Читать книгу: «Протокол её сердца»

Глава 1

«Я не саркастичный. Просто у меня дар говорить правду в такой форме, от которой у людей сводит скулы».

– Русская зима – козёл, – говорит Бес, потирая замёрзшие руки.

До настоящей зимы ещё месяц, начало ноября, а снега уже по щиколотку. За окном минус двадцать. Врубаю печку в машине на полную мощность и сую ему в руки стаканчик горячего кофе.

– Ну что там? – скорее требую, чем спрашиваю.

– Яська – кремень. Щипцами не вытащишь.

– Так ты не щипцами, Бес. Любовью, нежностью… Другой прибор вместо щипцов используй, – фыркаю я. – Всему тебя учить надо.

Я пытаюсь хоть что-то выведать о Саше. Её подруга Есения и по совместительству новая муза Максима моё единственное связующее звено.

Бес бьёт меня кулаком в плечо, отчего кофе чуть не расплёскивается.

– Ну, а что там с твоим переводом? Как дела?

– Пока затягивается. Пока все бумажки напишут, мне уже полтос стукнет.

– Скажи спасибо, что Петрович за тебя вообще вписался.

А поводов вписаться у Ивана Петровича было до крыши.

И так, по итогу спасения моей Сашки мне в праздничной обертке с бантом больше моей башки вручили:

Нарушение кодекса оперативного работника. А именно – утрата объективности. Типа, я слишком эмоционально вовлёкся в дело. И в подозреваемую. Отрицать не буду. Вовлекся по полной.

Сокрытие информации и самоуправство. Прямое нарушение всех инструкций по задержанию вооружённого и опасного преступника. Вертеть хотел я эти инструкции.

И вишенка на торте, из-за которой и завертелся весь этот пиздец – несоблюдение процедуры допроса – эмоциональный срыв во время допроса Веклина, ну и, естественно, Царькова. Пусть скажут спасибо, что по стенке не размазал.

Этот срыв не был спонтанным. Это был щелчок, звук снимаемой с предохранителя кнопки. А мой предохранитель сломан еще в детстве. Говорят, характер – это следствие воспитания. А что формирует человека, которого с самого начала не «воспитывали», а попросту выбросили?

Мои родители избавились от меня с легкостью, с какой выбрасывают щенка, оказавшегося не того окраса. Меня, спеленатого в чужое одеяло, подкинули на крыльцо районной больницы. Своего рода «акция дарения», только обратного возврата товар не предусматривал.

Уже в детском доме во мне проснулся некий внутренний дозиметр справедливости, который зашкаливал при виде любой несправедливости. Если у кого-то отбирали вещи или били – я был живым, не особо разборчивым инструментом возмездия. Мой метод был прост, как удар кувалдой: вписаться с размаху и лупить до достижения желаемого эффекта. Бил я с недетским упорством и жесткостью. Воспитатели, видимо, решили, что такую неуправляемую энергию лучше держать в узде, иначе из меня вырастет либо уголовник, либо моя биография закончится строчкой «погиб в уличной драке» в семнадцать лет.

Так я оказался на ковре секции самбо, где моим гуру стал бывший офицер «Вымпела» с выправкой скалы и взглядом, просверливающим тебя насквозь.

– Ну что ты, Артем, лупишь-то как из автомата на одиночном режиме? – говорил он, с невозмутимым спокойствием уворачиваясь от моих яростных атак. – Голова нужна не только для носки волос! Охлади голову. Подходи с умом: разведка, дистанция, выбор приема и только потом применение силы.

Именно Андрей Викторович подарил мне мою новую фамилию – Калашников. «Простота, надежность и высокая пробивная сила при минимальных затратах, – хмыкал он. – Прямо как ты. Только вот заклинивать не надо».

Андрей Викторович стал для меня в последующем не просто наставником в спорте, а ключевой фигурой в жизни, воплощением определенной системы и ценностей. Он научил меня не гасить агрессию, а трансформировать ее в холодную, расчетливую мощь. Он был тем самым стабилизатором, который не давал моему внутреннему реактору пойти в разнос. Благодаря ему я нашел свою профессию, где моя «импульсивность» была переквалифицирована в «высокую скорость принятия решений в условиях стресса». Он обрисовал мне универсальный алгоритм: «Думай. Действуй. Добивай. Всё просто, как три патрона в магазине».

А ситуация с Сашей будто сорвала все годами отточенные правила самодисциплины. В тот момент я снова стал тем самым мальчишкой из детдома, у которого отобрали единственную и дорогую игрушку. И я знал лишь один, проверенный годами, способ ее вернуть – с помощью грубой силы, порождаемой дикой, звериной яростью. Все правила были забыты. Оставался только чистый, неконтролируемый выброс адреналина.

По сути, я сейчас должен либо в кутузке сидеть, либо быть вышвырнутым с работы с волчьим билетом. Но мужики из отдела вписались за меня. И вот, благодаря моему замечательному послужному списку и личному вмешательству Петровича, меня не вышвыривают, а просто… переводят. На другое рабочее место. А конкретно – в посёлок городского типа.

В качестве ссылки я его не зря выбрал. Там, где-то сейчас живёт моя Сашка. Моя заноза под кожей, что не даёт спать и дышать. Пока не выдерну – с ума сойду.

Выяснил, что там есть свой отдел, но свободна только вакансия участкового. Ну ничего себе какой карьерный рост! С опера до участкового – не так больно падать. Особенно если в награду достанется моя Печенька. Я не против.

Вот только она сбежала от меня. Даже не попрощавшись.

Сказать, что я просто прихерел, обнаружив пустую палату и не менее пустую квартиру, – значит не сказать ничего. Это был пиздец. Полный и абсолютный.

Меня грызла не только совесть. Грызло осознание, что из-за моего косяка она оказалась в мясорубке, что эта тварь Царьков дотронулся до нее. Но если бы дело было только в чувстве вины – я бы, наверное, объелся сладкого или сломал кому-то челюсть и успокоился.

