Читать книгу: «Кем считать плывущих»

Анахарсис, скифский мудрец, на вопрос, кого больше, живых или мертвых, переспросил: «А кем считать плывущих?»

Путь из Дамаска
7 августа – 7 сентября 2015 года

Азиз приступил к давно разработанному плану побега. Пока он учился в техническом институте, его не трогали. Но теперь, с окончанием, надо было в армию. Он не хотел воевать ни за Асада, ни в армии революционеров и вообще не хотел стрелять в людей. Азиз хотел дальше учиться и решил бежать из страны.

Маршрут он продумал тщательно, в интернете в разных группах, созданных специально для обсуждения этой темы, проанализировав все возможности. Азиз ко всему подходил основательно.

После долгих раздумий, прочитав в социальных сетях рассказы соотечественников, сумевших к тому времени уже эмигрировать, о достоинствах и недостатках разных стран, он выбрал страной исхода Германию.

На последних курсах института он начал подрабатывать и откладывал деньги, ни на что не тратя. В результате сумма оказалась не такая уж большая, родители дали ему с собой полторы тысячи долларов – все, что могли сами накопить.

Ранним утром седьмого августа 2015 года Азиз вышел из дому, имея в поясном кошельке, спрятанном под рубашкой, доллары, что дали родители, и еще своих две тысячи евро, к счастью, заранее обменянных: стоимость местных денег падала с каждым днем. И немного сирийских лир – для трат внутри Сирии. Из вещей у него был с собой только рюкзак, в котором поместились надувной жилет, спальный мешок, пара смен белья, запасные штаны и свитер, несколько футболок и тонкая куртка. Он знал, что, возможно, часть пути придется проделать пешком, и поэтому лучше быть налегке.

Паспорт и мобильный он уже упаковал в пластиковые пакеты – на случай, если придется перебираться вплавь. Он читал на форумах, что такое происходит почти с каждым. Наличные деньги были тоже в отдельном пакете, защищающем от влаги.

Высокий, со спортивной фигурой, вчерашний студент с орлиным носом и львиной гривой непокорно вьющихся волос начал свое опасное и, возможно, последнее в жизни (многочисленные рассказы от очевидцев в интернете не оставляли места излишнему оптимизму) путешествие налегке и без сожалений.

Азиз сел в маршрутное такси из Дамаска до Бейрута, заплатив две тысячи сирийских лир. На то время это было около двадцати пяти долларов: Азиз приучал себя пересчитывать все на доллары. Кроме него в такси были еще пятеро. За два часа они доехали до Бейрута, и Азиз поймал местное такси до аэропорта. Билет на самолет в Стамбул он купил заранее через интернет, заплатив около четырехсот долларов. Пока время было рассчитано правильно, Азиз прибыл в аэропорт, когда регистрация на его рейс еще не началась. Выйдя из аэропорта в Стамбуле, он сразу поехал на автобусную станцию и сел в автобус до Измира.

Прибыл он туда уже поздно вечером и направился в выбранную на специализированном сайте ночлежку. С завтрашнего дня надо было искать людей, готовых перевезти на греческий остров Самос.

Азиз заснул мертвым сном, едва его голова коснулась подушки в дешевом номере, заставленном трехэтажными кроватями.

Утром, выспавшийся и бодрый, Азиз направился на толкучку, где намеревался найти посредника для переправы в Грецию. Он планировал выдержать предыдущий темп передвижения, но все оказалось не так просто. Изо дня в день Азиз надеялся наконец найти проводника, который согласится перевезти на лодке в Грецию, но каждый раз ничего не выходило.

Он уже знал всех лавочников, которые соглашались за определенные проценты быть посредниками в оплате перевозки. Цена переправы на лодке была тысяча двести долларов, лавочники брали себе по завершении дела пятьдесят долларов. Это нелегально: есть риск, что придет полиция с обыском и деньги пропадут. Азиза уже не раз кидали, обещали, что завтра будет лодка, но потом не приходил никто на назначенное место, и Азиз шел к лавочнику забирать свои деньги обратно. Он уже наслушался историй о том, что люди теряли деньги, заплатив сразу тем, кто им обещал, всё или задаток, поверив, как своим. Постепенно у Азиза начали отказывать нервы. Ему казалось, что он никогда уже не выберется из Турции. На девятый день поисков он познакомился с семьей из родного города. Отец семейства Юсеф, высокий, благородной внешности человек, был преподавателем университета. Супруга его Феруз преподавала в школе. С ними был двенадцатилетний младший брат Феруз, очень грациозный подросток Фади, с невероятно красивыми глазами и тонкими чертами лица, такой же красивый, как сестра, и двое детей, двухлетний Надир и совсем еще грудная Амель. Азизу показалось, будто он родственников встретил. Им тоже пришелся по душе умный и смелый парень. Они вспоминали родной Дамаск, будто уже не одно десятилетие жили в изгнании, выискивали общих знакомых. И главное – целью их путешествия тоже была Германия. Эта встреча оживила их всех, придала новые силы. И удача наконец улыбнулась. Через одиннадцать дней после того, как Азиз прибыл в Измир, и через две с половиной недели после прибытия семьи Юсефа наконец нашелся водитель, готовый отвезти их на побережье. Они пошли в полночь в парк, в то место, где накануне договаривались. Вначале показалось, что кругом пустынно, но затем послышался тихий шепот из соседних кустов. Неподалеку под разными кустами, пригнувшись, прятались группки людей. Азиз и Юсеф с семейством тоже решили присесть под одним из кустов. Прошел час, но никого не было. Вдруг послышался звук мотора, медленно проехала машина, кто-то из нее освещал фонариком кусты. Все затаились, вжимаясь в кусты и стараясь не дышать. Ничего не заметив, патруль отъехал. К счастью, младшие дети спали, но Фади занервничал. Азиз заметил, что его пробирает дрожь. Приобняв мальчика за плечи, шепнул: «Не бойся, брат, Аллах поможет!» Тот благодарно улыбнулся ему и, кажется, приободрился. Азиз сам начал тревожиться, думая, что опять все закончится бесплодным ожиданием, так его изматывающим. Но через два часа снова послышался шум мотора, к ним подъехали два микроавтобуса с легковушкой и остановились.

Спустя некоторое время от кустов начали отрываться черные тени, вытягивающиеся в свете фар и грозно нависающие над стоящими в островке света, по мере приближения превращаясь в обычных напуганных людей. Водители рассаживали выходивших по автобусам.

Два микроавтобуса полностью забились, некоторых молодых людей усадили на полу между сиденьями на корточки.

Автобусы тронулись. Большинство уставших и перенервничавших людей смогли наконец погрузиться в тревожный сон под убаюкивающее покачивание едущих в полной тьме по пустынной дороге машин.

После примерно часа езды оба автобуса вдруг резко затормозили. Спящие люди повалились друг на друга и не сразу поняли, где они и что происходит. Крики на дороге их окончательно разбудили. Выглянув в окна, пассажиры увидели, что вооруженные люди вытащили обоих водителей микроавтобусов на дорогу и жестоко избивают, пуская в ход даже ноги. Пассажиры сидели, оцепенев, не зная, как поступить. Проснувшиеся дети начали громко плакать. Избив водителей и надев на них наручники, вооруженные люди заглянули в автобусы и довольно вежливо знаками велели всем выходить. Кто-то знающий турецкий перевел, что это тайная полиция в штатском. Полицейские тоже были на микроавтобусах. Беженцев сразу разделили, семейных посадили в один автобус, одиноких мужчин в другой. Азизу не хотелось расставаться семьей Юсефа, но полицейские были бескомпромиссны.

Всех повезли в участок. Группу мужчин привели в участок и велели сесть на пол за неимением места. Кто-то принес слух, что семейных сразу отпустили. Азиз почувствовал облегчение и радость за новых друзей. Молодые люди заснули, сидя на полу. Утром им раздали хлеб, немного свежих помидоров и огурцов и воду, но покидать участок не разрешили. На обед тоже был хлеб с помидорами и водой. Ужина не было. На следующее снова принесли то же самое и воду в пластиковых бутылках. Становилось ясно, что полиция еще не совсем понимает, что с ними делать. Азиз встал, чтобы немного пройтись и размять затекшие ноги. Выйти из помещения не разрешили, ходить было негде, всюду на полу в небольшом коридоре сидели беженцы из их автобуса.

Позвонил Юсефу. Тот очень обрадовался, услышав его голос:

– Абу-Надир, как вы там?

– Мы снова в Измире, ждем тебя, Азиз, иншалла, и тебя отпустят!

Вдруг полицейские оживились, забегали. В помещение участка забрел с улицы маленький черно-белый котенок. Полицейские передавали его из рук в руки, гладили, один побежал и принес ему откуда-то молоко, нашли блюдечко, налили. Вокруг него столпились полицейские и беженцы и громко радовались, видя, как тот жадно припал к молоку.

К вечеру всех загрузили в автобус и куда-то повезли. В дорогу с собой всем раздали опять хлеб с помидорами и огурцами и воду. Ехали очень долго, все опять заснули. Наконец автобус остановился. Азиз посмотрел на время в мобильном телефоне: прошло чуть больше суток. К счастью, в полицейском участке им разрешали заряжать телефоны. Выяснилось, что их привезли в лагерь прямо на границе с Сирией. Столько времени и денег было потеряно зря! Азиз был обескуражен.

У входа в лагерь у всех отобрали все вещи, мобильники и паспорта, но деньги трогать не стали. Попытки сбежать были бессмысленными: куда податься без паспорта?

Весь лагерь был наполнен молодыми беженцами из Сирии. Кормили отвратительно, дали какую-то бурду, которую есть было невозможно. К счастью, к лагерю каждый день приходили жители соседней деревни и приносили с собой еду на продажу. Была и домашняя, привычная сирийцам еда, хумус и фалафель. Азиз каждый день покупал только ее.

Так прошло три дня. Зрело недовольство из-за полной неопределенности. Как-то само сложилось в этом лагере, что люди разбивались на группы из десяти и выбирали себе главного. Неожиданно Азиз оказался во главе такой десятки из ребят, с которыми он успел сдружиться. Владея английским, Азиз время от времени выпытывал у охранников, сколько их собираются тут продержать и что намерены дальше с ними сделать, но ответов не было, потому что охранникам это тоже не было известно.

