Читать книгу: «Реставратор»

Name: Реставратор
Rating: 5.0 (4 reviews)
Author: Алекс Гор

Алекс Гор

Шрифт:

Глава

Оглавление

Реставратор

Пролог

Акре, около 1285 года

Часть 1

Санкт-Петербург, начало сентября 2009

Акре, около 1285 г

Акре, около 1286 года

Гент, около 1267 года

Флоренция

Акре, около 1286 года

Флоренция, около 1274 года

Флоренция, около 1278 года

Флоренция, около 1280 года

Акре, около 1286 года

Часть 2

Акре, около 1286 года

Часть 3

Акре, около 1287 года

Часть 4

Акре, около 1287 года

Часть 5

Эпилог

Реставратор

Пролог

Все соделал Он прекрасным в свое время,

и вложил мир в сердце их,

хотя человек не может постигнуть дел,

которые Бог делает, от начала до конца.

Книга Екклесиаста, или Проповедника, Глава 3, стих 11

Акре, около 1285 года

Винченцо Гальяни взглянул на молодого госпитальера и усмехнулся.

— А не отрицаете ли вы вовсе божественного начала, молодой человек? Это было бы более чем странно, принимая во внимание ваш сан.

Рыцарь-монах вспыхнул, но не решился ответить купцу настолько резко, насколько заслуживало его замечание.

— Что вы такое говорите, ваша милость?

Бруно де Картен, наследник знатного нормандского рода, оставил родовой замок ради того, чтобы отправиться в Святую землю и с Божьим именем на устах принять участие в возвращении Иерусалима. Здесь он вступил в Орден братьев иерусалимского госпиталя св. Иоанна Крестителя и в столь юном возрасте уже снискал славу защитника веры. Насмешливое высказывание купца принесло ему почти ощутимую боль.

Глава генуэзской общины пригладил бархат комзола, натянутого на огромном животе и хитро взглянул на юношу.

— Но вы же сами заметили, что отрицаете важность красоты.

Его лоснящиеся щеки, стекающие на ажурный воротник, затряслись в беззвучном смехе. Из его рта вылетали лишь странные крякающие звуки.

— А красота ведет человека к Богу,— продолжил купец, отсмеявшись. — «Ничто так не будит душу, как внимание к прекрасному» по словам преподобного Макария Египетского.

— Поистине, ваша образованность достойна восхищения,— произнес молодой госпитальер, забывая недавнюю обиду.

— Источник красоты с точки зрения Церкви — Сам Бог, и Красота это одно из имен Бога. Об этом учат множество святых отцов: блаженный Августин, Григорий Богослов, Кирилл Александрийский, или, например, Дионисий Ареопагит: «Бога святые восхваляют как Прекрасное, как Красоту».

Винченцо цитировал и говорил своими словами, упиваясь восхищением юноши. Звук их шагов гулко отражался от каменных стен замка. Купец внезапно остановился в галерее и прервал одухотворенную речь. Мягкий свет, падающий из арочных окон, освещал, висевшие на стене картины. Купец указал на одну из них.

— Посмотрите, как прекрасно это творение человеческих рук.

На картине была изображена женщина средних лет. Талант художника настолько искусно передал бархатистость и нежность ее щек, что возникало непреодолимое желание коснуться их. Черные глаза женщины сияли матовым блеском, а маленькие искорки, словно вспыхнувшие в их глубине, придавали живости и обаяния ее лицу.

— Она прекрасна,— прошептал госпитальер.

— Хочу заметить,— произнес купец,— что оригинал отличается от портрета.

Он прищурился. При этом жирные щеки слегка оторвались от воротника и переплыли на глаза.

— Верно отличается,— продолжил он,— причем не в лучшую сторону.

— Если не ошибаюсь, на портрете жена марсельского судовладельца Буало,— заметил де Картен.— Я видел их малолетних дочерей с кормилицей. Оставлять детей в таком возрасте весьма странно.

— Вы правы. Что-то давненько ее не было видно. Как, впрочем, и ее мужа.— Генуэзец замолчал и нахмурился. При этом он стал настолько походить на жабу, что наблюдавший за ним де Картен брезгливо поморщился и отвернулся. Когда он вновь обратил взгляд на толстого купца, их глаза встретились.

