Цитаты из аудиокниги «Царь-рыба», страница 2

“Прощенья, пощады ждешь? От кого? Природа, она, брат, тоже женского рода!”

Аким трепал Розку по пушистому загривку, скреб ногтем за чуткими ушами. Розка, уткнувшись хозяину в колени сырой, чист ой мордой, притихнув, глядела снизу вверх с покорной ласковостью. "Ты только не бей меня, и все будет ладно", - говорил ее взгляд.

У райских врат стучаться бесполезно...

Ни ума, ни заклику, как говорится!

Той минутой в голове у меня возникли строки малоизвестного, трагически кончившего свой путь поэта Алексея Прасолова — его ценил и печатал Твардовский: «Что значит время? Что пространства? Для вдохновенья и труда явись однажды и останься самим собою навсегда».

- Шо? Водку пить нэ можно? Где цэ написано? У газете? Где та газета? Во всих написано? О, то ж тоби правду напышуть?

  Никогда

  Ничего не вернуть,

  Как на солнце не вытравить пятна,

  И, в обратный отправившись путь,

  Все равно не вернешься обратно.

  Эта истина очень проста,

  И она, точно смерть, непреложна.

  Можно в те же вернуться места,

  Но вернуться назад

  Невозможно…

Николай Новиковэпиграф к рассказу "Нет мне ответа"

Одиночество — беда человека, дорогая моя. Гордое одиночество — игра в беду, и ничего нет подлее этой игры! Позволить ее себе могут только сытые, самовлюбленные и психически ненормальные болваны

Но зря сказывается: женщина- тварь божья, за нее и суд и кара особые. До него же, до бога, без молитвы не дойдешь. Вот и прими заслуженную кару, и коли ты хотел когда -то доказать, что есть мужик, - им останься! Не раскисай, не хлюпай носом, молитвов своедельных не сочиняй, притворством себя и людей не обманывай. Прощенья, пощады ждешь? От кого? Природа, она, брат, тоже женского рода! Значит, всякому свое, а богу - богово! Освободи от себя и от вечной вины женщину, прими перед этим все муки сполна, за себя, за тех, кто сей момент под этим небом, на этой земле мучает женщину, учиняет над нею пакости.

Ребята крепко спали.

Я налил себе чаю, засоренного хлопьями отгара и комаров, глядел на огонь, думал о больном брате, о подростке-сыне. Казались они мне малыми, всеми забытыми, спозаброшенными, нуждающимися в моей защите. Сын кончил девятый класс, был весь в костях, лопатки угловато оттопыривали куртку на спине, кожа на запястьях тонко натянута, ноги в коленях корнем -- не сложился еще, не окреп, совсем парнишка. Но скоро отрываться и ему от семьи, уходить в ученье, в армию, к чужим людям, на чужой догляд. Брат, хотя годами и мужик, двоих ребятишек нажил, всю тайгу и Енисей обшастал, Таймыра хватил, корпусом меньше моего сына-подростка. На шее позвонки орешками высыпали, руки в кистях тонкие, жидкие, спина осажена надсадой к крестцу, брюхо серпом, в крыльцах сутул, узок, но жилист, подсадист, под заморышной, невидной статью прячется мужицкая хватка и крепкая порода, ан жалко отчего-то и сына, и брата, и всех людей на свете. Спят вот доверчиво у таежного костра, средь необъятного, настороженного мира два близких человека, спят, пустив слюнки самого сладкого, наутреннего сна, и сонным разумом сознают, нет, не сознают, а ощущают защиту -- рядом кто-то стережет их от опасностей, подживляет костер, греет, думает о них...

Но ведь когда-то они останутся одни, сами с собой и с этим прекраснейшим и грозным миром, и ни я, ни кто другой не сможет их греть и оберегать!

Как часто мы бросаемся высокими словами, не вдумываясь в них. Вот долдоним: дети -- счастье, дети -- радость, дети -- свет в окошке! Но дети -- это еще и мука наша! Вечная наша тревога! Дети -- это наш суд на миру, наше зеркало, в котором совесть, ум, честность, опрятность нашу -- все наголо видать. Дети могут нами закрыться, мы ими -- никогда. И еще: какие бы они ни были, большие, умные, сильные, они всегда нуждаются в нашей защите и помощи. И как подумаешь: вот скоро умирать, а они тут останутся одни, кто их, кроме отца и матери, знает такими, какие они есть? Кто их примет со всеми изъянами? Кто поймет? Простит?