Читать книгу: «Глас Пустоземья»

Глава

Книга первая

Глас Пустоземья

Глава 1

Зима пришла в деревню Белые Камни не снегом и не стужей — она пришла тишиной. Ещё вчера скрипели телеги, мычала скотина, перекликались бабы у колодца, а нынче всё смолкло, будто кто-то накрыл деревню огромной ладонью и прижал к земле. Даже собаки не лаяли — лежали по подворотням, уткнув носы в хвосты, и только вздрагивали во сне. Мороз стоял такой, что воздух становился хрупким, как слюда, и каждый выдох рассыпался перед лицом облаком ледяной пыли. Но не холод пугал семилетнего Кната. Его пугало то, что притаилось за околицей, там, где чёрная стена тайги упиралась в низкое, будто придавленное к земле небо.

В тот вечер он сидел на лавке у волокового оконца, затянутого бычьим пузырём, и смотрел наружу. В избе было душно и темно: лучина чадила, бросая на бревенчатые стены пляшущие тени, мать возилась у печи, отец ещё не вернулся с промысла, старшие братья спали на полатях. Кнату полагалось тоже лежать, но он не мог — внутри него росло какое-то глухое, необъяснимое беспокойство, словно кто-то скрёбся под сердцем. Он тёр кулаком замёрзший край оконницы, пытаясь разглядеть хоть что-то в сгущающихся сумерках, и вдруг увидел это.

Над лесом, над чёрными пиками елей, поднималось зарево. Не такое, как от пожара — не красное, не живое, — а мертвенное, бледно-зелёное, как гнилушечный свет, который бывает в гнилых пнях. Оно не металось, не дрожало, а стояло над тайгой ровным, неестественным столбом, и от этого столба во все стороны расходились едва заметные нити — будто кто-то разматывал огромную пряжу, и каждая нить искала себе путь. Кнат замер. Он видел такое не в первый раз — странные вещи являлись ему с самого раннего детства, — но каждый раз это было как удар под дых. Зарево было не просто светом. Оно было присутствием.

— Мам, — позвал он тихо, не отрываясь от окна. Голос прозвучал глухо, как из-под шубы. — Мам, там над лесом... светится.

Мать, Дарья, не обернулась. Она месила тесто в квашне — руки по локоть в муке, лицо раскраснелось от жара печи. Ей было не до Кнатовых фантазий. Вот уже седьмой год она жила с этим мальчиком и за семь лет успела привыкнуть к его странностям, как привыкают к застарелой болячке — не лечат, но и не удивляются.

— Зарница, поди, — бросила она, не поднимая головы. — Или месяц встаёт. Иди спи, хватит глаза пялить.

— Нет, не зарница, — упрямо сказал Кнат. — Оно зелёное. И не мигает. И нити от него... как паутина.

Дарья замерла. Пальцы её, испачканные тестом, на секунду зависли над квашнёй. Она знала — мальчик редко говорит просто так. Знала и то, что в деревне про таких, как он, говорили шёпотом: «с придурью», «подменыш», «лешачий внук». Сама она не раз крестилась по ночам, глядя, как сын смотрит в пустой угол и улыбается невидимому собеседнику. Но признать это вслух значило бы признать, что её дитя не просто странное, а по-настоящему опасное. И она гнала от себя эти мысли, как гонят назойливых мух.

— Иди спать, кому сказано, — повторила она уже резче. — Не выдумывай. На дворе мороз, вот и мерещится всякое. Утром протопишь печь — всё пройдёт.

Кнат замолчал. Он знал этот тон — так мать говорила, когда боялась. Боялась не за него, а его самого. Он снова прижался лбом к холодному пузырю. Зарево не исчезало. Оно медленно, едва заметно для глаза, двигалось — смещалось к западу, в сторону деревни. И нити, тянущиеся от него, уже не просто висели в воздухе — они ощупывали землю, как слепые черви. Одна из них коснулась крайней избы, той, что стояла на отшибе, и Кнату показалось, что изба вздрогнула. Или это ему показалось? Нет, не показалось — в той избе жил дед Еремей, и Кнат отчётливо услышал, как там, за тридевять саженей, глухо закашляла скотина. Коровы. У Еремея их было две, и обе сейчас замычали — жалобно, надсадно, с каким-то предсмертным подвыванием.

Кнат отпрянул от окна. Сердце колотилось так, что стучало в висках. Он знал этот звук. Прошлой весной так же мычала корова у мельника, перед тем как пасть. И за день до того, как заболел младший брат старосты. И перед тем, как в позапрошлую зиму волки задрали половину овечьей отары. Всегда — перед самым плохим — приходил этот свет и этот звук. И никто, никто ему не верил.

В избе было тихо. Братья посапывали на печи, мать всё так же месила тесто, лучина потрескивала, отбрасывая тени. Но в этой тишине Кнат слышал другое — шаги. Они раздавались не на улице, не в сенях, а где-то на самой границе слуха, словно кто-то тяжёлый и босой ступал по мёрзлой земле за околицей. Шаг. Ещё шаг. Потом тишина — и снова шаг, ближе. Кто-то шёл от леса к деревне. Шёл медленно, нехотя, но неотвратимо. И каждый шаг отдавался в груди Кната тупой, ноющей болью.

— Мам, — прошептал он. — Ты слышишь? Кто-то идёт.

Мать на этот раз обернулась. Лицо её было усталым, под глазами залегли тени, но взгляд — быстрый, цепкий — скользнул по Кнату и тут же отвернулся к окну. Она, конечно, ничего не слышала. Да и как она могла слышать то, что шло не ногами, а самой зимней стужей? Кнат понимал это, но всё равно хотел, чтобы хоть раз, хоть кто-нибудь поверил ему не на словах, а по-настоящему.

— Ветер это, — отрезала мать. — Ветер в трубе воет. Ложись, Христа ради, не томи душу.

— Нет, — тихо, но твёрдо сказал Кнат. — Это не ветер. Это Мор пришёл.

Слово упало в тишину, как камень в колодец. Мать замерла. В избе стало вдруг очень холодно, будто кто-то распахнул невидимую дверь. Дарья медленно вытерла руки о передник, подошла к сыну и, взяв его за плечи, заставила посмотреть ей в глаза. Пальцы у неё были тёплые, пахли квашнёй и дрожали.

— Не смей, — сказала она одними губами. — Не смей такое говорить. Ты понял? Не смей.

Кнат смотрел на неё снизу вверх. Ему было семь, но он уже знал: взрослые боятся. Боятся того, чего не понимают. И когда им страшно, они злятся. Мать сейчас была напугана до смерти, и её страх перетекал в него, смешиваясь с его собственным, и от этой смеси в животе скручивался холодный узел.

— Я не вру, — сказал он тихо. — Я правда видел. И слышал.

Дарья выпустила его плечи и отступила на шаг. Потом повернулась к печи и мелко, часто перекрестилась. Её губы шевелились — она шептала молитву. Кнат остался стоять у окна. Зарево теперь было видно и без того, чтобы прижиматься к оконнице — оно словно пропитало сам воздух, разлилось по небу бледной зеленоватой дымкой. А шаги всё приближались. Тот, кто шёл из леса, уже миновал крайние дома и теперь двигался вдоль заборов, пригибаясь под тяжестью невидимой ноши. Кнат не видел его, но знал — он здесь. Он здесь, и он дышит. Тяжело, с присвистом, как запалённая лошадь.

Ночь прошла без сна. Кнат лежал на лавке, укрывшись тулупом, и смотрел в темноту. Мать и братья давно уснули, но ему не спалось. Шаги в сенях то затихали, то возобновлялись. Иногда ему казалось, что кто-то скребётся в дверь — не настойчиво, а так, словно пробует её на крепость. Иногда слышалось дыхание — прямо за стеной, на расстоянии вытянутой руки. Кнат знал, что, если сейчас встать и выглянуть в окно, он увидит то, что не предназначено для живых глаз. И он не вставал. Лежал, сжавшись в комок, и шептал про себя всё, что помнил из бабкиных наговоров. Бабка у него была знающая — знала травы, заговаривала грыжу, отводила сглаз. Она одна понимала Кната, но прошлой осенью её не стало. Теперь он был один.

Под утро всё стихло. Зарево погасло, шаги растворились в предрассветных сумерках, и Кнат, обессиленный, провалился в короткий, липкий сон. Ему приснилась бабка. Она стояла на краю леса, в том самом месте, где вчера поднималось зарево, и манила его рукой. Но он не мог подойти — ноги вросли в землю. «Не бойся, — говорила бабка беззвучно, одними губами. — Это ещё не за тобой. Пока не за тобой». И улыбалась. Улыбка у неё была нехорошая — печальная и знающая.

Проснулся он от крика. Кричала мать — не испуганно, а как-то деловито, так кричат бабы, когда во дворе непорядок. Кнат вскочил с лавки, натянул валенки и выбежал в сени, а оттуда — на двор. Утро стояло серое, морозное, от дыхания валил пар. Во дворе уже толпились соседи: бабы кутались в платки, мужики хмуро переглядывались. Мать стояла у ворот и быстро говорила что-то тётке Агафье, размахивая руками. Кнат протиснулся между взрослыми и увидел то, что заставило его сердце замереть, а потом забиться быстро-быстро.

У старосты, у самого зажиточного мужика в деревне, пала скотина. Две коровы и бычок. Они лежали в хлеву неподвижные, с раздутыми животами и остекленевшими глазами, и из приоткрытых ртов свешивались языки — чёрные, как уголья. Запах стоял тяжёлый, сладковатый, как от протухшей требухи. Староста, дядька Степан, стоял над коровами без шапки, седые волосы растрепаны, и молчал. По его морщинистому лицу текли слёзы, но он их не вытирал. Рядом топтались два его сына — взрослые парни — и не знали, куда девать руки.

— Мор, — сказал кто-то за спиной Кната. — Мор пришёл.

Кнат обернулся. Говорил дед Еремей, тот самый, чьи коровы мычали ночью. Он смотрел не на павшую скотину, а на Кната. Смотрел долго, пристально, и в его мутных старческих глазах было что-то такое, от чего Кнату захотелось спрятаться за мать. Но он не спрятался. Выдержал взгляд. И тогда дед Еремей, не отрывая от него глаз, сплюнул в снег и сказал громко, на всю улицу:

— Это не Мор. Это кто-то призвал.

Толпа загудела. Бабы закрестились. Мать схватила Кната за руку и прижала к себе так сильно, что стало больно. Кнат почувствовал, как дрожит её тело, и понял — она тоже слышала шаги этой ночью. Слышала, но не хотела верить. А теперь придётся. Потому что то, что он видел вчера над лесом, было не видением, не сном, не мороком. Это было предвестие. Первый зов. И он, Кнат, оказался единственным, кто его услышал.

Весь день в деревне было неспокойно. Мужчины ходили от двора ко двору, осматривали скотину, качали головами. К полудню заболели овцы у мельника, а к вечеру — лошадь у кузнеца. Симптомы были одни и те же: животные отказывались от корма, дышали тяжело, а потом вдруг падали на колени и умирали. Бабы голосили, мужики курили трубки и мрачно смотрели в сторону леса. К вечеру поползли слухи: кто-то видел ночью над тайгой зелёный свет, кто-то слышал шаги, кто-то нашёл на снегу следы — не человечьи и не звериные, а будто кто-то огромный и голый прополз на брюхе от самой чащи до околицы. Следы вели к дому Кната.

Кнат в тот вечер не выходил из избы. Сидел в углу и слушал, как за окном переговариваются взрослые. Мать ходила сама не своя — то хваталась за ухват, то садилась и бессильно роняла руки на колени. Отец пришёл поздно, угрюмый, от него пахло морозом и чужой бедой. Он долго молчал, потом, не глядя на Кната, сказал жене:

— Завтра привезут знахаря из Верхних Плёсов. Говорят, он отчитывает падёж. А если не поможет... — он осёкся и покосился на младшего сына. — Тогда придётся звать его.

Мать ахнула и закрыла лицо руками. Кнат не сразу понял, кого — «его». Но потом вспомнил. В глубине тайги, в трёх днях пути от деревни, жил старый шаман по имени Охот. О нём в Белых Камнях говорили редко и только шёпотом. Говорили, что он древний, как сам лес, что он знается с духами, что он умеет отводить беду, но плата за это всегда одна. И плата эта — живая душа. Кто-то говорил — он берёт детей. Кто-то — что он просто выбирает себе ученика и уводит его в чащу, и больше того ребёнка никто не видит. Кто-то — что сам Охот давно не человек, а дух, вселившийся в старое тело.

Кнат слушал эти разговоры краем уха и чувствовал, как внутри что-то холодеет. Он знал, что этот человек — настоящий. Знал с той самой минуты, как увидел зелёное зарево. Тогда, глядя на свет, он вдруг ощутил чьё-то присутствие — не злое, не доброе, а просто огромное, как гора. И сейчас, сидя в углу нетопленой избы, он понял: тот, кто шёл ночью от леса, шёл не за скотиной. Он шёл за Кнатом. Проверял. Смотрел. И остался доволен.

Ночью Кнат снова не спал. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. За окном вновь поднималось зарево — на этот раз ярче, ближе, и нити его уже тянулись прямо к их избе, оплетали брёвна, заглядывали в щели. Шаги теперь звучали не в сенях, а прямо в избе. Кто-то ходил по половицам — медленно, тяжело, и каждый шаг отдавался в стенах глухим стоном. Кнат слышал, как на печи заворочался старший брат, но не проснулся. Слышал, как мать всхлипнула во сне. И только отец, казалось, тоже не спал — лежал и смотрел в темноту. Кнат знал: отец слышит. Просто не хочет признаваться.

Утром знахарь приехал. Это был суетливый мужичок с жидкой бородёнкой и бегающими глазками. Он обошёл скотину, поколол какие-то травы, что-то пошептал, но коровы продолжали умирать. К полудню пала последняя животина старосты. Знахарь развёл руками и сказал то, что все боялись услышать:

— Тут не простая хворь. Тут дух. Его надо задобрить. Или изгнать. Я не могу. Зовите того, кто с ними говорит.

