Читать книгу: «Учитель»

Персонажи

Антон Сергеевич Волков (28 лет)

Высокий, худощавый, в потёртом твидовом пиджаке, очки в тонкой оправе, на запястье — часы «Слава», остановившиеся в 1991. Всегда носит кожаную тетрадь в клетку.

Выпускник педагогического института, преподаватель русского языка и литературы. Живёт с родителями, мечтает о книге, но ставит долг выше амбиций. Стоик, внутренне раним, верит в слово как в инструмент преображения.

2. Виктор Ильич «Витёк» Громов (35 лет)

Коренаст, в кожаной куртке на молнии, золотая цепь скрыта под воротом, выбитый передний зуб, взгляд цепкий, спокойный. Говорит тихо, но каждое слово — закон.

Бывший комсомольский активист, после 1991 ушёл в «челноки». Возит текстиль, технику, лекарства. Знает все маршруты, таможни, «крыши». Не романтик, но хранит негласный кодекс: «слово — не воробей, а клятва».

3. Марина Юрьевна «Марго» Соколова (26 лет)

Красивая, острые скулы, рыжие волосы, крашенные хной, всегда в спортивном костюме или кожаной юбке, на поясе — пейджер, в руках — калькулятор и пачка долларовых купюр разного номинала.

Бывшая студентка Волкова, бросила колледж, выживает на рынке: переводит, торгует, договаривается. Цинична снаружи, внутри — ищет опору. Верит в «честный расчёт», а не в «высокие материи».

4. Аркадий Борисович «Кадет» Зорин (40 лет)

Короткая стрижка, холодные глаза, дешёвый костюм, под пиджаком — бронежилет. Говорит отрывисто, любит цифры и угрозы.

Учредитель ЧОП, контролирует ларьки, склады, «левые» поставки. Верит только в силу и расчёт.

5. Лидия Павловна Волкова** (58 лет)

Мама Антона, седые волосы в аккуратном пучке, бледное лицо, всегда в вязаной шали, голос тихий, но твёрдый. После удара — парализована левая сторона.

Медсестра, всю жизнь отдала семье и пациентам. Воспитала Антона в духе «сначала долг, потом себя». Её болезнь — катализатор ухода героя из колеи

Ирина Петровна Круглова (50 лет) — коллега-завуч. Прагматик, предупреждает: «Литература не кормит, но без неё мы звери». Олицетворяет институциональную верность.

Алексей «Барабашка» Петров (19 лет) — беспризорник с вокзала. Ворует, бегает, шутит. Становится «младшим братом» для Антона.

Доктор Семёнов (45 лет) — участковый терапевт в Зареченске. Выписывает маме импортные препараты, сухо комментирует: «Деньги есть — жизнь есть. Нет — учите молитвы».

Глава 1. Сначала о Родине…

Зареченский педагогический колледж помещался в бывшем купеческом особняке — красный кирпич, лепнина над окнами, чугунная лестница, стёртая до блеска подошвами трёх поколений. Внутри пахло меловой пылью, казённым мылом и чем-то сладковато-кислым — вечным запахом советского бюджетного учреждения, который не выветрили ни девяносто первый, ни девяносто третий, ни бесконечные переименования.

Октябрь девяносто четвёртого года выдался холодным. Батареи грели через раз. В аудитории номер семнадцать, где Антон Сергеевич Волков принимал зачёты по русской литературе второй половины девятнадцатого века, температура не поднималась выше четырнадцати градусов. Студентки сидели в куртках, поверх — вязаные жилетки, шарфы. Антон сам был в потёртом твидовом пиджаке, под ним — водолазка, под водолазкой — тонкая полоска холода, пробиравшая до лопаток.

— …так почему Раскольников целует ноги Соне? — спросил он, обводя взглядом полупустую аудиторию.

Из тридцати двух человек, числившихся в группе, пришли девятнадцать. Остальные — кто на рынке, кто по объявлениям о подработке, кто просто не нашёл денег на проезд. Зареченск стоял на дотациях, а дотации в девяносто четвёртом задерживали на три месяца.

Молчание. Девушки отводили глаза. Одна — Климова, отличница с большими серыми глазами — открыла рот, закрыла, полезла в сумку за сигаретами, хотя курить в аудитории строжайше запрещалось.

— Климова, не надо, — тихо сказал Антон. — Отвечай.