Но нет. Мой мозг, предательская сволочь, упрямо и назойливо возвращался к тому поцелую. К её губам. К тому, как она вздрогнула от моего прикосновения, а потом ответила… так, что у меня до сих пор поджилки трясутся. Ни одна девушка, ни один поцелуй в моей жизни не вызывал такого рая внутри. Не бурю даже – торнадо, которое выносило всё дерьмо, оставляя только дикое, животное желание повторить.

И вот, гонимый этим торнадо, я жаждал её увидеть. Не для галочки, не для отчёта. Для себя. Чтобы доказать… Чёрт, даже не знаю, что. Себе? Ей? Что этот поцелуй не был случайностью.

А ещё в мозгу навеки врезалась другая картинка: тот вечер, когда я вёз Сашу в больницу. Её поломанное тело, кровь на моих руках и на сиденье машины. Эти кадры в голове проигрывались каждую ночь, не давая покоя, как заевшая пластинка.

Из-за разборок на работе вырывался я поздно, подъезжал к больнице – а там уже «въезд воспрещён, часы приёма окончены». Хоть в окно лезь, сука.

На четвертый день я взял штурмом пост медсестёр, которые почему-то уплетали моё печенье для Саши. В палате – пусто. В урне валялось миленькое утешение от Петровича – «благодарственное письмо» за косяк нашего отдела. Ну спасибо, порадовал.

А потом завертелась бюрократическая машина, перемалывая мой «послужной список». Ну ничего. Теперь у меня времени – вагон. Я своего ещё не отпускал. Так что, Сашенька, я тебя найду. На этот раз мы поговорим по-нормальному. И не только поговорим.

Глава 2

«Всегда доверяй своему чутью. Если же оно молчит, доверься инстинкту бегства».

Солнце сегодня яркое, слепящее. Лежа на боку, я наблюдаю, как за окном плавно, словно не спеша, кружат в воздухе и опускаются на землю крупные, пушистые хлопья снега. Середина ноября в этом году решила не церемониться и сразу вступила в свои законные зимние права.

Сегодня у меня выходной, но залеживаться в постели не приходится – у меня в гостях Алиса, моя племянница. Это чудо-ребенок с румяными, пухлыми щечками и очень заразительным смехом. Поскольку у Василисы теперь по мужу фамилия Хлебникова, я с уверенностью заявляю: хлебобулочные изделия у них с Тимофеем получаются на славу. Так что почетное право называться «булочкой» от моей машины теперь официально переходит к Алисе.

Маленькая «булочка» пока сладко спит, но в доме становится по-настоящему холодно. Приходится подниматься, чтобы включить отопление на полную мощность.

Дом, однако, прогревается мучительно долго. Мама по телефону, сделав профессиональный «диагноз», сообщила, что виной всему – какие-то «тэны», которые надо срочно менять. Но я никак не решусь впустить в свое убежище незнакомого мужчину с паяльником и набором гаечных ключей. Поэтому мы с мамой заключили стратегический союз: как только Вася приедет за дочкой, я немедленно вызываю местного электрика. С моральной поддержкой зятя и сестры даже ремонт выглядит не таким пугающим.

В этот дом мама бежала с нами тремя детьми от алкоголизма и жестокости отца. Судьба, впрочем, сыграла с нами злую шутку: через месяц после нашего побега он умер в белой горячке. Известие стало для нас шоком и конечно же горем несмотря на то, что мы с сестрой еще несколько лет после его смерти вздрагивали, заслышав поворот ключа в двери. Это был необъяснимый, впитанный кожей рефлекс. Ванька же, к счастью, был в то время совсем мал и не запомнил тех ужасов, что навсегда врезались в нашу память. Зато мои сны регулярно напоминали о прошлом.

Мы остались жить в нашем маленьком, уютном убежище, не решившись вернуться туда, откуда бежали. Зачем? Там не осталось ничего, кроме призраков и обрывков страшных воспоминаний.

Вскоре Васька вышла замуж, и на свет появилось наше главное сокровище – Алиса. Ванька этим летом женился на своей одногруппнице, и, кажется, я ещё не видела его таким счастливым. Но самый главный сюрприз преподнесла мама – она наконец-то встретила мужчину своей мечты.

Дмитрий Евгеньевич с первого же дня вызвал у нас стойкую симпатию. Солидный, надежный, с рукопожатием, от которого хочется проверить, на месте ли кости. Смотрит на маму так, будто она не женщина за пятьдесят, а редкий артефакт, который вот-вот упадет и разобьется. Мы с сестрой, конечно, тут же устроили ему допрос с пристрастием. Выдержал. Мы были искренне счастливы видеть, как мама расцветает, наконец-то познав, что такое настоящая любовь и крепкое мужское плечо.

И вот, когда мама переехала к Дмитрию, я снова поселилась в нашем старом доме, который снова приобрел для меня роль убежища, сбежав сюда сразу после больницы.

Обычно в выходной день я иду в бассейн, чтобы разрабатывать руку. Но раз у меня в гостях Алиска, позволяю себе маленькую слабость. Рука уже почти не напоминает о себе болью, но расслабляться нельзя – нужны постоянные занятия. А с конца ноября я планирую записаться в местный спорткомплекс на курсы самообороны. Надо учиться постоять за себя, причём не только морально.

Времени у меня теперь предостаточно. Во-первых, сельская школа, куда я устроилась с сентября, находится в пешей доступности. Во-вторых, детей в классах мало и все занятия проходят в первую смену. Зарплата, конечно, не столичная, но зато и нагрузка не такая, чтобы падать с ног. Именно такая работа и стала моим спасением, тихой гаванью, где я смогла постепенно прийти в себя и восстановиться физически после всех тех ужасных событий.

