- Глядишь, кажется, нельзя и жить на белом свете, а выпьешь - можно жить! - утешался он.

Человека, человека давайте мне! Любите его...

Душа его была чиста и девственна; она, может быть, ждала своей любви, своей поры, своей патетической страсти, а потом, с годами, кажется, перестала ждать и отчаялась.стр. 60

Жизнь в его глазах разделялась на две половины: одна состояла из труда и скуки — это у него были синонимы; другая — из покоя и мирного веселья.

- Понимаешь ли ты, что от пыли заводится моль? Я иногда даже вижу клопа на стене!

- У меня и блохи есть!

- Разве это хорошо? Ведь это гадость!

- Чем же я виноват, что клопы на свете есть? Разве я их выдумал?

- Это от нечистоты. Что ты все врешь?

- И нечистоту не я выдумал.

- У тебя вот, там, мыши бегают по ночам - я слышу.

- И мышей не я выдумал. Этой твари, что мышей, что кошек, что клопов, везде много.

- Отчего погибло всё? - вдруг, подняв голову, спросила она. -Кто проклял тебя, Илья? Что ты сделал? Ты добр, умён, нежен, благодарен... и... гибнешь! Что сгубило тебя? Нет имени этому злу...

- Есть, - сказал он чуть слышно.

Она вопросительно, полными слёз глазами взглянула на него.

- Обломовщина! - прошептал он, потом взял её руку, хотел поцеловать, но не мог, только прижал крепко к губам, и горячие слёзы закапали ей на пальцы. Не поднимая головы, не показывая ей лица, он обернулся и пошёл.

Никто не знал и не видал этой внутренней жизни Ильи Ильича: все думали, что Обломов так себе, только лежит да кушает на здоровье, и что больше от него нечего ждать; что едва ли у него вяжутся и мысли в голове. Так о нем и толковали везде, где его знали.

— Не напоминай, не тревожь прошлого: не воротишь! — говорил Обломов с мыслью на лице, с полным сознанием рассудка и воли. — Что ты хочешь делать со мной? С тем миром, куда ты влечешь меня, я распался навсегда; ты не спаяешь, не составишь две разорванные половины. Я прирос к этой яме больным местом: попробуй оторвать — будет смерть.

И родился и воспитан он был не как гладиатор для арены, а как мирный зритель боя; не вынести бы его робкой и ленивой душе ни тревог счастья, ни ударов жизни — следовательно, он выразил собою один ее край, и добиваться, менять в ней что-нибудь или каяться — нечего.

Он торжествовал внутренне, что ушел от ее докучливых, мучительных требований и гроз, из-под того горизонта, под которым блещут молнии великих радостей и раздаются внезапные удары великих скорбей, где играют ложные надежды и великолепные призраки счастья, где гложет и снедает человека собственная мысль и убивает страсть, где падает и торжествует ум, где сражается в непрестанной битве человек и уходит с поля битвы истерзанный и все недовольный и ненасытимый. Он, не испытав наслаждений, добываемых в борьбе, мысленно отказался от них и чувствовал покой в душе только в забытом уголке, чуждом движения, борьбы и жизни.