— Вы поразительно прозорливы, юноша,— наконец произнес Гальяни.— Мне говорили об этом, но я научен доверять лишь самому себе. Итак, вернемся к делам. Я пригласил вас сюда не для того, чтобы вы полюбовались портретом. Вернее, не только для этого.

Он преревел глаза на картину и вновь вернулся взглядом к молодому госпитальеру. Когда купец открыл рот, чтобы произнести следующую фразу, де Картен был уверен, что услышит кваканье.

— Как вы справедливо заметили, женщину, изображенную здесь, уже давно никто не видел. И это вызывает беспокойство. Автор картины сам принес в Тампль свою работу. По его словам, заказчица не явилась за ней в означенное время. Тогда художник решил сам отнести ей картину, но дома ее не застал. Прислуга объяснила, что хозяйки нет дома уже более трех дней. О своем отъезде она никого не предупреждала и прислуга не знает, где она находятся в настоящий момент.

— И с какой целью вы призвали меня, ваша милость?— спросил Бруно де Картен, придав лицу самое простодушное выражение, на которое был способен.

— Наберитесь терпения. Вам не нужно объяснять, что жена сира Буало не какая—нибудь вилланка, а знатная дама. На тайну ее исчезновения должно пролить свет.

— Возможно она отплыла на одном из кораблей мужа...

Купец не дал де Картену закончить фразу.

— Это вам и предстоит выяснить,— сообщил он.

— Мне? Но, почему?

— Я не большой поклонник молодости, не подкрепленной опытом. Но мне говорили о ваших талантах знатные особы и настоятельно рекомендовали вас. Они упоминали, что вы способны… что вам открывается скрытое от других. Особенно впечатлился вашими талантами мессер Эдуардо Гольи. Почти на каждом собрании городского совета он не устает передавать в подробностях, как вам удалось отыскать его любимого жеребца Голиафа, невероятным образом исчезнувшего при свете дня.

Бруно де Картен преклонил голову.

— Поистине, в этом не было ничего чудесного.

— Мессер Гольи так не считает, хотя, ваша скромность похвальна.

Они вновь устремили взгляды на картину.

— Относительно мессира Буало,— заговорил купец,— его местонахождение достоверно известно. Он отплыл с товарами на одном из своих кораблей в Венецию. Если море окажется милостивым и его не задержат родосские разбойники, он должен объявиться не позднее пятой недели Великого поста. Известно также, что жена не отправилась в это странствие с мужем.

— Откуда эти сведения?

— Это подтверждает прислуга. И соседи видели ее после отплытия мужа.

— Почему художник принес портрет в Тампль, а не оставил в мастерской?

— Когда он закончил картину, заказчица уже исчезла. Причитающуюся оплату за работу он получил заранее и сполна. Маэстро справедливо полагал, что он мог бы оставить полотно пылиться в мастерской, но в замке его смогут увидеть люди. А для чего работает художник? Чтобы предъявлять свои творения на суд общества. Предметы искусства в Европе принято с недавних пор выставлять напоказ. Как вы видите в галерее Тампля рыцари-монахи вывесили с десяток картин.

— Это необычно,— проговорил, госпитальер,— творения такого рода всегда выставлялись на ярмарках.

— Ite, Missa est.— Генуэзец издал звук, похожий на смешок и его щеки заколыхались.— В детстве я всегда с нетерпением ждал этих слов, означающих окончание мессы и открытие ярмарки на площади перед церковью. Ряженые, гистрионы со своими куклами, поединки…

Он отвлекся от воспоминаний и взглянул на монаха.

— Да, вы правы. Картины художников обычно услаждали глаза толпы на ярмарках. Но, это случалось лишь время от времени. Городской совет решил перенести их в Тампль. Они здесь уже со времени падения вашей крепости Маркаб*.

Бруно зачем-то отметил, что генуэзец произнес название крепости Маргат на сарацинский манер.

Он нахмурился.

— Я провел в Маркабе больше двух лет и бился в последнем сражении,— зачем-то поведал он.

Винченцо Гальяни оставил без внимания слова молодого крестоносца. Он повернулся и плавно понес свое тело дальше по галерее. Пройдя несколько шагов, купец остановился и медленно повернулся, вперив сверлящий взгляд в глаза госпитальера.

— Обо всем выведанном будете оповещать только меня. Речь идет о знатных особах. Ничто не должно достигнуть чужих ушей.