В свободное время занимаюсь рассадой цветов – местные жители с удовольствием их раскупают. Летом и вовсе планирую расширить нашу теплицу и экспериментировать с хвойными растениями. Я осваиваю всё новое, что только попадается под руку, – лишь бы занять голову, перебороть старые страхи. И, конечно, чтобы больше не думать об Артёме. Наверное, у меня это получилось бы куда быстрее, если бы не Яська, которая периодически сообщает, что он снова интересовался, как я. И какой, спрашивается, во всем этом смысл?

Потягиваюсь, делаю лёгкую разминку. За окном хлопья снега разбушевались не на шутку и теперь стоят практически белой непроглядной стеной. Но сквозь эту плотную завесу я всё-таки разглядела, как к дому напротив подъехала грузовая машина, из которой выгружают что-то, похожее на мебель. Видимо, заселяются новые жильцы. Наконец-то ещё один дом на нашей улице перестанет пустовать.

Вообще, по правую сторону расположены так называемые административные дома – их предоставляют приезжим специалистам: учителям, врачам, участковым и даже тренерам для нашего нового спортивного комплекса. Поговаривают, что к нам должен прибыть новый участковый. Что ж, возможно, это как раз он.

Переделываем с Алиской невероятную кучу дел. А именно едим манную кашу и разукрашиваем раскраски. За окном очень заманчиво кружит снег, и мы бежим с Алисой на улицу. Ноябрь, конечно, мастер обмана. Снег липкий, мокрый, пахнет оттепелью – не зима, а ее черновой набросок. Но для нас с Алисой это идеальные условия. Лепим снеговика и то и дело перекидываемся снежками, из-за чего Алиса очень заразительно смеется. Падаем на сугроб делаем ангелов, машем руками и ногами, а потом просто лежим молча наблюдая, как белые хлопья танцуют в сером небе. Ловим снежинки языком и хихикаем.

Идиллию нарушает звук подъезжающей машины.

– Мама! Папа! – визг, способный разбить стекло, и маленькая молния помчалась к машине.

– Что так рано? – спросила я, пытаясь стряхнуть с себя ореол невинности и снег с волос.

– День рождения у сестры Тимофея, – бросила Вася, уже загружая дочь в машину. – Не задерживаемся.

– Ясно. Значит, мой роман с местным электриком снова откладывается, – вздохнула я.

Провожаю отъезжающую машину с улыбкой, Алиса машет мне своей маленькой ладошкой. Посылаю ей воздушный поцелуй. Краем глаза замечаю фигуру, направляющуюся в мою сторону. Новый сосед. И чем ближе он подходил, тем быстрее тает моя улыбка. Дыхание перехватывает. Пресвятые блинчики с повидлом.

Ко мне идет Артём.

Мой мозг, выдает единственную логичную команду: срываюсь с места, бегу к дому как ошпаренная, с грохотом захлопываю ворота, прислоняюсь к ним спиной, медленно сползая на землю.

Очень по-взрослому ….

Глава 3

«То ли носки скользят, то ли Вселенная сопротивляется».

Сегодня все козни Вселенной идут мимо – настроение у меня космическое, заряжен на все двести процентов. Чем ближе я к Саше, тем теплее становится на душе. А сегодня я эту дистанцию сокращу почти до нуля.

Вот уже с пятницы в моём кармане болтаются ключи от служебной квартиры в посёлке Берёзово. Название, конечно, загадочное. Ни одной берёзы в радиусе километра – сплошь сосны да ели. Видимо, основатели были большими шутниками. А вот за посёлком начинается тайга. Непроглядная, дикая и невероятно манящая. Впрочем, и сам «посёлок» – понятие условное. Это, скорее, монстр городского типа, порожденный сном лесного гиганта.

«Работы у тебя тут, Калашников, – весело предупредил меня начальник, вручая ключи, – выше крыши. Так что шапочку в охапочку и в понедельник, чтобы я тебя на посту видел, бодрого и пушистого».

Территория делится на сектора, и нас, участковых, целых четыре счастливчика. Мне в наследство досталось шесть улиц, включая школу и спортивный комплекс. Сразу же вычисляю, что Саша числится сотрудником этой школы. Кайф. Совпадение? Не думаю. Это сама судьба подмигивает мне из-за угла школьного спортзала. От одной этой мысли начинаю мурлыкать, как сытый кот на тёплой батарее.

Разведку боем я провёл в тот же день. Проехался, посмотрел. Место, в целом, милое, если не считать парочки колдобин, способных проглотить «Ладу» целиком, и пары местных жителей, смотрящих на тебя так, будто ты инопланетянин на танке.

В субботу на подмогу прискакал Бес, прихватив газельку у какого-то своего знакомого. Завозим с ним все необходимые вещи, включая мебель. Потому что служебная квартира или так сказать дом, полностью пустой.

Но самый интересный сюрприз подкатил по дороге. Макс, огорошил меня новостью: он взял внезапный отпуск и временно сливает из города. Пытаюсь выяснить в чем же причина. Смутно догадываюсь что готовит побег от Яси. И не потому, что не любит, а как раз наоборот втрескался похоже по самые уши. И каким-то образом ее оберегает, когда спросил от чего. Сказал от себя.

У Макса за спиной – целый ворох теней из прошлого, в которые я не имел права лезть без приглашения. Поэтому я просто хлопнул его по плечу.

– Ладно. Значит, так надо. Но если что – ты знаешь, где я. В Берёзовом, в посёлке без берёз.

Вещи мы сваливаем пока в просторную главную комнату. Стучатся ящики, скрипит паркет, а в голове у меня тем временем строится операция «Саша». С холодной расчётливостью стратега, который знает, что счастье не берут в лобовой атаке, принимаю решение расставить всю мебель и вещи, обустроив жилье. А уже завтра – выйти на охоту. В смысле, на поиски её дома. Тонко, дипломатично, без маньячества. Ну почти.

Но похоже, сегодня я на особом счету у волшебника на голубом вертолёте, который на меня сбрасывает миллион эскимо. Потому что, провожая Беса, застываю как вкопанный перед прекраснейшей картиной в мире.