Толпа зашумела. Кто-то крикнул: «Шамана!», кто-то — «Не надо, он хуже мора!». Начался спор. Но староста, разом постаревший на десять лет, поднял руку, и все замолчали. Он обвёл взглядом односельчан, задержался на Кнате, стоявшем в стороне, и глухо сказал:

— Завтра пошлю сыновей в лес. Если Охот захочет — придёт. А не захочет — всем нам конец.

В этот момент Кнат почувствовал, как земля под ногами качнулась. Не по-настоящему, а так, словно само мироздание на мгновение потеряло равновесие. Он поднял голову и увидел, что небо над лесом затянулось зеленоватой пеленой, а в самой гуще, там, куда не доставал взгляд, что-то огромное и тёмное поднялось во весь рост. И Кнат знал: тот, кто идёт, уже не остановится. И ждут его не завтра. Ждут прямо сейчас.

Он повернулся и побежал к лесу. Сзади кричала мать, звал отец, но ноги сами несли его по снежной целине, в сторону чёрной стены елей. Он не знал, зачем бежит. Знал только, что если не выйдет навстречу, то случится худшее — не со скотиной, а со всей деревней. И с ним самим.

Лес встретил его тишиной. Снег здесь был нетронутый, глубокий, и Кнат проваливался в него по колено. Но он упрямо шёл, сам не зная куда, пока не вышел на небольшую поляну. Посреди поляны, под старым кедром, стоял человек. Высокий, сутулый, в меховой малице до пят, с посохом в руке. Лица его не было видно — капюшон скрывал черты. Но от человека исходила такая сила, что Кнат замер на месте. Воздух вокруг него дрожал, как в летний зной, и пахло гарью и чем-то сладким, как ладан.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал человек. Голос был глухой, низкий, и шёл он не из-под капюшона, а отовсюду сразу, будто говорили сами деревья. — Ты слышал зов. Значит, не ошибся.

Кнат стоял и молчал. Ему было страшно, но не так, как ночью. Этот страх был другого рода — не перед чудовищем, а перед неизбежностью.

— Кто ты? — спросил он наконец, и голос его не дрогнул.

Человек откинул капюшон. Лицо у него было старым, но не дряхлым — скорее застывшим, как у деревянного идола. Глаза глубокие, тёмные, без белков, и в них отражалось зелёное пламя. Охот — а это был он — посмотрел на Кната долгим взглядом и ответил:

— Я тот, кого ты позвал, когда начал видеть. Я пришёл, чтобы забрать своё.

И протянул руку.

Глава 2

Кнат вернулся в деревню затемно. Он не помнил, как шёл — только то, что Охот смотрел ему вслед, пока лес не сомкнулся за спиной, а потом вдруг исчез, будто его и не было. Мальчик брёл по сугробам, спотыкаясь, и в голове его стучала одна-единственная мысль: «Я его видел. Он настоящий. Он приходил за мной». Руку, протянутую ему на поляне, он не принял — что-то внутри крикнуло: «Нет, не сейчас», и Охот, странно усмехнувшись, опустил ладонь и сказал только: «Завтра». Это слово до сих пор стояло в ушах, как звон от удара в большой колокол. Завтра.

У околицы его ждали. Несколько мужиков с факелами, староста с помертвевшим лицом и мать — босая, простоволосая, как безумная. Она бросилась к нему, схватила за плечи, затрясла, заглядывая в лицо. В свете факелов глаза её казались совершенно чёрными — то ли от расширившихся зрачков, то ли от ужаса, застывшего в них навсегда.

— Где ты был? Куда бегал? Леший тебя забери, дитятко неразумное! — причитала она, ощупывая его руки, плечи, голову, словно боялась, что он вернулся не целым. — Мы уж думали — уволок тебя кто... или сам в чащобе сгинул...

Кнат молчал. Он не знал, что говорить. Сказать правду — что встретил в лесу того самого шамана, которого все боятся, — означало бы посеять панику. Промолчать — всё равно что солгать. Но слова не шли из горла, перехваченного сухим спазмом. Он только смотрел на мать и вдруг заметил, что она плачет. Слёзы текли по щекам и застывали мелкими льдинками в уголках губ. Отец стоял поодаль, не подходил. Он курил трубку, и красный огонёк её подрагивал в такт его дыханию. Братья жались к воротам, испуганные и любопытные. Вся деревня, казалось, высыпала на мороз, чтобы увидеть, как беглец возвращается домой. И во взглядах соседей читалось не сочувствие, а гадливое любопытство: не тронулся ли умом, не леший ли его водил, не он ли сам накликал мор?

— Ничего, — выдавил наконец Кнат. — Просто... ходил. Смотрел.

Мать не поверила, но допрашивать при всех не стала. Она накинула ему на плечи свой платок, ухватила за руку и почти волоком потащила к дому. Толпа расступилась безмолвно, и в этой тишине Кнату чудилось всё то же: шаги. Только теперь они были далеко, за лесом, но не прекращались. Кто-то ходил там, на границе миров, и ждал своего часа.

Ночь прошла тяжело. В избе никто не спал. Мать зажгла все лучины, какие были, — даже ту, что берегли на чёрный день, — и сидела у стола, уронив голову на руки. Отец хмуро молчал, не раздеваясь, будто ждал гостя. Братья, чувствуя неладное, забились на полати и затихли, как мышата. Кнат лежал на своей лавке, но не смыкал глаз. Ему казалось, что воздух в избе сгустился и дрожит, как над жаркой печью, хотя печь давно прогорела. Знакомый, сладковатый запах — тот, что он ощутил на поляне, — просачивался сквозь щели в стенах. Запах ладана и гари, запах присутствия.

Он знал: Охот придёт не ночью. Ночь — время духов, а шаман, как ни крути, ещё отчасти человек. Он придёт на рассвете, когда первый свет разбавит тьму, и придёт открыто, как хозяин, не прячась. Так и случилось.

Едва серое утро забрезжило за волоковым окном, как в дверь постучали. Нет — не постучали. Дверь просто отворилась сама, без скрипа, будто её толкнула невидимая рука. Морозный воздух ворвался в избу, колебля пламя лучин, и на пороге, заполнив собою весь проём, встал он. Высокий, сутулый, в длинной малице из медвежьей шкуры, расшитой по краям обережной вышивкой — не крестами, а странными узорами, напоминавшими то ли следы зверей, то ли развилки корней. На ногах — пимы из камуса, за спиной — небольшая котомка, в руке — посох. Посох был гладкий, отполированный временем, и навершие его венчал череп какого-то мелкого зверька — то ли соболя, то ли куницы, — с глазницами, заполненными застывшей смолой. Казалось, череп смотрит.

Мать ахнула и прижала руки к груди. Отец медленно поднялся с лавки, выпрямившись во весь рост, но тут же словно стал меньше. Братья на полатях замерли. А Кнат сел на своём ложе и стал смотреть. Он не испытывал ужаса — только холодное, звенящее любопытство и где-то глубоко внутри — странное облегчение. Вот оно. Началось.

Охот не поздоровался. Он перешагнул порог, и половицы под ним не скрипнули. Снял малахай, обнажив голову — седые, длинные волосы, стянутые кожаным ремешком, высокий лоб, прорезанный морщинами, похожими на трещины в коре. Лицо его при дневном свете было ещё более странным, чем в сумерках: кожа темная, обветренная, скулы острые, а глаза — глубоко посаженные, без белков, чёрные и блестящие, как у птицы. Он обвёл избу взглядом, и от этого взгляда всем стало неуютно, будто он видел не только стены и людей, но и всё, что когда-либо происходило в этом доме: рождение, смерть, ссоры, тайные молитвы. Задержался на иконе в углу, чуть скривил губы — не насмешливо, а скорее задумчиво, — и, наконец, остановил взгляд на Кнате.

— Давно ли ты слышишь, как трава плачет? — спросил он.

Вопрос прозвучал просто, почти буднично. Так спрашивают, давно ли ребёнок кашляет или когда в последний раз доили корову. Но Кнат понял: это главный вопрос. От ответа на него зависело всё. Он вспомнил лето, когда ему было пять, и он лежал в траве у реки. Тогда он впервые услышал — тонкий, едва уловимый звук, похожий на звон разбитого стекла, помноженный на шёпот. Это пела трава, когда её мяли, когда по ней проходили люди или звери. Он тогда сказал об этом бабке, и та долго смотрела на него, а потом перекрестила и велела молчать.

— Года два, — ответил Кнат тихо. — Может, три. Она плачет, когда её топчут. И ещё — перед грозой. Тогда она не плачет, а стонет.

Охот кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Хорошо, — сказал он. — А теперь скажи, что ты видел нынче ночью над лесом.

— Зарево, — Кнат говорил тихо, но голос его не дрожал. — Зелёное. Как свет от гнилушки. И нити от него шли. Одна — к дому старосты. И ещё... шёл кто-то. Тяжёлый. Как зверь на двух ногах. Я слышал шаги.

При этих словах мать вскрикнула и зажала рот ладонью. Отец побледнел. Охот же остался невозмутим.

— Это был мой дух-осведомитель, — пояснил он спокойно. — Я послал его вперёд себя — узнать, есть ли в деревне тот, кто способен слышать. И он нашёл тебя. Ты слышал — значит, ты мой.

Он повернулся к отцу с матерью. Те стояли, вжавшись друг в друга, и было в их позах что-то жалкое и обречённое. Они давно боялись этого дня. Давно ждали. С того самого момента, как повитуха, принимавшая роды, вышла из бани с круглыми глазами и сказала: «Ребёнок родился не простой. Он в рубашке, и рубашка та чёрная». Чёрная рубашка — «сорочка» — была редким и страшным знаком. Говорили, что такие дети либо становятся великими ведунами, либо не доживают до семи лет. Кнат выжил. И теперь цена за эту жизнь пришла сама — в обличье древнего старика с посохом.

— Ты знаешь, кто я, — обратился Охот к отцу. Не спросил — утвердил.

Отец кивнул. Губы его шевелились, но слов не было слышно. Казалось, он молится. Не Богу, а кому-то более древнему, о ком в этих краях помнили лучше, чем о Христе.

— Я — Охот, сын Глухого Леса, внук Большого Ветра, — произнёс шаман, и каждое слово падало в тишину, как камень в стоячую воду. — Я служу Хозяйке Пустоземья и духам девяти урочищ. Мне нужен ученик. Ваш сын отмечен печатью. Я забираю его.

В избе повисла тишина. Такая глухая, что слышно было, как за стеной, на морозе, трещит старая сосна. Потом мать бросилась в ноги Охоту.

— Не забирай! — заголосила она, хватая его за край малицы. — Он же дитятко малое! Что он тебе? Возьми скотину, возьми что хочешь, только сына оставь! Я тебе заплачу, отработаю, только оставь!

Она рыдала, уткнувшись лицом в мех, и плечи её тряслись. Кнат смотрел на это и чувствовал, как в груди что-то сжимается. Он любил мать. Но сейчас, глядя на неё, ползающую в ногах у чужого человека, он испытывал не жалость, а странную неловкость. Будто она делала что-то неправильное, чего-то не понимала. Отец не двигался. Он стоял столбом, и лицо его превратилось в маску — серую, безжизненную. Кнат знал: отец уже всё решил. В глубине души он был рад избавиться от странного сына, который приносил одни несчастья. Лишний рот. Ходячая беда. Мальчик, который видит то, чего не видят взрослые, и молчит, когда надо бы кричать.

Охот высвободил ногу из рук матери. Сделал это не грубо, но решительно. Наклонился, поднял её за плечи и заставил подняться.

— Женщина, — сказал он глухо, — ты не можешь заплатить. И никто не может. Твой сын не принадлежит тебе с того дня, как впервые увидел тень без тела. Он уже наполовину наш. А то, что принадлежит духам, люди не удерживают. Если я уйду без него — к весне в деревне не останется ни одной живой души. Мор, что пришёл, — это лишь начало. Ты хочешь этого?

Мать замерла. Слёзы всё ещё текли по её лицу, но крик оборвался. Она перевела взгляд на Кната. В её глазах он прочитал что-то, чего не видел никогда раньше. Не просто страх. Осознание. Она поняла: её сын — не её. И не был её с самого начала. Она лишь выносила его, выкормила, вырастила, но он всегда стоял одной ногой в другом мире, и этот мир сейчас предъявил права.

— На сколько? — хрипло спросил отец, подав голос впервые за всё время. — На сколько забираешь?

— Навсегда, — ответил Охот. — Вы забудете его имя. Он станет мной, когда придёт срок.

По щеке матери пробежала последняя слеза. Она больше не кричала. Молча подошла к Кнату, обняла его, прижала к себе. Он почувствовал, как бьётся её сердце — часто, испуганно. От её волос пахло дымом и квашнёй. Он вдохнул этот запах, стараясь запомнить навсегда. Затем мать отстранилась, перекрестила его и отошла. Отец так и не двинулся с места. Братья смотрели с полатей огромными глазами. Младший всхлипнул, старший пихнул его локтем, чтобы молчал.

Охот протянул Кнату руку — так же, как вчера на поляне. Теперь настало время принять её.

— Иди, — сказал шаман. — Собери что хочешь взять с собой. Только помни: в Пустоземье тебе не понадобятся игрушки.

Кнат обвёл избу взглядом. Что ему было брать? Деревянного конька, вырезанного отцом? Тряпичную куклу, которую сшила бабка? Он вдруг понял, что ничего не хочет забирать. Всё это принадлежало тому Кнату — маленькому мальчику, который ещё верил, что его странности пройдут. А тот Кнат, которым он становился сейчас, не нуждался в вещах. Ему нужны были только знания. И сила.

— Ничего, — сказал он. — Я готов.

Мать всхлипнула. Отец опустил глаза. И тогда Охот, впервые за всё время, улыбнулся — едва заметно, уголками губ.

— Вот так и уходят, — сказал он негромко. — Без слёз. Слёзы — это вода, а вода размывает путь. Ты правильно сделал.