Азиз не знал, что послужило причиной, но вдруг начался бунт. Все его подхватили, раскачивая колючую проволоку и пытаясь выбраться наружу. В бушующую толпу бросили какую-то самодельную взрывчатку, пустили слезоточивый газ, постепенно бунтующие утихомирились.

Но через четыре дня тлеющее недовольство снова вспыхнуло по незначительной причине, и снова волна возмущения захватила всех и понесла к оградам. Охранники опять стреляли, на этот раз Азиза оглушило взрывной волной, какое-то время он ничего не слышал и сидел в оцепенении.

Азиз присматривался к охране. Он уже заметил главного, заместителя начальника. Начальник лагеря появлялся тут редко, а его заместитель, лысый мужчина с лоснящимся лицом, решал все важные вопросы.

На десятый день Азиз набрался смелости и улучил момент, когда можно с ним поговорить наедине. Спросил, что они могут сделать, чтобы их выпустили. Тот посмотрел на Азиза оценивающе, долго молчал, достал платок, вытер пот с лица и вдруг прямо сказал:

– Выпущу каждого, кто заплатит мне двести долларов. Сто для меня и сто для моего шефа.

Азиз пошел к своей десятке. Они не могли поверить такому счастью. Собрали по двести долларов с носа, Азиз занес их в комнату начальника. Ему велели незаметно вести своих парней к воротам. Там всех одиннадцать выпустили, вернув паспорта и мобильные телефоны. Азиз заглянул в свой заметно полегчавший рюкзак: спасательного жилета там не было. Залоснившийся от частого пользования спальный мешок зато был на месте.

Разбираться не хотелось, лишь поскорее бы унести отсюда ноги.

Немного пометавшись и порасспросив местных жителей, нашли водителя небольшого автобуса, согласившегося везти их в Стамбул.

Ехали двадцать четыре часа.

Азиз немного потолкался в Стамбуле, позвонил брату в Дамаск. Тот напомнил, что у них есть дальняя родственница в Стамбуле, дал номер ее телефона. Азиз навестил тетушку, переночевал у нее.

Сидел весь вечер в интернете, выясняя, как лучше поступить в его ситуации. Все шло к тому, что лучше снова вернуться в Измир.

Азиз так и сделал, поехав туда с утра на автобусе.

Позвонил Юсефу, но тот был недоступен. На толкучке, где собирались беженцы, встретилось множество знакомых еще с прошлого пребывания в этом городе. Почти никому не удалось выехать. Но Юсеф с семьей, сказали, уже уехал несколько дней назад.

К старым знакомым добавились новые: еще одна десятка из лагеря сообразила заплатить начальству и выйти оттуда. Они тоже вернулись в Измир.

И один из этой чужой десятки вдруг сказал Азизу, что завтра будет лодка. Азиз спросил: «Точно?» Тот подтвердил.

Азиз ему доверял, присмотрелся в лагере, поэтому решился заплатить ему напрямую, без посредника.

На следующий день они встретились в оговоренном месте. Снова ехали в набитых микроавтобусах. Азиз не мог спать, прислушивался, не догоняют ли их. Автобус вдруг резко затормозил. «Ну вот, снова по кругу», – почти простонал Азиз, но ничего не происходило: какая-то неисправность мотора. Водитель немного повозился с ним, и автобус снова затарахтел. Через два с половиной часа прибыли к берегу.

Все вышли, вдыхая запах моря. Азизу кто-то показал их цель – остров Самос. Он смотрел с берега, меньше двух километров было до этого острова, и слушал шум прибоя. Яркое солнце слепило, было трудно думать, жара одурманивала. Хотелось окунуться в воду, но вокруг были женщины и дети, и деньги некому было отдать на хранение. На берегу было большое скопление людей. Кто-то уже нашел неведомо где палки, воткнул их в белый песок, которым было покрыто все побережье, насколько хватало взгляда, и протянул веревки, на которых сушились детские пеленки. Солнце, казалось, ослепляло сильнее от надрывного плача младенцев, раздающегося со всех сторон, и само усиливало этот звук. У Азиза закружилась голова, он чуть не упал. Может, это было следствие ранения в лагере или голода, но Азиз забыл, кто он и где находится.

Из полузабытья его вывел голос знакомого проводника:

– Приготовьтесь, лодка скоро будет!

Такая удача, ведь другие ждут не одни сутки. Азиз вытащил из рюкзака автомобильную камеру, купленную в Измире взамен утраченного в лагере спасательного жилета, и еле успел ее накачать. Минут через пятнадцать прибыла лодка. На нее страшно было смотреть: небольшая черная резиновая лодка, уже далеко не новая. Казалось, она должна развалиться на полпути.

Неожиданно в нее стали прыгать люди, которые не договаривались с проводниками. Те ловили их уже в лодке и жестко выбрасывали в воду, невзирая на возраст и пол. Крики людей смешивались с криками встревоженных чаек. Подошли еще два проводника, начали бить прикладами тех, кто пробовал залезть в лодку незаконно. По проводникам было видно, что это закоренелые бандиты и им не раз приходилось убивать. Из-за их ли холодного, мертвого взгляда, из-за манеры ли обращаться с людьми, но никто не рисковал им перечить.

Наконец лодка наполнилась людьми. Их явно было больше, чем допускалось техникой безопасности. Некоторым стало страшно, но проводники велели плыть, не дали никому сойти. Азизу тоже было страшно. Он успел наслушаться разных историй о тех, кто утонул на таких резиновых лодочках, или кого ограбили пираты, или чьей смерти способствовали якобы спасатели, летящие так низко на своих вертолетах, что ветер, создаваемый винтами, поднимал волны и переворачивал лодку. Но Азиз знал, что пути назад у него нет. Осталось только молиться Аллаху и надеяться на его защиту.

Чтобы успокоиться и отвлечься, Азиз начал считать пассажиров. Оказалось сорок восемь человек – вместе с детьми.

Другие, казалось, тоже передали свою судьбу Аллаху, постепенно угомонились даже дети; лодка все больше отдалялась от берега. Все сидели, тесно прижатые друг к другу. Начало темнеть. Так и было задумано, чтобы к берегам Греции прибыть ночью, невидимыми для пограничного контроля.

Пассажиры впали в оцепенение под шум волн, окутанные темнотой. Дети все затихли, заснув. Резко заглох мотор. Два лодочника жестами показали не суетиться, чтобы лодка не перевернулась. Азиз на карачках пробрался к ним и поинтересовался, что произошло. Выяснилось, что бензин кончился. Для перевозки нанимали непрофессионалов, обычно после двух-трех перевозок лодочники больше не хотели рисковать жизнью, брали новых, которые не очень разбирались, что и как. И вдруг удача – покопавшись, обнаружили галлон бензина Все вздохнули с облегчением. Лодку заправили, лодочник дернул за стартер раз, второй, на третий стартер выскочил и оказался у него в руках. Все пассажиры как-то разом тихо ахнули, замерев.

И поняли, что оказались посреди моря и не знают, не имеют ни малейшего представления, как дальше быть и что делать.

Азиз взглянул на часы на телефоне: было три часа ночи.

После небольшого онемения все снова одновременно затараторили, начали размахивать руками. Проснувшиеся дети тоже включились и дружно заплакали. Немного успокоившись, начали совещаться, что же делать. Одни предложили позвонить куда-нибудь, попросить помощи. Другие сказали: «Подождем до утра, может, придут рыбаки и вытащат нас».

Через полчаса некоторых начало рвать – то ли от морской болезни, то ли от нервов. Дети продолжали кричать и плакать.

Азиз сохранил у себя на телефоне все рекомендуемые номера на все случаи жизни, найденные на сайтах с советами тем, кто хочет попробовать попасть в Европу из Сирии. Поначалу он пытался убедить напуганных людей, что если позвонить и попросить о помощи, им ничего не будет угрожать. Наконец ему разрешили позвонить. К удивлению Азиза, посреди моря обнаружилась бесплатная интернет-связь, прекрасно работающая.

Он позвонил по Whatsapp одному из сирийских друзей, который был в тот момент в Измире, рассказал о происшедшем и послал ему свою геолокацию на гугл-карте. Друг поделился его геолокацией в разных группах фейсбука, где беженцы оказывали помощь друг другу. Его попросили дать данные Азиза, и меньше чем через четверть часа тому позвонили совершенно незнакомые люди. Спрашивали, какая ситуация на борту, достаточно ли воды, и задавали всякие другие вопросы. Сообщили, что, судя по геолокации, они находятся в данный момент в нейтральных водах. Не повезло, потому что никто не придет на помощь, никого их бедствие не касается.

– Но ваша лодка ближе к водам Греции, – сказал Азизу звонивший ему неизвестный человек. – Попробуйте все вместе грести руками в сторону Греции. Когда доплывете до вод Греции, я пошлю ваши координаты греческой морской службе, и они тогда обязаны будут прийти на помощь.

Азиз рассказал о содержании разговора остальным. Немного поспорили и единогласно решили попробовать грести в сторону Греции. Примерно час они все вместе гребли с помощью рук. Было ощущение, что ничего не происходит, силы на исходе, а лодка, кажется, совсем не сдвинулась с места. Тут Азиз увидел вдали в темноте очертания какого-то судна. Особой надежды это ему не внушило. Он вспомнил, как в хостеле рассказывали люди, неделю назад тоже пытавшиеся поплыть на Самос, что на них напали пираты и отобрали все деньги и мобильники. Знакомый говорил, что это немецкие пираты и они не столько за деньгами охотятся, сколько не хотят пустить беженцев в Европу. Несколько человек рассказывали, что столкнулись с ними: все были вооружены. Они забирали у людей все вещи, заставляли развернуться в сторону Турции, следили, чтобы они доплыли, и потом забирали лодку.

Азизу стало страшно. Тут судно приблизилось к ним, и Азизу как единственному владеющему английским пришлось вступить в переговоры. Оказалось, что это греческая морская служба. Они привязали лодку к своему судну, помогли людям перебраться к себе на борт и направились в сторону Самоса. Они расспрашивали Азиза по пути, с кем он связывался и кого просил о помощи, чтобы убедиться, что поблизости нет другой лодки, что это именно те, по поводу которых им поступил сигнал бедствия.

Судно, казалось, мгновенно доставило их к берегам острова. На лодке пришлось бы еще плыть и плыть.