Моя Печенька резвится в сугробе с незнакомым мне ребёнком. Они смеются так заразительно, что мне, кажется, даже вьюга на секунду стихла, чтобы послушать. Ну вот и искать её адрес не надо, сама вселенная дарит мне её. Сашин румянец и улыбка – зрелище, от которого перехватывает дыхание. Я не решаюсь пошевелиться, боясь спугнуть эту картину. Моих математических способностей хватает, чтобы понять, что ребёнок не может быть её. Поэтому просто стою и пью её смех ушами и глазами, как редкий, драгоценный эликсир.

Потом они падают в сугроб, лежат, ловят снежинки на язык. Хочу быть одной из них – той, что растает на её тёплом языке, на её губах. И желательно медленно.

Бес уезжает, к Саше подъезжает другая машина. За рулём – её сестра, кажется. Ребёнок с визгом, от которого закладывает уши даже у меня, бежит к ней. И как только машина скрывается за поворотом, мои ноги начинают действовать сами. Они несут меня к Саше, будто земля под ними наклонена только в её сторону.

Она замечает меня и замирает. Глаза становятся огромными, а улыбка сползает с лица. Упс, плохой знак. Очень плохой. Потом она срывается с места и бежит к своему двору, а я пускаюсь вдогонку. Да, как маньяк, спасибо, знаю. Но я хотя бы не дышал ей в ухо – уже прогресс.

Успеваю отдернуть руки в последний момент – она с такой силой захлопывает ворота, что я на секунду проверил, на месте ли мои пальцы. Слышу её частое дыхание за створками. Прислоняюсь лбом к холодному железу. Сердце колошматит как отбойный молоток.

Вижу через щель в подворотне, как она садится на землю, прижавшись спиной к воротам. Близко. Так близко, что, кажется, слышу стук её сердца в ответ. Повторяю ее движения, чтобы наши голоса были на одном уровне.

– Саша? – тихо стучу костяшками пальцев. – Саш…

– Никого нет дома, – доносится глухой, сдавленный голос.

– Я вижу твои ноги, Печенька.

– Сам ты печенька! Уходи! Видишь табличку: «Осторожно, злая собака».

– И кто у тебя в роли злой собаки?

– Я! – раздаётся яростное, почти рычание. – Я теперь и есть злая собака!

– Саша, открывай. Ну что ты как маленькая? Давай поговорим.

В ответ – тишина. А я в этот момент хочу сорвать эти ворота с петель, ворваться и прижать её к стене. Не для разговора. Чтобы врезаться в её губы, как в единственный порт после шторма. Схватить и не отпускать, пока пальцы не онемеют. Я так долго этого ждал.

– Саша, прости. Я не могу вот так. Дай объяснить.

– Ты меня преследуешь?

– Что? Нет… Я просто…

– Зачем ты сюда приехал?

– Я теперь тут живу. Работаю.

– И снова мой сосед? – в её голосе столько сарказма, что им можно резать лёд. Ай. Больно.

– Может, это судьба? – рискую предположить, а сам просовываю в щель шоколадку «Алёнка». Мирный жест. Белый флаг. – А, Печенька?

– А может, я снова подозреваемая? И ты снова бросишь меня на растерзание очередному маньяку? – в её голосе дрожь, но не от страха. От боли.

Её слова режут остро. Грудь сдавливает в тиски. Судя по шагам, она уходит. Я вскакиваю с колен.

– Саша, погоди! Прости! Дай всё объяснить!

Шаги замирают. Возвращается. Надежда вспыхивает во мне, как спичка. Но она подошла лишь для того, чтобы швырнуть мне ту самую «Алёнку» уже через верх ворот. Точный бросок. Попадает в грудь. Символично.

Всё понял. Принял. Косяк есть. Будем его исправлять. Уничтожать. До последней крошки.

Бреду к себе в берлогу. Не потому, что сдаюсь. А потому что даже стены – и те нужно брать осадой. И у меня теперь есть всё воскресенье, чтобы придумать, как это сделать.

Глава 4

«В мире не хватит ромашкового чая, чтобы успокоить ярость в моей груди». (с) Шелдон Купер

От весёлого настроения, которое подарил мне день с Алисой, не осталось и следа. Меня трясёт так, будто я голыми руками схватила провод под напряжением. С появлением Артёма все страхи вернулись, будто я снова оказалась в том кошмаре, где его ледяная ненависть оттолкнула меня прямо в лапы того маньяка. И я даже не понимаю, от чего меня колотит сильнее – от страха… или от злости. Потому что он снова мой сосед. Прекрасно. Великолепно. Аплодисменты судьбе, занавес. Но на этот раз я точно не попадусь ни на одну его уловку.

Только через пять минут замечаю, что всё ещё хожу по дому в куртке и болоньевых штанах, будто собралась в поход к Северному полюсу. Сил нет даже дойти до дивана. Опускаюсь прямо на пол в зале и начинаю скидывать с себя одежду, как панцирь. Ложусь на спину, даже не убирая её. Чтоб тебя! – бью кулаком по полу. Старый перелом в руке отзывается тупой, знакомой болью. Прекрасно. Добавим физической боли к душевной.

Пытаюсь дышать глубже, как учат во всех этих «техниках для паникёров»: вдох – выдох – не умираем – выдох – живём. Шоколадки ещё мне суёт… Не надо мне твоих шоколадок, сама куплю. Дуюсь как маленький ребенок.

Меня буквально разрывает от этой каши из эмоций. Внезапно звенит телефон. Мой новый номер знают только семья и Яся. Но разговаривать я сейчас не смогу: голос дрожит, мысли скачут, как кузнечики на допинге. Перевожу на беззвучный и продолжаю лежать, уставившись в потолок, будто он мне должен ответы. Но экран снова загорается. Сообщение от Яси: «Можно к тебе?»

Пишу быстро: «Конечно можно. Что-то случилось?»

Мгновенный звонок. Поднимаю трубку и слышу не связную речь, тихие, сдавленные рыдания.

