Читать книгу: «Иллария: судьба империи»
Agina Grin
«ИЛЛАРИЯ: СУДЬБА ИМПЕРИИ»
КОРОТКАЯ АННОТАЦИЯ
Она пришла из будущего. Он правил миром. Их любовь переписала историю.
Екатеринбург, наши дни. Студентка Иллария увлечена римским правом и личностью Октавиана Августа. Она загадывает желание оказаться рядом с ним — и попадает в рабство в Древнем Риме.
Она знает, что её новый хозяин станет императором Августом. Она знает его будущее. Она не знает одного: как устоять перед его холодными серыми глазами.
Октавиан привык всё контролировать. Легионы, Сенат, империю. Но эта странная рабыня, говорящая на неизвестном языке и знающая его судьбу, разрушает его мир. Она пугает его. Она бесит его. Она сводит с ума. И она единственная, кто видит за маской непобедимого правителя испуганного мальчика, выросшего в тени Цезаря.
Их история начинается с ненависти — и становится любовью, которая сильнее времени. Она проходит через боль, страх, унижение и прощение. Через кровь, слёзы и бесконечную нежность.
Это роман о том, как одно желание, прошептанное в тишине, может изменить судьбу целой эпохи. О том, что настоящая любовь не спрашивает разрешения — она приходит. И остаётся. Навсегда.
От одной догоревшей свечи до вечности. От рынка рабов до императорского дворца. От ненависти до любви, которой не страшны ни время, ни смерть.
Любовь — это не просто чувство. Это выбор. Это судьба. Это смысл.
Amor est patiens, misericors, amor non est invidus, amor non exaltatur
Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится…
Оглавление
Пролог
Глава 1. Желание накануне экзамена
Глава 2. Рабыня Иллария
Глава 3. Рынок под палящим солнцем. Взгляд, который всё изменил
Глава 4. Холодный господин
Глава 5. Вилла, где стены слушают
Глава 6. Латынь с чужим акцентом
Глава 7. Человек, которому не доверяют
Глава 8. Претор и его вопросы
Глава 9. Накануне Филипп
Глава 10. Лагерь перед битвой
Глава 11. Битва, о которой она уже знала
Глава 12. Вилла, где время замедлило бег
Глава 13. Цена выбора
Глава 14. Исцеление
Глава 15. Советница
Глава 16. Гражданка и невеста
Глава 17. Жена.Domina
Глава 18. Сюрприз
Глава 19. Сенат против Илларии
Глава 20. Перед рассветом всегда темно
Глава 21. Рождение Гая. Первые годы: муж и жена
Глава 22. Годы, которые мы создаем
Глава 23. Тайна раскрыта
Глава 24. Semper Una
Эпилог. Аeterno te amabo
ПРОЛОГ
Рим. Дворец Августа. 14 год новой эры. За три дня до кончины императора.
Запах ладана и увядающих роз смешивался с утренней прохладой, проникающей сквозь мраморные стены. Я стояла у окна в наших покоях, вглядываясь в просыпающийся город, будто пыталась удержать этот миг, как тонкую нить, готовую вот-вот порваться. Мои пальцы, тронутые артритом, сжимали полированный край подоконника — словно цеплялись за реальность, которая ускользала сквозь пальцы.
Моё имя Иллария Покровская. Мне уже семьдесят два года. Много лет назад я была просто испуганной студенткой в маленькой комнате общежития, в заснеженном февральском Екатеринбурге: на полу — разбросанные конспекты по римскому праву, на столе — догорающая свеча, а в голове — одна упрямая мысль: «Хочу быть рядом с ним». Тогда Рим существовал для меня только на пожелтевших страницах учебников, и я и представить не могла, что однажды стану частью его истории.
А теперь за окном лежала столица мира: мрамор, золото, статуи, акведуки, тянущиеся к горизонту, словно пальцы империи, хватающие небо. Империи, которую мы построили вместе с Октавианом. Но в глубине души я всё ещё оставалась той девушкой, что боялась экзамена и грезила о человеке, чьё лицо видела лишь на старых иллюстрациях. Время не стёрло этот страх — оно только обточило его, превратив в тихую, упрямую силу, основанную на любви.
Где-то внизу, в атриуме, слышался голос внука — он спорил с отцом о налогах. Я улыбнулась. В этом требовательном, уверенном тоне звучал голос молодого Октавиана. Будто время, такое безжалостное ко всему остальному, решило сохранить эту интонацию как драгоценность. Эта мысль согрела меня среди всей этой холодной мраморной роскоши.
Я закрыла глаза, и передо мной пронеслись годы — не как разрозненные картинки, а как одна длинная, непрерывная нить, сотканная из боли, страха и прежде всего — из безграничной любви. Нить, которая связала две эпохи, два мира, две жизни.
Битва при Филиппах, где я впервые увидела Октавиана смертельно бледным, придавленным лошадью, и поняла: я готова отдать свою жизнь за его жизнь. Наказание во дворе, когда боль от кнута была сопоставима с ледяным ужасом в его глазах — он боялся потерять меня, и этот страх был острее любого меча. Рождение Гая: первый плач ребёнка, который вдруг сделал меня не гостьей в этом мире, а его настоящей частью.
И сейчас, стоя у окна, я знала: наша история подходит к концу. Но это не был страх. Это было спокойное ожидание — как у моряка, который долго плыл по бурным морям и теперь видит родной берег.
Сегодня я расскажу вам эту историю. Не так, как её пишут историки — сухо и безлико, сводя всё к датам и цифрам. А так, как чувствовала её я: через слёзы, шрамы, биение сердца и мгновения, когда время замирало. Это не хроника войн и законов. Это история любви, которая стала судьбой. История о том, как одно желание, прошептанное в тишине, смогло переписать целую эпоху.
Это наша история, моя и Гая Октавия (Октавиана), от одной догоревшей свечи до вечности.
ОКТАВИАН НА ФОРУМЕ. 22 ГОДА.
Рим. Форум. Июль. Полдень. 42 год до н. э.
Он стоял на вершине мраморных ступеней Курии, и толпа внизу казалась ему просто тенью — шумной, суетливой, неважной. Солнце стояло в зените, и его лучи падали на белый мрамор колонн, превращая их в золотые столбы. Но сам Октавиан оставался в тени — он выбрал это место намеренно. Свет падал на него сбоку, выхватывая резкие черты, оставляя глаза в глубине.
Он был молод. Но в нём не было той юношеской неловкости, что выдаёт возраст. Он стоял так, как стоят люди, привыкшие повелевать — с прямой спиной, с чуть приподнятым подбородком, с руками, сложенными за спиной в жесте терпеливого ожидания. Белая тога с пурпурной каймой лежала на его плечах идеально — ни одной складки не было лишней, ни одна драпировка не сбилась. Это была не просто одежда. Это была броня.
Он не был красив в привычном смысле. В нём не было той ослепительной красоты, что заставляет толпу ахнуть, а юных дев впасть в смущение при его виде — мягких черт, тёплого взгляда, лёгкой улыбки. Его лицо было слишком жестким, острым, слишком напряжённым. Высокий лоб, под которым прятались тени. Глубоко посаженные глаза цвета стали — холодные, непроницаемые, как зимнее море. Четко очерченные губы, сжатые в линию, которая редко смягчалась. Скулы, которые казались выточенными из камня. Это было лицо человека, который видел слишком много смертей.
Но в нём было то, что останавливало взгляд.
Опасная притягательность. Та, которую невозможно объяснить словами. Она исходила от него, как холод от льда, как жар от пламени. В каждом его движении чувствовалась скрытая сила — не грубая, не показная, а та, что ждёт своего часа. Он не был широкоплечим, как легионеры, которых он вёл. Его фигура была скорее лёгкой, поджарой и жилистой, чем мощной. Но в этой лёгкости чувствовалась готовность к прыжку — как у хищника, который замер перед броском.
Он стоял прямо. Почти неестественно прямо. Так, как будто внутри него был стержень, который не позволял согнуться даже на мгновение. Эта осанка выдавала в нём военного, политика, человека, привыкшего, чтобы его слушались. Того, кто вырос в тени Цезаря и понял: если ты не занимаешь пространство, его вместо тебя займут другие.