Всех беженцев попросили выйти на берег и подойти к домику, в котором происходила регистрация. К полудню все получили бумажку под названием «хартия». С этой бумажкой они могли уехать с острова дальше в Афины. На Самосе было легко получить хартию, а на Лесбосе уже были проблемы, говорили люди в Измире, а на других островах надо было ждать от нескольких дней до нескольких недель.

Эту ночь Азиз спал в своем спальном мешке на пляже. Утром он проснулся весь мокрый, днем было холодновато – и к вечеру он почувствовал, что простужен. Но все равно сел на корабль, отплывающий в Афины. В столице уже ждали автобусы, про которые он тоже заранее все прочитал: они везли беженцев из Афин прямо до границы Македонии за пятьдесят евро.

По пути Азиз все время старался знакомиться с попутчиками, чтобы не ехать одному: это было опасно, он читал об этом в интернете. Поэтому когда уже ставшие знакомыми попутчики доезжали до своего места раньше него, он тут же заводил новые знакомства. У границы с Македонией оказалась уже большая толпа беженцев, на вид больше тысячи человек. В отличие от приветливых греков, македонцы закрыли границу, и ее охраняли солдаты, а не полиция. Там же и танки стояли. Они хотели впускать людей небольшими группами, но не было никого, кто бы организовал процесс. Зато было много журналистов, они суетились, бегали вокруг беженцев и фотографировали. Беженцы хотели пройти дальше, но их не пускали. Начались волнения, крики, и вдруг солдаты стали стрелять в сторону беженцев из какого-то газового оружия.

Какие-то волонтеры раздавали толпящимся перед границей людям воду и сэндвичи. Так прошло пять часов. Вдруг просто открыли границу и впустили всех.

Толпа вскочила на ноги и ринулась в открытый вход, пока снова не закрыли.

В Македонии тоже был лагерь для беженцев, но Азиз решил не задерживаться и ехать дальше.

Было много возможностей: такси, автобусы и поезд.

Азиз сел в автобус, который шел до границы с Сербией, тоже за пятьдесят евро. Поездка длилась почти пять часов, страна оказалась небольшой. Азиз знал, что было время, когда люди этот путь преодолевали пешком или на велосипедах, потому что даже таксистам было запрещено перевозить беженцев, а в автобус и поезд их не пускали. Вообще-то в Македонии надо было заказать местную хартию, но Азиз это проигнорировал и просто сел в автобус. Его никто не стал проверять. Было слишком много народу, наверное, некому уже было проверять.

Доехали до определенного места у границы с Сербией, а дальше надо было идти пешком. Как выяснилось, шестнадцать часов.

Сербы были очень приветливы. Не было полиции, никто не разворачивал беженцев. Местные жители из деревень подбегали к беженцам и раздавали им овощи с огорода, вареные яйца, хлеб.

Азиз почувствовал, что по-настоящему разболелся. Видимо, простудился ночью: здесь было холоднее, чем в Греции и Турции. На границе был полевой медпункт, он туда обратился, и ему сделали укол антибиотика. В медпункте же выяснилось, что в Сербии тоже есть своя «хартия», без которой нельзя дальше ехать. Надо было идти дальше пешком, в третью деревню по пути, там ближайший пункт регистрации.

В деревне перед пунктом регистрации была огромная толпа. Азиз ждал с раннего утра до позднего вечера, но его очередь так и не подошла. Он ночевал у порога регистрационного пункта в спальном мешке. Проснувшись утром и посмотрев на очередь из тех, кто все еще был перед ним, ужаснулся и решил, что нет смысла еще целый день так вот стоять без толку. Переговорил с такими же отчаявшимися, как он, решили найти водителя автобуса, который согласится взять их в машину без хартии. Один такой нашелся, сказав, что если они смогут полностью заполнить автобус, то он не станет проверять наличие бумажки. Ну и денег взял больше, по сто евро с каждого.

Водитель поехал не по главной дороге, все время заворачивая на разбитые проселочные, чтобы избежать контроля сербской полиции, останавливающей автобусы с беженцами и проверяющей наличие хартии.

Через пять часов ужасной езды, когда ежеминутно подбрасывает в воздух и потом резко опускает на жесткие сидения, доехали до Белграда.

Азиз совсем разболелся, поэтому решил задержаться там на пару дней.

В течение двух суток от Самоса до Белграда он был все время в пути. Надо было поискать пристанище, чтобы прийти в себя.

Он стучался по очереди во все в хостелы, но они все упорно требовали хартию. Совсем выбившись из сил и отчаявшись, Азиз зашел в один маленький хостел, совсем безо всякой уже надежды, просто чтобы знать, что он не сдался и все попробовал. И тут женщина за стойкой, владелица хостела, увидев его отчаяние и заметив его состояние, сказала:

– Хорошо, принеси хоть какую-то хартию, возьми у кого-нибудь, и я тебя впущу. Мне для проверок нужно.

Азиз вышел на улицу и стал подходить к каждому, в ком видел земляка, с вопросом: «Есть ли у тебя хартия?»

Наконец кто-то ответил утвердительно. Азиз его попросил:

– Возьми у меня в залог все, что хочешь, мне надо снять копию с твоей хартии, я хочу только спать!

Отнес хартию хозяйке хостела, она сама отксерокопировала.

Когда он возвращал хартию, владелец бумажки ему сказал:

– Давай завтра встретимся, сделаем тебе фальшивую бумажку, чтобы ты мог двигаться, я знаю одно место.

Азиз дошел до кровати и провалился в сон. Проснувшись на следующее утро, он побежал к месту условленной встречи. Земляк повел его в какую-то копировальную студию, там молодой парень-серб в два приема отсканировал хартию, вбил туда данные Азиза в компьютере и распечатал для него хартию. Всего за два евро.

– Какие они доброжелательные и хорошие! – сказал Азиз своему благодетелю.

– Они знают, что мы не собираемся здесь задерживаться, – откликнулся тот.

Азиз оставался в Белграде еще три ночи, пока не почувствовал, что болезнь отступила и можно продолжить путь в сторону Румынии.

От людей он уже был наслышан, что сейчас Румыния самая опасная для беженцев страна. Местная полиция всех арестовывает, снимает отпечатки пальцев и требует остаться в Румынии. И если ее потом даже удается покинуть, то другие страны возвращают назад, если видят зарегистрированные в Румынии отпечатки пальцев. В Румынии построили серьезное заграждение на границе.

Когда Азиз был в Белграде, везде говорили – и сам он прочел в интернете – о шумной истории на вокзале в Бухаресте, где оказались запертыми несколько дней тысячи беженцев, которые не могли дальше ехать, а потом Меркель сказала, что они могут приехать в Германию.

Азиз опять стал названивать всем проводникам, чьи контакты были у него в телефоне. Он готов был заплатить побольше, лишь бы не попасться румынской полиции. Азиз звонил всем, и когда ему отвечали, что это пока невозможно, просил дать другие контакты, чтобы он мог попробовать. Ему не хотелось оставаться в Румынии, это никак не входило в его планы. Все, кому он звонил, отвечали, что именно сейчас ситуация очень сложная, никто не хочет рисковать. Ему сказали, что на днях в Австрии нашли грузовики с трупами около двадцати беженцев и был громкий скандал.

Получив один за другим отказы, Азиз снова позвонил брату в Дамаск, попросил что-нибудь придумать. Через час брат прислал номер телефона с именем. По этому телефону Азизу дали другой номер. Человек предложил приехать к нему в лагерь для беженцев на территории Сербии, пообещав что-нибудь придумать. Азиз поехал в этот лагерь на севере Сербии, благо у него была фальшивая «хартия» и он мог спокойно разъезжать по стране. Поездка на машине до лагеря заняла четыре часа.

В лагере Азиз разыскал сирийца, который занимался перевозками. Рассказал ему о своем пути. Тот ему ответил, что готов без проблем отвезти куда тот пожелает, хоть в Бухарест, хоть в Германию, хоть в Швецию. Перевозчик объяснил, что принадлежит к большой организации перевозчиков, у которой свои люди на каждой границе, все сирийцы.

В данный момент, сказал он, у него девять парней из Сирии, все они оставили деньги за услуги дома, у доверенных лиц, и планируют ехать в Швецию. Члены организации передают беженцев из рук в руки своим, в каждой стране разные группы работают. Если беженцев где-то арестовывают и план срывается, то перевозчики вовсе не получают денег, но группа слаженная, срывов практически не бывает, сказал он. Сказал, что весь путь обойдется в полторы тысячи евро, половина сейчас, половина в Будапеште. Самих перевозчиков было человек семь. Все молодые, моложе двадцати пяти лет, работали группами, на группу в шесть человек один главный. Азиз спросил одного: «Что ты тут делаешь?» – «Работаю!» – удивился тот.

Поехали вечером на большом автобусе до какого-то места, потом всем велели сойти, и люди пошли дальше по рельсам. Азиз удивлялся расслабленности семерых проводников, они по пути слушали музыку, танцевали весело и вели себя так, будто это нормальный рабочий день на какой-то нормальной работе. У них, казалось, вообще не было никакого страха. Группа прошагала до двух часов ночи, тут проводники сказали: «Сейчас будет граница».

И действительно, показалась граница с колючей проволокой, рядом были припаркованы полицейские машины.

Но там, где проходили рельсы, не было никаких заграждений. Полицейские посмотрели в сторону группы, но ничего не сказали. Все спокойно пошли дальше. Азиз подумал, что проводники наверняка платят полицейским. Прошли дальше по рельсам, дошли до места, где была автозаправка. Там на заправке тоже работал свой человек, давал знать, есть ли поблизости полицейские, и подготавливал все заранее. В группе, не считая проводников, было человек сорок. По дороге к ним присоединялись другие беженцы, проводники брали с них деньги и соглашались их тоже вести. Вдруг «свой человек» сказал, что подъезжают полицейские. Один из проводников велел всем подать назад. Тут и правда появились полицейские и вышли из машин. Их было человек десять.

Некоторое время все молча переглядывались и сопоставляли силы. Полицейским пришлось признать, что они в меньшинстве против полусотни молодых парней.

Рядом было кукурузное поле. Беженцы кинулись к нему и там попрятались. Потолкавшись на месте, полицейские уехали.