Он развернулся и вышел из избы. Кнат последовал за ним. На пороге он обернулся, чтобы в последний раз увидеть мать. Она стояла у стола, прижав кулаки к губам, и смотрела на него, не мигая. Кнат хотел что-то сказать — «прощай» или «не поминай лихом», — но понял, что слов таких нет. Есть только этот миг, который нужно просто пережить. Он кивнул ей. И перешагнул порог.

На улице его ждала деревня. Весь Белые Камни, казалось, высыпал на мороз, чтобы посмотреть, как уводят мальчика. Люди стояли вдоль улицы — угрюмые, испуганные, любопытные. Кто-то крестился, кто-то плевал через левое плечо, кто-то смотрел с надеждой: раз шаман забрал одного, значит, остальных не тронет. Староста, стоявший у своего двора, низко поклонился Охоту, но Охот не ответил. Он шёл, не глядя по сторонам, и его посох глухо стучал по убитой снегом земле. Кнат шёл следом, стараясь ступать так же уверенно, но сердце его колотилось где-то в горле.

Они миновали околицу. Здесь Охот остановился. Кнат тоже остановился и оглянулся. Деревня, залитая утренним светом, казалась сейчас маленькой и беззащитной. Дома, колодец, покосившаяся часовенка — всё это оставалось позади. И вместе с этим — всё, что он знал и любил. Он вдруг остро, до боли в груди, ощутил запах родного дыма. Печного, берёзового, смешанного с запахом свежего снега. Запах детства. Он замер, пытаясь удержать его в себе как можно дольше, но ветер подул с леса, и запах исчез.

— Не оглядывайся, — велел Охот, не оборачиваясь. — Там, куда мы идём, прошлое — якорь. Оно топит. Смотри вперёд.

Кнат пересилил себя и отвернулся. Лес стоял перед ним чёрной стеной, и в этой стене теперь была тропа, которую видел только шаман. Они вступили под сень деревьев. Снег здесь лежал ровный, нетронутый, и идти было легко. Охот шагал широко, не оглядываясь, и Кнату приходилось почти бежать, чтобы не отставать. Молчание между ними было не тяжёлым, а каким-то деловым. Так идут не в гости, а на работу. На важную, страшную, необходимую работу.

Часа через два пути, когда деревня осталась далеко позади, а лес стал гуще и темнее, Охот вдруг остановился. Кнат, запыхавшись, поравнялся с ним. Они стояли на краю небольшого оврага, из которого поднимался пар — видимо, там бил незамерзающий ключ. Вокруг росли вековые ели, и их лапы, припорошённые снегом, почти не пропускали свет. Было тихо, только где-то высоко в кронах посвистывал рябчик.

— Теперь слушай, — заговорил Охот, поворачиваясь к Кнату. — Это первый и самый важный урок. Не тот, что я дам тебе позже, с ножом и бубном. Этот урок — о том, что ты есть. Ты думаешь, ты особенный? Нет. Таких, как ты, рождается много. Почти в каждой деревне, в каждом стойбище есть ребёнок, который видит лишнее. Но одни сходят с ума, другие умирают, третьи всю жизнь прячутся. И только один из многих становится шаманом. Как думаешь, почему?

Кнат задумался. Он не знал ответа, но чувствовал, что дело не в везении.

— Потому что он не боится? — предположил он неуверенно.

Охот фыркнул.

— Все боятся, — отрезал он. — Я тоже боялся. И дед мой, первый шаман этого леса, боялся так, что волосы седели за одну ночь. Нет. Шаманом становится тот, кто не убегает. Кто идёт на страх, а не от него. Кто соглашается с тем, что он — не человек.

Он замолчал, давая Кнату переварить сказанное. Глаза его, чёрные и блестящие, буравили мальчика насквозь.

— Ты сейчас думаешь: «Как это — не человек?» — продолжил Охот. — Объясняю. Человек — это тот, кто живёт в мире людей и подчиняется его законам. А шаман стоит на пороге. Одной ногой — здесь, другой — там. Он не может полностью принадлежать ни тому, ни другому миру. И потому у шамана нет ни семьи, ни дома, ни даже имени. Есть только Путь. Ты готов к этому?

— Не знаю, — честно ответил Кнат.

Охот кивнул, будто другого ответа и не ждал.

— Хорошо, что не знаешь. Тот, кто говорит «да», ещё ничего не понял. Тот, кто говорит «нет», уже мёртв. А ты пока жив. Это главное.

Он снял с пояса небольшой кожаный мешочек, развязал его и достал горсть какого-то порошка — тёмного, с зеленоватым отливом. Порошок пах резко, травянисто, и на ладони шамана он будто светился изнутри.

— Открой рот, — велел Охот.

Кнат заколебался. Он знал, что шаманы используют дурман-траву, чтобы говорить с духами. Знал, что это опасно. Но выбора не было. Он открыл рот. Охот высыпал порошок ему на язык. Вкус был горький, едкий, и тут же по телу разлилось тепло. Мир поплыл.

— Это — сон-трава, — донёсся откуда-то издалека голос Охота. — Она откроет тебе глаза на то, что скрыто. Смотри и запоминай. Первое видение — самое сильное.

Кнат покачнулся. Лес вокруг него завертелся, потерял очертания. Ели превратились в тёмные колонны, снег под ногами стал жидким, как вода, и в этой воде отражалось небо, которого не было. А потом из ниоткуда, из самой сердцевины этого нового, текучего мира, вышли они. Тени. Не те, что живут в углах, — настоящие. Громадные, выше деревьев, с неясными очертаниями, напоминавшие то ли зверей, то ли людей, то ли то и другое разом. Они двигались медленно, словно под водой, и от них исходило гудение — низкое, утробное, от которого вибрировали зубы.

— Это хозяева, — шепнул Охот где-то рядом, но его голос звучал иначе, будто пропущенный через толщу земли. — Духи урочищ. Они пришли посмотреть на тебя. Не бойся. Не кланяйся. Просто стой.

Кнат стоял. Тени приближались, и каждая из них несла что-то своё: одна — запах падали, другая — холод, от которого трескалась кожа, третья — смех, похожий на плач ребёнка. Они обступили мальчика, и он почувствовал, как его разглядывают изнутри — не глазами, а чем-то иным, что проникало прямо в мысли. Ему стало страшно так, как не было никогда. Хотелось закричать, но голос пропал. Хотелось бежать, но ноги вросли в землю. Он только смотрел — и видел, как самая большая Тень, увенчанная рогами, медленно наклоняется к нему. От неё пахло дождём и старой кровью.

— Этот? — пророкотало где-то внутри Кнатовой головы. Слово не было сказано вслух, но он его услышал.

— Да, — ответил Охот. — Это он.

Тень замерла на мгновение, а потом отступила. За ней попятились и остальные. Гудение стихло. Лес начал возвращаться на место: ели снова стали елями, снег — снегом, и только горечь во рту напоминала о том, что всё это было наяву.

Охот стоял рядом и смотрел на Кната.

— Они признали тебя, — сказал он просто. — Теперь ты ученик.

Кнат, дрожа всем телом, опустился на снег. Его тошнило. Перед глазами ещё плыли круги, но главное он запомнил: эти глаза, вернее — отсутствие глаз, и этот голос, который прозвучал внутри. И ещё — он понял, что с этой минуты его жизнь перестала ему принадлежать. Но, как ни странно, это не пугало. Это приносило облегчение.

Охот дал ему напиться из фляжки — вода была ледяная, пахла хвоей и возвращала силы. Потом они двинулись дальше. Солнце уже перевалило за полдень, и косые лучи пробивались сквозь кроны, расчерчивая снег золотыми полосами. Где-то далеко, на севере, угадывались горы. Именно туда, в самое сердце Пустоземья, лежал их путь. Но пока они шли к месту, которое Охот называл «Первым капищем». Там, по его словам, должно было состояться посвящение. И там Кнат должен был принести свою первую жертву.

— Это будет олень, — сказал шаман, угадав незаданный вопрос. — Ты убьёшь его своими руками. И когда его дух выйдет, ты посмотришь ему в глаза. И запомнишь этот взгляд. Потому что когда-нибудь ты тоже уйдёшь — так же, как он. Взгляд уходящего — это зеркало. В нём видно, кто ты есть на самом деле.

Кнат ничего не ответил. Он вспомнил, как несколько лет назад отец резал свинью, и как она визжала, и как ему было жалко её до слёз. Тогда он убежал и спрятался на сеновале. Теперь бежать было некуда. И он знал: когда придёт время, он возьмёт нож. И сделает то, что должен.

Глава 3

Они шли через лес три дня.

В первый день Кнат ещё оглядывался. Ему казалось, что деревья позади смыкаются, отрезая путь назад, и он то и дело замедлял шаг, вслушиваясь в тишину — не донесётся ли издалека лай собак, не скрипнет ли колодезный журавль, не запоёт ли петух на околице. Но лес молчал. Он был полон звуков, но все они были чужие: шорох осыпающегося с ветвей снега, глухой стук дятла, далёкий крик неведомой птицы, похожий на скрип несмазанной двери. Ничего, что напоминало бы о доме. Дом остался где-то за пеленой морозного воздуха, за частоколом елей, за чертой, которую они пересекли, едва выйдя за околицу. И чем дальше они углублялись в чащу, тем призрачнее становились воспоминания. Лицо матери уже теряло чёткость, голос отца звучал в памяти приглушённо, как сквозь толщу воды. Кнату было страшно от того, как быстро стирается прошлое. Будто сам лес высасывал его, заменяя чем-то иным — пока непонятным, но неотвратимым.

Охот шёл впереди. Он не оборачивался, не проверял, поспевает ли мальчик, не предлагал привала. Его фигура в мохнатой малице сливалась со стволами, и порой Кнату казалось, что шаман — часть леса, его движущаяся тень. Лишь посох мерно постукивал по промёрзшей земле, и этот стук был единственным ориентиром. Кнат старался ступать след в след, но ноги у него были короткие, шаг Охота — широким, и вскоре он запыхался. Морозный воздух обжигал лёгкие, пот заливал глаза и тут же застывал на бровях инеем. Он не жаловался. Сказано было: «Не оглядывайся, смотри вперёд» — он и смотрел. Вперёд, где между стволов темнела бесконечная, ещё не пройденная тайга.

На второй день они сделали привал у ручья, который не замёрз даже в лютую стужу. Вода в нём была чёрная, маслянистая, и от неё поднимался пар. Охот велел Кнату напиться. Тот наклонился, зачерпнул ладонями — и одёрнул руки: вода оказалась горячей, почти обжигающей. Пахла она тухлыми яйцами и ещё чем-то сладковатым, напоминавшим запах ладана. Кнат выпил, превозмогая тошноту. Жидкость обожгла горло, но потом по телу разлилось приятное тепло, и усталость отступила.

— Это кровь земли, — сказал Охот, не дожидаясь вопроса. — Она выходит из глубин, где спят те, кто старше богов. Пей. Она даст тебе силу идти. Но не пей много — привыкнешь, и обычная вода станет для тебя ядом.

Кнат кивнул и запомнил. С каждым часом он начинал понимать, что учение Охота — не уроки в привычном смысле. Нет ни повторений, ни объяснений. Шаман роняет слова, как семена, и только потом, спустя дни или недели, они прорастают в сознании, обретая истинный смысл. Пока же нужно просто впитывать всё: запахи, звуки, ощущения. Мир вокруг становился плотнее, насыщеннее, и Кнат вдруг осознал, что начинает различать оттенки тишины. Лесная тишина не была пустотой — она была тканью, сотканной из множества неслышимых звуков. Где-то глубоко под снегом шевелились корни. В стволах деревьев, если прижаться ухом, гуляли соки — медленно, как кровь в жилах спящего великана. А высоко в небе, за серой пеленой облаков, кружили невидимые глазу токи воздуха, и по ним, как по струнам, пробегали дрожания — дыхание ветров, которые ещё не родились.

Охот заметил, что Кнат прислушивается.

— Слышишь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да, — ответил мальчик. — Только не знаю что.

— Это лес дышит. Он всегда дышит, но люди глухи. Ты был глух, пока не выпил крови земли. Теперь твой слух просыпается. Дальше будет больше.

Ночью они развели костёр под выворотнем — огромной елью, вывороченной из земли вместе с корнями. Корни эти, толщиной с туловище взрослого мужика, торчали во все стороны, образуя подобие шалаша. Внутри было тесно, но тепло. Охот наломал еловых лап, бросил их на землю, и получилась лежанка, пахнущая смолой. Кнат забился в самый угол, завернулся в тулупчик — единственное, что он взял из дома, — и стал смотреть на огонь. Охот сидел напротив, скрестив ноги, и тоже смотрел в пламя. Отсветы плясали на его лице, делая его то моложе, то старше. Иногда казалось, что сквозь его черты проступает кто-то другой — более древний, с резкими, почти звериными скулами и горящими глазами. Кнат вспомнил рассказы деревенских стариков: будто бы шаманы умеют перекидываться в зверей. Может, и Охот умеет? Может, прямо сейчас его дух сидит где-то на ветке в обличье филина и смотрит на Кната сверху?

— Не гадай, — сказал вдруг Охот, словно прочитав мысли. — Перекидываться — бабьи сказки. Никто не умеет обращаться в зверя телом. Но духом — да. Духом я могу быть, где угодно. И ты научишься. Только сначала надо умереть.

— Умереть? — переспросил Кнат, и голос его дрогнул.

— Да. Умереть прежним. Сбросить человеческую шкуру, как змея. Ты думаешь, шаманом рождаются? Нет. Шаманом умирают. И воскресают уже другими. Это будет не скоро. Но будет. А пока спи. Завтра придём на место.

Кнат закрыл глаза. Ему казалось, что он не уснёт — слишком много впечатлений, — но усталость взяла своё. Он провалился в глубокий, без сновидений сон, и впервые за много дней его не мучили шаги в сенях и голоса за стеной. Лес принял его и баюкал, как дитя.