Но он не просто занимал пространство. Он владел им.
Толпа внизу не видела его глаз. Но он видел всех. Его взгляд скользил поверх голов — холодный, оценивающий, просчитывающий. Он видел сенаторов, которые шептались в тени колонн. Он видел торговцев, которые спорили о ценах. Он видел женщин, которые прятали лица под покрывалами, и детей, которые бегали между взрослыми. Он видел всё. Запоминал всё.
И в этом взгляде было что-то, от чего у самых смелых пробегали мурашки по спине. Потому что он смотрел на них не как на людей. Он смотрел на них как на фигуры на доске. Как на части большого плана.
Позади него, в тени колонн, стояли двое. Один из них, Агриппа, держал руку на рукояти меча. Другой, Люций, ждал приказа. Они не смотрели на толпу. Они смотрели на него. Потому что от его взгляда зависело, что они сделают в следующую секунду.
Октавиан не оборачивался. Он знал, что они там. Он всегда знал.
Солнце поднялось выше, и его луч упал прямо на лицо Октавиана. На мгновение он прищурился — и этот жест, такой человеческий, почти мальчишеский, был единственным, что выдавало в нём возраст. Единственным напоминанием, что под маской властителя скрывается двадцатидвухлетний парень, который уже видел слишком много, чтобы быть наивным.
Но прищур прошёл. Глаза снова стали холодными. Тога легла на плечи. Он сделал шаг вперёд, и толпа внизу словно вздохнула — тысячи голосов, слившихся в единый звук. Они не знали, что он скажет. Они не знали, что он сделает. Но они знали: человек, стоящий на ступенях Курии, держит их судьбы в своих руках.
И когда Октавиан открыл рот, чтобы заговорить, его голос — тихий, ровный, холодный — разнёсся по Форуму, заставляя замолчать даже самых шумных:
— Граждане Рима...
В тот момент он был не просто молодым аристократом. Он был наследником Цезаря. Он был тем, кто вскоре перепишет историю.
Он был Октавианом.
И мир затаил дыхание.
ИЛЛАРИЯ НА РЫНКЕ РАБОВ. 18 лет.
Рим. Рынок рабов. Июль. Полдень. 42 год до н. э.
Она стояла на деревянном помосте, и солнце палило нещадно, выжигая тени из-под ног, превращая доски в раскалённую поверхность. Босые ноги чувствовали жар дерева, и она то и дело переступала с пятки на носок, пытаясь унять это неудобство — но не опускала головы. Она держалась прямо, как тростинка, которую ветер пытается сломать, но она не гнётся.
На ней была простая белая льняная туника — грубая, дешёвая, та самая, в которую переодевали рабов перед продажей. Она была слишком широкой для её худых плеч и спадала с одного плеча, обнажая ключицу. Подол доходил до щиколоток, но был неровно подрублен — очевидно, снят с другой рабыни и наспех подогнан. У пояса — простая верёвка, затянутая узлом, чтобы туника не спадала совсем.
Волосы её были распущены — перед продажей их вымыли и расчесали, чтобы показать товар лицом. И они были её единственным украшением. Русые, с медным отливом, они падали на плечи тяжёлой волной, почти до пояса, и ветер играл с ними, поднимая пряди, обнажая тонкую шею.
Её лицо было бледным — от страха, от жары, от недосыпа. Но оно не было безжизненным. В нём чувствовалась внутренняя борьба, которая не давала ей сломаться. Глаза — цвета лазурного моря — были широко открыты, в них плескался страх, но под страхом таилась упрямая злость. Злость на тех, кто поставил её сюда. Злость на себя за то, что позволила этому случиться.
Тонкие черты лица, чуть раскосые глаза, высокая линия скул — всё это делало её непохожей на римских женщин. Она была чужой в этом мире. И этот факт делал её одновременно уязвимой и опасной.
Она стояла прямо. Плечи расправлены — не от уверенности, а от отказа сгибаться. Её пальцы были сжаты в кулаки, она была напряжена. Она не плакала — слёзы высохли ещё в повозке, по дороге в город. Теперь она просто ждала.
И когда взгляд толпы скользил по ней, она не отворачивалась. Она смотрела прямо. Иногда — в пустоту. Иногда — на того, кто рассматривал её слишком долго. И в этом взгляде было что-то, что заставляло даже самых наглых покупателей отводить глаза.
Она была рабыней. Но она не была сломлена.
Глава 1. Желание накануне экзамена
Россия. Наша эра. Ночь перед экзаменом. Комната в общежитии.
Свеча догорала. Иллария смотрела на неё с той особенной ненавистью, какую студент испытывает к предмету, пожирающему последние часы его жизни. Воск стекал по ребристому боку дешёвой церковной свечи — она купила её в ларьке у метро, потому что в общежитии опять отключили свет, а сдавать римское право через три часа.
Три часа. Сто восемьдесят минут. Десять тысяч восемьсот секунд. Она считала их, как считают удары собственного сердца, когда ждут приговора.
Иллария сидела на полу в своей крошечной комнате. Квартира была съёмной — мама нашла её через знакомую риелторшу, когда дочь поступила на юрфак. «Девочке нужно своё пространство», — сказала она тогда, и Иллария была благодарна. Комната была крошечной, но она была её. Заваленной конспектами, книгами, пустыми стаканчиками из-под растворимого кофе и чувством полного, всепоглощающего опустошения.
За окном — ночной Екатеринбург, февральская стужа. Снег не таял, а лежал и давил на город своей белой тяжестью. Он падал крупными хлопьями, залепляя окна, стирая очертания домов и фонарей. Город спал или притворялся, что спит. Она не спала.
Восемнадцать лет. Студентка юридического факультета Уральского государственного педагогического университета. И она готовилась к экзамену, который должен был либо сделать её человеком, либо вышвырнуть с первого курса без права на восстановление.
«Институции Гая. Книга первая. О лицах…»
Слова плыли перед глазами, складываясь в бессмысленные пятна. Она смотрела на текст, но видела только чёрточки и завитушки — они танцевали, издеваясь над ней. Усталость была такой глубокой, что чувствовалась в костях: тупая, вязкая, как тот самый воск, капающий на пол. Она проникала в каждую клетку, делала веки тяжёлыми, а мысли — рваными и липкими.
Она закрыла глаза на мгновение, и перед ней вспыхнули образы. Белые колонны. Шумный Форум. Тени людей в тогах, проходящих по базиликам. Крики торговцев на рынке. Запах хлеба, пота и благовоний. Она так много читала о Древнем Риме, что он стал почти реальным — более реальным, чем этот заснеженный город за окном. Более реальным, чем её собственная жизнь.
— Иллария, — сказала она себе вслух, потому что, если не говорить вслух, можно сойти с ума от тишины и собственного страха. — Ты учишь это уже две недели. Ты знаешь, что такое capitis deminutio, infamia, cum manu, sine manu. Ты знаешь, что такое манципация. Ты знаешь, кто такой Гай. Ну, или хотя бы то, что Гай — это не имя, а известный юрист, создатель Институций и основатель школы права.
Мысли путались, накладывались друг на друга, создавая какофонию, от которой хотелось закричать.
Книги лежали перед ней развалом: «Дигесты Юстиниана» в ксерокопии, которую она скачала с какого-то сайта и распечатала в университетской библиотеке, «Римское частное право» Новицкого, конспекты лекций её преподавательницы — строгой женщины с глазами, видевшими в каждом студенте потенциального римского раба. И отдельно — толстая биография Октавиана Августа.
Она взяла её в библиотеке из чистого любопытства, когда поняла, что римское право без римской истории — как анатомия без тела. И зачиталась. Зачиталась так, что забыла про экзамен. Там, на пожелтевших страницах, оживал человек, которого она знала только по учебникам. Гай Октавий Фурин — потомок всаднического рода, усыновлённый Юлием Цезарем, человек, который стал Августом — первым императором Рима, тем, кто превратил республику в империю.