Тут пришел парень со списком и сказал: «Парень, который хочет в Германию, и еще девятеро, которые в Швецию, подойдите ко мне». Они вместе вернулись к заправочной станции, там их ждал водитель с машиной, вмещающей семь пассажиров.

Но все в ней поместились, вместе с проводником.

Водитель сказал: «По дороге не будет никаких остановок, мы едем прямо в Будапешт».

Благополучно доехали до определенного места, там ждали уже двое других водителей с машинами. Второй водитель довез их до хостела, с которым у перевозчиков была договоренность и где, они были уверены, полиция не будет проверять. Там оказались другие перевозчики и беженцы. Азиз по новой привычке со всеми завел знакомство и обменялся телефонами. Им дали в хостеле на одиннадцать человек две комнаты. Но у каждого была отдельная постель. Велели на следующий день подъехать с утра к другому хостелу. Утром компания взяла два такси до этого хостела. Проводник их встретил и сказал, что надо ждать. Через пять часов сообщил, что теперь можно ехать из Будапешта в Германию. Он организовал для них микроавтобус с водителем, тоже арабом. Впереди поехал другой водитель, без пассажиров, он должен был сообщать об опасностях. Всю дорогу они переговаривались по телефону. Несколько раз, когда едущему впереди водителю казалось, что впереди может подстерегать опасность, они поворачивали на другой путь и ждали, чтобы водитель-дозорный их обогнал. Таким образом они доехали до последней деревни в Австрии, недалеко от Зальцбурга. Водитель высадил пассажиров и показал: «Граница вон там. Просто идите пешком по этой улице и окажетесь на территории Германии». Пять часов утра, ни одной живой души вокруг не видно. Группа пошла по пустой дороге мимо аккуратных домиков. Затем деревня кончилась. Они шли дальше по дороге и дошли до другой деревни. Там же был и вокзал.

Азиз понял, что он достиг своей цели и оказался в Германии. Остальные позвонили по номеру, который им дал предыдущий проводник, и договорились со следующим, который должен был приехать и забрать их на вокзале, чтобы довезти до Швеции.

Тот приехал быстро, парни попрощались и сели в машину. Азиз остался совсем один. Он не знал, что чувствовать. После стольких мучений, непрерывной езды, сменявшейся тупым ожиданием, страхом смерти и разных опасностей, цель была достигнута, он в Германии, но что же дальше? Он понял, что дальше у него не было никакого плана. Прошел ровно месяц с тех пор, как он вышел из дома, заметил он про себя.

Дворики берлинские
7 сентября 2015 года

Настя и Денни

Утро у Насти всегда начиналось с отработанных движений и протекало однообразно, в отличие от ее вечеров, которые были по большей части непредсказуемы.

Утренняя экономная механистичность действий сложилась еще в те дни, когда Настя каждый день рано утром шла на работу. Теперь, получив статус независимой медицинской массажистки, она сама планировала время работы, предпочитала, будучи совой по природе, не вставать очень рано без исключительной на то необходимости.

По этой же причине она вечером насыпала полную миску корма для своего кота Шнуппи, чтобы он не будил ее рано и не требовал еды.

Кот был серый в полоску, она специально выбирала такого, как был у нее в детстве в России, и гости из России говорили обычно: «О, у тебя русский кот! Ты его из России привезла?» – и не могли поверить, что в Германии тоже полно таких котов.

До первой чашки кофе Насте думать не хотелось. Встав, она первым делом включала компьютер, а пока он загружался, насыпала корм Шнуппи взамен съеденного ночью и открывала дверь на террасу для него же, потому что с утра тот предпочитал сразу же выходить на прогулку.

Медленно выпивая стакан воды, как она себя давно уже приучила, Настя смотрела, нет ли новых писем и сообщений, и пролистывала свои страницы в социальных сетях. Затем наливала воду в электрический чайник, уже не глядя: она примерно знала, как долго чайник держать под краном, чтобы налилось ровно столько воды, сколько ей нужно для кофе. Насыпала в кружку шесть ложек кофе и готовила глазунью из двух яиц. Как только чайник закипал, она считала про себя до десяти, чтобы вода остыла до 98 градусов, и медленно заливала кипяток в английскую чашку с кофе, на которой были изображены три кота разных оттенков серого, но все в полоску, очень похожие на Шнуппи (увидела как-то в поездке по Шотландии и сразу купила), и шла есть перед компьютером, оставив кофе завариваться.

По вечерам она заливала гречневую крупу водой, как положено: три части воды к одной части гречки. К утру крупа разбухала, Насте оставалось ее только немного погреть. Глазунья поверх гречневой каши была у Насти в первой тройке вкусных блюд, которые ей доводилось пробовать. В детстве она не очень любила каши, гречневую в том числе, детсадовский опыт сказывался, но потом, лет в десять, прочла в книге про Незнайку рецепт гречневой каши. Это было первым самостоятельно приготовленным блюдом. Даже молоко, которое она терпеть не могла, Настя тогда добавила, как было указано в книжном рецепте. Теперь она готовила гречку без молока. Любовь к этой крупе она привила со временем многим своим немецким подругам, заходившим в гости. Вначале они настороженно относились к непривычной еде, потом, распробовав, сами начинали ее готовить. Учитывая, что многие из них были вегетарианками и даже веганками, гречка стала прекрасным дополнением их рациона.

К яичнице Настя резала на дольки небольшой помидор или накладывала готовых креветок из стограммовой пачки в холодильнике. Как-то в турецком супермаркете, куда Настя специально ездила за овощами и фруктами, потому что там они были вкуснее, дешевле и разнообразнее, она увидела, как две турецкие женщины набирают себе в пакет маленькие помидоры, хотя рядом были обычные по той же цене.

«Эти вкуснее?» – поинтересовалась у них Настя. «Нет, такие же по вкусу, – ответила одна из женщин. – Просто маленькие удобно брать в руки за завтраком». Тогда Настя узнала, что бывают люди, которые за завтраком едят целые помидорины.

В Настиной манере заваривать кофе выражался подростковый протест, неуместный в ее тридцать шесть лет. Настя это понимала и временами испытывала чувство вины, но ничего не могла с собой поделать. Сваренный в кофемашине с фильтрами напиток казался ей невкусным. А приготовленный таким способом максимально приближался по вкусу к сваренному в джезве. Разумеется, джезва стояла у нее на полке в кухонном шкафу. Мать Насти принадлежала к той части московской и санкт-петербургской (тогда еще ленинградской, или, как они звали в своем кругу, питерской) интеллигенции, которая в конце 80-х – середине 90-х годов прошлого века очень ревностно относилась к варке кофе. У всех были джезвы, привезенные из закавказских республик, и свои рецепты приготовления. Кто-то делал с солью, кто-то добавлял гвоздику, но колдовство над джезвой у них превратилось в своего рода ритуал. Другая часть интеллигенции так относилась к чаю и способам его заварки. Настю раздражало это превращение в культ обычного процесса, она была за упрощение техники. Но только пока варила для себя. Приезжавшие из России ее ровесники удивлялись ее способу приготовления кофе и спрашивали, неужели у нее нет джезвы. Приходилось на время, пока они гостили, кофе варить в ней.

Когда завтрак был готов, Шнуппи обычно уже возвращался со своей короткой прогулки и сидел на письменном столе перед компьютером, дожидаясь ее.

Одной рукой Настя держала вилку, другой гладила кота, время от времени листая мышкой компьютерные страницы.

В этот раз, позавтракав, она вышла на террасу полить розы. Рядом с террасой к водосточной трубе был присоединен зеленый пластиковый бочонок высотой в полтора метра, там во время дождей собиралась вода, но сентябрь в этом году выдался сухим.

Насте пришлось пойти к террасе соседки напротив, там к кранам были прикреплены длинные шланги, из которых они с соседкой поливали свои небольшие садики при террасах во внутреннем дворе дома старой постройки, ему было уже больше ста лет. У соседки огородик при террасе был побольше, чем у Насти, а сама терраса была совсем маленькой. Зато у соседки выход во двор был с двух сторон, еще одна дверь открывалась во второй внутренний дворик, и надо отдать должное Ингрид, которая овладела, в числе других своих профессий, еще и профессией садовода и с большим вкусом обустроила этот внутренний дворик. Он был достоянием всех жильцов, но только несколько соседей им по-настоящему пользовались, загорая на лужайке летом среди разнообразных цветов или просто отдыхая на двух скамейках в тени. От соседних домов этот дворик отделяли кирпичные стены тоже очень старой, судя по виду, кладки. Они кривовато изгибались, образуя укромные уголки для скамеек. Ингрид поставила в качестве стола перед одной из скамеек под стеной с глицинией большую деревянную катушку из-под кабеля. Когда глициния осыпалась, было особенно романтично. Настя любила читать там летом, когда выдавалось время.

У себя на террасе Настя собиралась посадить только розы, но потом добавила и другие цветы. Еще в детстве, в Москве, когда бабушка читала ей вслух сказки Андерсена, ее потрясло, что прямо в городе у человека могут быть собственные розовые кусты. Здесь, в Берлине, первая ее отдельная квартира, в которую она переехала от родителей сразу же, как стала учиться на физиотерапевта после школы, тоже была в старом доме, но там даже не было балкона, и о своей заветной мечте Настя вспомнила, только оказавшись в этой квартире с террасой, и тут же побежала покупать кусты роз для посадки.

Попала она в этот дом случайно, Ингрид даже выпытывала у нее поначалу, как ей удалось тут получить квартиру, и рассказала, что сама поселилась в этом доме давно, уже после объединения, но еще до капитального ремонта, которому постепенно подверглись со временем все старые дома на территории восточного Берлина. Ингрид об освободившейся квартире сообщили знакомые, и ей пришлось побороться за большую четырехкомнатную квартиру на первом низком этаже с выходом прямо из квартиры в обе стороны в закрытые внутренние дворики. Она уверяла, что жилищное управление убедил ее диплом садовода, она обещала, что сделает из двориков райские уголки, и обещание свое выполнила. С подорожанием района ей стало трудно оплачивать квартплату в одиночку, и две комнаты она теперь сдавала студентам.

Настя не могла налюбоваться на свои розы. Она выбрала очень пахучие сорта: одни были с ярко-красными цветами, другие с ярко-желтыми. Еще был сорт пурпурных. И красно-белые. А между кустами роз Настя посадила гортензии.