– Ясь, что такое? – резко сажусь, в глазах начинают плясать искорки.

– Я его не понимаю, Сань… – её голос полон отчаяния.

– Максима?

– Угу… – всхлипывает она. – Он каждый день разный. То смотрит так… с такой нежностью и страстью, что у меня земля из-под ног уходит. То бежит от меня, как чёрт от ладана. А сегодня узнала… что он просто уехал из города. Не сказав ни слова. Не попрощавшись.

И она снова срывается на плач. Для Есении это непривычно. Она всегда была скалой и оптимистом. У неё стакан всегда не то, что полон, из него льёт через край. И я в глубине души понимаю – она влюбилась. По-настоящему. И не знаю, как помочь, чем утешить. Слова кажутся такими пустыми.

Начинаю расхаживать по комнате, пытаясь её успокоить.

– Приезжай ко мне. Затопим баньку, на лыжах сходим, чаю с травами попьём. Сериалы посмотрим. Или вообще переезжай ко мне, тут в школу как раз математички нужны.

Мой взгляд машинально выхватывает движение в окне напротив. В этом ранее пустующем доме так и нет ни штор, ни жалюзи. Артём прекрасно виден. Он двигает мебель, расставляет коробки. Сильный, уверенный. Останавливаюсь у окна и смотрю, как заворожённая. В нём столько… жизненной силы и такой красивый. Даже сейчас, когда я ненавижу его.

Но всхлипы Яси в трубке возвращают в реальность, и злость накатывает комом к горлу.

– Приедешь? – переспрашиваю, отводя взгляд. – У меня завтра ещё посещение бассейна, можем вместе сходить.

Артём замечает меня. Медленно подходит к своему окну, опирается руками о подоконник и смотрит. Пристально, не отрываясь. Будто пытается прочесть мои мысли сквозь стёкла и метель. Не собираюсь ему уступать. Повторяю, его позу, смотрю в упор-убиваю взглядом.

– Приеду, – слышу я её тихий, но твёрдый ответ.

У меня возникает странное чувство, будто между нами нет ни стекла, ни дороги. Будто мы в упор смотрим друг другу в глаза через всё это пространство.

– Что приготовить, пока едешь? – спрашиваю Ясю.

– Да мне всё равно… Давай суши закажем? Или пиццу?

– Хорошо…

– Тут Артём

– Кто?

– Артём

– Как… где? – Тот самый Артём?

– В окне напротив. Тот самый.

– Не могу ничего понять.

– Он мой новый сосед.

На том конце провода на секунду воцаряется тишина, но я чувствую, как тараканы в голове Яси начинают быстро передвигать шестеренки, отвечающие за умственные процессы. Затем раздаётся долгий, выразительный выдох.

– Ну нихрена себе… – произносит Яся, и в её голосе звучит целая гамма чувств. – Ну нихрена себе, вот это сериальчик разворачивается. Буду через час. Ясино любопытство берет вверх над собственными переживаниями.

– Жду, – шепчу и отключаюсь.

Медленно не отрывая взгляда от Артёма, берусь за шнур от шторы. Он всё так же стоит, не двигаясь. Мы как будто играем в игру гляделки, кто первый отвел взгляд – убит. Его взгляд тяжёлый, неотрывный. Я дергаю за шнур, и тёмная ткань медленно заслоняет его, метр за метром, пока не скрывает полностью. Но даже когда он исчезает из виду, я всё ещё чувствую его взгляд на себе. Будто он прожёг стекло и остался в воздухе – тёплый, настойчивый и опасный.

Через час я снова лежу на полу в зале, но уже вместе с Есенией. Мы обожрались пиццей и мороженным до такой степени, что я задумываюсь о скрой помощи для обжор.

Яся слегка пьяна. Я – нет. Я принципиально не пью: привет, страхи взрослого ребёнка, который насмотрелся на своего отца-алкоголика. Да и рядом с трезвой Ясей надо быть начеку, а уж рядом с пьяненькой лучше сразу страховой полис оформлять.

Ещё минут десять назад я отбирала у неё телефон, спасая от гениальной идеи записаться на прыжок с парашютом.

Сначала мы обе рыдали, перемывая косточки нашим объектам чувств: у Яси к объекту— любви, у меня – ненависти.

А сейчас мы уже валяемся на ковре, дико смеёмся и мучаемся от пищевой передозировки. По телевизору идёт третья часть «Гарри Поттера», которую мы знаем наизусть. Мы в унисон орём реплики героев, словно два сумасшедших дублёра, которых выгнали со съёмок за чрезмерное чувство юмора.

– Давай танцевать! – резко вскакивает Есения и начинает кружиться. Её вестибулярный аппарат в полном афиге и, кажется, спрашивает: «За что?», потому что Яся тут же падает. Я ловлю её, мы смеёмся как ненормальные.

Она включает музыку. Ну всё, понеслась. Мы танцуем и орём припев невпопад ранее неизвестной мне песни. Мужчина под движовую музыку поёт как сильно скучает по своей богине. И тут Яся вдруг застывает столбом.

– Что случилось? – спрашиваю.

– Он по ней скучает, Сань… А Макс по мне – нет. И Артём по тебе – тоже нет.

Она молчит секунду, потом глаза загораются. О-о-о, знакомый взгляд. Так начинается беда.

– А знаешь что? Я им сейчас всё выскажу. Всё!

И, конечно же, она стартует к двери, на ходу надевая мои домашние тапки.

– Яська, стооой! Отбой команде! – ору и несусь за ней.

Из обуви у меня – безразмерные валенки Ваньки, оставшиеся ещё со времён его жизни здесь. Мои ноги в них выглядят как спички, вставленные в два пушистых холодильника. Но выбора нет.

И вот я, в одной пижаме и «супер-ботинках», лечу за этим сумасшедшим ураганом.

– А вот ты мне как раз и нужен! – уже где-то впереди орёт Есения. – А ну иди сюда, бессовестный, бесчувственный…

Я почти хватаю её за руку, но мои ноги предательски запутываются в гигантских валенках. Поскальзываюсь на накатанной дороге и смачно падаю на колени.