Она смотрела на его бюст в интернете — классический, строгий, холодный. Каменные черты, пустые глаза. И думала: каково это — стоять рядом с таким человеком? Он не был красавцем, как Антоний. Не был гением, как Цезарь. Он был хитёр. Расчётлив. Холоден. Он пережил всех, кто был талантливее и ярче, потому что умел ждать, умел терпеть, умел наносить удар тогда, когда противник этого не ждал.
Он был одинок. Окружённый врагами, не верящий никому. И она видела в нём того, кем могла бы стать сама — если бы не боялась.
Она влюбилась. Не в человека — в образ. В ту версию Октавиана, которую создали историки: одинокий, умный, уставший мальчик, который выиграл войну против мира. Ей было восемнадцать, и она умела влюбляться только в недостижимое. В то, что никогда не станет её. В то, что смотрело на неё с пожелтевших страниц и молчало.
Но за этим образом стояла реальность, которую она не могла знать. Она не знала, что его холодность была не просто маской — она была бронёй, которую он носил с детства. Не знала, что его недоверие к людям было не паранойей, а выученной реакцией на предательства, которые начались, когда ему было всего десять лет. Не знала, что человек, которого она любила по книгам, на самом деле был сломленным мальчишкой, который научился выживать, убивая в себе всё человеческое.
Но это она узнает позже. Тогда, сидя на полу в своей комнате, она видела только образ. Идеальный, недостижимый, прекрасный образ.
Она перевела взгляд на телефон. На экране застыла фотография мамы — она улыбалась, прижимая к себе младшего брата Мишку. Ему было всего десять. Он ходил в третий класс, коллекционировал наклейки с динозаврами и мечтал стать палеонтологом. А ещё он любил, когда она возвращалась домой на выходные, и они вместе смотрели старые фильмы, пока мама пекла блины.
Она вспомнила его голос по телефону неделю назад:
— Иллария, ты приедешь? Мы с мамой купили тебе шарф, он очень тёплый. И я нарисовал тебе картинку — там Рим, как ты любишь. Только у меня колонны получились кривые, но ты не смейся, ладно?
Тогда она пообещала приехать. Через две недели. После экзаменов.
И еще, папа…
При воспоминании об умершем отце у неё защемило сердце. Она спешно открыла на телефоне фотографию, где ещё Мишка совсем малыш, а папа с мамой обнимают их. Они были тогда счастливы — счастливая любящая семья. Папа умер ещё в прошлом году, но боль не проходила. Она затаивалась глубоко в сердце и охватывала её внезапно, набрасываясь, как жадная штормовая волна. Мама держалась ради неё и Мишки, обещала папе быть сильной, не сдаваться. И она обещала.
Вот она здесь, смотрит на снег за окном и чувствует, что проваливается в бездну, в какую-то тёмную зыбь. Она не хотела подводить их, боялась, что они узнают, что она не справилась. Мама работала в две смены, чтобы оплатить её съёмную комнату в общежитии. Мишка копил свои карманные деньги, чтобы купить ей шоколадку к экзамену. Она не могла разочаровать их.
Но она не могла и собраться.
— Глупо, — сказала она себе громче, пытаясь стряхнуть оцепенение. — Ты сдаёшь экзамен через три часа. Соберись. Ты не имеешь права провалиться. Не имеешь права подвести маму. Не имеешь права подвести Мишку.
Она закрыла глаза, глубоко вздохнула и попыталась сосредоточиться. Но перед ней снова проходили образы римских форумов: белый мрамор колонн, тёплый свет солнца, шумные рынки, крики торговцев, звон оружия в военных лагерях. Она видела его — Октавиана: высокого, худощавого, светлокожего, с острым взглядом цепких серых глаз, с плотно сжатыми губами, с той особенной прямотой осанки, которая выдаёт человека, рождённого повелевать.
В её воображении он был аристократом — сдержанным, почти с ледяным шармом, спокойной уверенностью, от которой у неё замирало сердце. Как будто власть не требовала от него усилий: она просто была частью его, как дыхание. И в этом было что-то невыносимо притягательное: сила, которая не кричит, а просто стоит и смотрит, и все вокруг невольно склоняют головы.
Она хотела быть там. Не здесь. Не в этом заснеженном городе, не с этой кучей конспектов, не с этим липким страхом перед экзаменом. Она хотела быть рядом с ним. Хотя бы на минуту. Хотя бы в мечте.
Она думала о том, как он стоял на форуме, смотрел на толпу и не видел ни одного лица, которому мог бы доверять. Думала о том, как он просыпался по ночам в холодном поту, боясь, что его убьют во сне. Как сжимал зубы, когда сенаторы делали вид, что не замечают его, потому что он был слишком молод, слишком амбициозен, слишком неудобен.
Он не был рождён императором. Он стал им.
Она хотела быть рядом. Не чтобы спасти его — он не нуждался в спасении. А чтобы он знал, что есть кто-то, кто видит его настоящего. Кто не боится его. Кто не хочет его использовать.
И она сказала это вслух. Тихо, почти шёпотом, отчаянно, как молитву, как заклинание:
— Я хочу быть там. С тобой. Рядом с тобой.
Свечка моргнула, и комната будто сжалась вокруг неё. Стало так тихо, что слышно было, как трещит фитиль. Она услышала собственное сердце — оно билось часто, глухо, как барабан перед казнью.
Воск на свече не стекал — он будто втягивался внутрь, словно свеча дышала. Или умирала.
Холод пришёл не от окна. Он начался в груди и разлился по телу, скручивая мышцы. Она хотела закричать — из горла вырвался только тонкий свист.
Книги посыпались на пол. Свеча погасла. Тьма сгустилась, и она почувствовала, как тело становится лёгким, как пух. Как будто она падает — но не вниз, а вбок, в никуда.
Мир исчез, она летела, погружалась в глубину веков.
Глава 2. Рабыня Иллария
Рим. 42 год до нашей эры.
Она очнулась на пыльной земле, сухой и горячей — не как в феврале в Екатеринбурге, а как в июле в Риме. Лицо ощутило жар, губы пересохли мгновенно. Она закашлялась, судорожно хватая воздух.
Лежала на боку, на обочине дороги. Дорога была широкой — каменная, мощёная, с колеями, пробитыми тысячами повозок. По бокам — высокая трава, пожухлая от солнца, и редкие оливковые деревья. В воздухе витал запах сухой земли, травы и чего-то сладковатого — можжевельника, может быть.
Небо было другим. Не серым, не зимним, не с низкими тучами. Ярким, синим, с жёлтым солнцем, которое пекло безжалостно, как печёт только в тех местах, где никогда не бывает снега. Солнце стояло в зените, и тени под деревьями были короткими, чёткими.
Она медленно поднялась на ноги. Руки дрожали. Голова кружилась. Она оглядывалась, пытаясь понять, где она. Это был не Екатеринбург. Не УрГПУ. Не её жизнь.
На ней была та же одежда — джинсы, свитер, лёгкая куртка. Но всё это выглядело безумно, нелепо, как костюм космонавта в средневековом селе. Джинсы были тёмно-синими, свитер — серым, куртка — чёрной. Она смотрела на свои руки — бледные, дрожащие. На кроссовки — белые, испачканные пылью.
Пыль вилась вокруг неё, сухая, колючая, оседала на коже, на волосах, в лёгких. Где-то вдалеке слышались голоса — крики, смех, ругань на языке, который она узнала мгновенно. Латынь. Настоящая латынь.
Не та, которую они учили на парах — сухая, книжная, мёртвая. А живая, хриплая, грубая, с резкими интонациями и гортанными звуками. С акцентами, которых не было в учебниках. С интонациями, которые невозможно передать на бумаге.
Сердце колотилось так, что она слышала его в ушах. Она закрыла глаза, как делала в детстве, когда хотела, чтобы страшный сон исчез. Но когда открыла их — пыльная дорога, жаркое солнце и голоса на латыни никуда не делись.
Её начала бить мелкая, нервная дрожь, перераставшая в судорогу. «Это сон. Это просто сон — я уснула над учебниками, сейчас я проснусь…» Но она не просыпалась. Она сжала пальцы до боли в ладонях — и ничего не изменилось. Ущипнула себя за руку — и почувствовала боль.