На третий день местность изменилась. Лес стал реже, но деревья — выше и толще. Это были кедры-великаны, каждый в три обхвата, с кронами, уходящими в самое небо. Под их сенью снега почти не было — толстый слой хвои мягко пружинил под ногами. Пахло смолой, грибами и чем-то неуловимо знакомым — тем самым запахом ладана, который Кнат ощущал на поляне при первой встрече с Охотом. Здесь царил полумрак, хотя солнце ещё стояло высоко. Косые лучи пробивались сквозь кроны редкими золотистыми столбами, и в этих столбах танцевала пыльца — или то был невидимый снег, или что-то иное. Кнат заметил, что Охот ступает здесь осторожнее, как человек, вошедший в священное место. Он перестал опираться на посох и держал его на весу.

— Пришли, — сказал он наконец, останавливаясь у подножия самого большого кедра.

Ствол его был покрыт наростами, похожими на застывшие лица. Кнат вгляделся — и вздрогнул: ему почудилось, что одно из «лиц» скосило глаза в его сторону. Он отвёл взгляд и тут заметил, что за кедром, на небольшой поляне, скрытой от посторонних глаз густым подлеском, стоит капище. Это было не сооружение, а скорее место: несколько грубо обтёсанных идолов, врытых в землю полукругом, а в центре — плоский камень, тёмный, почти чёрный, отполированный прикосновениями многих рук. На камне лежал слой инея, но даже сквозь иней проступали бурые, давно впитавшиеся пятна. Кровь.

Вокруг идолов на ветках были развешаны лоскуты ткани, клочки меха, пучки сухих трав и что-то ещё — при ближайшем рассмотрении Кнат с ужасом распознал птичьи лапки, змеиные шкурки и маленькие, пожелтевшие черепа. Не звериные. Человеческие. Детские. Он замер как вкопанный. Ноги отказывались идти дальше.

— Это подношения, — пояснил Охот спокойно. — Не бойся. Это всего лишь кости. Сосуды, из которых ушла жизнь. Духи забирают суть, а оболочка остаётся. Как пустой горшок. Ты тоже станешь пустым горшком. И наполнишься иным.

Он положил руку на плечо Кната и подтолкнул его вперёд — не грубо, но настойчиво. Они вошли в круг идолов. Внутри было холоднее, чем снаружи, и тишина здесь стояла другая — абсолютная, как в погребе. Даже звук шагов глох, будто его засасывала земля. Охот подвёл Кната к жертвенному камню, велел стоять и не двигаться, а сам отошёл куда-то за идолов, где, как оказалось, была спрятана небольшая землянка, прикрытая лапником. Из неё шаман вывел оленя.

Зверь был молодой, не старше года. Тонконогий, с бурой, ещё детской шерстью и большими влажными глазами, в которых плескался ужас. Олень упирался, дёргал головой, но Охот держал крепко — за верёвку, обмотанную вокруг рожек. Подвёл его к камню, заставил лечь, и олень лёг, как будто ноги его подкосились сами. Он дрожал всем телом, из ноздрей вырывался пар, и Кнат видел, как быстро-быстро бьётся жилка у него на шее. Так же часто билось сердце у него самого.

Охот выпрямился и достал из-за пазухи нож. Не простой — длинный, с костяной рукоятью, покрытой резьбой, и лезвием, потемневшим от времени. Он протянул его Кнату рукоятью вперёд. Тот машинально принял. Нож оказался тяжелее, чем он ожидал, и холоднее — холод проникал сквозь варежку, поднимался по руке до самого плеча.

— Режь, — сказал Охот. Голос его прозвучал буднично, как если бы он просил подать ему дров. — Медленно. Слушай его дух.

Кнат стоял и смотрел на нож. Потом перевёл взгляд на оленя. Зверь смотрел на него в ответ. В его тёмных, блестящих глазах было не только отражение мальчика с ножом — в них было понимание. Олень знал, что сейчас умрёт. И он ждал.

— Я не могу, — прошептал Кнат. Губы его едва шевелились. — Я не могу убить. Он живой. Он смотрит.

— Конечно, живой, — Охот не выказывал нетерпения. — Именно потому. Мёртвого резать — не заслуга. Это урок первый. Ты должен переступить. Переступить через жалость, через страх, через то, что люди называют добром. Добро — для людей. А ты теперь не совсем человек. Я сказал тебе: шаман стоит на пороге. А порог режет. Ты понял?

Кнат кивнул, но нож не поднял. Рука словно одеревенела. Перед глазами встала картина: отец режет свинью, свинья визжит, кровь хлещет в подставленное ведро. Его тошнило, он убегал. Сейчас бежать некуда — только в лес, но лес вокруг был чужой, населённый духами, и там его ждали бы ещё большие ужасы. А здесь — только нож и олень. И он, Кнат, в центре круга.

— Я не могу, — повторил он, и в голосе зазвенело отчаяние. — Убейте его сами. Я не хочу.

Охот вздохнул. Но не разозлился. Он подошёл ближе, встал за спиной Кната и положил свою ладонь поверх его, сжимавшей рукоять. Ладонь была сухая, горячая, с длинными, цепкими пальцами, похожими на корни. Кнат почувствовал, как сквозь эту ладонь в него вливается спокойная, непреклонная сила.

— В первый раз всегда не можешь, — произнёс шаман почти ласково. — У всех так. Дед мой вёл меня к этому камню, и я тоже говорил «не могу». И он тоже положил свою руку поверх моей. Слушай меня, мальчик. Ты боишься не боли оленя. Ты боишься того, что станет с тобой, когда ты сделаешь это. Боишься перестать быть прежним. Но ты уже перестал. Этот миг — лишь печать. Вдохни. Выдохни. Смотри ему в глаза. И режь.

Он надавил. Медленно, неумолимо, их общие руки опустились. Лезвие коснулось горла оленя — туда, где билась тонкая жилка. Олень дёрнулся, но верёвка держала крепко. Кнат хотел зажмуриться, но Охот вдруг резко приказал:

— Смотри!

И он смотрел. Видел, как остриё погружается в шкуру, как проступает тёмная капля, как она срывается вниз и застывает на полпути рубиновой бусиной. Видел, как расширяется зрачок оленя, заполняя весь глаз чернотой. Видел, как из горла вырывается не крик — вздох, почти человеческий. А потом... потом время остановилось.

Кнат увидел это боковым зрением — сперва не понял, решил, что мерещится. Но Охот тоже заметил и чуть ослабил хватку. На стене кедрового ствола, освещённого скупым лесным светом, метались тени — две тени. Одна принадлежала шаману, другая — Кнату. Но с тенью Кната творилось неладное. Она отставала. Не повторяла движений тела, а жила сама по себе. Пока мальчик стоял, вцепившись в нож, его тень медленно, неуклюже выпрямилась во весь рост, повела плечами — и повернула голову в сторону оленя. У тени не было лица, но Кнат почувствовал её внимание. Острый, голодный интерес.

Охот кивнул — то ли себе, то ли кому-то невидимому:

— Она проснулась. Хорошо.

Кнат хотел спросить — кто «она», почему тень живая, что происходит, — но слова застряли в горле. Его тень тем временем наклонилась над оленем, простёрла свои бесплотные руки, и в тот же миг Кнат ощутил, как нож входит глубже, как лезвие встречает хрящ, как горячая кровь выплёскивается на пальцы. Не Охот направлял его руку — теперь она двигалась сама, ведомая тенью. Он сделал надрез. Длинный, глубокий, от уха до уха, как учил шаман. Олень захрипел, задёргался, но всё было кончено быстро. Его взгляд остекленел. Из раны вырывался пар — в морозном воздухе он смешивался с паром дыхания, и над камнем поднялось облако, которое тут же осело инеем на одежде и волосах.

Всё стихло. Кнат разжал пальцы. Нож упал на камень с глухим стуком. Его трясло. Он смотрел на свои руки в крови, на тело оленя, на камень, на тень, которая теперь снова стояла на месте, как ни в чём не бывало. Это была его тень — обычная, детская, с круглой головой и короткими ногами. Но он знал, что ему не показалось. Там, в момент убийства, она жила своей волей. И она наслаждалась.

Охот подобрал нож, вытер лезвие о снег и спрятал за пазуху. Потом повернулся к Кнату, взял его за плечи и заставил посмотреть себе в лицо. В чёрных глазах шамана отражался кровавый след на снегу.

— Это твоя Тень, — сказал он раздельно. — Раньше она спала, как спит у всех людей. Но у тех, кто отмечен духами, она просыпается. Она — не зло и не добро. Она — твоя сила. Твой дух-помощник, который живёт в тебе самом. Ты боялся, что не сможешь убить? Она смогла. Она может всё, чего боится твой человеческий разум. И отныне она будет с тобой. Но помни: она — это ты. Твоя злоба, твой страх, твоя тёмная половина. Если дашь ей волю — она сожрёт тебя. Если запрёшь — потеряешь силу. Ты должен научиться жить с ней. Это второй урок.

Кнат слушал, но смысл доходил с трудом. Его всё ещё колотило. Он опустился на колени прямо в снег и вытянул руки. Кровь уже начала застывать, стягивая кожу коркой. Он смотрел на свои ладони и не узнавал их. Это были руки убийцы. Пусть оленя, пусть по необходимости, но — убийцы. Та же самая рука, что держала материн подол, что собирала ягоды, что рисовала углём на бересте смешных человечков. Теперь она знала, как уходит жизнь. И это знание невозможно было забыть.

Охот дал ему время. Он отошёл к идолам, что-то зашептал, разбрасывая горсти табака и сушёных трав. Духи принимали жертву. Потом шаман освежевал оленя, ловко орудуя другим, простым ножом. Кнат не смотрел. Он отошёл к краю поляны, сел под кедром и уставился в землю. Тень лежала у его ног — неподвижная, послушная. Но он знал: она притворяется. Теперь он будет всегда знать это.

Позже Охот развёл костёр уже за пределами капища — там был очаг, сложенный из камней, видимо, очень старый. Над огнём зажарили оленью печень и сердце. Шаман подал Кнату кусок на берёзовой коре. Тот взял. Мясо пахло дымом и кровью. Кнат откусил — и почувствовал, как тепло разливается по жилам. Это была не просто еда. Это было принятие. Он съел сердце того, кого убил, и теперь сила зверя становилась его силой.

— Ты сегодня переступил, — сказал Охот, глядя в огонь. — Это было начало. Но настоящая работа впереди. Ты будешь учиться видеть то, что скрыто. Говорить с теми, кто молчит. Ходить по мирам. А пока — запомни этот день. Запомни, как твоя Тень проснулась. Это первый зов силы. Ты его услышал. Теперь сила будет расти, и Тень — расти вместе с ней. Твоя задача — не дать ей обогнать тебя.

Кнат жевал и молчал. Вкус печени был горьковатый, но приятный. Он смотрел на свои руки. Кровь уже смыли снегом, но под ногтями ещё оставались бурые следы. Ему казалось, что вместе с этой едой в него входит что-то ещё — темнота, которая дремала в этом лесу столетиями. Она не была враждебной. Она была... голодной. Как его Тень.

Когда стемнело, Охот велел собираться. Они не останутся ночевать у капища — здесь обитали духи, которым не следует мешать. Путь предстоял ещё долгий: до того места, где Кнату предстоит прожить ближайшие восемь лет, пока не настанет срок главного испытания. Охот называл это место «Первым домом». И Кнат, уходя с поляны вслед за шаманом, уносил с собой не только ножевой урок. Он уносил тень, которая теперь шла рядом — то ли за ним, то ли сама по себе. И в глубине души он знал: когда-нибудь она обернётся. И тогда им придётся говорить уже на равных.

Лес смыкался за ними, и тишина была полной. Только изредка где-то далеко-далеко, за многие вёрсты, кричал ворон. И его голос был похож на смех. Или на плач. Кнат так и не понял. Он просто шёл, глядя под ноги, и старался не смотреть на свою тень. Та плелась сбоку, немного отставая, и ему казалось, что она ухмыляется.

Глава 4

Восемь лет — долгий срок для человека, но короткий для леса. Деревья, под которыми Кнат мальчишкой шёл к Первому капищу, почти не изменились — разве что мох стал гуще, да молодая поросль поднялась там, где когда-то буря повалила старую ель. А вот сам Кнат изменился до неузнаваемости. От семилетнего заморыша, боявшегося собственной тени, не осталось и следа. Теперь по тайге шагал широкоплечий юноша, высокий не по годам, с жилистыми руками, привыкшими и к топору, и к ножу, и к бубну. Лицо его, обветренное и смуглое, хранило выражение спокойной, внимательной настороженности — так глядит зверь, который знает, что он не один в лесу, но не боится, потому что лес — его дом. Волосы, чёрные и прямые, он стягивал на затылке сыромятным ремешком; одежду носил простую — кожаные штаны, меховую безрукавку, мягкие сапоги-кисы, — но за поясом у него висел нож с костяной рукоятью, тот самый, полученный от Охота в день первого урока. Нож знавал много работы: свежевал зверя, резал травы, вырезал идолов и обереги. И кровь на нём была не только звериная. Однажды, два года назад, Кнату пришлось защищаться от беглого каторжника, забредшего в их угодья. Он не любил вспоминать тот случай, но Охот сказал тогда: «Ты переступил ещё один порог. Теперь ты воин. Это нужно».

Сейчас они снова шли — учитель и ученик, — но теперь Кнат не плёлся позади, а держался рядом, иногда даже на полшага впереди. Охот сдал за эти годы: спина сгорбилась сильнее, поступь утратила былую упругость, а голос, когда он говорил подолгу, начинал дрожать, как натянутая тетива на ветру. Но глаза его оставались прежними — чёрными, бездонными, полными того жутковатого знания, которое он не спешил передавать до поры. И сейчас, на восьмую весну их общей жизни, он вёл Кната к последнему рубежу.

Они вышли затемно, ещё до того, как серый рассвет просочился сквозь кроны. Сборы были недолги: Кнат взял котомку с сушёным мясом и травами, огниво, запасной нож, маленький бубен, который сам смастерил под присмотром Охота, — и всё. Никаких прощаний с Первым домом, где они прожили эти годы, — просторной землянкой на берегу Чёрного ручья. Охот сказал: «Оглядываться будешь потом, если захочешь. Пока — вперёд». И Кнат подчинился. Он давно научился подчиняться без возражений — не из страха, а из доверия. Охот знал, что делает. Всегда знал.