Это даёт Ясе преимущество. Она, как олимпиец по забегу, уже газует вперёд.

– Яся, чтоб тебя за ногу! – завываю я, скользя как корова на льду. Мои ноги живут отдельной жизнью и никак не дают мне встать.

Я еле поднимаюсь, отряхиваю колени – будто эта процедура может вернуть мне достоинство – и снова бегу за Ясей. С ужасом замечаю, что она бежит к дому Артёма, который почему-то как раз оказывается на улице. Стоя на стремянке, он что-то прикручивает к стене дома. Есения меня не слышит. Когда Яся на эмоциях – она и ураганы обгонит. И ещё по пути накричит на них за беспорядок.

Яся подбегает к Артёму и начинает трясти с ним лестницу.

– Эй-эй, женщина, потише! – восклицает он, судорожно пытаясь слезть.

Добегаю и хватаю Ясю за руки, давая Артёму безопасно спуститься на землю.

Он уже улыбается во весь рот – будто перед ним разворачивается увлекательное шоу.

– Передай своему другу… – Яся тычет в него пальцем. – Чтоб забыл меня! Мне вообще пофиг! Я по нему не скучаю! Пусть катится куда хочет! Вот ещё! От вас, мужиков, одни беды! И, чтобы закрепить эффект, она хватает горсть снега и швыряет в Артёма.

Он, все так же улыбаясь, стряхивает его с груди. Смотрит на меня, поднимая брови.

– Конфет с ликёром переела. – Отвечаю на немой вопрос Артёма.

Я тяну её назад, к дому, но она вырывается и начинает крутить головой – как боевой радар. И тут её палец наводится на проходящего мимо мужика, просто мирно выгуливающего собаку.

– Мужчина! – выкрикивает Яся, наставляя на него судейский палец. Мужик вздрагивает так, будто сейчас ему предложат отдать почку.

– А вы скучаете по своей женщине?!

И уже летит к нему.

– Да чтоб тебя, Яся! – я бросаюсь за ней, но меня резко останавливает Артём. Он хватает меня за руку и разворачивает к себе.

Мы замираем. Смотрим друг другу в глаза. Он молчит, будто не знает, что сказать.

– Скажи завтра подруге, когда в себя придёт… – тихо говорит он. – Что Макс это делает для её безопасности. Он хороший человек. И если он так поступил – значит, так нужно.

Я стою, тяжело дыша. Изо рта вырываются клубы пара. Опускаю взгляд на наши сцепленные руки. Он водит большим пальцем по моему запястью. Медленно вытаскиваю ладонь. Просто киваю и бегу за Ясей.

Она уже машет мне с другой стороны дороги:

– Айда кататься на горке!

– Так мы в пижамах! Надо хотя бы ледянки!

Но Яся хватает какие-то картонки, оставленные местной ребятнёй. Ну а что, тоже инвентарь.

Мы садимся паровозиком и с визгом катимся вниз. Визжим, хохочем, а под конец просто кубарем летим в снег, как два пингвина, которые не согласовали траекторию. Пусть Артём видит, как я счастлива. Что он ни капельки меня не задевает. А он задевает. Все струны моей души. И тепло его ладони до сих пор больно отзывается в душе. Но Артём стоит у своего дома и смотрит на нас. Долго. Внимательно. Так, что внутри что-то снова предательски откликается.

– Ух, холодно как… – пробирает меня дрожь. – Яська, мы простудимся!

Всё ещё смеясь, мы бегом несёмся домой. Дома мы отогреваемся горячим облепиховым чаем, после чего Яся падает прямо на ковёр, раскинув руки, будто только что спасла мир и теперь имеет полное право умереть красивой смертью.

– Мы были… великолепны, – торжественно выдыхает она.

– Мы были идиотками, – поправляю я.

– Я буду писать Максу! – объявляет Яся, снова оживая.

– Ты будешь спать, – говорю я и вырываю у неё телефон. – Потому что, если ты напишешь сейчас, то завтра сама себя возненавидишь.

– Я уже себя ненавижу! – всхлипывает она.

Она укладывается на диван, накрывается пледом, но через секунду высовывается, как черепашка-ниндзя:

– А Артём на тебя смотрел.

Я фыркаю:

– Он смотрит на всех.

– Нет, – щурится Яся. – На меня он смотрит как на стихийное бедствие, на других – как на соседей. А на тебя – как на человека, который может его от этого стихийного бедствия спасти.

Я закатываю глаза:

– Он просто был в шоке.

Но… внутри что-то неприятно тянет. Или приятно. Или это всё-таки последствия пиццы? Яся уже засыпает. Её глаза закрываются, а губы ещё пытаются что-то сказать:

– Саня… ты ему нравишься…

– Спи уже, оракул, – шепчу я, укрывая её сильнее.

Я подхожу к окошку и отодвигаю штору. Артём смотрит из противоположного окна на меня. Как будто ждал, что я тут появлюсь. В его взгляде нет осуждения. Только понимание. И что-то ещё – тихое, осторожное. Такое, от которого внутри становится теплее, чем от чая.

Телефон пиликает.

«Если понадобится помощь. Можешь постучать ко мне. Я тут через дорогу)))».

Ага сейчас прямо, бегу и падаю. И откуда у него мой номер? Снова оповещение на телефоне.

«Спокойной ночи, Саша».

Ничего не отвечаю. Задвигаю шторы. Плюхаюсь рядом с Есенией на диван. По телевизору идет какая-то комедия. Я почти сразу проваливаюсь в сон – но ненадолго.

Меня резко бросает в темноту. Снова лес. Тёмный, вязкий, будто воздух тут можно жевать. Я бегу босиком – вместе с мамой и сестрой. Холодная земля режет ступни, и каждая ветка будто хватает нас за ноги.