Она сделала первый шаг. Потом второй. Потом побежала — куда-то по дороге, не зная куда, просто чтобы двигаться, чтобы не стоять и не смотреть на этот мир, который был таким же настоящим, как и её прежний. Пыль летела из-под ног. Ветер свистел в ушах.
Она бежала, пока не увидела впереди повозку, гружённую амфорами.
Бежала и понимала: всё реально. Запах земли, тепло камня, звуки, ветер, который шевелил волосы. Это был не сон. Это была правда.
Она упала на колени в траву и закричала. Без слов, просто звук, вырывающийся из груди, — отчаянный, бессильный, дикий. Звук, который шёл из самой глубины её существа.
Этот крик привлёк внимание людей на дороге. Они остановились. Повозка с амфорами затормозила. Двое мужчин — загорелых, с грубыми лицами, в грязных туниках — спрыгнули на землю и направились к ней.
Когда их тени упали на неё, она подняла голову.
Они были высокими и крепкими, их лица были обветренными, руки — мозолистыми. Пахло от них потом и вином.
— Что, потерялась, голубка? — спросил один из них, ухмыляясь. Латынь. Она поняла каждое слово. — Не местная, видно. Одежда — странная. И волосы… Никогда таких не видел.
Они смотрели на её джинсы, свитер, кроссовки, и в их глазах было что-то сложное: любопытство, презрение и — что хуже всего — оценка. Оценка товара. Мужчина, что был выше, провёл пальцем по краю её куртки, хмыкнул.
— Мне… мне нужно… — начала она по-русски и тут же осеклась. Что она делает? Они не поймут ни слова.
Она перешла на латынь. Ту самую латынь, которую учила весь семестр и так ненавидела. Она вышла из её рта странной — чуть замедленной, с русским акцентом, но понятной.
— Я… я не знаю, где я. Я потерялась. Я… — она запнулась, глядя в их лица. Они не верили ей. Конечно, не верили. Какая женщина путешествует одна, без сопровождения, в такой одежде, по такой дороге? В этом мире женщины не путешествовали одни. Это было немыслимо.
— Ты рабыня? — спросил второй мужчина, шагнув ближе. От него пахло луком и вином. — Сбежала? У тебя нет знаков, но это можно исправить. Таких, как ты, ловят быстро. Хозяин будет рад вернуть свою пропажу.
— Я не рабыня, — ответила она, вставая. Голос дрожал, но она старалась держать его твёрже, хотя внутри всё тряслось. — Она заплакала.
— Смотри, — сказал первый, обращаясь ко второму. — Говорит хорошо. Почти чисто. И внешность… — он оглядел её с головы до ног, задержав взгляд на лице, на волосах. — Таких на рынке берут хорошо. Господа любят что-нибудь дивное.
Она похолодела. Поняла, что они имеют в виду.
— Я не рабыня, — повторила она, но в голосе уже не было силы. — Я…
— Молчи, — второй резко схватил её за руку. Его пальцы сжались на запястье так, что кости затрещали. — Идём. Разберёмся. Если ты не рабыня, скажешь это хозяину рынка. А пока молчи и не дёргайся.
Она попыталась вырваться, но он был сильнее — гораздо сильнее, чем она. Его хватка была железной, безжалостной.
— Пустите! — закричала она. — Я свободная! Я…
Но они не слушали. Она была одна. В чужом мире. В одежде, которую никто здесь не носил. Без документов, без денег, без защиты. Она была рабыней в тот самый миг, когда попала сюда.
Её втащили в повозку. Деревянные борта были шершавыми, горячими от солнца. Она сидела на дне, прижав колени к груди, и чувствовала, как слёзы текут по лицу. Мужчины переговаривались о цене, которую можно выручить за «молодую девушку с белой кожей и длинными волосами». Они говорили о публичных домах, о богатых господах, о том, как хорошо она будет выглядеть на помосте.
Она думала только об одном: как она могла быть такой глупой? Загадала желание, как маленькая девочка, которая верит в звёзды. Хотела быть рядом с Октавианом — и оказалась здесь. В Риме. В 42 году до нашей эры. В рабстве.
Повозка тряслась по дороге. Она смотрела на мир, который открывался перед ней: поля, крестьяне, усадьбы, рабы, работающие в поле, — согнутые спины, обожжённые солнцем плечи, цепи на ногах. Охранники с копьями. Господские повозки. Всадники в доспехах.
Это был Рим. Настоящий Рим. И она ничего не знала о том, как жить в нём.
Знала, что такое capitis deminutio. Знала, что такое манципация. Знала, что такое status personae. Но не знала, как выжить, когда ты — одна из тех, кто не имеет прав. Не знала, как быть рабыней. Не знала, как быть вещью.
Она закрыла глаза и прошептала:
— Что я наделала…
Повозка остановилась у ворот города. Мужчины вытащили её на землю, и она увидела Рим — таким, каким он был настоящим, в древности. Он был высоким, белым, многолюдным, шумным, грязным, великолепным. Мраморные колонны соседствовали с деревянными лачугами. Сенаторы в тогах проходили мимо торговцев с корзинами, кричащих о цене рыбы. В воздухе витал запах хлеба, пота, дыма, благовоний и чего-то сладковатого, что она не могла опознать, но что было в каждом вздохе этого города.
Она шла по улице, зажатая между двумя мужчинами, и смотрела по сторонам, пытаясь запомнить каждую деталь. Она знала, что это здание— форум. И это — курия. И там, вдали — Эмилия. Все это из книг. Но книги не передавали жару, шум, запах, страх. Книги не говорили, что делать, когда ты стоишь на рынке рабов.
Её схватили за руку и потащили в сторону.
— Куда вы меня ведёте? — крикнула она, пытаясь вырваться.
— Молчи, — рявкнул один из мужчин. — Сначала переоденем. Ты не можешь стоять на рынке в этой одежде. Люди подумают, что ты беглая или того хуже — варварка, которую поймали в лесу.
Они затащили её в маленькое, тёмное помещение рядом с рынком. Пахло сыростью, потом и старой тканью. В углу лежала груда одежды — грязной, рваной, но явно предназначенной для рабов.
— Снимай это, — сказал один из мужчин, указывая на её джинсы, свитер, куртку.
— Что? — она отшатнулась. — Нет!
— Снимай, я сказал! — он шагнул к ней, и в его руке блеснул нож. — Или я помогу тебе. Выбирай.
Она смотрела на него, и внутри неё поднималась волна ужаса. Но она понимала: спорить бесполезно. Она была одна. Без защиты. Без сил.
Она медленно расстегнула куртку. Потом сняла свитер. Джинсы. Кроссовки. Она стояла в одной тонкой майке, дрожа от холода и страха.
— И это сними, — сказал мужчина, указывая на майку.
Она закрыла глаза и сделала, как он сказал.
Ей бросили ткань. Грубую, белую, льняную. Туника была простой — без вышивки, без украшений, без всего, что могло бы напомнить о её прежней жизни. Она надела её, чувствуя, как ткань царапает кожу.
Туника была широкой — явно снятой с другой рабыни и наспех подогнанной. Она спадала с одного плеча, обнажая ключицу. Подол доходил до щиколоток, но был неровно подрублен.
— Затяни пояс, — приказал мужчина, бросая ей верёвку.
Она взяла верёвку и затянула её на талии. Узел был грубым, но держал ткань, не давая тунике сползти совсем.
— Теперь ты готова, — сказал мужчина, усмехаясь.
Глава 3. Рынок под палящим солнцем. Взгляд, который всё изменил
Рим. 42 год до нашей эры. Рынок рабов. Полдень
Рынок рабов гудел, как растревоженный улей. Здесь смешивались запахи прогорклого масла, пряностей, пота и страха — острый, тяжёлый дух, от которого першило в горле. Илларию вытолкнули на помост — деревянный, шаткий, нагретый полуденным солнцем.
Она стояла, сжав пальцы так, что ногти впивались в ладони. Её взгляд метался по толпе: грубые лица, масляные глаза, оценивающие, жадные. Кто-то тыкал пальцем, кто-то смеялся. Для них она была вещью. Экзотикой. Забавой.