Путь лежал на север, в глубины Пустоземья, о котором Кнат слышал много раз, но никогда не видел. Охот говорил о нём редко, короткими, загадочными фразами: «Там земля дышит», «Там время — как стоячая вода», «Там твой настоящий учитель». И когда Кнат спрашивал, что это за учитель, Охот неизменно отвечал: «Тишина». Теперь, шагая по тайге третьи сутки, Кнат начинал понимать, что это не метафора. Лес вокруг менялся. Не сразу, не вдруг, но с каждым часом всё заметнее.

В первый день пути ещё ничего не предвещало перемен. Обычная тайга: высокоствольные сосны вперемежку с ельником, белые мхи под ногами, следы зверей на снегу — заячьи петли, росчерки тетеревиных крыльев, редкие волчьи цепочки. Птицы перекликались в кронах. Где-то далеко стучал дятел. Кнат узнавал эти места: они бывали здесь не раз, охотились, собирали коренья. Всё привычное, понятное, своё. К вечеру они разбили лагерь у знакомого ключа, сварили похлёбку из глухаря, добытого Кнатом по пути. Охот был молчалив, но это не тревожило — обычно он не тратил слов попусту. Только когда солнце уже село и звёзды высыпали над головой, он вдруг сказал:

— Завтра увидишь Пустоземье. Запомни этот вечер. Это последний вечер, когда ты — просто человек.

Кнат хотел спросить, что это значит, но Охот уже отвернулся к огню и закрыл глаза. И Кнат промолчал, понимая: ответ придёт сам.

На второй день лес начал меняться. Сперва это было почти незаметно — так, мелочи, на которые другой и не обратил бы внимания. Но Кнат, обученный замечать скрытое, видел. Сосны вдруг стали ниже ростом, но толще в обхвате, и стволы их были искривлены — не плавно, как бывает от ветра, а резко, угловато, будто какая-то сила скручивала их в муках. Кора на них лопалась, обнажая древесину неестественного багрового цвета — как запёкшаяся кровь. Ветви переплетались так тесно, что местами образовывали сплошную стену, через которую приходилось прорубаться ножом. Иголки на этих соснах были не зелёные, а серые, с серебристым отливом, и когда Кнат случайно задел одну такую ветку, иголки осыпались на снег с сухим, стеклянным звоном.

Но страшнее всего были корни. У здешних деревьев они вылезали наружу, извивались поверх земли, как щупальца неведомых тварей, и уходили в почву в самых неожиданных местах — иногда в десятке шагов от ствола. Кнат несколько раз спотыкался о них, хотя был ловок и привычен к лесной ходьбе. А один раз ему почудилось, что корень под его ногой шевельнулся — дрогнул и уполз в сторону, освобождая путь. Он замер, но Охот, не оборачиваясь, бросил:

— Не обращай внимания. Они чуют чужака. Пока мы вместе, не тронут.

От этих слов легче не стало. Кнат поправил котомку и пошёл дальше, стараясь ступать осторожнее. Воздух здесь был другим — тяжёлым, влажным, хотя снега на земле становилось всё меньше. Под ногами чавкала грязь, хотя мороз стоял по-прежнему лютый, и дыхание вырывалось изо рта облаками пара. Тепло поднималось откуда-то снизу, из-под земли, и от этого тепла на поверхности гнили опавшие листья, хотя кругом был хвойный лес и никаких лиственных деревьев не росло. Запах стоял сладковато-приторный, как от разложения, смешанный с тем же знакомым ладанным духом, который всегда сопровождал Охота во время ритуалов. Птицы замолчали. К середине второго дня Кнат понял, что не слышит ни одной — только тишину, нарушаемую их собственными шагами. Тишина была не обычной, лесной, когда звуки просто отсутствуют. Она была плотной, как будто её можно потрогать. Она давила на уши, и в ней рождался свой, внутренний звон — высокий, монотонный, от которого начинала болеть голова.

К вечеру второго дня они вышли к поляне, залитой странным светом. Солнце уже клонилось к закату, но здесь, под пологом переплетённых ветвей, царил полумрак — и всё же поляна светилась. Источником света были грибы. Огромные, в пол-локтя высотой, они росли из мёртвых стволов, из трещин в земле, из скоплений гниющей хвои. Их шляпки, бледные и полупрозрачные, испускали ровное зеленоватое сияние — то самое, которое Кнат видел над лесом восемь лет назад, в ночь первого зова. Сейчас он мог разглядеть их вблизи. Грибы были не просто светящимися — они дышали. Шляпки их мерно вздымались и опускались, как грудь спящего, и с каждым «вдохом» свечение усиливалось, а с каждым «выдохом» тускнело. Между грибами струился зеленоватый туман, и в этом тумане двигались какие-то тени — не духи, а скорее отпечатки духов, их эхо. Охот не остановился, только бросил короткое:

— Не вдыхай глубоко. Идём быстро.

Кнат задержал дыхание и почти бегом пересёк поляну. Когда они снова углубились в чащу, он спросил:

— Это оно? Пустоземье?

— Нет, — ответил Охот. — Это ещё только преддверие. Там, — он махнул посохом куда-то на север, — всё гораздо глубже. Ты пока скользишь по краю. Настоящее начнётся завтра.

Ночлег устроили на небольшом возвышении, среди россыпи валунов. Охот начертил посохом круг на земле, насыпал по его краю соль и табак — защита от низших духов, которые, по его словам, здесь кишели, как черви в падали. Костёр разводить не стали: Охот сказал, что огонь в этом месте привлекает не тех, кого надо. Кнат съел кусок сушёной оленины, запил водой из фляги и закутался в меховой плащ. Спать не хотелось — слишком взвинчены были нервы. Он лежал на спине, глядя в небо, но неба не было видно. Кроны деревьев сплелись наверху в сплошной чёрный купол, и ни единой звезды не пробивалось сквозь эту толщу. Только иногда по куполу пробегали всё те же зеленоватые сполохи — будто кто-то дышал над лесом огромным, невидимым ртом.

— Расскажи мне про Пустоземье, — попросил он в темноте. — Всё, что не рассказывал раньше. Я должен знать, куда иду.

Охот долго молчал. Кнат уже решил, что он не ответит, когда старый шаман заговорил. Голос его звучал глухо, как из-под земли.

— Пустоземье — это не место. Это состояние. В древности здесь был разлом. Не земной — небесный. Один из старых богов упал с неба и разбился, и его кровь пропитала землю. С тех пор здесь всё живёт иначе. Деревья растут корнями вверх, если им вздумается. Звери говорят на языках, которых не слышат люди. Время не течёт — оно стоит, как болото, и иногда пузырится. Ты можешь войти сюда мальчиком, а выйти стариком — или наоборот. Я знал одного шамана, который провёл в Пустоземье три года, а когда вышел, оказалось, что в мире прошло тридцать зим. И он сам не заметил.

Он помолчал, потом продолжил:

— Там, в самой сердцевине, живёт Хозяйка. Не дух, не богиня — нечто иное. Она была здесь до разлома, до старых богов, до самого леса. Она — мать всего, что ползает, летает и ходит. И она же — смерть. Ей не молятся. С ней договариваются. Я договаривался много раз. Платил. Плата всегда одна: часть себя. Ты тоже будешь платить. Но не бойся — она берёт не то, что тебе дорого. Она берёт то, что тебе мешает. Сомнения. Страхи. Привязанности. Она выедает их, как кислота. И когда ты выйдешь — если выйдешь, — ты станешь пустым. Абсолютно пустым. И в эту пустоту войдёт сила.

Кнат слушал, и холодок полз по спине. Он знал, что Охот не преувеличивает. За восемь лет он научился чувствовать правду в словах учителя — она всегда была тяжёлой, как камень, и пахла землёй.

— Ты прошёл через это? — спросил он.

— Да, — ответил Охот. — Только меня отправили в Пустоземье позже, чем тебя. Мне было почти двадцать. Мой учитель вёл меня к черте, как я тебя сейчас. И когда я переступил порог, я думал, что умру. Я умирал много раз. И много раз рождался заново. Там ты встретишь всё, что прячется в твоей душе. Всех демонов, все страхи, всю тьму. Они обретут плоть и будут говорить с тобой. Будут искушать, пугать, мучить. Твоя Тень — та, что проснулась в тебе при первой жертве, — станет твоим главным врагом. Или главным союзником. Это зависит от тебя.

Кнат вспомнил ту Тень. За восемь лет она не исчезла — наоборот, стала ближе. Иногда, во время транса или на грани сна, Кнат чувствовал её присутствие как нечто отдельное. Она не говорила с ним — пока не говорила, — но наблюдала. Всегда наблюдала. И он знал, что в Пустоземье это изменится.

— Зачем ты вообще меня этому учил? — вырвалось у него. — Травам, духам, ритуалам? Если настоящий учитель — там, в Пустоземье, зачем были эти восемь лет?

Охот в темноте издал звук, похожий на смех — сухой, как шорох листьев.

— Травы и ритуалы — это только язык. Я учил тебя словам. Чтобы ты мог говорить с духами, когда они придут. Но слушать ты будешь не меня. И говорить будешь не со мной. Я — лишь проводник. В Пустоземье ты поймёшь, что все мои уроки были только предисловием. Там, — он повысил голос, — там твой настоящий учитель. Тишина. Она научит тебя тому, чему никто из живых научить не может. Как умирать. Как возвращаться. Как быть пустым и полным одновременно.

Он замолчал, и больше в ту ночь они не говорили. Кнат смотрел в темноту, слушал дыхание леса — хриплое, неровное, как у больного зверя, — и пытался представить, что его ждёт. Воображение рисовало картины одна страшнее другой, но он понимал, что реальность окажется иной. Хуже? Лучше? Он не знал. И именно это незнание было самым тяжёлым.

На третий день они достигли Черты.

Сначала Кнат ничего не понял. Они шли через такой же корявый, изуродованный лес, перебирались через корни-щупальца, огибали светящиеся грибницы, — и вдруг Охот остановился. Перед ними лежала полоса поваленных деревьев, шириной шагов в двадцать. Сосны, огромные, в три обхвата, были вырваны из земли с корнем и лежали штабелями, перекрещиваясь стволами, как мёртвые воины на поле битвы. Корни их всё ещё держались за землю, а ветви, хоть и поломанные, были покрыты хвоей — не серой, как в преддверии, а обычной, зелёной. Деревья были мертвы, но не хотели умирать. Сквозь кору некоторых из них пробивались молодые побеги. Из трещин в стволах сочилась смола — красная, густая, и она пахла не скипидаром, а железом. Свежей кровью.

— Вот Черта, — сказал Охот. Голос его прозвучал буднично, но Кнат заметил, что рука, сжимающая посох, побелела в костяшках. — За ней начинается Пустоземье. Настоящее, глубокое. То, что ты видел до сих пор, — только краешек. Там, — он указал посохом вперёд, — всё по-другому.

Кнат вгляделся. За полосой бурелома лес действительно менялся. Деревья там росли не вверх, а в стороны, изгибаясь самыми причудливыми способами. Некоторые стволы закручивались в спирали, некоторые оплетали друг друга, как змеи. Ветви свисали до земли и врастали в неё, становясь новыми стволами. Создавалось впечатление, что лес находится в постоянном, медленном движении — не так, как двигаются живые существа, а как перемещается тесто, когда его месят. Воздух над Пустоземьем дрожал, хотя мороз не ослабевал, и в этом дрожании мелькали какие-то неясные силуэты. Небо над чащей было другого цвета — не серого, не синего, а тускло-жёлтого, как старая кость. И оттуда, из-за Черты, не доносилось ни звука. Совсем. Даже ветра. Даже того вездесущего звона, что преследовал их последние два дня. Ничего.

Охот снял с шеи амулет. Кнат видел его много раз — кожаный шнурок с подвеской из резной кости, потемневшей от времени. На кости был вырезан узор, напоминавший переплетённые ветви, а в центре сиял маленький камень — мутный, зеленоватый, похожий на осколок бутылочного стекла. Охот никогда не снимал его, даже во сне. А теперь снял и протянул Кнату.

— Надень, — сказал он. — Это оберег моего рода. Ему триста лет. Его сделал первый шаман, вошедший в Пустоземье и вернувшийся. В этом камне — капля крови Хозяйки. Пока он на тебе, она будет знать, что ты — под моей защитой. Но защита не вечна. Камень будет выедать твою силу, а сила Пустоземья — выедать камень. Однажды ты заметишь трещину. Потом другую. Потом он начнёт крошиться. И когда он рассыплется в прах, — Охот сделал паузу, — это будет значить, что твой срок вышел. Ты должен вернуться до того, как это случится. Если не вернёшься... значит, ты уже не вернёшься никогда.

Кнат взял амулет. Тот был лёгким, почти невесомым, но когда юноша надел его на шею, почувствовал тяжесть — не физическую, иную. Будто кто-то невидимый положил руку ему на плечо. Камень лёг в ямку между ключицами и был тёплым, даже горячим, несмотря на мороз.

— Я вернусь, — сказал он. Не спрашивал — утверждал. Ему нужно было произнести это вслух, чтобы самому поверить.

Охот посмотрел на него долгим, странным взглядом. В чёрных глазах старого шамана мелькнуло что-то похожее на печаль — или на зависть. Или на облегчение. Кнат не смог разобрать.

— Может быть, — сказал Охот. — А может, и нет. Я не вижу твоего будущего. Это хороший знак. Значит, оно ещё не решено.

Он вдруг положил посох на снег, подошёл к Кнату и взял его за плечи — точь-в-точь как тогда, восемь лет назад, у Первого капища. Пальцы у него были сухие, горячие, с неожиданной силой.

— Слушай меня, мальчик, — заговорил он, и голос его зазвучал иначе — глубже, тяжелее, словно сквозь него говорил кто-то ещё. — Я дал тебе всё, что мог. Слова, имена, знаки. Ты знаешь травы и яды. Знаешь язык зверей и шёпот ветра. Ты убивал и воскрешал. Ты стоял на пороге Нижнего мира и возвращался. Но всё это — ничто. Там, — он кивнул за Черту, — ты будешь один. Совсем один. С тобой не будет ни меня, ни духов-помощников, ни даже твоей Тени — она станет отдельной и чужой. У тебя будет только то, что внутри тебя. И если внутри пусто — ты погибнешь. Если внутри есть стержень — ты выживешь и вернёшься. Каким — не знаю. Но это будешь уже не ты. Тот Кнат, которого я привёл сюда, умрёт. Родится новый. Так всегда было, и так будет.