Полив цветы из шланга, Настя вернулась домой. Она любила выходить босиком из квартиры прямо на землю, если погода позволяла. В этот день обещали больше двадцати градусов.

После этих процедур Настя обычно отправлялась на работу, но это утро чуть отклонялось от привычного распорядка. Такое случалось самое меньшее два раза в год, когда ее соседи Денни и Карл-Хайнц уезжали в отпуск. У них была рыжая огромная и ласковая кошка – мейн-кун по кличке Пина. Они и Настя всегда старались согласовывать время своих отпусков, чтобы было кому присматривать за кошками. Уже десять дней Настя утром и вечером поднималась на пятый этаж, чтобы покормить Пину и навести порядок в ее лотке с песком. Соседи уехали на две недели, оставалось еще четыре дня до их возвращения.

Пина, заслышав ключ в замке, с громким топотом подбежала к дверям, как собака, и начала нетерпеливо мурчать. Затем, потершись о Настины ноги, побежала на кухню к своей миске, оглядываясь, чтобы убедиться, что Настя следует за ней.

Обычно Настя предпочитала подниматься и спускаться по лестнице, даже на пятый или шестой этажи, чтобы больше двигаться, в вечной борьбе с лишним весом, которого она очень стеснялась. В детстве Настя была прехорошенькой, с черными кудрями, очень белой кожей, ярко очерченными пухлыми губами, она была чем-то похожа на девочку с картины Брюллова «Всадница». Став взрослой, она продолжала напоминать излюбленный тип женщин этого художника. В свои тридцать шесть лет она казалась очень юной из-за постоянно озаряющей лицо улыбки, открывающей зубы, которые можно было сразу на рекламу для дантиста фотографировать, и ровной и гладкой кожи лица. Но сама она считала, что полнота ее уродует, и постоянно сидела на разных диетах – с переменным успехом. Передвигаться предпочитала на велосипеде или пешком, не упуская случая взбежать по какой-нибудь лестнице. Но в квартиру Денни и Карл-Хайнца Настя поднялась на стеклянном лифте, который пристроили к их дому позапрошлого века во дворе. Живя на нижнем этаже, она этим лифтом почти никогда не пользовалась, но ей нравилось смотреть, поднимаясь, как постепенно открывается вид не только на свой, но и на соседний дворик, отделенный стеной, на окна и затем на крышу противоположного дома, такого же старого, как и их дом.

Денни и Карл-Хайнц жили на пятом, самом последнем этаже. Или предпоследнем, потому что прямо на крыше после объединения достроили две квартиры в виде мансард, в окружении собственных небольших зеленых садиков, которые не были видны с улицы. Их квартира была под крышей. Это была двухкомнатная квартира, как и у Насти, но у нее были две смежные комнаты неправильной формы, получившиеся после многочисленных реконструкций дома. Если открыть дверь между комнатами, то Настина квартира приобретала форму бабочки, где туловищем служила стена с межкомнатной дверью, а крылышками – две почти равной величины комнаты со множеством несимметричных углов.

У Денни с Карл-Хайнцем же квартира была двухэтажной. Открыв дверь, Настя попала сразу в первую комнату, не отделенную от входной двери прихожей. Комната была отделена от кухни стойкой, на американский манер. У стены стоял дорогой дизайнерский диван, рядом большой стол и два кресла, тоже дизайнерские. Настя их как-то погуглила: они были безумно дорогие, она не решалась на них садиться. Себе бы Настя ни за что такие не купила, и не только из-за цены: ей и сам дизайн, и синтетический материал, из которого сделана мебель, казались бездушными и холодными. Настя удивлялась, как можно в Германии, где по объявлениям очень дешево можно купить старую и даже старинную мебель из резного дерева, люди покупают такие безжизненные модели, как у ее соседей, или новую фанерную мебель из «Икеи». Сама Настя обзавелась резными шкафами и буфетами и очень радовалась каждый раз, когда их видела. Она получала эстетическое удовольствие, находясь рядом с ними. И не такое, как в музей сходила: там, в музеях, красота отчужденная, общая, неприкасаемая, а от этих старинных шкафов исходило живое чувство близости, как будто сидишь с верными друзьями.

Пина, поев, захотела привлечь к себе внимание и прыгнула на рабочий стол у окна, за которым Карл-Хайнц сидел со своим лэптопом, когда ему приходилось работать дома. Его работа связана с банками и финансами, Настя не очень в этом разбиралась. На стенах висели деревянные полки с экзотическими фигурками, привезенными из путешествий, и дорогой керамикой. Настю поражало полное отсутствие книг в квартире, такого она еще нигде не видела. Денни, с которым она дружила и часто беседовала наедине («говорила по душам» – она попыталась как-то перевести Денни это русское выражение), жаловался, что Карл-Хайнц против книг, потому что они копят пыль и потому негигиеничны.

Насте казалось, что больше всего на свете Карл-Хайнц любит свой BMW пятой модели – черного цвета, с тонированными стеклами. На стене висели в рамках две фотографии: на одной Денни и Карл-Хайнц вместе, кажется, на Гавайях, на другой Карл-Хайнц со своей машиной. Денни предпочитал не водить машину из экологических соображений: он, как и Настя, передвигался по городу на велосипеде, хотя Настя и не разделяла его веганства и прочих антиконсьюмеристских убеждений; Карл-Хайнц их тем более не разделял. Настя иногда гадала, как выглядят их совместные ужины, когда они не ходят в ресторан. Карл-Хайнц, наверное, жарит себе стейк, а Денни делает себе салаты с пророщенными злаками.

Пина, увидев, что так она не привлекает внимания, принесла свою игрушку, как собака, держа ее в зубах. Настя взяла у нее игрушечную мягкую мышь и отбросила подальше. Пина, делая вид, что борется с мышью, столкнула ее по лестнице вниз, в спальню. Настя никогда туда не спускалась в отсутствие хозяев, да и в их присутствии была там только один раз, когда Денни показывал ей квартиру, поэтому пошла к лотку, чтобы убрать. Достала из ящика стола пластиковый пакет – она каждый раз выносила с собой мусор из лотка и пустые банки от влажного корма, чтобы в квартире не пахло. У них был такой же совочек с прорезями, как у Насти, чтобы комки, образовавшиеся от влаги, оставались, а сухой песок просачивался обратно в лоток. И тут Настя от неожиданности выронила совок: щелкнул замок, и входная дверь распахнулась. В квартиру влетел огромный розовый плюшевый медведь, и только секунду спустя за ним стало можно разглядеть Денни. Насте понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя. Денни тоже был несколько ошарашен, но это было трудно сразу заметить, потому что он был чрезвычайно возбужден. После небольшой заминки они кинулись обниматься с радостными возгласами.

Взбудораженный, взъерошенный и раскрасневшийся Денни, отдышавшись, воскликнул:

– Как хорошо, что ты тут! Мне нужно срочно с кем-то поделиться новостью: нам позвонили и сказали, что для нас есть ребенок!

– Не может быть! – воскликнула Настя.

– Да, девочка! Вот, я купил ей в дьюти-фри во время пересадки, – помахал Денни розовым тедди, которого так и не выпустил из рук. – Правда, хорош?

– Он прекрасный! – ответила Настя. – Но как же я рада за вас!

– Я, как услышал, сразу поменял билет. Позвонили нам в пятницу, я сразу кинулся искать новый рейс. Карл-Хайнц решил там остаться до конца отпуска, еще четыре дня. Ты мне не верила, когда я говорил тебе, что нам как однополой паре не будут отдавать детей. Но все, кто с нами ходили на курсы и получили бумажки, уже усыновили детей больше года назад. А нам всё не давали.

– Да ладно, откуда отдающие на усыновление могли знать? Ведь есть же тайна усыновления?

– Нет, по закону должны сообщать родным, которые отдают, что ребенка хочет взять пара геев. И до сих пор те, кто отдавал своего ребенка, не соглашались. Но на этот раз нам дали именно из-за нашей ориентации!

– Как так?

– Там мама, что родила, она одиночка, сказала, что ей проще отдать ребенка нам, тогда она не будет ревновать к другой маме, у ребенка будут два папы.

– Вот ведь… А девочка недавно родилась?

– Да, ей полгода. Сейчас она у опекунов. У девочки синдром Дауна, Карл-Хайнц сказал мне тогда, чтоб я сам ставил галочки в перечислении, на какого ребенка мы согласны, раз это мое желание. Я отметил, что и с этим синдромом мы готовы. Мама вначале хотела ее вырастить сама, но спустя несколько месяцев решила, что не справится. Мне не терпится на нее взглянуть!

Пина, заслышав голос Денни, прибежала из нижней комнаты. До сих пор она пыталась привлечь его внимание, мяукала и терлась о ноги. Наконец Денни воскликнул:

– Пина, моя любимая, привет!

Пина тут же плюхнулась на спину, смешно растопырив лапы и подставив брюхо.

– Пина, скоро у нас будет тут маленькая девочка! – приговаривал Денни, почесывая ее пузо. – У тебя будет маленькая сестренка.

– Наверное, нам придется съехать, – повернулся он к Насте. – Мне бы очень не хотелось от тебя далеко уезжать, вряд ли новые соседи будут готовы за Пиной присмотреть во время отъезда. И вообще я тебя люблю, ты же знаешь. Но ведь ребенку понадобится новая комната.

– А где она сейчас? – спросила Настя.

– У временных опекунов. Мне сказали, что это пара пенсионеров в Эберсвальде, в Бранденбурге.

– Ты сегодня туда съездишь?

– Хотелось бы, но сначала надо с ними созвониться. Выпьешь со мной кофе? Не могу прийти в себя. Всю долгую дорогу провел как в тумане. Приду в себя и позвоню опекунам, чтоб договориться о встрече.

– Давай, только у меня мало времени. Мне уже скоро пора ехать на работу. Но хочется все обсудить. Денни, как я за вас рада! Особенно за тебя. Хотя ты же знаешь, я сама чайлдфри, для меня кошмар представить, что я несу ответственность за какого-то ребенка. Но вашу девочку я буду любить! Вы уже решили, как ее назовете?

– Мне нравится имя Кристин. Но надо будет еще с Карл-Хайнцем обсудить. Так звали мою любимую бабушку.

