— Как тебя зовут, сынок? — спросил майор... де Каверли.

— Меня зовут Мило Миндербиндер, сэр. Мне двадцать семь лет.

— Ты хороший начальник столовой, Мило.

— Я не начальник столовой, сэр.

— Ты хороший начальник столовой, Мило.

— Благодарю вас, сэр. Я постараюсь быть хорошим начальником столовой.

Солдат, у которого двоилось в глазах, обессиленно кивнул и откинулся на подушку. Йоссариан тоже обессиленно кивнул и, когда врачи ушли, со смиренным восхищением оглядел талантливого соседа. Он понимал, что перед ним истинный мастер своего дела, достойный внимательного изучения и всемерного подражания. Ночью сосед Йоссариана умер, и Йоссариан решил, что подражать ему больше не стоит.

Психиатр исследовал у полковника психику, психолог — психологию, невропатолог — нервы, лимфатолог — лимфу, кистолог — кисту, а китолог — педантичный лысеющий доктор из Гарвардского университета, которого загребли на военную службу, потому что у компьютера в призывной комиссии сгорело сопротивление, и доктор биологии стал врачом, — пытался обсуждать с ним, хотя он едва дышал, художественность «Моби Дика».

Він був би божевільним, якби продовжував вилітати і далі на місії, і цілком нормальним, якби не літав. Але якщо він був нормальним, то повинен був летіти, якщо ж він вилітав на місію, він був божевільний і тому не повинен був летіти; але якщо він не хотів летіти, він був нормальний і тому повинен.

- А что вы делаете во время дождя?

- Промокаю, - откровенно признался капитан Флум.

Все, кроме Йоссариана, считали Мило Миндербиндера тупицей - за добровольное согласие стать начальником столовой и чересчур серьезное к этому отношение, - но Йоссариан, который тоже не сомневался в его тупости, знал, кроме того, что он гений.

Он прожил почти двадцать лет без травм, надрывов, неврозов и ненависти, что служило для Йоссариана безусловным доказательством его ненормальности. Ему досталось в удел совершенно безоблачное детство, хотя никто его особенно не баловал. Он прекрасно ладил с братьями и сестрами и обошелся без ненависти к родителям, даром что они всегда желали ему добра.

После первого своего визита обэпэшник фунтов на двадцать раздобрел и полыхал цветущим здоровьем.

- Я совсем разболелся, - жалобно прохныкал он.

Каждое воскресенье курсанты сонно выползали после обеда из бараков и строились в шеренги по двенадцать человек. Покряхтывая с похмелья, они спотыкливо маршировали к парадному плацу и, заняв там свое обычное место среди шестидесяти или семидесяти других курсантских рот, неподвижно стояли по часу, а то и по два на послеполуденной жаре, пока в обморок не грохалось достаточно людей, чтобы день мог именоваться полновесно учебным.

- Понятно, - сказал Мило. - И как же ты?

- А так, что надо б лучше...

- В каком смысле?

- ...да было б хуже. Понимаешь?

- Понимаю, - сказал Мило Миндербиндер. - Только не совсем.