Замок госпитальеров. В апреле 1285 г. султан показал свои действительные намерения — его войска обложили неприступную крепость Маркаб (Маргат), откуда госпитальеры совершали свои набеги и осаждал ее с 10 сафара / 17.04.1285 по 19 раби I / 27.05.1285, пока она не сдалась.

Часть 1

Санкт-Петербург, начало сентября 2009

Обстоятельства, приведшие Анну в Летний сад, казались чередой случайностей. Она не должна была работать этим утром. Поэтому накануне позволила себе расслабиться в компании друзей. К концу дня она уже не считала шоты с текилой и потому не очень помнила, как и с кем добралась домой.

Когда ее разбудил звонок редактора, Анна некоторое время пыталась сообразить, где она и кому принадлежит спина, лежащего рядом с ней мужчины, зарывшегося головой под подушку.

У ее коллеги что-то случилось и через полтора часа она должна быть на работе. Повода отвертеться она не нашла. В новостной программе Анна специализировалась на культурных событиях. В сердцах она с размаху грохнула трубку на подставку. Ее сосед по кровати даже не пошевелился.

Бурная бессонная ночь напомнила о себе за секунду до начала репортажа. Благодаря таланту гримерши, следы ночного разгула на лице удалось скрыть. Справиться с потребностью организма в отдыхе оказалось сложнее. Досадно было то, что причина ее вызова на работу не стоила выеденного яйца. Без репортажа о предстоящей реставрации скульптур Летнего сада утренняя новостная программа вполне могла обойтись.

Нетерпеливо ерзая, журналистка посмотрела на микрофон и пригладила непослушный ворох рыжих волос. Оператор сфокусировал камеру на ней и начал обратный отсчет. После произнесенного им слова «эфир», она заверещала на автомате, придав голосу бодрости.

— Мы ведем наш репортаж из Летнего сада,— привычный текст вызывал у говорившей желание зевнуть. Справившись с собой она продолжила.

— Ни для кого не секрет, что многие уникальные скульптуры находятся в критическом состоянии. И сегодня я, наконец, смогу порадовать любителей истории и искусства хорошими новостями. Но об этом чуть позже. Скульптуры Летнего сада являются национальным достоянием. Их привозил из Италии Петр Первый и, как известно, очень ими дорожил. Ему удалось собрать здесь ценнейшую коллекцию. Работы мастеров венецианской школы Зорзони, Бонацца, Тарсия. Количество привезенных скульптур в восемнадцатом веке превысило две сотни. Но затем часть из них были разрушены наводнением, часть перевезли в Эрмитаж и царские загородные резеденции.

Сохранилось около девяноста бюстов и статуй.

Камера сделала панорамную съемку, выхватывая из пейзажа некоторые скульптуры и задерживаясь на них.

— Среди них исторические личности. Императоры Траян и Юлий Цезарь. Александр Македонский. Европейские короли, герои античной мифологии, аллегорические изображения природных явлений.

— Триста лет статуи подвергались неблагоприятным воздействиям природных явлений и нападениям вандалов.

Перед важным сообщением журналистка глубоко вдохнула.

— А теперь пришло время сказать то, что я загадачно проаннонсировала в начале репортажа. Статуи будут отправлены на реставрацию. Ценители искусства наконец-то дождались. Но это еще не все. Подготовлен проект реконструкции Летнего сада.

В этот момент она услышала возбужденные возгласы, раздававшиеся за ее спиной. Не обращая внимания на направленную на нее камеру, Анна обернулась. Посетители Летнего сада быстро собирались у одной из скульптур. К счастью в эти часы их было немного и она смогла беспрепятственно проследить взглядом в том направлении, куда указывали вытянутые руки. Когда ее глаза остановились на постаменте, она невольно вскрикнула и обернулась к камере. Телезрители гадали каким образом то что происходит связано с сообщением жуналистки. Опытный оператор начал моментально перемещать объектив, пока не нашел в видоискателе причину общего переполоха.

* * *

Выбор — это просто действие.

Ты смотришь на ситуацию. Оцениваешь. Принимаешь решение. Делаешь шаг в нужном направлении.

Каждый день человек стоит перед выбором.

Иногда важным, Иногда нет. Ты можешь решать с кем идти по жизни или с каким соусом съесть омлет.

Когда вариантов слишком много человек сходит с ума. Слишком мало — впадает в отчаяние. Многие люди не любят выбирать, потому что боятся ошибиться.