И вдруг среди этой пестроты взгляд зацепился за одну фигуру.
Он стоял чуть в стороне, не на первых рядах, но и не в задних. Не кричал, не махал руками, не спорил о цене. Просто стоял, прямой, неподвижный, будто высеченный из мрамора — и всё же живой. В нём чувствовалась та самая сила, о которой она читала: не гроза, не буря, а спокойная, холодная уверенность, которая заставляет расступаться даже самых шумных.
Гай Октавий.
Он был величествен, хотя очень молод. Ему была присуща аристократическая сдержанная элегантность, взгляд, в котором читается, что этот человек привык принимать решения, от которых зависят чужие судьбы. Но здесь, сейчас, он был ещё и другим — моложе, чем на бюстах, тоньше, почти хрупким, но эта хрупкость была обманчива, как обманчива острота лезвия. В его осанке не было ни капли расслабленности — словно он каждую секунду ждал удара в спину.
Серые жесткие глаза скользнули по ней — быстро, почти равнодушно, как скользят по любому товару на рынке. Но потом вернулись. Задержались. В этом взгляде не было похоти, не было восторга, не было той жадной оценки, что была у остальных. В нём было… любопытство. И ещё что-то, что она не смогла сразу назвать, — будто он увидел не девушку на помосте, а человека, который не должен здесь стоять.
А она смотрела на него и вдруг поняла: вот он. Тот самый, ради кого она шептала своё отчаянное желание. И теперь он смотрел на неё.
Октавиан не собирался приходить на рынок. Он только ушел с форума и у него были дела важнее: письма, которые нужно отправить в провинции, донесения от лазутчиков, список людей, которым нельзя доверять. Но он шёл мимо и остановился. Сам не зная почему.
Сначала он увидел её волосы.
Они были необычными — русыми, с медным отливом, который вспыхивал на солнце. Не выгоревшими под римским зноем, а именно такими, какие бывают у северных народов — живыми, тёплыми, с холодными нотками. Ветер играл с ними, поднимая пряди, обнажая тонкую шею, и он заметил, как она вздрогнула от этого прикосновения.
Потом он увидел её лицо.
Оно не было красивым в том смысле, к которому он привык. Не грубым, не закалённым жизнью, как у большинства рабынь, которых приводили с окраин. Оно было тонким, с острыми чертами — высокими скулами, чуть раскосыми глазами, тонким носом с лёгкой горбинкой. В нём была уязвимость, почти детская, и одновременно что-то упрямое, будто она готова была спорить даже с судьбой.
Но самое сильное — её глаза.
Цвета лазурного моря, сине-голубые, как вода в горном озере. Они были широко открыты, в них плескался страх, но под страхом таилась упрямая злость. Она смотрела прямо — не вниз, не в сторону, а на толпу и на него, словно пыталась найти и поймать свою судьбу. И в этом взгляде было что-то, что заставляло даже самых наглых покупателей отводить глаза.
Она была босая. Пальцы её ног сжимались от жара деревянного помоста, и она то и дело переступала с пятки на носок, пытаясь унять это неудобство. Туника — простая белая льняная, слишком широкая для её худых плеч — спадала с одного плеча, обнажая ключицу. Она была одета как рабыня, но держалась так, будто это платье было на ней чужим — и она не хотела его носить.
Она стояла прямо. Не той неестественной прямотой, которая бывает у статуй, а той, что бывает у человека, который отказывается сгибаться даже под тяжестью страха. Её плечи были расправлены — не от уверенности, а от отказа сдаваться. Её пальцы были сжаты в кулаки, и ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы. Она не плакала. Не умоляла. Она просто ждала.
Он видел много женщин: покорных, хитрых, расчётливых, тех, кто хотел власти, и тех, кто просто хотел выжить. Но эта была другой. В ней не было ни одной из этих масок. Она была… настоящей. И это его зацепило.
«Кто ты?» — подумал он, хотя не собирался задавать этот вопрос вслух.
Толпа вокруг загудела громче. Начались торги. Кто-то выкрикнул цену. Потом ещё одну. Октавиан не шевелился. Он просто смотрел, как она сжимает кулаки, как вздрагивает от каждого крика, как старается не показывать, что ей страшно.
И в этот момент он понял, что не позволит её купить кому-то другому.
Не из жалости. Не из прихоти. А потому что в ней было что-то, чего он давно не встречал в этом городе, — искренность, которую здесь считали слабостью.
— пятьсот денариев, — произнёс он спокойно, не повышая голоса, но так, что шум вокруг будто стал тише.
Все обернулись. Кто-то хмыкнул, кто-то закатил глаза. Для многих это была слишком высокая цена за девушку без особых навыков. Но никто не осмелился спорить. Имя Октавиана уже звучало в Риме не просто как имя наследника Цезаря, а как имя человека, с которым лучше не связываться.
Торги прекратились.
Иллария не сразу поняла, что произошло. Она смотрела на Октавиана, и в груди поднималось что-то странное — не облегчение, не радость, а какой-то острый, колючий вихрь, в котором смешались страх, неверие и… надежда.
Он купил её.
Но не так, как покупали другие. В его взгляде не было торжества охотника, поймавшего редкую птицу. В нём не было желания обладать. В нём было что-то другое — будто он видел в ней не рабыню, а загадку, которую хотел разгадать.
Когда к ней подошли, чтобы снять с помоста, она отшатнулась. Её руки дрожали, но голос, к её собственному удивлению, прозвучал твёрже, чем она ожидала:
— Кто вы?
Октавиан чуть наклонил голову, будто оценивая не её слова, а её смелость.
— Тот, кто тебя купил, puella — ответил он тихо, так, чтобы слышала только она. — Идём.
Она хотела сказать что-то ещё — возразить, спросить, куда, зачем, что будет дальше. Но слова застряли в горле. Вместо этого она просто кивнула и пошла за ним, стараясь не споткнуться на неровных камнях мостовой.
Вокруг снова шумел город: крики, смех, ругань, звон металла, скрип повозок. Но рядом с ним этот шум будто становился фоном. Он шёл ровно, уверенно, и люди расступались перед ним — не потому, что он кричал или угрожал, а потому, что в нём чувствовалась власть и сила.
Они свернули в узкий переулок, где было чуть тише и прохладнее в тени домов. Октавиан остановился и впервые посмотрел на неё не как на вещь, не как на загадку, а просто… как на человека.
— Как тебя зовут?
— Иллария, — прошептала она, и собственный голос показался ей чужим, слишком тихим для этого города.
— Иллария, — повторил он, пробуя имя на вкус, будто проверяя, подходит ли оно к её лицу, к её глазам, к тому, как она держится, несмотря на страх. — Ты говоришь на латыни почти без акцента. Имя Римское, но ты не римлянка. Откуда?
Она чуть не сказала правду. Почти выдохнула: «Из другого мира. Из будущего. Я училась по учебникам, а не у учителей». Но вовремя остановилась. Здесь это звучало бы как бред. Или как ложь.
— Я, я не знаю, — сказала она, опуская глаза. — я не помню кто я.
Октавиан кивнул, будто принимая эту ложь. Но в его взгляде мелькнуло что-то — непонимание, недоверие, будто он чувствовал, что она загадка, которую нужно разгадать.
— Ты не похожа на тех, кто обычно оказывается на рынке, — произнёс он наконец, и в его голосе не было осуждения, только констатация факта. — В тебе нет покорности.
— Я не хочу быть покорной, — ответила она, поднимая голову. И тут же испугалась своей смелости. Но отступать было поздно. — Я хочу… просто быть собой.
Он долго смотрел на неё, будто взвешивая каждое слово, каждую эмоцию, каждую тень на её лице. Потом чуть улыбнулся — так едва заметно, что она едва уловила движение губ.
— Это редкое желание в Риме, — сказал он. — Здесь многие забывают, кем они были, прежде чем стать, тем, кем их хотят видеть другие.