Он отпустил плечи Кната и отступил на шаг. Потом ещё на шаг. Потом повернулся и пошёл прочь — туда, откуда они пришли.

Кнат стоял и смотрел ему вслед. Сгорбленная фигура в меховой малице удалялась, растворяясь среди корявых стволов. Шаги Охота звучали всё тише, и вскоре их совсем поглотила тишина. Кнат остался один.

Впервые за восемь лет — один.

Он постоял немного, прислушиваясь к себе. Страха не было. Было странное, звенящее возбуждение, как перед прыжком в ледяную воду. Было чувство неотвратимости, сродни тому, что он испытал в детстве, когда увидел зелёное зарево над лесом. Тогда он знал, что Охот придёт. Теперь знал, что должен идти сам.

Он повернулся к Черте. Поваленные деревья лежали перед ним, как порог исполинского дома. Кнат нащупал амулет под одеждой, сжал его в кулаке — тёплый, живой. Потом набрал в грудь побольше морозного, пахнущего кровью и ладаном воздуха, и сделал первый шаг.

Перелезть через завал оказалось непросто. Стволы были скользкими от инея и крови-смолы, ветви цеплялись за одежду, а корни, торчащие во все стороны, норовили подставить подножку. Кнат карабкался, цепляясь за сучья, и каждый раз, когда его рука касалась мёртвого дерева, ему казалось, что он слышит далёкий, едва различимый стон. Не то дерево стонало, не то что-то под землёй. Наконец он спрыгнул на ту сторону — и замер.

Здесь было тепло. Не так, как у костра, а по-другому — воздух был влажным и густым, как в предбаннике летом. Снег под ногами отсутствовал вовсе; вместо него землю покрывал толстый слой серого мха, который при каждом шаге пружинил и вздыхал, выпуская облачка спор. Деревья вокруг действительно росли во все стороны сразу: одни вертикально, другие под углом, третьи почти горизонтально, переплетаясь стволами в живые арки и мосты. Кора на них была тёмная, почти чёрная, и по ней пробегали какие-то светящиеся полосы — не как у грибов, а скорее как разряды крошечных молний. В воздухе висел всё тот же сладковато-гнилостный запах, смешанный с чем-то новым — запахом озона, как после грозы.

Но самым странным было небо. Оно стало ближе. Гораздо ближе, чем должно быть. Тяжёлое, жёлто-серое, оно нависало над самыми верхушками деревьев, и Кнату казалось, что если подпрыгнуть, можно коснуться его рукой. По небу беззвучно катились тучи — не обычные, а какие-то рваные, лохматые, похожие на клочья грязной шерсти. Они двигались слишком быстро для такого низкого неба, и их тени скользили по земле, на мгновения погружая лес в полный мрак.

И тишина. Та самая, о которой говорил Охот. Абсолютная. Даже мох под ногами не шуршал, даже дыхание Кната не нарушало её — звук просто умирал, едва родившись, как будто воздух здесь был сделан из войлока. Кнат хлопнул в ладоши — экспериментируя. Хлопок получился глухим, коротким, и тут же осыпался, как сухая земля. Ни эха, ни отзвука. Тишина проглотила его.

— Вот я и здесь, — сказал он вслух, просто чтобы услышать собственный голос. Слова прозвучали тускло и сразу исчезли, будто их не было.

Он оглянулся. Черта за спиной была на месте — полоса бурелома, за которой маячили обычные, неискривленные деревья. Но что-то изменилось. Кнат прищурился и понял: Черта отодвинулась. Когда он перелезал через неё, она была сразу за поваленными соснами. Теперь же между ним и буреломом пролегло ещё шагов двадцать открытого пространства. Пустоземье не хотело отпускать его обратно. Оно втягивало в себя, как трясина.

Кнат постоял, собираясь с мыслями. Ему нужно было решить, куда идти. У Охота не было определённых указаний: просто «иди вглубь». Но куда именно? Он осмотрелся. Лес во все стороны выглядел одинаково — хаотичным, переплетённым, чужим. Однако чутьё, выработанное годами охоты, подсказывало: в центре должно быть что-то иное. Источник. Сердце. То, ради чего он здесь.

Он выбрал направление наугад — туда, где просвет между стволами казался чуть шире, — и зашагал вглубь Пустоземья. С каждым шагом воздух становился теплее и тяжелее. С каждым шагом тишина давила на уши всё сильнее. С каждым шагом Кнат всё острее чувствовал на себе чей-то взгляд — не враждебный и не дружеский, а просто изучающий, спокойный, бесконечно терпеливый. Он знал, что за ним наблюдают. Может быть, Хозяйка. Может быть, сама Тишина. Может быть, всё сразу.

Он шёл и не оглядывался. Сзади, там, за Чертой, остался Охот, который, возможно, всё ещё стоял и смотрел ему вслед. Осталось детство, отрочество, все восемь лет ученичества. Остался тот Кнат, который боялся темноты, плакал над мёртвым оленем и не хотел верить, что его тень может быть живой. Впереди было неизвестное. Три года одиночества. Три года борьбы с самим собой. Три года, которые либо убьют его, либо сделают тем, кем он должен стать.

Лес смыкался за ним — и раскрывался впереди. Тени, которые не были его собственной тенью, скользили между стволами. Где-то глубоко под землёй что-то ритмично пульсировало — как сердце. Небо набухало жёлтым, и в нём проступали прожилки — словно кто-то процарапывал их изнутри. А Кнат всё шёл и шёл, и с каждым шагом его фигура становилась меньше, теряясь в дышащем, живом, невозможном лесу.

До того момента, когда он встретит Могола, оставалось ещё несколько дней. Но встреча эта была предопределена, как предопределено всё в Пустоземье. Кнат пока не знал этого. Он просто шёл — вперёд, в сердце Тишины, которая обещала стать его учителем. Или могилой.

Амулет на его груди был тёплым. Но где-то в самой сердцевине камня уже зародилась первая, микроскопическая трещина. Пока незаметная. Но время в Пустоземье течёт иначе, и трёх лет может оказаться слишком много — или слишком мало.

Тишина сомкнулась за ним. И стала ждать.

Глава 5

Первый день в Пустоземье Кнат запомнил, как день великой тишины.

Он шёл, не разбирая дороги, просто вперёд — туда, где, как ему казалось, деревья расступались чуть шире. Но чем дальше он углублялся в чащу, тем яснее понимал: здесь нет направлений. Компас, который он носил в поясной сумке, давно обезумел — стрелка вращалась то влево, то вправо, иногда замирала в неестественных положениях, а однажды просто начала дрожать, как в лихорадке, и Кнат перестал на неё смотреть. Солнце, если оно ещё существовало за желтоватой пеленой неба, не показывалось вовсе — ровный, сумеречный свет лился отовсюду и ниоткуда одновременно, не давая теней. Мох под ногами был одинаково серым и дряблым во всех направлениях. Деревья, изогнутые и перекрученные, не имели ни северной, ни южной стороны — кора на них была покрыта светящимися полосами равномерно, со всех боков. Даже ветер, если он дул, не имел направления — он просто возникал, толкал в спину или в грудь и исчезал.

Кнат шёл час, другой, третий. Останавливался, прислушивался — ничего. Та же ватная тишина, что встретила его за Чертой. Сначала она казалась благословением после давящего звона преддверия, но теперь начинала пугать иначе — своей полнотой. Тишина здесь была не отсутствием звуков, а присутствием чего-то иного. Она стояла в ушах, как вода в перевёрнутом кувшине, и в ней, если сосредоточиться, начинали проступать странные вещи: очень низкий, почти телесный гул, похожий на биение далёкого сердца, и шорох, похожий на дыхание, и ещё что-то, чему вовсе не было названия — движение огромных масс где-то за гранью восприятия. Кнат тряс головой, и гул исчезал — но потом возвращался, медленно, неотвратимо, как прибывающая вода.

К вечеру (он определил это по усталости, а не по свету — свет не менялся) Кнат начал искать место для ночлега. В обычном лесу он выбрал бы густую ель, под которой меньше снега, развёл бы костёр, наломал лапника. Здесь не было ни елей, ни снега — только искорёженные лиственные деревья неизвестных пород да вездесущий серый мох. Он попробовал наломать веток — древесина оказалась влажной, губчатой и странно тёплой на ощупь, как кожа живого существа. Нож входил в неё с трудом, волокна не резались, а мялись, и из порезов сочился мутный, зеленоватый сок, пахнущий болотом. Кнат решил не связываться с неизвестным деревом и поискал валежник. Его не было. Вообще. Ни единой сухой ветки, ни единого упавшего ствола — весь лес был живым, непонятно живым, и ничего мёртвого он, казалось, не отдавал.

Тогда Кнат просто выбрал место между двумя переплетёнными корнями, образующими что-то вроде неглубокой ниши, устелил дно мхом, завернулся в плащ и сел, привалившись спиной к древесному стволу. Костёр развести не удалось — трут не горел. Не то чтобы он был сырым, нет: искры кресала летели исправно, но, попадая на трут, гасли мгновенно, как будто их задували невидимые губы. Кнат попробовал снова и снова — бесполезно. Огонь не жил в Пустоземье. Пришлось смириться.

Он сидел в темноте — темнота здесь, кстати, была настоящей, глубокой, потому что светящиеся полосы на деревьях с наступлением ночи тускнели и гасли, — и прислушивался к своему телу. Хотелось есть. Последний раз он ел вчера, на привале перед Чертой: сушёная оленина, немного ягод, глоток воды. Сейчас желудок уже напоминал о себе глухим, ноющим спазмом. Кнат достал из котомки остатки мяса — небольшой кусок, с ладонь размером, — и съел половину. Вторую половину спрятал. Нужно растянуть припасы. Он не знал, сколько времени ему понадобится, чтобы найти еду здесь, но подозревал, что быстро не выйдет.

Ночь прошла без сна. Кнат лежал с открытыми глазами, вглядываясь в темноту, и слушал. Тишина давила, но ещё сильнее давило чувство, знакомое любому охотнику, — чувство, что за тобой наблюдают. Он ощущал взгляд — не глазами, а затылком, кожей, волосками на руках. Кто-то был рядом. Не приближался, но и не уходил. Стоял на границе видимости и смотрел. Кнат несколько раз резко оборачивался, но видел только тьму и смутные очертания переплетённых ветвей. Тогда он вспомнил уроки Охота: чтобы увидеть скрытое, нужно не всматриваться, а расфокусировать зрение. Он попробовал — и по спине пробежал холод. Между деревьями, там, куда не доставал прямой взгляд, двигались тени. Не духи — что-то более плотное, с неясными, но различимыми формами. Крупный зверь? Или несколько? Они перемещались бесшумно, не задевая ветвей, и их движения были плавными, как у рыб в толще воды. Кнат не мог разглядеть их, но знал: они здесь. Они кружат вокруг его убежища, не решаясь подойти, но и не собираясь уходить. Тогда он сжал в руке амулет — тот был тёплым, живым, — и начал тихо, одними губами, читать охранительный наговор, которому научил его Охот. Тени замерли. Потом медленно, нехотя отступили во тьму.

Утром (он определил это по тому, что светящиеся полосы на коре снова начали разгораться) Кнат первым делом проверил припасы. Кусок мяса был на месте. Котомка цела. Следов вокруг ночлега он не нашёл — ни звериных, ни человеческих, — хотя мох должен был сохранять отпечатки. Это было странно и неприятно. Он двинулся дальше.

Второй день стал днём поисков. Кнат шёл медленнее, осматриваясь. Он искал что-нибудь съедобное: грибы, ягоды, орехи. Лес Пустоземья был богат растительностью, но вся она была чужой, неизвестной. Грибы попадались часто — те самые, светящиеся, с бледными шляпками, — но Кнат знал, что светящиеся грибы ядовиты, по крайней мере в обычном мире. Он не рискнул их трогать. Ягоды тоже нашлись: мелкие, чёрные, растущие гроздьями на колючих кустах. Внешне они напоминали черёмуху, но запаха не имели. Кнат сорвал несколько, растёр в пальцах — сок был прозрачный, без цвета. Осторожно лизнул. Никакого вкуса. Вообще. Как вода, только гуще. Он подождал немного — жжения на языке не было, тошнота не подступала. Тогда он съел целую горсть. Ничего не произошло. Голод не утих, но и хуже не стало. Кнат нарвал ягод побольше, сложил в котомку и пошёл дальше.

К середине дня он набрёл на ручей. Тонкая струйка тёмной воды сочилась из трещины в земле и тут же исчезала во мху. Кнат наклонился, зачерпнул ладонью — вода была холодной и пахла ржавчиной. Он сделал глоток и тут же выплюнул: вкус был отвратительный, солёно-горький, с металлическим послевкусием. Пить эту воду было нельзя. Он поплёлся дальше.

К вечеру второго дня голод стал ощутимым. Не острым, но постоянным, грызущим. Сушёное мясо закончилось. Ягоды, которыми он пытался набить желудок, не давали ничего — ни сытости, ни сил. Они были как трава, только мягче. Кнат начал понимать, что такое настоящий голод. Не тот, что бывает между обедом и ужином, а другой — глубинный, первобытный, когда тело начинает пожирать само себя. Он чувствовал, как слабеют мышцы, как холодеют конечности, как мысли в голове замедляются, становятся тягучими, липкими. Лес вокруг переставал быть просто чужим — он становился враждебным. Не агрессивным, но равнодушным. Огромным, равнодушным организмом, которому нет дела до какого-то мальчишки, забредшего в его нутро.

На третий день Кнат понял, что если не найдёт настоящей еды, то умрёт.