Сзади – шаги. Тяжёлые, неторопливые. Знающие, что догонят. За нами гонится отец.

Мы бежим, но как будто по колено в воде: быстро двигаем ногами, а на деле – остаёмся на месте. А шаги приближаются. Я пытаюсь кричать, но из горла не вылетает ни звука. Только воздух, который тут же глотает тьма. И вдруг отец исчезает. На его месте – Царьков. Он смотрит на меня, медленно… медленно берёт маму за шею – и хрусть. Потом сестру. Ещё хруст. Протяжный, жуткий. Я кричу, но звука нет. Только этот мерзкий, тянущийся хруст костей, от которого хочется выскочить из собственной кожи.

– Санька! Санёк! Проснись! – что-то встряхивает меня.

Открываю глаза – Яся хлопает меня по щекам.

– Опять кошмары? – её голос дрожит. – Ты пила таблетки, которые тебе врач назначил?

Я мотаю головой. Слёзы уже текут сами.

– Саня… так нельзя, – шепчет она, обнимая меня. – Ты же вообще не спишь. Ты себя убьёшь так.

И тут меня прорывает. Я плачу.

Яся сначала гладит меня по спине, потом сама начинает плакать. И мы обе понимаем: это не просто слёзы из-за кошмара. Это слёзы за всё – за месяцы боли, за страхи, за усталость, за тех, кого не вернуть, и за тех, кто не оправдал надежд. Мы лежим, обнявшись, и тихо плачем. Потом медленно успокаиваемся и, всё ещё обнимая друг друга, снова проваливаемся в сон.

Глава 5

«Если мир рушится, подвинься. Пусть рушится в другую сторону».

Быть рядом с Сашей и не трогать её – высшая степень пытки. Пялимся друг на друга из окон через целую улицу, как два снайпера на позициях. Только я целился сердцем, а она – взглядом, которым можно убить сильнее, чем пулей. Смешно, если бы не было так грустно.

Я расстроен до одури. И от того, что не смог всё объяснить. И от того, что она винит меня в том, что с ней произошло. И самое страшное – она ведь не ошибается. Ни на грамм.

Злясь на себя, растаскиваю мебель и вещи по квартире. Квартирка небольшая: одна комната, маленькая кухня, санузел совмещён с ванной, где бойлер выглядит так, будто доживает свои последние денёчки. Но горячая вода всё ещё идёт – уже победа.

Голос Саши, полный боли, никак не выходит из головы. Пинаю коробку – та летит в стену и жалобно гремит.

То и дело поглядываю в окно. Жалюзи решил не вешать. Чёрт с ними. Это будет мой наблюдательный пункт за Печенькой. В рамках закона… ну… почти.

Улыбаюсь, вспоминая, как она глядела на меня, стоя у своего окна. Холодно, но горячо. Оттолкнула, но сама же смотрела. Упрямая.

По плану еще установить спутниковую антенну. Телек я практически не смотрю, но иногда включаю, чтобы дома хоть что-то говорило.

Беру лестницу. Хлюпкая, шаткая, но вроде должна выдержать мою тушу. Тащу её к воротам, раскладываю и начинаю прикручивать антенну к стене.

И тут боковым зрением ловлю достаточно комическую картину. Саша – в безразмерных валенках, будто украла их у Деда Мороза. На ней – тонкая пижама, которую, честно говоря, носить в такую погоду категорически запрещено санитарными нормами. Особенно если рядом мужчина с психикой, способной расплавиться от одного её вида.

Пижама обтягивает её так аппетитно, что я чуть шуруповёрт не роняю. Она бежит по снегу, кричит что-то вроде:

– Яська, стой!!!

Но Ясю я не вижу. Потому что Яся уже подо мной. И трясёт мою лестницу так, будто пытается стряхнуть с яблони последнее, особенно крупное яблоко. А я реально крупное яблочко. Если упаду – будет плохо всем.

– Эй! – выдыхаю я, судорожно цепляясь за стену. – Девочки, вы что, решили меня похоронить в Берёзово?

Яся просит передать Максу, чтобы он катился куда глаза глядят, что ей все равно. А значит ей не все равно. Я разделяю ее боль. Я смотрю на неё и знаю это слишком хорошо – боль, которая сжирает изнутри. Я разделяю её чувства до последней клетки.

Пока она докапывается до случайного мужика, который просто выгуливает собаку, и спрашивает, скучает ли он по своей женщине, я перехватываю Сашу за руку. Нежно, но уверенно. Вот кто по своей женщине скучает – так это я. Очень. Сильно. До ломоты

И вот, наконец, впервые за всё это время я держу её за руку. Настоящее, живое прикосновение, которого мне чертовски не хватало. Провожу большим пальцем по её запястью, по пальчикам, будто выписываю какой-то тайный код, который может объяснить ей всё, что происходит у меня внутри. Хочу рассказать всё – всю глубину того, что она для меня значит. Но чёртов страх спугнуть её держит меня за горло.

Вместо признаний мямлю какую-то глупость: убеждаю её, что Макс, скорее всего, не специально так сделал. Что хотел уберечь Ясю. От чего – сам не знаю. Но нужно же что-то сказать, лишь бы Саша ещё секунду стояла рядом. Мы оба смотрим на наши сцепленные руки. По мне растекается тёплая волна, будто кто-то на секунду включил солнце.

Но она медленно освобождается из моей хватки. Просто кивает. И убегает за Яськой, которая уже схватила картонки и зовет Сашу кататься с горки. Они летят с горки кубарем, визжат, смеются, цепляются друг за друга. Я стою и смотрю на них, и мне нравится эта картина больше всех видов мира. Мне нравится видеть её такой. Мне нравится знать, что она рядом.

Потом они, хохоча, убегают в дом. И мне ничего не остаётся, кроме как вернуться к себе. Ужинаю тем, что привёз с собой – холодной готовой едой, которую даже микроволновка стесняется разогревать. Наливаю чай. Пью его у окна.

И, конечно, надеюсь, что Сашка снова появится на нашем пункте переглядок.