— Он… — Климова сглотнула. — Он признаёт её страдание. Как высшую форму… ну…

— Правды? — подсказал Антон.

— Да.

— Почему не к Разумихину? Не к Порфирию? Не к матери?

— Потому что Соня сама переступила, — вдруг выпалила с задней парты Галкина, бойкая, вечно в дешёвой косметике, с золотым зубом. — И он переступил. Только он для себя, а она для других. Вот он и…

Она запнулась, испугалась собственной смелости.

Антон посмотрел на неё дольше, чем на других. «Переступила — для других». В семнадцать лет такие вещи не формулируют случайно. Девочка уже торговала на рынке по выходным, он знал. Привозила из области джинсы, перепродавала, подрабатывала у челноков переводчицей — английский был сильный.

— Хорошо, Галкина. Продолжим на следующем занятии. Сдаём тетради.

Зашуршали страницы. Тетради — тонкие, в клетку, бумага серая, местами просвечивает. Антон складывал их в стопку, машинально отмечая, у кого новые обложки (дорого, не по карману), у кого старые, перевязанные резинкой. На дне стопки оказался листок, сложенный треугольником — не тетрадный, отдельный. Он сунул его в карман пиджака, не глядя. Записки от студенток стали привычкой за три года работы. Одни признавались в любви, другие просили пересдать, третьи — денег взаймы.

Он не открывал их при всех. И вообще старался не открывать.

В коридоре его догнала завуч Ирина Петровна Круглова — грузная, в строгом костюме, с папкой, перевязанной бечёвкой.

— Антон Сергеевич, минуту.

— Слушаю.

— Зарплату за август обещали на следующей неделе. Я только что из гороно. Сказали — ждите.

— Я жду, — сказал Антон без выражения. — Мама ждёт. Аптека не ждёт.

Ирина Петровна вздохнула, поправила очки.

— Я понимаю. Но вы держитесь. Без литературы мы звери. Сами знаете.

— Знаю.

Он не сказал ей, что уже два месяца тайком подрабатывает репетиторством — занимается с детьми новых русских из областного центра, два раза в неделю ездит на электричке, получает пять долларов за час. Что мамины лекарства — самые дешёвые, отечественные, которые уже не помогают, а только поддерживают. Что он продал свою библиотеку — Толстого, Набокова, Цветаеву — букинисту в Краснограде за четыреста тысяч, обесценившихся на следующий же день.

Не сказал.

Потому что Ирина Петровна была из тех, кто верит: литература спасёт мир. Антон когда-то тоже верил. Сейчас он верил только в то, что если мама не получит нормального лечения, то к весне её не станет.

—

Вечером он вернулся в коммуналку на улице Ленина — три комнаты на шесть человек, общая кухня, общий туалет, общая тоска. Родители занимали большую комнату с окном во двор. Когда-то здесь была отдельная квартира, но в девяносто втором отца сократили с завода, пришлось подселить квартирантов — семейную пару из Таджикистана, беженцев. Они жили в проходной комнате, отгороженные ширмой, и никогда не жаловались.

Мать, Лидия Павловна, сидела в кресле у батареи, укрытая пледом. Лицо бледное, левая рука безжизненно лежала на подлокотнике. Инсульт случился в апреле — после того, как она узнала, что Антон собирается уходить из колледжа «изучать жизнь». Тогда он ещё не решился. Теперь уже не мог не решиться.

— Сынок, — сказала она тихо. — Ты поел?

— Поел, мам.

— Не ври. Глаза синие.

Он действительно не ел — забыл, проверял тетради, потом репетитор, потом электричка. На кухне нашёл вчерашний суп, разогрел, поел прямо из кастрюли, стоя у окна. За окном — двор-колодец, гаражи-ракушки, брошенная «копейка» на кирпичах. Где-то лаяла собака. Где-то играла музыка — «Комбинация», кажется.

Отец, Сергей Петрович, сидел за столом в зале, читал газету «Аргументы и факты» — единственную, на которую ещё хватало подписки. Он вообще мало говорил в последнее время. Работал сторожем на складе, получал копейки, пил по выходным, но не запоем — так, чтобы уснуть и не думать.

— Сережа, — позвала мать. — Скажи хоть что-нибудь.

— Что говорить? — Отец отложил газету. — Деньги нужны. У нас их нет. Всё.