Она вдруг почувствовала, как страх отступает, уступая место чему-то новому — любопытству, смешанному с надеждой. Может быть, этот холодный, собранный человек, который купил её не ради забавы, а потому что что-то в ней его зацепило, сможет стать её опорой в этом чужом мире.
Или её погибелью.
Пока она не знала. Но впервые с того момента, как погасла свеча в её комнате, она почувствовала: она не одна.
Глава 4. Холодный господин
Вилла Октавиана. Рим. 42 год до н.э.
Вилла Октавиана располагалась в нескольких милях от Рима, на холме, с которого открывался вид на долину. Мы ехали около двух часов — повозка медленно поднималась по извилистой дороге, огибая оливковые рощи и виноградники.
Я сидела, прижавшись к деревянному борту, и смотрела на проплывающий мимо пейзаж. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона. В Италии закаты были другими — более насыщенными, более живыми, чем в моём родном Екатеринбурге. Или это просто казалось мне, потому что я была здесь, в чужом времени, в чужой жизни?
Рядом со мной сидели другие рабы. Мужчины — двое, крепкие, молчаливые, с опущенными головами. Женщина — старше меня, лет тридцати, с усталым лицом и потухшими глазами. И мальчик — двенадцати лет, как мне сказали, который дрожал мелкой дрожью и не поднимал глаз.
Мы все были одинаковыми. Мы все были ничем.
Я смотрела на спину Октавиана, который ехал впереди на коне, не обернувшись ни разу за всю дорогу. Даже не посмотрел в сторону повозки. Мы были для него не людьми — мы были вещами, которые он купил, чтобы они выполняли свою функцию.
Это было трудно принять. В моей голове Октавиан был героем — умным, одиноким, почти трагическим. Я читала о его жизни, о его борьбе, о его победах. Я представляла его как человека, который ищет понимания, который страдает от одиночества, который хочет быть любимым.
Но реальность была другой. Реальность была холодной, как мрамор, из которого был изготовлен его бюст в музее.
«Он не такой, как в книгах, — шептала я себе, будто пытаясь удержать ту самую книжную версию, которая грела мне душу в холодные вечера над учебниками. — Он просто… другой. Он живёт в мире, где нельзя оборачиваться на тех, кто в повозке. Где нельзя показывать слабость».
И всё же где-то внутри меня царапалась обида: он даже не взглянул на меня. На ту, ради которой, я сама того не ведая, загадала это безумное желание.
Вилла открылась перед нами внезапно — мы поднялись на холм, и я увидела её во всей красе. Это было не просто здание. Это был комплекс — несколько строений, окружённых высокими стенами. Белый камень, красные черепичные крыши, колонны, украшенные резьбой, сады с кипарисами и фонтанами.
Я не могла дышать. Это была красота, которую я никогда не видела — не на картинках, не в фильмах. Настоящая, живая, трёхмерная красота, которая пахла цветами и землёй.
Мы въехали во внутренний двор. Рабы уже ждали нас — выстроились в ряд, чтобы приветствовать господина. Октавиан спрыгнул с коня, не глядя на нас, и передал поводья одному из слуг.
— Управляющий, — сказал он коротко. — Займись новыми.
И ушёл. Просто ушёл. Как будто нас не существовало.
Я смотрела ему вслед, и внутри меня разрасталась пустота. Он не посмотрел на меня. Не сказал ни слова. Не спросил, кто я, откуда я, почему я смотрела на него так, как смотрела. Я была для него ничем. Я была мебелью, которую принесли в дом.
—Ancilla! — голос управляющего вернул меня в реальность. — Следуй за мной. Я покажу тебе твое место и объясню твои обязанности.
Управляющего звали Секстий. Он был высоким, худым, с морщинистым лицом и глазами, которые видели всё и не выражали ничего. Он носил простую тунику, но держался с достоинством, которое выдавало в нём человека, управляющего большим хозяйством.
— Ты будешь работать в доме. Имя?
— Иллария.
— Иллария, — повторил он, имя римское. — но ты чужестранка. Откуда ты?
Я попыталась рассказать историю — найденная на дороге, потерянная память, ничего не помню. Секстий выслушал меня без выражения, потом кивнул.
— Хорошо. Это не важно. Ты будешь прислуживать в главном доме — убирать, помогать на кухне, прислуживать за столом. Господин Октавиан не терпит грязи и шума. Ты должна быть тихой, проворной и незаметной.
— Я поняла, — сказала я.
— Хорошо. Следуй за мной.
Он провёл меня через двор к небольшому строению — жилому помещению для рабов. Там были комнаты с нарами, общие, разделённые только перегородками. Воняло потом, чесноком и несвежим воздухом. На узкой лежанке лежала грязная тряпка.
— Это твоё место, — сказал Секстий, указывая на лежанку. — Твоя смена начинается с рассветом. Ты будешь помогать на кухне, убирать в атриуме и, когда потребуется, прислуживать господину и его гостям.
— Гостям? — переспросила я.
— Да, — сухо ответил он. — Господин Октавиан часто принимает гостей — сенаторов, военачальников, советников. Ты должна быть невидимой, но всегда готовой подать вино, убрать посуду, выполнить любое поручение. Если будешь шуметь — тебя накажут.
Я кивнула. Всё это звучало просто, но я знала, что простота обманчива.
Следующие несколько дней были испытанием.
Меня поставили на кухню — помогать повару, старой женщине по имени Флавия. Она была грубой и громогласной, командовала рабами, как солдатами, и не терпела ошибок.
— Быстрее! — кричала она, когда я чистила овощи. — Господин не любит ждать! У тебя не руки, а крюки! Что ты там копаешься, как улитка!
Я стала работать молча и незаметно, быть просто рабыней. Я чистила овощи, мыла полы, убирала столы после трапез.
Я видела Октавиана несколько раз — он проходил мимо, не глядя на меня, не останавливаясь.
Он был таким же, как в первый день. Холодным, сосредоточенным, недоступным.
Но я наблюдала за ним.
Я наблюдала, как он читал свитки в атриуме, склонившись над столом, сжимая челюсти от напряжения. Я наблюдала, как он разговаривал с советниками — коротко, резко, без лишних слов. Я наблюдала, как он сидел один за столом, когда все гости уходили, и в его глазах появлялась усталость, которую он никогда не показывал при других.
Это был не герой. Это был человек. Жесткий, одинокий, загнанный в угол политикой и войной.
И я вдруг поняла, что моя любовь к нему — та, книжная, романтическая — была иллюзией. Но то, что я чувствовала теперь — было другим. Было реальным.
Мои чувства не ушли. Я видела его холод, его маску, его стальные глаза — и знала, что там, внутри, скрывается человек, которого боятся даже собственные мысли. Я хотела помочь ему. Я хотела прикоснуться к его лицу и сказать: «Ты не один. Я здесь. Я вижу тебя настоящего».
Но я была рабыней. Я была пустым местом, тенью на мраморных стенах его дома. У меня не было права голоса. У меня не было права желать. У меня не было даже права смотреть на него слишком долго, потому что взгляд рабыни — это дерзость, а дерзость наказывают.
И я молчала. Смотрела на него издалека. И чувствовала, как любовь растёт внутри меня, словно корни, которые пробивают камень.
На третий день я впервые столкнулась с ним лицом к лицу. Это произошло случайно. Я убирала в атриуме — вытирала пыль с мраморных статуй, мыла полы. Я была сосредоточена на работе и не слышала, как он вошёл.
Я подняла голову — и увидела его.
Он стоял в дверях, смотря на меня. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — удивление? Любопытство?
— Ты, — сказал он.
— Да, господин? — Я опустила глаза, как учили.
— Ты та, которую я купил на рынке.
— Да, господин.
Он сделал шаг ближе, и я почувствовала его запах — чистый, резкий, с нотками лаванды и чего-то горького. От него пахло кожей и пылью дорог.
— Твоё имя?
— Иллария, господин.
— Иллария, — повторил он, и его голос изменился. Стал чуть мягче, чуть теплее. — Красивое имя, римское. Я слышал Иллария, что у тебя нет памяти.
— Да, господин. Я ничего не помню.
Он стоял и смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд — изучающий, острый, как нож. Мне казалось, он видит меня насквозь.