Он не делал попыток остановить поток мыслей и сосредоточиться на задаче. Он находился в этом состоянии уже минут пять.

Лесин стоял перед открытым шкафом и пытался выбрать галстук для сегодняшней встречи в офисе.

Он никогда не мог понять, как следует к этому подходить. Это не входило в список его навыков, в котором было немало разных пунктов. Например, он знал, с чего начинать поиск убийцы.

Костюм выбрать несложно. Рубашку — тоже. Есть правила, оттенки, логика. С туфлями вообще все просто — чистые, кожаные, темные. А вот галстук… Галстук каждый раз превращался в проблему.

Лесин смотрел на ряды плечиков с развешенной на них одеждой, как на место преступления. За двенадцать лет существования созданного им агентства он научился производить впечатление. В его деле этот навык был необходим. Каждый день встречи с людьми. Клиенты, партнеры, свидетели. По меньшей мере половина из них видят его впервые. И у большинства первое мнение складывается по внешнему виду. Так было и в милиции. Только сейчас форма больше не спасала.

Он посмотрел левее. В углу шкафа висел старый китель с полковничьими погонами. Лесин втянул воздух и на долгом выдохе промычал мелодию: »Наша служба и опасна, и трудна…« Когда носил форму, все было проще. Быть, как все. Одеваться, как все. Даже питаться, как все. Теперь — другой мир. Все иначе. Сейчас материальное положение улучшилось на несколько порядков. Но, вместе с тем пришли новые заботы. Заботы, к которым он не был готов. Заботы, к которым он до сих пор не привык.

Он подошел к зеркалу. Рост — почти метр девяносто. Телосложение крепкое, не атлет, но видно, что в прошлом не пренебрегал спортом. Чуть выступающий живот прятался под пиджаком, но в целом для своих лет — выглядел хорошо. Волосы короткие, лицо чисто выбрито. Несколько морщин в уголках глаз, аккуратный нос с горбинкой, спокойный взгляд.

С костюмом проблем не возникло. Итальянский, серый, в приглушенную клетку. Классический, но не модный. Без лишнего блеска, без кричащего бренда. В нем он выглядел, как должен выглядеть мужчина, который может позволить себе одежду подороже, но не тратит на нее лишнего времени. Серьезный. Занятой. Немного старомодный.

А вот галстук… Он вытащил один — яркий, с причудливым узором. Вспомнил, что говорила жена: такой идет только к однотонной рубашке. Его рубашка была в мелкую клетку. Не подходит. Он раздраженно бросил галстук в угол и опустился на диван.

Жены рядом не было, советоваться не с кем. Идти к соседям с таким вопросом — смешно. Сложные дела, запутанные схемы, людская ложь. С этим было проще. А вот этот выбор ему не по силам.

Лесин бессильно осмотрелся. Внезапно пришедшее решение слегка улучшило настроение. Он потянулся к пульту и включил телевизор. Вот кто подскажет верный ответ или, по крайней мере, направление. Дикторы новостных программ должны одеваться правильно.

Каналы сменяли один другой. Вот это, кажется, новости. Он отбросил пульт и уткнулся взглядом в телевизор, ожидая, когда картинка после репортажа вернется в студию. С первых кадров Лесин узнал липовые аллеи Летнего сада. О чем-то невыразительно вещала измотанная девица с микрофоном. В углу экрана Лесин заметил людей, оживленно указывающих куда-то за спину репортерши. Он потянулся к пульту и прибавил звук. В этот момент журналистка обратила внимание на взволнованные возгласы и обернулась прежде, чем оператор повернул камеру в указанном направлении.

— Что-то необычное привлекло внимание немногочисленных в этот ранний час посетителей Летнего сада,— скороговоркой известила она зрителей,— давайте попробуем подойти ближе.

Скользнув по стволам деревьев, картинка переместилась. Блики на объективе камеры от солнечных лучей, пробивающихся сквозь липовые кроны, на мгновение смазали изображение. Лесин внимательно всмотрелся в картинку, когда оператор зафиксировал камеру. Две скульптурные группы по краям экрана разделяла уходящая вдаль аллея. За зеленой скамьей на ее краю, расположенной ближе к левой статуе, выстроились давно нестриженные кусты. Они были похожи на шеренгу новобранцев, по неопытности ставших не по росту. Лесин не мог сообразить, что заметили там возбужденные посетители. В ожидании объяснений он попробовал сориентироваться. В изваянии атлета, подхватившего на руки юную девицу, он узнал «Похищение сабинянки». Скульптура женщины в левой части экрана называлась «Красота». Рассказы жены во время их частых прогулок в Летнем саду не прошли даром. Аллея, по краям которой установлены изваяния называлась Школьной. От места расположения камеры она вела к Карпиеву пруду и к Мойке. Лесин мысленно поблагодарил супругу.