И снова на моей улице праздник: в окне маячит Саша. Как будто специально выходит именно тогда, когда я уже почти смирился, что сегодня её больше не увижу.

Смотрю на неё и пытаюсь одним взглядом передать весь спектр своих чувств. Если бы глазами можно было разговаривать, она бы сейчас услышала признание, любовную клятву и пару откровенно неприличных мыслей в придачу. Пишу ей смс – предварительно, конечно, выудив её номер телефона через администратора школьного сайта, под видом «задания нового участкового». Ну а что? На службе же. Всё по делу. Почти.

Вижу, как она опускает голову, читает. И по выражению лица понимаю: я последний человек, к которому она пойдёт за помощью.

Отправляю ещё одно: «Спокойной ночи, Саша». Тут же зашторивает окно – чётко, красиво, демонстративно. Осталось прикрепить табличку на шторы «Артём, иди лесом». Контакта сегодня больше не будет – ясно как снег за окном. Заваливаюсь на кровать, раскидывая руки, будто проиграл битву века. Глаза сами закрываются. И, конечно, вижу Сашу.

Её тонкую пижаму. То, как она движется, как улыбается. И будоражит все мои мужские фантазии. А фантазий у меня тьма. Каждая – горячее предыдущей. И если бы сны могли сбываться – я бы уже давно жил в раю.

Судя по колотуну в доме на утро, на улице крепкий мороз. Полы хрустят под ногами. Подхожу к окну: у соседки шторы распахнуты. Значит, Саша уже бодрствует – ранняя пташка. От её ворот тянутся свежие следы лыжни.

Лыж у меня нет, но думаю пойти на пробежку вслед за Сашей. Рысью сбегаю в ванную, умываюсь, закидываю в себя бутерброд с колбасой – скорее глотаю, чем ем. Делаю лёгкую разминку прямо на морозном воздухе и бегу в лес искать свою Печеньку.

Долго бежать не приходится видимо вышли недавно. Или, скорее всего, причина в Яське: та регулярно падает, Саша поднимает её, обе хохочут.

Лес сегодня как сказка. Заснеженные сосны стоят как великаны в белых шубах, воздух пахнет морозом и сладкой хвоей. А моя Сашка… будто Снегурочка, только гораздо красивее.

Подбегаю к девчонкам.

– Доброе утро, красотки! – выдыхаю я. – Ну что, устали покорять Северный полюс? Смотрю в упор на замерзшие губы Саши.

– Мы только разгоняемся, – фыркает Яся, пытаясь не завалиться в сугроб.

– Яська ты уже три раза землю целовала, – смеётся Саша.

Я открываю рот, чтобы что-то ляпнуть, но Саша вдруг поднимает руку:

– Тсс… смотрите.

Мы поворачиваем головы. На просеке, словно в замедленной съёмке, появляется семейство косуль. Тонкие ноги, будто выточены из льда, гладкие бока переливаются под утренним солнцем. На снег ложатся их мягкие следы – будто кто-то рисует кистью.

Они переходят просеку настороженно, но грациозно: королева и её придворные.

– Вот это да… – шепчет Саша.

– Дааааааааа… – вторит ей Яська, залипая.

– Безумно красиво, невероятно, – тихо говорю я, но смотрю только на Сашу. На её раскрасневшиеся от мороза щёки, на ресницы, тронутые инеем.

У Яси звонит телефон. Мы все вздрагиваем, а косули, услышав звук, бросаются в чащу и растворяются между стволами. Яська, неловко работая палками, отталкивается от нас, чтобы принять звонок.

Между мной и Сашей ложится тишина – плотная, холодная, как утренний воздух.

– Саша… – начинаю.

Она сразу режет:

– Не хочу ничего слушать. К чему это все. Не надо, Артём.

– Саша, это ошибка моего отдела… и моя. В первую очередь моя. Я не знал. Все документы указывали на Александру Мельникову. Она слишком умело всех обманула как лохов нас….

– Что с ней будет? – перебивает Саша.

– Её пока не нашли.

Саша молчит, лицо у неё – как маска.

– Надеюсь, её не найдут, – тихо произносит она. – Она спасла столько женщин и детей… может, спасёт ещё.

Повисает тишина. Я чувствую, как она прячет взгляд.

– Ты даже не пришёл в больницу… ко мне.

– Я приходил… – начинаю, но слова куда-то разбегаются. Получается она ждала меня. В груди тяжело саднит. Хочу сказать многое, но мысли путаются.

Нас Перебивает Есения, ей надо в город, поэтому они берут обратный курс к дому. Но выясняю полезную для себя информацию, что у Печеньки сегодня сеанс бассейна.

Саша не говорит больше ни слова. Просто резко разворачивается и красивым коньковым ходом уходит догонять Ясю. Я смотрю ей вслед и только потом трогаюсь за ними по их лыжне, беспощадно ее ломая своими широкими следами.

Быстро их догоняю, так как Яся притормаживает весь ход. Так и кажется, что Саша бы сейчас рванула во всю мощь своим идеальным коньковым ходом и улетела вперёд, как белая молния. Но она не бросает подругу – идёт классикой, аккуратно, медленнее, чем ей хочется. Красиво и грациозно. Ммммм.

Обгоняю их, подмигиваю Саше. Подбегаю к Сашиному двору, достаю из кармана шоколадку, которую ещё утром схватил «на всякий пожарный». Просовываю её в ручку ворот. Убеждаюсь, что девчонки наконец вышли из кромки леса, и только тогда бегу к себе. На ходу в голове снова и снова звучат её слова. Она ждала меня в больнице. Она надеялась. Она злилась, потому что ей было не всё равно. А это значит… чёрт возьми, это значит, что я ей небезразличен. И если так – я больше не собираюсь оправдываться, выбивать себе шанс или стучать в закрытую дверь. Я просто возьму её к себе.

Она будет со мной. Я буду рядом. Настойчиво. Нежно. Неминуемо.