Денни вскипятил воду в электрическом чайнике, залил кофе во френч-пресс и отнес на столик перед диваном. Пока ждали, когда кофе заварится, Денни вынул из шкафа на кухне кофейные чашки с блюдцами от Villeroy & Boch из толстого грубоватого фарфора.

Настя всегда удивлялась выбору Карл-Хайнца: за те же деньги можно было купить что-то поизящнее от KPM или Meissen, хотя и те стали делать грубоватый фарфор. То ли дело эти же фирмы в антикварной лавке! Какой раньше был тонкий изящный фарфор! Настя знала, что все это покупал Карл-Хайнц, до встречи с ним Денни придерживался философии охраны окружающей среды, покупал одежду в секонд-хэнде или и вовсе подбирал на улице то, что другие выбрасывали. На их улице и в районе часто ставили у дверей домов пакеты с прицепленной бумажкой «в подарок», там обычно бывали вещи в хорошем состоянии, порой и вовсе неношеные. Денни рассказывал Насте, что однажды он сидел на ступеньках после работы, ждал кого-то – и вдруг прохожий сунул ему в руки бумажку в двадцать евро, принял его за бомжа. Когда до Денни дошло, что произошло, прохожего уже и след простыл, не получилось вернуть ему деньги. Карл-Хайнц сразу положил этому конец. Три года назад он переехал в Берлин из Дюссельдорфа по работе и постепенно стал навязывать Денни свои мещанские вкусы, особенно когда два года назад переехал жить к нему в эту квартиру, в которой тот жил уже лет десять. Денни пришлось выбросить всю свою мебель, очень красивую и качественную; столетний резной шкаф и старинный кованый сундук Настя взяла себе. Карл-Хайнц забил квартиру дорогой уродливой мебелью, и Денни пришлось одеваться в фирменные джинсы и майки, его быстро сломали.

– Смотри, я привез с собой балийские фрукты, они там вкуснее, чем те, что у нас продаются. Мы сейчас съедим: вот драконий фрукт, а вот мангостин. Попробуй!

Достичь цели
7 августа 2015 года

Рамадан и Мадина

Рамадан рассеянно рассматривал вечерний Брест, скользя взглядом по домам, деревьям и прохожим. Казалось, он тут же забывал увиденное. Но к тревожности, переполнявшей его во время долгого пути в поезде, когда приходилось сидеть с детьми и Мадиной в купе или разговаривать с попутчиками в тамбуре, хотя инстинкты требовали бежать что есть сил, не оглядываясь, и к тяжести трех баулов, которые приходилось таскать во время частых пересадок, прибавилось новое смутное ощущение, будто он близок к безопасности. Будто осталось позади то, что так внезапно изменило его жизнь и жизнь семьи, когда в срочном порядке пришлось собирать деньги, драгоценности Мадины, искать человека, которому можно заказать поддельные документы на чужое имя для всей семьи. Поменяли только фамилии, имена оставили прежними. Он строго-настрого запретил Мадине звонить матери и рассказывать кому бы то ни было о готовящемся отъезде. Даже с матерью не позволил ей видеться. Она должна была по телефону со всеми разговаривать как ни в чем не бывало, не давая заподозрить об их намерениях, покуда они не уедут.

В поезде он будто снова увидел жену со стороны – как отдельного человека. У нее были темно-карие глаза, ослепительная улыбка, веселый нрав. Мадина постоянно улыбалась, показывая ровный ряд безукоризненно белых зубов. За эту улыбчивость и полюбил ее Рамадан в свое время и не мог больше ни о ком думать, хотя мог жениться на любой девушке, не обремененной ребенком, как хотела его мать и весь его тукхум. Сам он, белокожий, с рыжей бородой и светло-каштановыми волосами, в детстве был совсем белокурым. Али, его второй сын и третий Мадины, был в него: со светлыми волосами и зеленоватыми глазами. Почти неделя на поездах от Махачкалы до Москвы, а оттуда до Бреста с беременной на шестом месяце Мадиной и тремя мальчиками десяти, шести и двух лет была очень утомительной. Энергичным детям было скучно так долго сидеть в закрытых купе, они шумели и носились по всему вагону, раздражая других пассажиров. Одежду на детей по его настоянию Мадина взяла по минимуму, ей уже нельзя носить тяжести, младший часто просился на руки, а Рамадану собранные поначалу три баула одному было не унести, поэтому в пути одежду не меняли, дети выглядели замарашками. Еще некоторые соседки по вагону, русские или белоруски, удивлялись, почему двух старших мальчиков в одной семье зовут одинаково. Они спрашивали Мадину, когда Рамадан выходил в тамбур, и той приходилось каждый раз объяснять, что старший сын от другого брака, а Рамадану непременно хотелось, чтобы его первый сын носил имя пророка, вот и вышло так, что два брата-Мухаммеда в одной семье. Старший был похож на своего отца – смуглый, хмурый, сообразительный, неразговорчивый и все примечающий. Второй Мухаммед походил на мать: те же яркие глаза, улыбчивое лицо. Сейчас Мадина мечтала о девочке. Не думала она, узнав о своей четвертой беременности, что рожать придется в чужой стране, вдали от матери и всех, кто мог помочь. Но и ей, как и ее мужу, по пути к хостелу, который им посоветовали в поезде, начало казаться, что опасность позади.

На вокзале в Бресте они увидели толпы людей, лежащих и сидящих на полу вместе с детьми, в основном чеченцев. К счастью – потому что Рамадан бежал от своих, от дагестанцев. Рамадан поговорил с ними. От них узнал, что ехать в Польшу надо утренним поездом: тогда больше шансов, что пограничники пропустят, потому что в полдень пропускной пункт просто закрывается, и непрошедшие контроль возвращаются обратно. У многих деньги кончились, поэтому они не могут снимать даже угол, берегут деньги на билеты для всей семьи, обычно многочисленной, до Польши и, возможно, снова обратно.

Рамадан с Мадиной понимали, что их может ждать такая же неопределенность на долгое время, но почему-то у обоих впервые за время пути тревога сменилась радостным ожиданием.

Возможно, виной тому был острый запах чернозема после дождя и запах зрелого лета от густой листвы.

Перед тем как зайти в хостел, Рамадан – по недавно приобретенной привычке – проверил с улицы, нет ли внутри людей, которые могут их опознать, затем позвал жестом Мадину с детьми, ожидающих за углом. Именно из-за страха столкнуться со знакомыми потратились на хостел, а не сняли, как большинство беженцев, шедших неиссякающим потоком из Чечни, Грузии и Дагестана, как и они сами, комнаты в квартирах, которые им предлагали местные жители на вокзале.

Комнатка, которую им дали в хостеле, оказалась очень маленькой, четыре простые деревянные двухэтажные кровати стояли так близко, что Мадине между ними было не протиснуться. Она улеглась на той, что ближе в двери, благо других жильцов в номере не было. Они надеялись поспать без чужаков, но к полуночи все лежачие места оказались заняты.

Младших уложили вдвоем на соседней с Мадиной кровати внизу, Рамадан со старшим Мухаммедом устроились на верхних полках. На двух других кроватях расположились трое мужчин и одна женщина, русские или белорусы, Рамадан не понял точно, но явно не кавказцы. Особо разговаривать ни с кем не хотелось.

Перед тем как лечь спать, Мадине наконец удалось впервые за время пути помыться по-настоящему в душевой. Ей этого очень не хватало.

Как только голова коснулась подушки, все провалились в сон. Дети спали крепко, даже младший. Всем пятерым слышался во сне стук колес, ставший привычным за последние шесть суток. Иногда перестук прерывался храпом спящих на других кроватях постояльцев и тревожный сон ненадолго прерывался. Но они были очень усталые и снова засыпали до следующего храпа. Как ни странно, громче всех храпела женщина на нижней полке соседней с Рамаданом кровати.

Утром переночевавшим в одной тесной комнатенке не хотелось встречаться друг с другом глазами. Только дети проснулись свежие и радостно готовые к новому дню.

В хостеле можно было выпить чаю с утра, разогрев воду в электрическом чайнике и воспользовавшись пакетами для заварки из коробки. Рамадан снова посмотрел, выжидая, из-за дверей, чтобы убедиться, что никого из знакомых в хоcтеле нет, Мадина в это время старалась убедить детей не шуметь и не привлекать внимания. К счастью, удача снова была на их стороне: никого подозрительного, никаких земляков в хостеле не оказалось. У Рамадана появилось ощущение, что все теперь складывается правильно. Удалось спокойно выпить чаю, перед тем как отправиться на поезд до Тересполя.

Вышли из хостела после шести, спокойным шагом дошли до вокзала еще до утреннего семичасового поезда. Они уже выяснили, что ехать им чуть больше сорока минут и поезд прибывает в Тересполь в шесть сорок утра по местному времени (в Европе время на час назад). Утром на вокзале была та же большая толпа людей с детьми, баулами. Некоторые из них тоже сели в этот поезд, остальные решили испытать судьбу в другой день. Ведь пропуск, утверждали они, был как лотерея. Никто не знал признаков, по которым одних пропускают, а другим отказывают.

Уже в тамбуре они рассказывали Рамадану о своих попытках. У одних это была уже сороковая «ходка», как они говорили. У других пустили взрослых детей с внуками, а старикам отказали.

Рамадан слушал их истории, оставаясь начеку, чтобы успеть первым заметить земляков, если они появятся. Мадина же сидела в окружении детей, в бурке, как и все остальные женщины, не вступая с ними в разговоры.

Собеседники Рамадана были все чеченцы, земляков он не заметил.

Еще спутники стали жаловаться на трудности с жильем в Бресте. Местные жители в Бресте уже давно живут за счет того, что сдают квартиры чеченцам и другим беженцам с Кавказа, которых по какой-то причине не пропустили польские пограничники. Но были случаи, когда чеченцы, поняв, что это надолго и выгодно, покупали в Бресте квартиры, объединившись тейпами, и потом сдавали своим же соотечественникам.

За разговорами Рамадан и не заметил, как они оказались в Тересполе. Показалось, будто несколько минут прошло с момента посадки на поезд.

Рамадан подхватил баулы, Мадина взяла на руки Али, оба Мухаммеда схватились за подол Мадины и семья ринулась к выходу. На перроне уже стояли люди в форме и черных балаклавах. Они потребовали, чтобы вначале вышли белорусы. Европейцы этим поездом обычно не ехали, пересекали границу в скорых поездах Москва – Варшава или Москва – Париж. Затем выпустили остальных. Все побежали к пропускным пунктам и встали в очередь. В очереди продолжались те же разговоры, что и в поезде, Рамадан простоял дольше, чем проехал из Бреста, и наконец пограничник обратился к нему по-русски.