Похоже репортерша на экране ничего не понимала. Лесин отметил ее удивленный вид и проследил за ее взглядом. За неровными кустами позади скамьи возвышался мраморный бюст, которого прежде не было на этом месте.

Полковник почувствовал захлестывающее его раздражение. Телевизионщики напрочь выжили из ума. Весь этот спектакль был разыгран с целью сообщить зрителям о новой скульптуре в Летнем саду? Его рука потянулась к пульту. Причина, по которой он включил телевизор, от возмущения выскочила из головы. Он вспомнил, что собирался подсмотреть галстук диктора перед тем как его палец приблизился к кнопке выключения. Но это уже не смогло бы его остановить. Полковник не выключил телевизор по другой причине. Картинка, наехавшая на скульптуру, заставила Лесина ощутить спиной неприятный холодок. Все подножие статуи покрывали потеки крови.

* * *

Макс Кон оглядел аудиторию. Почти все места заняты, но он давно перестал обращать внимание на заполненность зала. Ему было все равно, слушают его три человека или три десятка. Он мог бы рассказывать и одному студенту, если тот действительно хочет слушать. У него не было комплекса свойственного, как ему казалось, известным театральным актерам. Зал заполненный наполовину очевидно считался у них провалом.

Он поздоровался, как всегда спокойно, без нажима. Затем бегло взглянул на студентов. Лица были уже знакомыми, он начинал запоминать их, как различают камни на обочине тропы, по которой ходишь каждый день.

Последние несколько лет в его жизни прослеживалась странная закономерность: раз в два года происходил сбой. Упорядоченное существование университетского преподавателя рушилось, как карточный домик, под напором событий, которые невозможно было предсказать или контролировать. То поиски древних артефактов, то расследование убийств, то потеря близких. Все это выглядело бы логично, если бы он все еще был опером или хотя бы частным сыщиком. Но Макс давно ушел из той жизни. По крайней мере, пытался уйти.

После истории с набатейскими сокровищами тишина закончилась. Его имя стало звучать слишком часто, фотографии — мелькать в прессе. Статьи, радио, вечерние шоу. Его представляли героем. Максу претила эта возня вокруг его персоны.

Ему нужно было исчезнуть. Уехать подальше от всей этой шумихи, от чужого внимания, от постоянных вопросов. Он искал место, где его не будут узнавать на улице, не будут останавливать с фразой: «Вы ведь тот самый…». И как раз тогда пришло заказное письмо. Питер. СПбГУ. Предложение прочитать курс лекций по крестовым походам. Все было изложено вежливо, академично, с обязательной долей реверансов в сторону заслуг.

Он не стал отвечать сразу. Сел за стол, посмотрел на часы без секундной стрелки, взял лист в клетку и провел вертикальную черту. Слева — »за«, справа — »против«. Колонки заполнились быстро. Количество пунктов в обеих оказалось одинаковым. Это ничуть не помогло.

На следующий день он позвонил старому другу — Леониду Семеновичу Лесину, бывшему полковнику, а теперь владельцу детективного агентства. Рационализма в нем было немного, но Макс знал, что у него есть редкая способность чувствовать суть вещей. На его сообщение о возможном переезде тот ответил быстро:

— И о чем ты вообще думаешь? — Такие решения не принимаются с наскока. — Неделю назад ты сам говорил, что тебе срочно нужна смена обстановки.

Он был прав. Макс снова взглянул на таблицу, взял ручку и вписал еще один пункт в колонку »за«. Этого оказалось достаточно.

Он не собирался оставлять Израиль навсегда. В Хайфском университете можно было взять академический отпуск. В Акко, где он жил, было все, что он любил. Древняя история, близость к морю, неспешный ритм жизни. Но ему нужно было исчезнуть хотя бы на время. Пропасть, пока волна интереса не схлынет. Пока его лицо не перестанет быть мемом и новостью.

Питер подходил идеально. Огромный город, где никто никого не знает. Лабиринт улиц, в котором легко затеряться.

