Настоящим предписывается выдавать капитану Йоссариану любые фрукты и фруктовые соки в любом количестве, т.к. считается, что у него печень

Поправка-22. "Всякий, кто хочет уклониться от выполнения боевого задания, нормален."

[...]

Была только одна заковырка - Поправка-22, - но этого вполне хватало, потому что человек, озабоченный своим спасением перед лицом реальной и неминуемой опасности, считался нормальным. Орр летал, потому что был псих, а будучи нормальным, отказался бы от полетов - чтоб его обязали летать, как всякого нормального пилота, по долгу воинской службы. Летая, он проявлял себя психом и получал право не летать, но, реализуя это право, становился нормальным и отказаться от полетов не мог.

[...]

Поправка-22, эллиптически замкнутая на себя - по образцу планетарной - системы с нерасторжимо сбалансированными парами, была неумолимо логичной и абсолютно самодостаточной. Ее бесподобное совершенство казалось Йоссариану таким же устрашающе законченным, как совершенная бесподобность современного искусства...

Йоссариану тоже стало холодно. Он был не в силах унять дрожь во всем теле. Он смятенно разглядывал мрачную тайну Сноудена, которую тот расплескал по затоптанному полу. Нетрудно было понять, о чем вопиют внутренности Сноудена. Человек есть вещь. Вот в чем был секрет Сноудена. Выбрось человека из окна, и он упадет. Разведи под ним огонь, и он будет гореть. Закопай его, и он будет гнить. Да, если душа покинула тело, то тело человеческое – не более чем вещь. Вот в чем заключалась тайна Сноудена. Вот и все.

– Знаете, больше всего я радуюсь, когда спасаю человеку жизнь. И вот что мне интересно: какой, черт побери, смысл их лечить, если им все равно так или иначе суждено погибнуть?

– Смысл есть, не сомневайтесь, – заверил его Данбэр.

– Есть смысл? Так в чем он?

– Смысл в том, чтобы как можно дольше не дать им умереть.

– Да, но каков все-таки смысл их лечить, если им все равно придется умереть?

– Вся штука в том, чтобы вообще об этом не думать.

– Штука штукой, а в чем же, черт побери, смысл? Данбэр секунду поразмыслил и сказал: – Дьявол его знает.

Три парада подряд эскадрилья лейтенанта Шейскопфа занимала последнее место. Репутация лейтенанта Шейскопфа стала весьма незавидной, и он ломал себе голову, пытаясь найти хоть какой-нибудь выход из положения. Он обдумывал даже такой вариант: прибить по двенадцать кадетов в ряд гвоздями к длинному дубовому брусу и тем самым заставить их точно держать равнение. План этот был неосуществим, поскольку произвести безупречный поворот на девяносто градусов было невозможно без никелированных шарниров, вставленных в поясницу каждому солдату, а лейтенант Шейскопф отнюдь не был уверен, что ему удалось раздобыть у квартирмейстера такое количество никелированных шарниров и тем более уговорить госпитальных хирургов врезать их куда следует.

– А что мне сделают, – спросил Йоссариан доверительным тоном, – если я откажусь налетать эти дополнительные задания?

– Вероятнее всего, мы вас расстреляем, – ответил экс-рядовой первого класса Уинтергрин.

– Мы? – воскликнул изумленный Йоссариан. – В каком это смысле "мы"? С каких это пор ты на их стороне?

– Если ты хочешь быть расстрелянным, то на чьей стороне, по-твоему, должен быть я? – сказал Уинтергрин.

Йоссариан растерянно захлопал глазами. Полковник Кэткарт снова обвел его вокруг пальца.

У політиці він завжди прагнув залишатись гуманістом: він відкидав і ліві, і праві крайнощі, а сам безнадійно застряв посередині, у болоті. Він без кінця боронив своїх лівих друзів від правих ворогів і правих друзів од лівих ворогів, але його самого не боронив ніхто, бо і ті, і ті одностайно мали його за йолопа.

Поскольку ему не удавалось хорошо пожить, он хорошо учился

— Не мое это дело — спасать жизни, — огрызнулся доктор Дейника.

<

Мне с юности долдонили, что главное дело в нашей профессии — это свято соблюдать профессиональную этику и не давать показаний против других врачей.

Таков наш век, Йоссариан, век тотального безверия и повсеместной утраты духовных ценностей.