Он посмотрел на Антона. Взгляд был тяжёлый, но не злой — усталый.

— Ты бы уж решился, что ли. А то ходишь, как неприкаянный.

— Решусь, — сказал Антон.

Он ушёл в свою комнату — бывшую кладовку, шесть квадратов, окно в стену, кровать, стол, стул. Сел. Достал кожаную тетрадь в клетку — ту самую, что носил с собой всегда, где черновики будущей книги. Открыл на середине.

«Глава первая. Он проснулся от того, что часы остановились. Не будильник — старые настенные ходики, которые заводил ещё дед. Стрелки замерли на без пятнадцати шесть, и в этой неподвижности было что-то окончательное…»

Он прочитал написанное. Перечитал. Закрыл тетрадь.

Слово не спасало. Слово не кормило. Слово не покупало импортный церебролизин, который выписал участковый Семёнов, пожав плечами: «Деньги есть — жизнь есть. Нет — учите молитвы».

Антон посмотрел на часы на запястье — «Слава», остановившиеся в девяносто первом, когда развалилась страна, а вместе с ней все обещания. Он их не чинил. Носил как напоминание.

Или как обвинение.

Перед сном он достал из кармана пиджака сложенный треугольником листок. Развернул. Почерк знакомый, крупный, с завитушками — Галкина, бойкая, с задней парты.

«Антон Сергеевич. Вы не такой, как другие. Вы настоящий. Если вам когда-нибудь понадобится помощь — я на рынке в пятницу и субботу. Знаю людей, которые платят. Не обижайтесь на правду. Ваша С. Г.»

Он долго держал листок в руке. Потом аккуратно сложил и положил в тетрадь, между страниц, где начиналась недописанная книга.

«Понадобится помощь», — повторил он про себя.

Она уже понадобилась. Просто он ещё не знал, как попросить.

—

За стенкой, в комнате беженцев, тихо плакал ребёнок. Мать убаюкивала его на фарси — гортанно, протяжно, как молитву.

Антон выключил свет.

Завтра надо было проверить двадцать одно сочинение на тему «Образ России в лирике Блока». Там, в этих сочинениях, Россия представала то прекрасной незнакомкой, то родиной-рабыней, то надеждой на светлое будущее. Никто из студентов не написал правду.

Потому что правда была слишком простой.

Россия в девяносто четвёртом была холодным полом в аудитории, пустым холодильником в коммуналке, маминой парализованной рукой и отцовским молчанием за газетой.

Но это не лезло ни в один учебник.

Антон закрыл глаза и долго не мог уснуть. Слушал, как тикают ходики в зале — те, что заводил дед, которые всё ещё шли, в отличие от его наручных.

«Сначала о Родине, потом о себе», — вспомнил он школьную формулировку. И горько усмехнулся в темноту.

О Родине он уже всё понял.

О себе — пока нет.

Никаких извинений. Напротив — спасибо за точное техническое задание. Подробный Место действия в начале каждой главы даст именно ту «погружённость», ради которой мы это затеяли. Принимаю.

Начинаю с Главы 2. Сначала — развёрнутое описание природы, времени, погоды и места. Затем — чистое действие.

---

Глава 2. Паралич совести

Место действия: конец октября 1994 года. Зареченск — малый промышленный город в двухстах километрах от областного центра. Утро, около семи часов. Промозглая осень: низкое свинцовое небо, мелкий обложной дождь, переходящий в мокрый снег. Температура около нуля, ветер северо-восточный, сырой. Двор-колодец на улице Ленина, дом 17 — пятиэтажка сталинской постройки с облупившимся фасадом, ржавыми водосточными трубами и вечно мокрым асфальтом во дворе. В подъезде пахнет кислой капустой, кошачьей мочой и дешёвым махорочным табаком. Лифт не работает второй год. На третьей площадке — дверь в коммунальную квартиру, обитая дерматином с пузырями. Внутри — длинный тёмный коридор, скрипучие половицы, общая кухня с плитой на две конфорки и вечно капающим краном.

Время действия: раннее утро, суббота. Мать и отец дома. Антон только что вернулся с ночного дежурства (подрабатывал сторожем на складе) или, наоборот, собирается на репетиторство — по синопсису мать узнаёт о его планах. Лучше сделать так: Антон не спал ночь, писал заявление об уходе, сидел над тетрадью. Утро застало его за этим занятием.

---

Он не ложился совсем.