– По какой причине просите убежища? – спросил он, просматривая документы семьи.

– Политическое преследование. Но все очень сложно и долго рассказывать. Хотите, чтобы я вам рассказал?

– Какая у вас национальность?

– Я аварец, а жена моя даргинка.

– Проходите сюда.

Рамадан с Мадиной и детьми прошли по направлению, указанному пограничником, и стали подниматься по лестнице, другого пути там не было. Только Рамадан задумался, что будет сейчас, как вдруг услышал снизу крики своих недавних спутников из поезда:

– Ты прошел! Надо же, я уже двадцать первый раз сюда прихожу, а ты с первого раза попал! Вот везет же! – кричали они вразнобой.

– Куда прошел? – не понял Рамадан.

– Все! Теперь ты там! Тебя приняли!

До Рамадана не сразу дошло. Он стоял, ошеломленный. Он уже не помнил, когда в последний раз чувствовал себя удачливым. Неприятностей было так много последние годы, что он забыл это чувство. Теперь радостная нота, появившаяся в Бресте совершенно неоправданно, казалась предчувствием. Сразу появились силы, баулы стали почти невесомыми. Рамадан подумал, что уже в Бресте знал – им повезет. Так бывало и прежде, перед соревнованиями по самбо иногда появлялось чувство, что сегодня удача будет на его стороне, и он правда побеждал.

– Мы прошли! – сказал он Мадине, хотя она стояла рядом и все слышала.

– Стойте тут с детьми, я пойду возьму такси до лагеря.

От спутников он знал все дальнейшие детали, знал, что обычно тех, кого пропустили, до лагеря отвозит специальный автобус, но вновь обретенное чувство удачливости вернуло и уже утраченную щедрость.

Он побежал искать такси, с удивлением прислушиваясь к внутреннему ликованию, и подумал отстраненно, что давно не бегал, как вдруг почувствовал неприятный холодок в спине. Замедляя бег, он стал медленно оборачиваться, каменея. И его сразу пронзило. Как добыча чувствует приближающегося охотника прежде, чем тот ее заметит, хотя ищет и высматривает ее охотник, как жертва угадывает преследователя прежде, чем тот за ней кинется; так, наверное, Рамадан ощутил присутствие этого человека. Среди ожидающих автобус стоял он, Рамадан не помнил его имени, а может, и не знал, но это был человек из тукхума тех, от кого он бежал в такой спешке из родного города. Человек этот беседовал с кем-то, и не было похоже, что он уже заметил Рамадана. Спрятавшись за ближайшее дерево, Рамадан несколько минут понаблюдал за ним. Ноги подкашивались, пришлось прислониться к дереву. Дыхание, казалось, остановилось. Взяв себя в руки, Рамадан поспешил к своим, стараясь идти ровно. Ничего еще не знающая Мадина светилась ему навстречу своей лучезарной неподражаемой улыбкой.

Она еще не знала, и муж ее, конечно, не знал, что именно в эти минуты, когда они вновь поверили, что удача повернулась к ним лицом, ищущие Рамадана люди пришли к матери Мадины, чтобы выведать, куда они делись. Прав был муж, когда запретил ей говорить матери что-нибудь об отъезде, подумает потом Мадина, когда узнает. Мать ее очень любила и не выдала бы местонахождения сама, но эти люди отрезали ей кусачками для железа пальцы на правой руке, один за другим, и знай она, могла бы от боли и выдать, куда они направились. Мать побоится обратиться к врачам, кисть руки воспалится, опухнет, потом даже встанет вопрос об ампутации, но народные средства и антибиотики достигнут своей цели, до операции дело не дойдет. И все равно домашним хозяйством заниматься с такой рукой будет трудно. Готовить, убираться и особенно стирать станет проблематично. Мадина будет просить у Рамадана денег, чтобы послать матери на покупку стиральной машины. Рамадан их не даст, опасаясь, что даже отправка денег от чужого имени выдаст их местоположение. Мадина будет собирать деньги по знакомым. Но все это будет потом, а пока она, еще ничего не зная, слушала, что знакомые стоят в очереди к автобусу, и понимала, что зря она надеялась, что перемещениям пришел конец и можно обустраиваться на новом месте.

– Что нам теперь делать? – спросила она у мужа.

– Мы все равно не собирались здесь навсегда задерживаться, поедем сразу в Германию.

– Как? Нас не пустят на поезд.

– Пойдем отсюда поскорей на трассу, буду искать машину.

Поиски машины затянулись. Рамадан на русском и жестами спрашивал водителей: «В Берлин?», все отрицательно качали головой, скептически оглядев беременную Мадину и подвывающих от усталости и голода детей: они рассчитывали поесть в лагере и, кроме пустого чая, ничего с утра не пили и не ели.

Уже ближе к вечеру вконец отчаявшемуся Рамадану повезло: плотный, небольшого роста коренастый мужчина лет сорока с круглым лицом и нечесаными светлыми вихрами согласился посадить их в свой крытый брезентом, явно используемый для сельскохозяйственных целей фургон. Он потребовал сто евро с человека, Рамадан, не торгуясь, что для него было непривычно, отдал пятьсот евро, и семья с облегчением погрузилась в фургон. Владелец загородил их деревянными ящиками из-под овощей и двинулся в путь. Дети скоро заснули. Подъезжая к Варшаве, водитель остановился заправиться. Дети попросились в туалет, Мадине тоже было давно пора. Рамадан сообразил, что надо купить в Польше продуктов, дети ничего не ели, еще и про запас купить, в Германии, наверное, все дороже, как люди говорили. Затем и Рамадан заснул, сломленный усталостью и переживаниями.

Проснулся он оттого, что машина остановилась. Водитель жестами объяснил, что они уже на территории Германии, он сам зашел в туалет на заправке, и дети за ним, и Мадина, конечно.

Опять все погрузились в сон, пока машина снова не остановилась. Водитель сообщил, что они уже в Берлине, и спросил, не нужно ли им освежиться, пока он заправляется. Рамадан посмотрел время на мобильном телефоне: пять утра. Растолкали детей, Мадина отвела младшего с собой, Рамадан пошел в мужской туалет со старшими. Перед тем как пойти в туалет, он попытался опять на смешанном языке жестов и вкраплениями русских слов спросить водителя, отвезет ли он их прямо к месту, где можно получить убежище. Водитель кивнул.

Мальчики в туалете, после того как разобрались, что для того, чтобы пошла вода, нужно не ручки крана крутить, которых не было, а проводить рукой под краном, развеселились, начали баловаться, брызгаться друг в друга водой. Рамадан смотрел на это снисходительно, он не мог поверить, что так скоро оказался у цели, он рассчитывал приехать в Берлин после того, как они в Польше получат все бумаги, и слегка ошалел от всего пережитого.

Когда они наконец выбрались на улицу, Рамадан поначалу не поверил своим глазам: фургона не было на месте. Он стал искать его среди заправляющихся машин, но там его тоже не было видно. Тут вышла из женского туалета Мадина с Али на руках. Она тоже не могла поверить, что водитель уехал:

– Может, отъехал по делу? Ведь столько раз уже выходили, и ничего.

Но водитель не возвращался. В машине остались все их вещи, все драгоценности Мадины и все документы.

Увидев рыдающую Мадину, к ним стали подходить люди, спрашивать, что случилось.

Рамадан вспомнил слово, которому его учили в Бресте: «Азюль? Где азюль?»

Молодая симпатичная женщина, вышедшая из нового синего «опеля», задала поиск в своем айфоне, Рамадан приметил, шестом айфоне, последнего выпуска, они недавно появились в продаже, и написала им на листе бумаги, вырванном из блокнота, адрес, рядом пририсовала номера автобусов, на которых ехать, и написала, где и на что пересаживаться.

Это оказалось не так далеко от заправки, где их бросил польский водитель. В семь утра семья в полном составе уже стояла у дверей учреждения, к которому стремилась.

День объединения
3 октября 2015 года

Настя

Настя любила работать по выходным, когда все остальные отдыхают. И любила делать себе выходными обычные будни, когда в массе своей все работают. В этом преимущества независимой работы, когда сам себе начальник. Главное, чтобы клиенты были согласны. Настя испытывала какое-то извращенное удовольствие от того, что идет против общей волны. Она рассчитывала и в этот день двойного выходного, дня объединения Германии, выпавшего на субботу, тоже работать, но у всех клиентов были на этот день свои планы. Сегодня еще и двадцатипятилетие со дня объединения, все будут гулять и праздновать, на соседней улице Бернауэр-штрассе, по которой проходила стена, будут шумные мероприятия. И день выдался необыкновенно теплый, выше двадцати градусов тепла. Можно было полить цветы, некоторые кусты роз еще цвели. Настя очень любила свой район и целенаправленно в нем поселилась, но порой ей хотелось тишины и провинциальной упорядоченности.

Когда в начале девяностых годов она переехала в Берлин из Москвы с родителями, те предпочли поселиться в Шарлоттенбурге. Тогда в России впервые большими тиражами стали публиковаться книги о жизни русских эмигрантов первой волны, бежавших от революции в начале прошлого века, и мама Насти увлекалась описанием жизни русской богемы, всех поэтов и писателей, что нашли убежище в Берлине, пока не пришлось его покинуть массово в тридцатые годы. Все они селились тогда в Шарлоттенбурге, поэтому мама еще в Москве точно знала, где они будут искать квартиру в Берлине. Коренное население из-за обилия новых жителей из России стало звать этот район Шарлоттенградом. Там основались задолго до них эмигрировавшие из СССР по еврейской линии в конце 1970-х и осевшие в Западном Берлине деятели культуры и просто дельцы. Те, что были не по части искусства и с деловой хваткой, почувствовав спрос, открыли в Шарлоттенбурге казино и бордели, но, разбогатев, купили виллы в Груневальде и на Майорке, оставив в Шарлоттенбурге только свои гешефты. Их дети от вторых браков и внуки учились в той же гимназии, что и Настя, и тогда она решила никогда ничего общего не иметь с этими людьми. Они ходили все в самых дорогих брендах от-кутюр и считали людьми только себя. Смотрели на остальных соучеников как на грязь под ногами. Весь район принадлежит им, казалось не только Насте, но и прочим гимназистам. В выпускном классе одна девушка, Майя, позвала раз ее в гости к себе в Груневальд, потому что Настя помогала ей с литературой. Но тайком, чтобы другие из высшей касты не знали, что она общается с Настей приватно.

