я уверен, что по этим непреложным законам все в мире рано или поздно приходит в равновесие. Если рабство длилось века, то распадение его будет ужасно. Чем громадное было насилие, тем кровавее будет расправа.

Мысленно целую вас в лоб… как покойника, потому что вы умерли для меня.

Откуда берутся, — думал он, — разные смешные, чудовищные, нелепые и грязные специальности? Каким, например, путем вырабатывает жизнь тюремщиков, акробатов, мозольных операторов, палачей, золотарей, собачьих цирюльников, жандармов, фокусников, проституток, банщиков, коновалов, могильщиков, педелей? Или, может быть, нет ни одной даже самой пустой, случайной, капризной, насильственной или порочной человеческой выдумки, которая не нашла бы тотчас же исполнителя и слуги?

- Да, - промолвил он с улыбкой в голосе, - какой-нибудь профессор

догматического богословия или классической филологии расставит врозь ноги,

разведет руками и скажет, склонив набок голову: "Но ведь это проявление

крайнего индивидуализма!" Дело не в страшных словах, мой дорогой мальчик,

дело в том, что нет на свете ничего практичнее, чем те фантазии, о которых

теперь мечтают лишь немногие. Они, эти фантазии, - вернейшая и надежнейшая

спайка для людей. Забудем, что мы - военные. Мы - шпаки. Вот на улице

стоит чудовище, веселое, двухголовое чудовище. Кто ни пройдет мимо него,

оно его сейчас в морду, сейчас в морду. Оно меня еще не ударило, но одна

мысль о том, что оно меня может ударить, оскорбить мою любимую женщину,

лишить меня по произволу свободы, - эта мысль вздергивает на дыбы всю мою

гордость. Один я его осилить не могу. Но рядом со мною стоит такой же

смелый и такой же гордый человек, как я, и я говорю ему: "Пойдем и сделаем

вдвоем так, чтобы оно ни тебя, ни меня не ударило". И мы идем. О, конечно,

это грубый-пример, это схема, но в лице этого двухголового чудовища я вижу

все, что связывает мой дух, насилует мою волю, унижает мое уважение к

своей личности. И тогда-то не телячья жалость к ближнему, а божественная

любовь к самому себе соединяет мои усилия с усилиями других, равных мне по

духу людей.

Назанский умолк. Видимо, его утомил непривычный нервный подъем. Через

несколько минут он продолжал вяло, упавшим голосом:

- Вот так-то, дорогой мой Георгий Алексеевич. Мимо нас плывет огромная,

сложная, вся кипящая жизнь, родятся божественные, пламенные мысли,

разрушаются старые позолоченные идолища. А мы стоим в наших стойлах,

упершись кулаками в бока, и ржем: "Ах вы, идиоты! Шпаки! Дррать вас!" И

этого жизнь нам никогда не простит...

Он привстал, поежился под своим пальто и сказал устало:

- Холодно... Поедемте домой...

Главное - не бойтесь вы, не бойтесь жизни: она веселая. занятная, чудная штука - эта жизнь.