Цитаты из аудиокниги «Золото бунта», страница 7
неё хлеб выпечется. Купи, предлагаю, заговор. Баба, понятно, не верит, смеётся. Я говорю, давай так: я рубль даю, а ты пару лепёх печёшь под заговор. Не выйдет хлеб – рубль твой. Только не говори никому, в чём дело, не то заговор не сработает. Баба, простая душа, согласилась. Хлоп навозины здоровущие на противень
Как мы Чусовую не выбирали. Другой-то реки всё равно нету. Надо по этой плыть – и живым остаться, и людей сберечь, и груз довезти. В том и вся премудрость.
Но ведь именно потому, что он честен, что он батиным путём в теснинах идёт, он-то и есть чёрная батина сторона! Ведь батя-то правду только для себя сказал. А правда на то и нужна, чтобы для всех была. Для себя самого своя правда всегда непорочна. А вот для народа правда только через кровь живёт. Но с кровью только язычники камлают, а Господь бескровной жертве учил. Потому, видать, и не приходит царство божие, что народ, лика лишённый, одну только плеть понимает, а божьего гласа не слышит. Может, потому и добрее было бы, чтобы народом тайна беззакония правила? Чтобы торжествовал порядок Конона – тайная власть, тайная милость, тайная кара
– А чего ты там натворил? – поневоле спросил Осташа. – Я года два назад еённому мужику иголку за четыре целковых продал, – пояснил Федька и захихикал. – Обманул дурака. Был у меня рубль, а хотелось загулять – рубля мало. Я подобрал дохлую ворону и бросил на постоялый двор в сени. Сам с заду зашёл в пова́рню: баба там хлеб печёт. Я ей говорю: мол, заговор знаю. Если положишь коровью лепёху на под, нашепчешь, то из
спасенье. Батя говорил Осташе: есть грехи, которых Господь простить не захочет, но нет грехов, которых он не может простить. А потому, чего бы ты ни натворил, не строй на грехе гордыню – мол, всё равно мне прощенья нету! Проси о нём. Не тебе судить, что будет прощено, а что – нет. Живи по правде и проси за неё прощенья – а как ещё в миру жить иначе
ещё держал в руке. – Ну видите, – вздохнул
собаки под воротами. Кафтаныч молча, испытующе глянул на
пошёл. Мужик стоит в сенях над вороной дохлой, башку чешет, думает: что такое? К чему это? Я ему говорю: это тебя кто-то сглазил. Кого ты объегорил, тот и сглазил. Знаю, что на постоялых дворах без жульства не бывает, потому и говорю так. Сходи-ка, советую, на бабу посмотри, не спятила ли? Он пошёл в поварню. Вылетает весь как из теста белый. Баба, говорит, ума решилась: го́вна коровьи жарит, говорит,
© ООО «Издательство АСТ» Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца
ФЛЕГОНТ Чего ходить вкруг да около, просить плотинного словечко замолвить, сплавному старосте кланяться, караванным в глаза заглядывать, купцов за рукава хватать?.. Всё равно не они дела́ сплава решают. На сплаве не важно, строгановская ли ты душа, демидовская, Яковлева или казны. Как Конон Шелегин скажет, так и будет. Он сплавом уже двадцать лет из Ревды, с Угольной горы ворочает. И ни разу поперёк его слова никто ничего своего не взял. Надо было бы дождаться случая, чтоб не бесплатно вверх по Чусовой полтораста вёрст идти. Но вверх товары подымали зимой, по льду, и сейчас, в разгар лета, оказии не было. Осташа загрузил шитик и двинулся без попутчиков. Ему и дня не хотелось проводить под одной крышей с Макарихой. Пока есть деньги и оброк не висит над головой, нужно успеть повернуть свою жизнь в русло Чусовой. Не успеешь теперь – потом уже не до того станет: впрягайся в лямку, из которой тебя только смерть выпряжет. Уже подступала межень. Непролазная жара загустела в теснинах. Скалы, горячие до звона и белизны, были обмётаны сизой дрожью лишайников. На гребнях, на взгорьях, все в солнце, пылали кремлёвые боры. Блестели пески-сверкуны. Пересыхали е́рами ивняки в поймах ушедших под землю ручьёв. Ястребы плавали над хребтами, словно не могли затонуть в зное, как в масле. Чумная зелень пёрла на залы́вах, удобренных половодьем. Урёмы пахли пылью и мёдом. Застенчиво золотились рожью редкие за́ймища в лесах. Пахло гарью каких-то дальних пожаров. Река опа́ла. Плёсы, словно плёнкой покрытые, только морщились рябью, как молочная пенка, если вдруг воздух вздрагивал бессильным ветерком. Залпами дроби проступили переборы на поворотах. Острова, косматые от тальника и птичьего щебета, лежали, как коровы на мелководье.