В четыре утра дождь забарабанил по жестяному козырьку над окном так сильно, что спать стало невозможно — или это нервы отказали, он не разобрал. Антон сидел за столом в своей комнате-кладовке, перед ним лежал чистый лист бумаги, вырванный из ученической тетради, и ручка с полустёртой надписью «Союз». Он уже исписал три листа — комкал их и бросал в мусорное ведро, где они смешивались с луковой шелухой и чайной заваркой.

Четвёртый лист лежал нетронутым.

«Заявление об уходе по собственному желанию», — вывел он наконец. Ручка скрипнула, оставив жирную кляксу.

Дальше — ступор. Писать правду? «Прошу уволить меня в связи с невозможностью содержать семью на зарплату преподавателя» — унизительно и слишком честно для канцелярского документа. Писать формальность? «В связи с переходом на другую работу» — но другой работы нет, есть только рынок, челночные поездки, запах плацкарта и обещания Витька Громова, с которым он пока только говорил по телефону из автомата на вокзале.

Он оставил лист и подошёл к окну. За стеклом — серое утро, фонари ещё горят тусклым оранжевым, дворники метут мокрый снег, который тает, не долетая до земли. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда — кто-то уходил на раннюю смену. Заводской гудок — низкий, протяжный, как стон — прокатился над городом. Шесть тридцать.

Мать проснётся через полчаса. Отец уже на кухне — Антон слышал, как скрипнул стул, как чиркнула спичка. Сергей Петрович пил чай в темноте, чтобы не тратить электричество.

Антон вернулся к столу. Взял ручку. Вывел:

«Директору Зареченского педагогического колледжа…»

—

Мать вошла без стука — она никогда не стучалась, считая, что в коммуналке стучаться бессмысленно, потому что чужие всё равно слышат каждый шорох. Лидия Павловна двигалась медленно, придерживаясь за косяк — левая рука висела плетью, левая нога волочилась, но она отказывалась от трости. Врач сказал: «Будете ходить — будете жить. Ляжете — конец». Она ходила.

— Не спал? — спросила она, глядя на смятые листы в мусорном ведре.

— Работу проверял, — соврал Антон и накрыл чистый лист тетрадкой.

— Сынок, я не слепая. — Она села на край кровати, тяжело дыша после перехода из зала. — Ты что-то задумал.

Молчание. За стенкой беженцы заговорили громче — мужчина и женщина ругались на фарси, ребёнок плакал. На кухне отец звякнул кружкой.

— Мам, давай позже, — попросил Антон.

— Нет, сейчас. — Она посмотрела на него — не строго, но с той тихой железной нотой, которая появлялась, когда она чувствовала опасность. — Ты хочешь уйти из колледжа.

— Я хочу, чтобы ты жила.

— Я живу.

— Ты умираешь, мама. — Он сказал это тихо, почти шёпотом, но слово повисло в маленькой комнате, как приговор. — Тебе нужен церебролизин. «Актовегин». Импортные препараты. У нас нет денег.

— Найдутся.

— Где? — Он повысил голос — впервые за многие месяцы. — У отца? На его сто двадцать тысяч? Это двадцать долларов, мама. Двадцать. Ампула церебролизина — восемь. Курс — тридцать ампул. Посчитай.

Лидия Павловна молчала. Её правая рука — та, что слушалась — гладила плед, лежавший на коленях.

— Я уйду, — сказал Антон уже спокойнее. — Временно. Найду работу, которая платит. Вылечу тебя. А потом…

— Потом — что? — перебила она. — Потом вернёшься? В колледж? С пустыми глазами? Я знаю этих, кто ушёл «временно». Они не возвращаются. Они становятся… — она запнулась, подбирая слово, — …другими.

— Может, это и к лучшему, — глухо сказал Антон.

Мать посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала — Лидия Павловна не плакала никогда, даже когда у неё отнялась левая сторона, даже когда она поняла, что больше никогда не выйдет на работу в медсанчасть.

— Ты похож на отца, — сказала она. — Тоже молчал. Тоже терпел. А потом сдался.

— Отец не сдался.

— Он работает сторожем, сынок. Ночью. В будке. Потому что в девяносто первом побоялся начать сначала. А ты — молодой. Ты учитель. Ты читаешь умные книги. Неужели…

Она не договорила.