Он никогда не был в таком положении. Охот учил его выживать, но выживание всегда предполагало наличие добычи: зверя, птицы, рыбы. В Пустоземье звери были, но какие-то не такие. Пару раз Кнат замечал движение в подлеске — мелькание серой шкуры, блеск глаз, — но каждый раз, когда он тянулся к ножу, зверь исчезал. Не убегал — именно исчезал, растворялся в воздухе, будто его и не было. Птиц он не видел, но слышал — иногда сверху доносился хлопанье крыльев, но, подняв голову, он видел только переплетённые ветви и жёлтое небо. Рыбы в ручьях не водилось — он проверял несколько раз, заходя в ледяную воду по колено и шаря руками под корягами. Пусто.

К концу третьего дня отчаяние начало подступать к горлу. Кнат сидел под искривлённым деревом, обхватив колени руками, и пытался мыслить трезво. Он знал, что голод — это не только физическая мука. Это испытание для разума. Охот предупреждал: «В Пустоземье ты будешь голодать. Не только желудком, но и душой. Держись. Первая неделя — самая страшная. Потом тело привыкнет. А душа... душа должна научиться питаться иначе». Что это значило — «питаться иначе»? Кнат не понимал. Может быть, имелась в виду магия? Он знал некоторые ритуалы, позволяющие черпать силу из земли, из ветра, из огня. Но огня здесь не было. Ветер был непредсказуем. Земля...

Он вспомнил ручей, который пах ржавчиной. Вкус его воды был отвратителен, но что, если в нём есть что-то ещё? Кнат поднялся и, шатаясь, пошёл обратно — к тому месту, где нашёл его накануне. Ручей всё так же сочился из трещины. Он опустился на колени и снова зачерпнул воду. Запах был всё тот же — металлический, с оттенком гнили. Но теперь он ощущал в нём и знакомый ладанный дух — тот самый, который сопровождал Охота и который пропитывал воздух у капищ. Кровь земли. Охот давал ему такую воду на пути сюда — горячую, пахнущую тухлыми яйцами. Та вода дала ему силы. Может быть, эта — тоже?

Он заставил себя сделать глоток. Вода обожгла горло, но не теплом, а холодом — ледяным, пронизывающим до костей. Кната передёрнуло. Потом холод сменился теплом, разливающимся по жилам, и в голове немного прояснилось. Он сделал ещё глоток, потом ещё. Пил, пока не почувствовал, как желудок наполняется тяжестью. Вкуса он почти не ощущал — только жжение и холод попеременно. Потом его вырвало — резко, мучительно, жёлтой желчью с примесью слизи. Кнат упал на бок, скорчившись на мху, и долго лежал, обессиленный. Когда приступ прошёл, он почувствовал странную лёгкость. Голод не исчез, но отступил. Словно вода не накормила его, а заняла место голода внутри, вытеснив его чем-то иным. Чувство было неестественным, тревожным, но выбирать не приходилось. Он напился ещё раз — осторожно, маленькими глотками, — и на этот раз организм принял воду спокойно. Кровь земли вошла в него и осталась.

Остаток дня Кнат провёл в полузабытьи. Он сидел, привалившись к дереву, и смотрел перед собой невидящими глазами. Перед ним проплывали картины: лицо матери, залитое слезами; фигура Охота, удаляющаяся среди стволов; нож с костяной рукоятью; олень, умирающий на жертвенном камне. Все образы были яркими, почти галлюцинаторными, и каждый из них сопровождался чувством — острым, болезненным, как укол. Он перебирал их в уме, не пытаясь отогнать. Охот говорил: «Не убегай от воспоминаний. Они — пища для души». Теперь он начинал понимать. Воспоминания были единственным, что связывало его с миром людей. С миром, где была еда, тепло, голоса. И сейчас, в этой давящей тишине, они были единственным утешением. Или единственной мукой. Он не мог разобрать.

Ночью ему приснился сон — первый сон в Пустоземье. Ему снилось, что он снова дома, в Белых Камнях. Зима, мороз, из труб валит дым. Он стоит у околицы и видит: из леса выходит его мать. Она идёт босая по снегу, но не мёрзнет. Лицо у неё спокойное, даже радостное. Она протягивает к нему руки, манит: «Иди ко мне, сынок. Хватит мучиться. Идём домой». Кнат делает шаг навстречу — и вдруг замечает, что следы её на снегу не человеческие. Раздвоенные копытца. Он замирает. Мать улыбается шире, и улыбка её расползается до ушей, и зубы во рту — не человеческие, а мелкие, острые, как у щуки. «Иди, — шепчет она, а голос её становится низким, утробным, — иди, я тебя согрею». И в этот миг амулет на его груди вспыхивает жаром. Кнат просыпается в холодном поту.

Он лежал в темноте и тяжело дышал. Сердце колотилось. Амулет был горячим — почти обжигал кожу. Он схватился за него и почувствовал, как жар медленно спадает. Сон был не просто сном. Это был морок. Кто-то или что-то пыталось заманить его, выманить из убежища, увести в чащу. Дух? Или сама Хозяйка? Или его собственный разум, ослабленный голодом, начал играть с ним злые шутки? Кнат не знал. Он сел, обхватил колени руками и просидел так до рассвета, не смыкая глаз. Спать больше не хотелось.

На четвёртый день он решил охотиться всерьёз. Припасы кончились, ягоды и вода из ручья только притупляли голод, но не давали сил. Нужна была плоть. Кровь. Жизнь. Он выбрал место у небольшого бочажка — единственного источника воды, который нашёл за эти дни, — и затаился. Сидеть пришлось долго, но в конце концов удача улыбнулась: на водопой вышел зверь.

Сперва Кнат не понял, что это такое. Небольшое, с собаку размером, существо выскользнуло из подлеска бесшумно, как тень. Оно было покрыто короткой серой шерстью, имело длинное гибкое тело и короткие лапы. Голова была треугольной, с маленькими, плотно прижатыми ушами и глазами, которые казались непропорционально большими и горели зеленоватым светом — не отражённым, а собственным. Зверь двигался плавно, перетекая с места на место, и от него исходило то самое чувство «чужеродности», которое пропитывало весь лес. Кнат замер, зажав нож в руке. Он знал, что второго шанса может не быть. Дождался, пока зверь наклонится к воде, и метнулся вперёд.

Он был быстр — Охот хорошо натаскал его в боевых искусствах, — но зверь оказался быстрее. В последний миг он отскочил в сторону, и нож рассёк воздух. Кнат кувыркнулся, уходя от возможной контратаки, но зверь не атаковал. Он стоял поодаль и смотрел. Смотрел совершенно осмысленно, склонив голову набок. В его глазах-огоньках было нечто большее, чем звериный инстинкт. Любопытство. Оценка. И ещё что-то, похожее на насмешку. Кнат снова бросился — и снова промахнулся. Зверь отпрыгнул на несколько шагов, сел и начал вылизывать лапу, всем видом показывая, что охота ему неинтересна.

— Да что ты такое? — выдохнул Кнат, опуская нож. Он тяжело дышал. Силы таяли с каждым движением.

Зверь перестал вылизываться, поднял голову и посмотрел прямо в глаза Кнату. Взгляд его был долгим, изучающим. Потом он развернулся и, не торопясь, потрусил в чащу. У самой кромки леса он остановился и оглянулся — явно проверяя, идёт ли человек следом. Приглашение? Или ловушка? Кнат колебался. Но голод гнал его вперёд. Он двинулся за зверем.

Зверь вёл его долго — петляя, огибая какие-то невидимые границы. Они прошли через поляну, усеянную теми самыми светящимися грибами, и Кнат заметил, что грибы здесь не светятся — они были мёртвыми, сморщенными, как старые поганки. Прошли через овраг, на дне которого лежали кости — крупные, может быть, лосиные, а может, и нет. Кнат не стал присматриваться. Наконец зверь вывел его к месту, которое Кнат сразу узнал, хотя никогда здесь не был. Такие места описывал ему Охот. Ловушка. Западня.

Это была круглая котловина, окружённая плотным кольцом переплетённых деревьев. Посреди неё лежало нечто. Тело. Большое, покрытое бурой шерстью, с вывернутыми конечностями. Медведь? Или что-то, похожее на медведя. Он был мёртв уже несколько дней — шерсть начала выпадать клоками, обнажая тёмную, вздутую кожу. Запах разложения стоял тяжёлый, сладковато-приторный. Кнат почувствовал, как желудок скручивает спазм — от голода и отвращения одновременно. Зверь-проводник стоял на краю котловины и смотрел то на Кната, то на труп. Потом сел и начал терпеливо ждать.

Кнат понял. Ему предлагали есть падаль. Мясо, которое неизвестно сколько пролежало в тепле и сырости, которое, возможно, было отравлено или заражено. Но другого не было. Вообще. Он стоял и смотрел на раздутое тело, и в голове его боролись инстинкты: голод требовал броситься и рвать зубами тёплое, пусть и начавшее портиться мясо; разум кричал об опасности; а где-то глубоко, на самом дне души, поднималась волна унижения. Он — ученик великого шамана, он, прошедший восемь лет обучения, он, кому духи предрекли великое будущее, — должен питаться падалью, как шакал? В этом было что-то неправильное. Не просто жестокое, а ритуально оскорбительное.

Он повернулся к зверю. Тот всё так же сидел и смотрел.

— Ты привёл меня сюда, чтобы я это съел? — спросил Кнат. Голос прозвучал глухо, сипло.

Зверь ничего не ответил, но в его глазах Кнату почудился тот самый, невозможный для животного ответ: «Да. А что, есть выбор?»

Кнат постоял ещё немного. Потом подошёл к туше. Запах ударил в ноздри, и его едва не вывернуло снова. Но он пересилил себя, достал нож и начал срезать куски мяса с того бока, который меньше пострадал от разложения. Мясо было тёмным, рыхлым, истекало мутным соком. Он старался не думать о том, что именно режет. Просто работал — быстро, механически, как учили. Нарезал несколько полос, завернул в большой лист неизвестного растения, сорванный поблизости. Потом отошёл подальше от туши, к краю котловины, и попытался развести огонь. Огниво снова не дало результата — трут не занимался. Тогда он просто взял кусок мяса и поднёс ко рту.

Первый укус был самым трудным. Мясо оказалось не таким отвратительным на вкус, как он боялся, — скорее пресным, с лёгким привкусом гнили. Но желудок принял его с благодарностью. Кнат жевал, давясь и заставляя себя глотать, и с каждым глотком чувствовал, как в тело возвращается сила. Не та, что даёт обычная еда, а другая — грубая, тёмная, животная сила, замешанная на унижении и отчаянии. Он ел и смотрел на зверя, который привёл его сюда. Тот сидел неподвижно, наблюдая. И в его глазах Кнат прочитал что-то похожее на одобрение. Или на подтверждение. Первый урок Пустоземья был усвоен: здесь ты — не охотник. Здесь ты — падальщик. Прими это. Или умри.

Он съел, сколько смог, завернул остатки в листья и спрятал в котомку. Зверь к тому времени исчез — так же незаметно, как появился. Кнат остался один. Он сидел на краю котловины, глядя на разлагающуюся тушу, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Не в магическом смысле — в человеческом. Он переступил ещё одну черту. И она была горше, чем убийство оленя. То было жертвоприношение, ритуал. А это — просто грязь. Просто выживание. Просто падение.

Он поднялся и пошёл дальше. Нужно было найти более безопасное место для ночлега — подальше от падали, которая могла привлечь других падальщиков. Двигался он теперь легче: мясо, пусть и тухлое, дало энергию. Но вместе с энергией пришла и новая, мрачная ясность. Он понял, что Пустоземье будет ломать его именно так — через унижение, через голод, через одиночество. Оно будет отнимать у него всё человеческое, шаг за шагом, пока не останется только голая воля к жизни. А потом — может быть — оно даст что-то взамен.

День клонился к вечеру, когда он набрёл на место, которое показалось ему подходящим для лагеря. Небольшая возвышенность, поросшая теми же искорёженными деревьями, но здесь они росли реже, и между стволами можно было разглядеть небо. Кнат уже собирался устроиться на ночлег, как вдруг заметил нечто, заставившее его замереть.

На одном из деревьев, на толстом суку, висела птица. Ворон. Крупный, тяжелее обычных воронов, с перьями, отливающими в сумеречном свете синевой. Он сидел неподвижно, как чучело, и смотрел прямо на Кната. Кнат смотрел в ответ. Ворон не улетал. Не шевелился. Даже не моргал. Его глаз — круглый, чёрный, без белков — был устремлён на человека с той же осмысленностью, которую Кнат уже видел у зверя-проводника.

— Что тебе нужно? — спросил Кнат. Он не ждал ответа — просто сказал вслух, чтобы нарушить тишину.

Ворон склонил голову набок. Потом открыл клюв и издал звук. Это не было карканье. Это был человеческий голос — глухой, скрипучий, как старая дверь, но совершенно разборчивый. Ворон произнёс:

— Убей меня, и останешься совсем один.

Кнат почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Это было не эхо и не галлюцинация. Звук исходил из клюва птицы. Он повторил свои собственные слова, которые мысленно произнёс несколько секунд назад. Мысленно. Не вслух. Ворон повторил их.

— Ты... читаешь мысли? — прошептал Кнат.

Ворон снова склонил голову, но на этот раз ничего не сказал. Он просто сидел и смотрел. Кнат стоял, парализованный, не зная, что делать. Бежать? Атаковать? Ответить? Наконец он взял себя в руки, сделал глубокий вдох и сказал, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Кто ты?

Ворон помедлил. Затем снова открыл клюв. На этот раз его голос прозвучал иначе — ниже, глубже, и в нём послышались интонации, отдалённо напоминающие интонации Охота.

— Я — тот, кто будет с тобой, когда больше никого не будет. Я — твой проводник и твой тюремщик. Я — голос, который ты услышишь в тишине. Я — Могол. И я ждал тебя.

Он замолчал. Тишина сомкнулась снова, но теперь она была другой — не пустой, а наполненной присутствием. Кнат смотрел на ворона, и в душе его боролись страх, облегчение и странное, горькое чувство узнавания. Он не был один. В Пустоземье у него теперь был спутник. Но спутник этот был соткан из тьмы и насмешки, и его помощь, Кнат это сразу понял, будет стоить дороже, чем любое одиночество.