Вилла была старинная, очень красивая, приобретенная в восьмидесятые годы прошлого века у предыдущих владельцев, когда ее отец разбогател благодаря своему казино. Но внутри было столько золота на мебели и обоях, что Настя представила, как заскрежетали бы зубами прежние владельцы виллы, если бы им довелось это увидеть. К ним зашел отец Майи, очень полный, лысеющий человек с курчавыми завитушками остатков волос у ушей, с очками на мясистом носу.

– Это вы помогали Майке с учебой? Спасибо большое! Я хотел у вас спросить, знаете ли вы такого писателя – Довлатов?

–Конечно, знаю, – ответила Настя.

– А читали?

– Да.

– Я был с ним лично знаком. Мы выехали с ним из СССР в одной группе и потом жили в Вене в одном отеле в ожидании решения вопроса. Потом он поехал в Америку, а мы решили податься в Западный Берлин, тогда тут были хорошие условия для бизнеса. Полгода там вместе жили, в конце 1978-го. А вот Майка его не знает!

– Как же не знаю, папа? Ты сто раз рассказывал, как он грудную тогда Соню по имени-отчеству называл.

– Но ты же его не читала?

– Мне эти русские истории неинтересны. Мы в другой стране, и здесь другая жизнь!

На абитуре Настя стала присматриваться к новым районам.

В те годы по инерции культовым молодежным районом оставался Кройцберг, но уже тогда ощущался потенциал Пренцлауэр-Берга – с обшарпанными до основания (отчего район казался серым), зато сохранившимися почти полностью домами, построенными в девятнадцатом веке. А главное, тогда еще совсем дешевыми, по доступным студентам ценам. Никто тогда подумать не мог, что со временем он станет одним из самых дорогих районов Берлина.

Закончив школу, Настя стала искать свое первое жилье именно в этом районе. Она прекрасно помнит, как тогда во время прогулки подумала, проходя по улице, на которой сейчас живет, что на этой улице жить она даже мечтать не станет, понимая, что здесь все заняли квартиры прочно.

Улица и правда была хороша, вся в модных кафе и маленьких бутиках, повсюду силами жильцов были посажены цветущие деревья с таким расчетом, что когда одни начинали отцветать, тут же зацветали другие – и улица всю весну была яркой и благоухающей. Было уже начало двухтысячных, все серые обшарпанные дома успели последовательно отреставрировать, поменять начинку на современную технику. Рассказывали, что в гэдээровской части Берлина в домах до объединения Германии оставалась та же сантехника, что была в год их постройки. Туалеты располагались на лестничных клетках, у жильцов были ключи от них, все ходили туда по очереди, душа и ванны не было, комнаты топили камином, у всех в подвалах лежали угольные брикеты, которыми начинали запасаться к концу лета. Настя еще помнила, как по всему городу зимой стоял уютный запах дыма, который валил почти из каждого дома в старой части города, оставшегося за стеной. Помнила, как родители между собой изумлялись: им из Советского Союза жизнь гэдээровцев казалась намного благополучней их собственной, самым удачным товаром были вещи и техника из ГДР, которые поступали в специализированные (по соцстранам, для каждой свой) магазины в Москве и иногда в обычные универмаги. Настина мама рассказывала, как стояла в длинных очередях, чтобы купить ей обувь и свитерочки из ГДР, которые очень редко появлялись в соседнем «Детском мире». Потом они передавались дальше детям маминых подруг и имели долгую жизнь. И поэтому родители изумились, узнав, что в ГДР, даже в Берлине, в старых домах в центре не было горячей воды, топились печки, а телефоны получали только те, кто на «Штази» работал, так им сказали. В Советском Союзе даже в провинции везде были телефоны и центральное отопление.

Настя въехала в свою нынешнюю квартиру уже после капитального ремонта, когда из однокомнатной квартиры без туалета сделали двухкомнатную, присоединив соседнюю квартиру с ванной и кухней.

Собравшись погулять, она пошла к выходу и увидела через стекла входной двери пожилую пару. Милые улыбчивые старички, они стояли и даже не пытались позвонить в дверь, а старались через стекло рассмотреть внутренний дворик.

– Могу я вам помочь? – спросила Настя.

– Не пустите ли вы нас внутрь? Мы тут раньше жили, очень хотелось бы посмотреть, как теперь все выглядит.

– Конечно, – ответила Настя. – А как давно вы отсюда съехали? Тут еще остались старожилы.

– О, это было очень давно, – улыбнулся старичок. – Вряд ли кто-то остался. Мы тут родились перед войной и после войны играли тут детьми, а потом разъехались.

– Как мило! – восхитилась Настя. – Вы прямо выросли вместе и потом поженились?

– Нет, – смутилась женщина. – Мы в детстве тут играли, потом очень редко виделись.

– А сегодня созвонились, – сказал мужчина, – ведь все же двадцать пять лет объединения Германии. Двадцать пять лет падения стены мы пропустили, решили теперь наконец встретиться и посмотреть на наш старый двор.

– О, простите! – сказала Настя. – И как? Сильно все изменилось?

– Да, тут у вас такие красивые растения теперь цветут, – сказала женщина.

– И лифт стеклянный, – сказал мужчина, – такой современный.

– А вот тут я живу, – показала Настя на свою террасу.

– О, здесь раньше были спальни кожевенных дел мастера. Весь первый этаж в двух корпусах принадлежал ему. Там, где у вас сейчас комиссионный магазин с дорогими брендами, был его магазин, дальше шли жилые комнаты, а тут были спальни. Но это еще до войны, во время войны его семья куда-то уехала, – сказал мужчина.

– А со второго двора еще можно пройти в «Марфин двор»? – спросила женщина.

– Нет, там сплошная стена, – ответила Настя.

– Жаль, мы в детстве там играли, – откликнулся мужчина. – Мы сейчас проходили мимо и увидели, что они оставили за новостройками старое название. А вы знаете, почему этот двор называется «Марфиным»? После войны там жила одна пожилая женщина по имени Марфа, в тех дворах остались полуразвалины от бомбежек, многие перебрались в другие дома жить, и она держала в том дворе свиней и кур, чтобы прокормиться. Тогда был страшный голод после войны.

– А я в интернете читала, что там еще в середине позапрошлого века диакония построила школу для молодых женщин, обучающихся ремеслу служанок, и называлась она «Марфиной школой» по имени Марфы из библейской притчи о Марфе и Марии. – Настя начала жалеть о том, что она говорит, уже с середины фразы, но не могла остановиться.

– Правда? Но там точно была пожилая женщина по имени Марфа после войны и держала свиней, – сказал мужчина. – Ингрид, – обратился он к своей спутнице, – скажи, ты же помнишь?

– Да, была, – подтвердила Ингрид. – Но, наверное, не такая уж пожилая, ей было лет пятьдесят, наверное. Это нам тогда она казалась пожилой, – рассмеялась Ингрид. – Кур тогда все держали, а она запомнилась именно тем, что держала еще свиней.

В это время с улицы во двор зашла соседка Стеффи из торцевого дома. Поздоровавшись со всеми, она обратилась к Насте:

– Ты уже была на улице? Нет? Там кошмар, вся Бернауер-штрассе оцеплена полицией, толпы народа. Говорят, Mutti¹ приехала выступать.

– А знаете ли вы… – обратился пожилой мужчина ко всем.

Насте пришлось вкратце объяснить Штеффи, кто они.

– Герр Нойлер, – представился мужчина, когда Настя закончила, и продолжил: – Знаете ли вы, что еще до войны улица, на которой вы живете, славилась своими кабаками? Еще до Первой мировой. Люди со всей округи приезжали в Берлин торговать, а потом привязывали своих лошадей на Северном вокзале и шли сюда пить пиво, у каждого было свое Stammkneipe².

Юсеф

С тех пор, как семья Юсефа прибыла в Берлин, наконец им удалось из грязного и шумного общежития с глухим бетонным двором и круглосуточной охраной из недавних беженцев, внешне неотличимых от жильцов, переселиться в хостел.

Юсеф считал атмосферу в общежитии неподходящей для детей. Здание, в котором приютили беженцев, было переполнено сирийцами, афганцами, иракцами и иранцами, много было людей из африканских стран, из Восточной Европы. Часто трудно было понять, кто откуда, многие врали, чтобы получить статус беженца. Ему рассказывали, что все бежавшие с территорий бывшего Советского Союза выдавали себя за таджиков, которым тогда легче давали статус, позволяющий остаться хотя бы на некоторое время. Говорили, что прибыли из Таджикистана, а документы утеряны. На официальный запрос все равно никто из Таджикистана не отвечал.

Внутри общежития сразу же сформировалась своя мафия из арабов.

Никто не убирался, в туалетах была полная антисанитария. Все дети играли вместе в небольшом бетонном дворе. Беженцы были из разных социальных слоев, Юсеф видел, что его дети набираются негодных слов и манер, играя с другими детьми в этом дворе.

Приходили представители разных организаций и отдельные люди, желающие помочь. Большей частью все было очень бестолково, никем не координировалось. Иногда приходили частные лица и дарили очень дорогие игрушки или сильно поношенную одежду. Обычно все подаренное, если не передавалось адресно, попадало в руки мафии из числа беженцев. Они распределяли хорошие вещи по своим кланам, а ненужные скидывали в помещение, отведенное для гуманитарной помощи.

Часто появлялись не совсем здоровые психически, как казалось Юсефу, люди. У них было искреннее желание помочь, но не было ни средств, ни других возможностей. Они бестолково перемещались по зданию, заходили из комнаты в комнату, многократно повышая градус суеты и хаоса.

Было много добросердечных женщин, пришедших с желанием помочь, но не имеющих ни малейшего понятия, как это сделать. Зато некоторые из беженцев быстро понимали, как, и молодые красивые африканцы, прибывшие без семьи, заводили романы с дамами за сорок-пятьдесят, ведь, женившись, они получат сразу вид на жительство с дальнейшими перспективами гражданства.