Уже полгода жизнь Макса шла по установленному порядку. Это был набор определенных действий, которые сложились сами по себе. Макс не предпринимал для этого специальных усилий. Он ничего не менял. Это было удобно.

Утром он вставал, ополаскивал лицо и долго чистил зубы. Затем разминался. Набор упражнений приводил тело, отвыкшее от движений за долгую ночь в рабочее состояние. На это у него уходило двадцать минут. Вечером был еще один набор упражнений, но для иной цели. Вечерними упражнениями он поддерживал форму. Тренировка с ножами справлялась с поставленной задачей. Холодное оружие было его старой страстью. Кроме того, он любил биллиард. Играл на серьезном уровне и бывало участвовал в соревнованиях. Но, из-за необходимости в массивном столе, дополнительных аксессуарах и из-за занятости, последнее время он редко держал кий в руках. В отличие от биллиарда ножи всегда были под рукой. После утренних упражнений Макс шел в душ. Выйдя из ванной, он направлялся на кухню и ставил кофейник. Мощная машина с множеством режимов, хотя по иронии судьбы Макс уже пять лет не пил кофе. Просто однажды почувствовал, что напиток стал его подталкивать, мешать сосредоточиться. После чашки кофе хотелось бежать, делать что-то немедленно. Он исключил кофе, но не ритуал. Запах оставил. Аромат кофе продолжал играть свою роль — он успокаивал, собирал мысли, возвращал фокус. Иногда — вызывал воспоминания. Иногда — просто был запахом дома.

Пока по комнате распространялся кофейный аромат, он готовил себе завтрак. Обычно это было что-то спартанское, но иногда он себя баловал. Когда кофе был готов, он наполнял маленькую фарфоровую чашку. Параллельно с этим он заваривал чай.

Макс не жалел о временной смене обстановки. Лекции пользовались популярностью. Аудитории были переполнены. Это было приятно, но и немного раздражало. Он не любил толпу. Никогда. Даже когда работал в уголовном розыске, предпочитал действовать в одиночку. Работа требовала тишины и мыслей. При большом скоплении народа и того, и другого становилось меньше.

Он любил раскопки. Там все было просто: земля, древности, загадки. Некому было производить шум и в этой тишине было больше смысла, чем в сотне разговоров. Единственное, что мешало — грязь. Но с этим можно было мириться.

Сегодняшняя лекция шла как обычно, за исключением одного тревожащего фактора. Он рассказывал о последнем крестовом походе и одновременно чувствовал, что что-то не так. Где-то в аудитории находился источник напряжения. Пока незримый, но ощутимый.

Он начал методично осматривать зал, разбивая ряды на сектора, как в старые времена, когда искал подозреваемого в толпе. На третьем круге он понял. Девушка. Третий ряд, справа. В ее глазах не было интереса, только отчуждение. Как будто звук его голоса приносит боль.

Он знал ее. Обычно она сидела ближе. Слушала внимательно. Задавала умные вопросы. Сегодня, будто выключили свет.

Макс хотел спросить, прямо сейчас, но остановился. Это создало бы неловкость. А он не выносил неловких сцен.

Он вгляделся. Попытался вспомнить ее имя.

* * *

Инна сидела, не отрывая глаз от доски. Ее взгляд был пустой, расфокусированный. Она не слышала ни одного слова из того, что говорил преподаватель. Голос, который обычно увлекал ее, сегодня доносился будто издалека, словно сквозь толстое стекло. Лектор, доктор Максим Юрьевич Кон, известный среди студентов, как просто доктор Макс, всегда читал свои лекции с талантом рассказчика, его манера напоминала стиль хороших детективов. Сюжет выстраивался постепенно, интрига тянулась до самого конца пары, а иногда и дольше. Такие лекции оставляли желание прийти на следующую не по необходимости, а из интереса. Макс владел тем редким даром, который превращал учебу в интеллектуальную игру, в путешествие по тайным коридорам истории, со спрятанными дверями и неожиданными поворотами.