Её правая рука вдруг схватилась за горло. Глаза расширились. Губы посинели.

— Мама?

Антон вскочил. Лидия Павловна попыталась встать — ноги не слушались, она завалилась на бок, ударилась плечом о стену и сползла на пол, выронив плед.

— Мама! — закричал он.

В коридоре послышались шаги — отец бежал, грохоча по половицам. За стенкой смолкли беженцы.

—

Скорую ждали сорок минут. Это было обычное дело в Зареченске — одна машина на весь район, бензин на нуле, водитель в запое, фельдшер на вызове у алкоголика в общаге. Антон сидел на корточках рядом с матерью, держал её за здоровую руку и слушал, как она дышит — хрипло, с присвистом, как будто воздух проходил через сломанную трубу.

Отец стоял у окна, курил прямо в комнате — впервые за десять лет. Пепел падал на подоконник, на забытую газету, на чистый лист с недописанным заявлением.

— Скорую, — повторял Антон. — Где скорая?

— Едет, — без выражения отвечал отец.

Наконец — хлопок двери на улице, тяжёлые шаги по лестнице. Фельдшер — тётя Груша, старая, усатая, в засаленном халате — вошла, глянула, покачала головой.

— Опять? Лидия, ты чего? Давление? Таблетки пила?

— Она не могла пить, — сказал Антон. — У нас кончились.

— Кончились, — передразнила фельдшер. — А кто виноват? В аптеку сходить нельзя? — Она достала тонометр, начала накачивать манжету. — Давление двести на сто двадцать. Инсульт, мать вашу. Повторный.

— Она жива? — спросил Антон.

— Пока да. — Тётя Груша вздохнула. — В больницу надо. В Красноград. У нас в районе нейрохирурга нет.

Отец молча достал из кармана мятый бумажник, пересчитал мелочь.

— Не надо, — сказал Антон. — Я заплачу.

— Чем? — спросил отец.

Антон не ответил.

—

В красноградской областной больнице его встретил участковый терапевт Семёнов — тот самый, который выписывал маме лекарства. Семёнов был молод, лысоват, носил очки в толстой оправе и говорил сухо, как зачитывал приговор.

— Повторный ишемический инсульт. Левая сторона уже была поражена, сейчас добавилась бульбарная симптоматика. Глотание нарушено, речь — пока нет.

— Она будет жить? — спросил Антон.

— Если получит нормальное лечение — да. — Семёнов посмотрел на него поверх очков. — Но вы же понимаете. В нашей больнице… — он развёл руками. — Церебролизин. Актовегин. Ноотропы. Всё импорт. Всё дорого. Есть ещё новый препарат, говорят, хорошо восстанавливает. Но я его в глаза не видел, только в каталогах.

— Сколько?

— Курс — три недели. Около двух тысяч долларов.

Антон прислонился к стене. Коридор больницы пах карболкой, мочой и капустой — тем же самым, что и подъезд, но с примесью смерти.

— У меня нет двух тысяч, — сказал он.

— У нас ни у кого нет, — ответил Семёнов и ушёл.

—

Антон вернулся в Зареченск вечерним поездом. В плацкарте было пусто — конец месяца, люди берегли деньги. Он сидел у окна, смотрел на мокрые поля, на редкие огоньки деревень, на бесконечный серый октябрь.

В кармане лежал листок — то самое заявление, которое он так и не дописал. На перроне в Краснограде он достал его, хотел порвать, но вместо этого сложил и сунул обратно.

Дома, в своей комнате-кладовке, он сел за стол. Достал чистый лист. Написал:

«Директору Зареченского педагогического колледжа… прошу уволить меня по собственному желанию…»

Написал дату. Подпись.

Посмотрел на лист минуту, другую. Потом — разорвал пополам. И ещё пополам. И ещё.

Клочки бумаги упали в мусорное ведро, смешались с луковой шелухой и чайной заваркой.

Антон достал кожаную тетрадь, открыл на середине — там, где лежал треугольник от Галкиной. Перечитал: «Если вам когда-нибудь понадобится помощь — я на рынке в пятницу и субботу. Знаю людей, которые платят».

Завтра пятница.

Он закрыл тетрадь и лёг на кровать, не раздеваясь. За окном снова пошёл мокрый снег. Где-то в городе лаяла собака — долго, надрывно, как будто чуяла что-то, чего люди ещё не видели.

Антон закрыл глаза.