— Ты странная, — резко сказал он вдруг. — Ты не ведёшь себя как рабыня. Ты держишь голову слишком высоко.
Я замерла. Это была опасная игра.
— Простите, господин, — сказала я тихо. — Я не знаю, как должна вести себя рабыня. Я просто стараюсь делать свою работу хорошо.
Он усмехнулся — сухо, коротко, но это была усмешка. В ней не было тепла, но было что-то человеческое.
— Научишься, — сказал он. — А пока — продолжай работать.
И он ушёл.
Я стояла в атриуме, глядя ему вслед, и чувствовала, как колотится сердце. Он заметил меня. Он заметил, что я не такая, как другие.
И это было началом.
Ночью я не могла уснуть. Я лежала на своей жёсткой лежанке, смотрела в потолок и думала о нём. О том, как он стоял передо мной, как смотрел на меня, как его голос дрогнул, когда он произнёс моё имя.
Я думала о том, что он, возможно, не так холоден, как кажется. Что за этой маской скрывается кто-то другой — кто-то, кто боится доверять, кто боится быть раненым.
Я вспоминала его глаза. В них была боль. Глубокая, старая боль, которая не проходила годами. Я видела её, когда он смотрел на меня. И я хотела понять, что её вызвало.
Я закрыла глаза и попыталась представить его детство. Каким он был, когда был маленьким? Что он чувствовал, когда его отец умер? Когда его мать вышла замуж за другого? Когда его усыновил Цезарь?
Я знала из книг, что он был слабым ребёнком. Болезненным, худым, с вечной лихорадкой. Он не мог защитить себя — у него не было ни силы, ни влияния. Он выживал только потому, что был умнее других. Он учился просчитывать ходы, читать людей, видеть их слабости. Он создавал себя сам, старался стать сильным, выносливым, потому что слабость приводила к смерти.
Он научился быть бесчувственным, потому что на чувствах играли, их предавали и от них только боль.
Я вздохнула и перевернулась на бок. Спать не хотелось. Я думала о маме, о Мишке, о том, что они, наверное, уже ищут меня. Мама, наверное, обзвонила всех моих друзей, подала заявление в полицию. Мишка, наверное, плачет, потому что я не приехала на выходные.
Я чувствовала себя виноватой. И одновременно — злой на себя за то, что чувствую вину. Я выбрала это. Я хотела попасть сюда. Я была здесь и должна была выжить.
Я закрыла глаза и прошептала в темноту:
— Мама, прости меня. Мишка, прости меня. Я вернусь. Я обещаю. Я вернусь.
Но я не знала, правда ли это. Чего я хочу больше, вернутся или испытать свою судьбу?
Позднее я узнала о нём больше.
Я подавала вино на ужине, когда Октавиан принимал гостей — двух сенаторов и военачальника. Я стояла в углу, стараясь быть невидимой, но слушала каждое слово.
Они говорили о войне. О большой предстоящей битве, которая должна была решить судьбу Рима. Октавиан слушал их молча, но я видела, как он сжимает кубок, как его челюсти напрягаются.
— Марк Брут слишком самоуверен, — сказал один из сенаторов. — Он думает, что победит легко. Но у нас есть преимущество.
— Какое преимущество? — спросил другой.
— Нас двое, — сказал Октавиан, и его голос был холодным, как лёд. — Мы не дадим ему соединиться с Кассием. Мы ударим первыми. Мы разобьём их по частям.
— Это риск, — сказал военачальник. — Если мы ошибёмся, мы потеряем всё.
— Мы не ошибёмся, — сказал Октавиан. — Я не позволю.
Я смотрела на него и видела не просто полководца. Я видела человека, который загнал себя в угол и не может позволить себе проиграть, потому что проигрыш — это смерть. Не только его смерть. Смерть всего, что он строил.
После ужина, когда гости ушли, я осталась убирать стол. Октавиан сидел в кресле, глядя в пустоту. Он не замечал меня. Он был где-то далеко.
Я подошла ближе, чтобы забрать кубок, и он вдруг поднял голову. Его глаза встретились с моими.
— Ты слышала, о чём мы говорили? — спросил он.
Я замерла.
— Я… я не хотела подслушивать, господин. Я просто…
— Ты слышала, — повторил он. Это не был вопрос.
Я кивнула.
— И что ты думаешь?
Я сглотнула. Это была проверка. Он изучал меня.
— Я думаю, что вы правы, господин, — сказала я тихо. — Если вы ударите первыми, вы победите. Это будет ваша победа.
Он смотрел на меня долго. Потом усмехнулся — той же холодной усмешкой, что и в первый раз.
— Странно, Иллария, — сказал он. — Ты говоришь как человек, который уже знает многое про эту войну. Но ты всего лишь просто рабыня.
— Может быть, я видела её во сне, господин, — сказала я. — Может быть, мои сны — это моя память.
Он ничего не ответил. Он просто смотрел на меня, и я чувствовала, как его взгляд проникает в мою душу. В этот момент он видел во мне не рабыню, не вещь, а загадку, которую он не мог разгадать. И это его злило — или, может быть, интриговало. Я не знала.
— Можешь уйти, — сказал он наконец.
Я ушла.
Но я знала — он запомнил меня. И это было началом чего-то большего.
Уже в коридоре, когда шаги Октавиана затихли в глубине дома, я остановилась, прислонившись к холодной стене. Руки дрожали. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.
«Он спрашивал моё мнение, — повторяла я про себя, словно боялась, что если не произнесу это хотя бы мысленно, то решу, что мне всё привиделось. — Он хотел знать, что я думаю. Не потому, что ему было любопытно, как думают рабы. А потому, что во мне было что-то, что заставило его остановиться и посмотреть внимательнее».
Я вспомнила, как он смотрел на меня на рынке — не как на товар, а как на человека, который не должен стоять на помосте. И сейчас, в этом холодном, строгом доме, он снова увидел во мне что-то, чего не видел в других.
И от этого становилось одновременно страшно и сладко. Страшно — потому что внимание такого человека могло погубить. Сладко — потому что впервые за эти дни я почувствовала себя живой. Не просто выживающей, а настоящей.
Я глубоко вздохнула, расправила плечи и пошла дальше по коридору. Впереди ждала работа. Впереди ждал этот чужой, жестокий, прекрасный мир.
И в нём был он. Гай Октавий (Октавиан).
Человек, который смотрел на меня так, будто пытался разгадать тайну, спрятанную за моими глазами. А я смотрела на него и знала: он тоже загадка. И я тоже хочу её разгадать.
Глава 5. Вилла, где стены слушают
Рим. Вилла Октавиана. Месяц спустя.
Гай Октавий сидел в своём кабинете, склонившись над свитком, и чувствовал, как усталость въедается в кости. Она была старой знакомой — эта тупая, вязкая тяжесть, которая появлялась после долгих часов работы и не проходила даже после сна. Она сидела в плечах, в шее, в глазах, которые жгло от напряжения.
За окном уже стемнело. Он работал с рассвета: читал донесения из провинций, писал письма союзникам, изучал отчёты о передвижении войск Антония. Бумаги громоздились на столе, и с каждым часом их становилось всё больше. Свитки лежали один на другом, образуя горы, которые, казалось, росли сами собой.
Сейчас он перечитывал донесение от своего легата из Македонии. Битва приближалась — он чувствовал это каждой клеткой тела. Антоний был его союзником, но при этом хитрил, выгадывал, играл. Октавиан знал: скоро всё решится. И он должен быть готов.
Он потёр переносицу и откинулся на спинку кресла. Глаза жгло, голова гудела. Он знал, что нужно отдохнуть, но не мог позволить себе роскошь слабости. Не сейчас. Не когда судьба Рима висела на волоске.
Дверь в кабинет была приоткрыта — он всегда держал её открытой, чтобы слышать, что происходит в доме. В этом была его стратегия: контролировать всё, знать всё, быть на шаг впереди всех. Каждый шорох, каждый шёпот, каждый шаг — всё должно было быть ему известно.
И поэтому он услышал её голос.