Инна любила его голос. Теплый, немного хрипловатый, он завораживал. Его шутки, тонкие, сдержанные, произнесенные без малейшей улыбки, вводили в заблуждение многих студентов. Они часто не понимали, серьезно он говорит или иронизирует. Инна понимала. Она чувствовала его интонации, отслеживала мельчайшие колебания голоса. Она ловила глазами его движения, плавные и размеренные, как у большого хищника в расслабленном состоянии. И пусть ему было за сорок, он держался с той непринужденной уверенностью, которая идет только зрелым мужчинам. Седина только подчеркивала его харизму, а не прибавляла лет. Инна замечала за собой, что с каждой новой лекцией ей все труднее оставаться просто студенткой в первых рядах. Она сидела, будто под гипнозом, не способная отвести взгляд.

Но сегодня все было иначе.

Она не понимала ни слова. Словно над аудиторией опустился плотный, серый туман, отсекая ее от происходящего. Лицо лектора расплывалось, как за мутным стеклом, и даже ее собственное тело казалось чужим. Она видела, как пальцы рассеянно скользят по исцарапанной поверхности стола, как плечи неподвижны, как будто кто-то другой посадил ее сюда, и она только наблюдает за собой со стороны. Она сдерживалась изо всех сил, будто на краю пропасти, стараясь не потерять равновесие. Как только прозвенел звонок, громкий, как выстрел, Инна вздрогнула. А потом все рухнуло. Ее прорвало. Слезы хлынули сами собой. Она не могла остановить их.

* * *

Макс краем глаза наблюдал за ней почти с середины пары. Она сидела все в той же позе, на третьем ряду, как всегда. Но что-то в ней сегодня было не так. Что-то в выражении лица, в том, как напряженно сжаты пальцы, как неподвижно застыло тело. Он знал эту студентку. Не по имени, конечно, но знал визуально, как лектор знает тех, кто не просто отсиживает часы, а слушает по-настоящему. У нее всегда были внимательные, живые глаза. Иногда она улыбалась его шуткам чуть раньше остальных. Иногда задавала точные, по-взрослому взвешенные вопросы. Но сейчас ее взгляд был мертвым. Погруженным куда-то внутрь себя, как будто она даже не здесь, а в каком-то совсем другом месте, далеко за пределами аудитории.

Когда слезы начали стекать по ее щекам, Макс сразу понял, что бы ни происходило, это серьезно.

Он стоял у доски, продолжая лекцию. Голос его звучал ровно, почти автоматически. Он рисовал схему оборонительных линий Акко, но мысли уже были далеко отсюда. Подойти к ней прямо сейчас, значило бы привлечь ненужное внимание. Аудитория и так чувствует малейшие колебания, как стая птиц в небе. Один неловкий жест и начинается цепная реакция. Сделать вид, что ничего не заметил? Этот вариант вызывал у него внутренний дискомфорт, граничащий с отвращением. Но пока другого не было.

Звонок стал спасением. Или, скорее, возможностью что-то изменить.

Пока студенты собирали вещи и выходили, Макс демонстративно отвернулся к доске и начал вытирать ее от мела, давая всем понять, что лекция завершена, и ему не до постороннего. Шум постепенно стихал. Последний хлопок двери. Тишина. Он чувствовал, что она осталась.

Когда он обернулся, его догадка подтвердилась. Инна сидела, сгорбившись, закрыв лицо руками. Тело мелко дрожало, как от холода. Он не мог больше медлить. Пройдя к столу, он налил воды в пластиковый стакан и направился к ней. Его пальцы, прикоснувшиеся к ее плечу почувствовали дрожь.

— У вас что-то случилось? — спросил он, понимая, насколько беспомощно звучит этот вопрос.

Инна подняла на него глаза. Красные, опухшие. Не произнеся ни слова, она взяла стакан, приложила его ко лбу, потом к щеке. Немного воды пролилось на жакет. Она вытерла лицо салфеткой, двигаясь машинально.

— У меня беда, — сказала она сдавленным голосом. — Я не знаю, что делать.

Макс кивнул, почти не задумываясь.

— Пойдемте со мной.

Ее нужно было вытащить из этой огромной, гулкой аудитории. Здесь невозможно было говорить. Он помог ей подняться, поддержал за локоть. Она молча шла рядом, глядя под ноги.

На лестнице он попытался подать ей руку. Она едва заметно качнула головой.

— Спасибо. Я сама.

Он понял ее. Представил, как со стороны мог бы выглядеть преподаватель, идущий под руку со студенткой, у которой глаза в слезах. В коридоре, полном глаз, слухов, домыслов. Пожалуй, самое безобидное, что могли бы подумать, что у нее проблемы с зачетом.