— Да, Флавия, я уже всё убрала. Могу я взять воды? Хочу умыться перед ужином, — прозвучал тихий, но чёткий голос с тем самым странным акцентом, который никак не выходил у него из головы.
Октавиан нахмурился. Это была та самая рабыня, которую он купил на рынке. Иллария. Её имя снова всплыло в памяти, будто нарочно, чтобы досадить. Оно застревало в мыслях в самые неподходящие моменты — например, посреди обсуждения тактики боя или во время составления дипломатического письма.
«Ну вот опять, — мысленно проворчал он. — Я думаю о рабыне вместо того, чтобы думать о легионах».
Он снова вспомнил её взгляд — тот момент в атриуме, когда она подняла на него глаза. В них не было страха. Не было покорности. Был какой-то сложный, запутанный страх, смешанный с чем-то ещё, чего он не мог понять.
Это раздражало его. Рабы должны бояться. Рабы должны опускать глаза. Рабы не должны выглядеть так, будто они знают что-то, чего не знаешь ты. Они должны быть пустыми сосудами, которые наполняются волей господина.
А эта девушка будто заглядывала своими огромными глазищами прямо в душу. И это страшно бесило.
Октавиан отложил свиток и встал. Он подошёл к двери и приоткрыл её чуть шире, чтобы видеть коридор и внутренний двор.
Она стояла у колодца, переговариваясь с кухаркой. В темноте её фигура казалась хрупкой, почти нереальной. Она держалась прямо — не так, как держатся рабыни, сутулясь и опуская плечи. Она держалась как свободная женщина. Или как человек, который просто забыл, что теперь он не свободен.
«Или притворяется, что забыл», — подумал Октавиан, и эта мысль кольнула его.
Он смотрел на неё, и внутри него поднималось раздражение. Почему она не ведёт себя как рабыня? Почему она не боится? Почему он не может перестать думать о ней?
— Господин? — раздался голос Секстия за спиной.
Октавиан резко повернулся, и его лицо мгновенно стало непроницаемым. Он не позволял себе слабости. Никогда.
— Ты меня напугал, — буркнул он, и тут же пожалел о своих словах. Признавать, что его можно напугать, — это уже почти слабость.
Секстий едва заметно приподнял бровь, но тут же вернул лицу привычное бесстрастное выражение.
— Простите, господин. Я не хотел. Просто заметил, что вы стоите у двери… и будто прислушиваетесь.
— Я проверяю порядок, — коротко ответил Октавиан.
— Понятно, — сказал Секстий с таким видом, будто понимал, что это не совсем правда, но знал своё место и не собирался спорить.
На мгновение в воздухе повисла неловкая пауза. Октавиан почувствовал себя так, будто его поймали за чем-то постыдным — словно он не великий наследник Цезаря, а мальчишка, который подглядывает за соседской девчонкой.
От этой мысли он едва не фыркнул вслух.
— Новые рабы работают хорошо, — спокойно продолжил Секстий, будто не замечая внутренней борьбы господина. — Особенно та девушка. Иллария. Она умная и быстрая. Флавия даже пошутила, что одной Илларии хватит вместо троих других рабов. Говорит, что она работает так, будто боится, что если остановится хоть на минуту, то всё исчезнет.
— Она не похожа на рабыню, — снова сказал Октавиан — не вопрос, а утверждение, будто пытался убедить в этом самого себя.
— Да, господин, — кивнул Секстий. — Она говорит, что потеряла память. Её нашли на дороге в одежде, которую никто здесь не носит. Никто не знает, откуда она. Она не похожа на тех, кто обычно оказывается на рынке.
— Потеряла память, — повторил Октавиан с лёгкой насмешливой интонацией. — Очень удобно!
Секстий ничего не ответил. Он знал, что лучше не спорить с господином.
— Проследи за ней, — сказал Октавиан. — Если она что-то скрывает, я хочу знать.
— Да, господин.
Секстий ушёл, бесшумно закрыв за собой дверь. Октавиан вернулся в кабинет и сел за стол. Свитки лежали перед ним, но он не видел их.
«Проследи за ней», — повторил он про себя и поморщился. Звучало так, будто он боится её. А он никого не боялся.
Но он не мог выбросить из головы её взгляд. И это раздражало больше всего.
Он вспомнил своё детство. Мать, которая вечно была занята мужчинами. Отчим, который смотрел на него с презрением. Цезарь, который усыновил его, но никогда не любил. Всю его жизнь люди использовали его. Все хотели чего-то от него. Никто не любил его просто так.
И эта рабыня смотрела на него так, будто он был кем-то важным. Будто он был человеком, а не выгодным ресурсом.
Он не знал, что с этим делать. Он не знал, как быть человеком, которому не нужно защищаться. Он не знал, как быть тем, кого любят за то, кто он есть, а не за то, что он может дать.
Но он знал одно: он не позволит себе слабость. Не сейчас. Не в этой войне.
Он попытался сосредоточиться на донесении, но строчки расплывались перед глазами. В голове снова и снова звучал её голос: «Могу я взять воды?» — так просто, так буднично, будто она спрашивала не у рабыни, а у подруги.
«Это нелепо, — подумал он. — Я, наследник Цезаря, думаю о том, как рабыня просит воды».
И тут он вдруг улыбнулся. Впервые за день. Улыбка вышла кривой, почти горькой, но это была улыбка.
— Ну и дела, — пробормотал он себе под нос. — Меня волнует, как она просит воды.
Он покачал головой, будто пытаясь вытряхнуть из неё лишние мысли, и снова уткнулся в свиток. Но через минуту снова поднял голову и прислушался.
Во дворе было тихо. Только изредка доносились приглушённые голоса, скрип ведра, плеск воды.
«Она уже ушла», — подумал он и почувствовал странное разочарование.
Позже, когда он лёг в постель, он думал о ней. О странной рабыне с чужими яркими глазами и странным акцентом. О том, как она смотрела на него в атриуме — так, будто знала его. Будто видела сквозь него.
«Это глупость, — шептал он себе. — Рабыня не может знать ничего. Рабыня — это просто инструмент».
Но в глубине души он понимал, что она не инструмент. Она была загадкой. И он ненавидел загадки. Загадки заставляли его чувствовать себя уязвимым. И они обязательно должны быть разгаданы, в этом он не сомневался.
На следующую ночь он снова не спал.
Он думал о своей жизни. О том, как он был слабым ребёнком. Как его дразнили в школе. Как он боялся темноты, потому что в темноте его никто не защищал. Как он научился быть сильным, потому что слабость была смертью.
Он думал о Цезаре. О том, как тот смотрел на него — с лёгким презрением, с насмешливой полуулыбкой. «Ты слишком худ и бледен, Гай Октавий. Ты слишком слаб. Ты никогда не станешь воином». И он стал. Он стал тем, кого боялись. Но внутри, в самой глубине души, он всё ещё был тем мальчиком, который боялся темноты и чувства жуткого, удушающего одиночества.
И эта рабыня видела это. Она видела его настоящего. И это было самым страшным.
Он не мог позволить ей видеть его настоящего. Он не мог позволить ей приблизиться. Это было опасно.
Но он не мог выбросить её из головы.
И это было самое страшное.
Когда первые лучи рассвета коснулись мраморных колонн, он наконец закрыл глаза. Но даже во сне он слышал её голос:
— Спокойной ночи, господин.
И от этих слов, таких простых и таких невозможных, у него сжималось сердце.
Глава 6. Латынь с чужим акцентом
Вилла Октавиана. Иллария. Неделя спустя.
Прошло несколько дней после той встречи в атриуме. Я всё ещё чувствовала его взгляд на себе, всё ещё слышала его голос, когда он произнёс моё имя. Но жизнь на вилле шла своим чередом — работа, кухня, приказы Флавии, усталость до онемения в руках.
То утро выдалось необычно тихим. Флавия, которая всегда появлялась на кухне затемно, не пришла. Я, как обычно, пришла к рассвету, но вместо её ворчливого голоса меня встретила тишина. Другие рабы переглядывались и шептались. Я спросила у одного из них, что случилось, и узнала страшное: внучка Флавии, маленькая Ливия, отравилась.