— Что тебе от меня нужно? — спросил он наконец.

Могол вспорхнул и перелетел на ветку повыше, так что его силуэт оказался прямо над головой Кната, на фоне желтоватого неба.

— Мне? Ничего, — проскрипел он. — А вот тебе от меня — многое. Но не сейчас. Сейчас ты слишком слаб и глуп. Ешь свою падаль, пей кровь земли, учись видеть. Когда станешь готов, я начну говорить. А пока — я буду смотреть. И ждать.

С этими словами он снялся с ветки и, не издав ни звука — ни хлопка крыльев, ни крика, — улетел в сгущающиеся сумерки. Кнат остался один. Но теперь одиночество его было иным. У него появился наблюдатель. И собеседник. И, возможно, враг, прикинувшийся другом.

Он развёл руками, словно пытаясь стряхнуть с себя оцепенение, и начал готовить ночлег. Ночь обещала быть долгой. Но впервые за несколько дней Кнат почувствовал нечто похожее на азарт. Пустоземье заговорило с ним. Пусть голосом ворона. Пусть словами, от которых стыла кровь. Но заговорило.

Глава 6

Дни в Пустоземье не имели числа. Кнат перестал считать их уже на второй неделе — или на третьей? Он не мог бы сказать точно, потому что солнце не всходило и не заходило, а лишь угадывалось за плотной желтоватой пеленой как размытое пятно, которое то тускнело, то разгоралось вновь, но никогда не исчезало совсем. Он ориентировался по голоду: когда голод становился невыносимым, он знал, что прошло много времени. Когда голод отступал, притуплённый глотком ржавой воды или куском полусгнившего мяса, — значит, миновал ещё один отрезок, ещё один шаг к неведомой цели.

Тело его менялось. Ребра, ещё недавно скрытые под слоем юношеских мышц, теперь проступали отчетливо, как обручи на бочке. Кожа, некогда смуглая и гладкая, стала бледной и шершавой, покрылась мелкими язвочками от укусов невидимых насекомых, которые роились в сыром воздухе. Волосы свалялись в колтуны, ногти обломались. От него пахло болотом, падалью и потом — кислым, резким запахом, который самому ему казался чужим. Он не узнавал собственное тело. Оно больше не принадлежало тому мальчику, что когда-то собирал ягоды у ручья и боялся темноты. Теперь это был инструмент — грубый, изношенный, но всё ещё функционирующий. И Кнат заставлял его функционировать с упрямством, граничащим с безумием.

Но гораздо страшнее телесных изменений были изменения внутри. Тишина Пустоземья делала своё дело. Она проникала в уши, в поры, в мысли, заполняла всё пространство между ними, разбухала, как губка, и вытесняла прочь всё, что составляло человеческую суть. Кнат ловил себя на том, что подолгу стоит, уставившись в одну точку, и не может вспомнить, о чём думал секунду назад. Иногда он начинал говорить сам с собой — просто чтобы услышать хоть какой-то звук, — но слова выходили плоскими, мёртвыми, и он умолкал на полуслове. Иногда ему казалось, что он забывает родной язык. Слова становились чужими, тяжёлыми, как камни, которые лень ворочать. Он пробовал вспоминать названия вещей: дерево, мох, небо, мать... Мать. Вот слово, которое ещё хранило тепло. Он цеплялся за него, как за уголёк в остывшей золе, боясь, что и оно исчезнет.

И тогда начались видения.

Сперва Кнат принимал их за игру воображения — обычные грёзы, какие бывают у всякого, кто долго лишён общества людей и нормальной пищи. Ему мерещились тени между деревьями, знакомые лица в переплетении ветвей, голоса, которые окликали его по имени из глубины чащи. Он тряс головой, и видения исчезали. Но с каждым днём они становились всё ярче, всё настойчивее. Тени обретали плоть. Лица становились узнаваемыми. Голоса звучали громче и ближе, и в них уже слышались родные интонации.

Однажды — а может, это был сон, Кнат не мог отличить яви от дрёмы — он увидел бабку. Старая знахарка, умершая восемь лет назад, стояла на краю поляны в своём неизменном тёмном платке, ссутулившись и опираясь на клюку. Она смотрела на Кната из-под кустистых бровей и улыбалась — той самой печальной, знающей улыбкой, которую он запомнил навсегда. «Не бойся, — сказала она беззвучно, одними губами. — Это ещё не за тобой. Пока не за тобой». Видение растаяло, но слова остались. Они крутились в голове, как заезженная мелодия, и Кнат не мог от них избавиться.

В другой раз он увидел отца. Тот стоял по колено в тумане, держа в руках топор, и смотрел на сына исподлобья. Лицо его было серым и безжизненным, как в то утро, когда Охот уводил Кната из дома. «Вернись, — сказал отец хрипло. — Всё можно исправить. Я заплачу, сколько скажут. Только вернись». И Кнат, забывшись, сделал шаг вперёд — но наступил на сухую ветку, которая предательски хрустнула, и навождение разбилось вдребезги.

После этого он стал осторожнее. Он помнил предупреждение Охота: «В Пустоземье ты встретишь всё, что прячется в твоей душе. Всех демонов, все страхи, всю тьму. Они обретут плоть и будут говорить с тобой». Значит, эти видения — не просто сны и не просто игра ума. Это ловушки. И нужно уметь отличать истинное от ложного, иначе пропадёшь.

Но как отличить, когда сам лес вокруг — одно большое наваждение?

Он продолжал идти, потому что остановка означала смерть. Еды почти не осталось. Последний кусок падали, добытой у медвежьей туши, он доел накануне и теперь снова был пуст. Ягоды, лишённые вкуса и питательности, давно кончились — кусты, на которых они росли, остались позади, а новые не попадались. Вода из ручьёв лишь разжигала жажду и вызывала спазмы в животе. Кровь земли, как называл её Охот, была единственным, что поддерживало его силы, но и она действовала всё слабее. Кнат чувствовал, как его покидает не просто энергия — его покидает воля. Медленно, по капле, как вода из треснувшего кувшина.

Именно тогда, на грани полного истощения, когда он уже начал подумывать о том, не лечь ли прямо здесь, на мягкий мох, и не закрыть ли глаза навсегда, — он увидел её.

Она стояла на тропе впереди. Не на обочине, не среди деревьев, а прямо на его пути, как будто ждала. Мать. Дарья. В своём старом овчинном полушубке, подпоясанном верёвкой, в сером платке, низко надвинутом на лоб. Лицо её было таким, каким Кнат запомнил его в детстве: молодое, с мягкими округлыми щеками и мелкими морщинками у глаз. Она не выглядела испуганной или заплаканной, как в день его ухода. Напротив, она улыбалась — тепло, приветливо, как улыбаются, встречая дорогого гостя.

— Сынок, — позвала она, и голос её был точь-в-точь как в детстве: грудной, низковатый, с лёгкой хрипотцой. — Сыночек, вот ты где. А я тебя обыскалась.

Кнат замер. Сердце, до этого бившееся вяло и тускло, вдруг заколотилось с неожиданной силой. В висках застучало. Перед глазами поплыли круги. Он знал — знал же, — что этого не может быть. Мать осталась в Белых Камнях, в двух неделях пути отсюда, а может, и в другом времени — кто разберёт, как течёт время в Пустоземье? Она не могла пройти через чащу, не могла пересечь Черту, не могла выжить здесь, в этом проклятом месте, где всё дышит ядом. Но она стояла. И улыбалась. И звала его.

— Мама? — прошептал он пересохшими губами. Слово получилось жалким, детским. Он сам не узнал собственного голоса.

— Я, родной, я, — отозвалась она и шагнула ближе. — Как же ты исхудал, господи... Где ты был? Что с тобой сделали? Идём, идём скорее. Я тут недалеко избу нашла, тёплую, с печкой. Щей наварила, хлеба напекла. Идём, отдохнёшь, поешь...

Её слова текли, как мёд, тёплые, обволакивающие. Они обещали то, чего Кнат хотел больше всего на свете: покой, сытость, ласку. Простые человеческие радости, которые он уже почти забыл. У него защипало в глазах. Он сморгнул и почувствовал, как по щеке катится слеза — горячая, обжигающая воспалённую кожу.

— Нет, — сказал он вслух, но голос прозвучал неуверенно. — Этого не может быть. Ты — морок.

Мать покачала головой, и в этом жесте было столько знакомого, столько привычного, что сердце сжалось сильнее.

— Какой же морок? — ответила она с лёгкой укоризной. — Ты же меня знаешь. Я тебя под сердцем носила, ночей не спала, когда ты кричал во сне. Помнишь, как ты боялся темноты, и я тебе пела? «Спи, дитятко, усни, сладкий сон к себе мани...»

Она начала напевать, и мелодия была та самая, которую Кнат не слышал много лет, но помнил каждой клеточкой тела. Колыбельная. Та, что мать пела ему в младенчестве, а потом, когда он стал старше, уже не пела — стеснялась, наверное, или считала, что он вырос. Но он помнил. И сейчас, услышав её снова, он почувствовал, как внутри что-то ломается. Стена, которую он так старательно возводил все эти дни, — стена рациональности, осторожности, выучки, — дала трещину.

— Мама... — повторил он уже не протестующе, а жалобно, почти умоляюще.

— Иди, — она протянула руку. Ладонь была раскрыта, и на ней Кнат разглядел знакомую родинку у большого пальца. Он помнил эту родинку. Он держался за эту руку, когда учился ходить. Он прятал в эту ладонь своё лицо, когда было страшно. Он не мог не узнать её. Это была его мать. Настоящая.

Он шагнул вперёд.

Мать улыбнулась шире — и вдруг повернулась и пошла прочь, в сторону от тропы, туда, где лес становился реже и просвечивал тусклым желтоватым светом. Она не оглядывалась, но Кнат знал: нужно идти за ней. И он пошёл. Сначала неуверенно, спотыкаясь, потом быстрее, почти побежал, стараясь не упустить из виду серый платок, мелькавший между стволами. Ветви хлестали его по лицу, ноги путались во мху, но он не обращал внимания. Всё его существо сосредоточилось на одной цели: догнать. Догнать и больше не терять.

— Подожди! — крикнул он. — Мама, подожди, я не успеваю!

Она не останавливалась, но и не ускоряла шаг. Шла ровно, плавно, как-то неестественно легко для немолодой уже женщины. Кнату это показалось странным, но мысли путались, и он отогнал сомнение прочь. Он слишком устал, чтобы анализировать. Ему нужно было просто идти. И он шёл.

Лес вокруг начал меняться. Деревья становились ниже, корявее, их стволы покрывались белесым лишайником, похожим на паршу. Земля под ногами стала мягче, влажнее, и вскоре Кнат заметил, что мох уже не пружинит, а чавкает, как губка, пропитанная водой. Воздух потяжелел, напитался запахом гнили и тины. Где-то впереди, за пеленой тумана, угадывалось открытое пространство — не то поляна, не то болото. Мать шла прямо туда, и её фигура уже наполовину скрылась в белёсой дымке.

— Стой! — крикнул Кнат, но она не остановилась. Он рванулся за ней и тут краем глаза заметил что-то, отчего сердце оборвалось и рухнуло куда-то в желудок.

Следы. На влажном мху отчётливо отпечатывались её ступни — но это были не человеческие следы. Не отпечатки сапог или лаптей. Это были раздвоенные копытца. Маленькие, аккуратные, как у косули. Они тянулись цепочкой туда, где только что прошла его мать.

Кнат застыл как вкопанный. Пелена спала с глаз мгновенно, как будто его окатили ледяной водой. Он увидел то, что должен был заметить с самого начала: платок, который не колыхался на ветру; руки, которые не оставляли следов на ветвях, когда она их раздвигала; голос, который звучал чуть громче, чем нужно, и с лёгким эхом, как в пустой избе. И глаза — он вспомнил, что мать ни разу не моргнула. Ни разу.

— Морок, — прошептал он, и на этот раз слово прозвучало как приговор. — Леший...

Фигура впереди остановилась. Медленно, очень медленно она повернулась. Платок упал с головы, открывая лицо — и это было всё ещё лицо его матери, но искажённое, текучее, как отражение в подёрнутой рябью воде. Рот растянулся до ушей в невозможной, звериной усмешке, и зубы — мелкие, острые, как у щуки, — блеснули в сумеречном свете. Глаза вспыхнули зеленью, точь-в-точь как у тварей, что кружили вокруг его ночлега в первые дни.

— Опоздал, — произнесло существо голосом, в котором материнские интонации смешались с низким, утробным рыком. — А ведь почти получилось. Ты бы сам пришёл. Сам бы лёг.

И прежде чем Кнат успел что-либо сделать — отшатнуться, выхватить нож, закричать, — земля у него под ногами ушла вниз. Мох провалился, и он рухнул в ледяную воду.

Болото. Оно скрывалось под тонким слоем растительности, невидимое и коварное. Чёрная, густая, как дёготь, жижа сомкнулась над головой Кната, заливая уши, нос, рот. Он хлебнул воды — она была солёной и вязкой, с привкусом разложения, — и закашлялся, но кашель только впустил новую порцию внутрь. Холод сковал тело мгновенно, пронзил до костей, парализовал мышцы. Кнат бился, пытаясь нащупать дно ногами, но дна не было — только бездонная топь, которая засасывала его всё глубже.

Паника — слепая, животная — захлестнула сознание. Он рванулся изо всех сил, но движения только ухудшали положение: трясина, потревоженная, стала засасывать быстрее, как голодный зверь, дорвавшийся до добычи. Кнат чувствовал, как его тянет вниз, как вода смыкается над плечами, над подбородком. Он задрал голову, пытаясь удержать рот над поверхностью, но жижа была повсюду, она облепляла лицо, затекала в ноздри, в уши. Вкус её был отвратителен — гниль, ржавчина, сладковатый яд. Перед глазами плыли багровые круги.

«Вот так я и умру», — мелькнула мысль, спокойная и отстранённая, как будто принадлежащая не ему. Умру не в бою, не от голода, не на жертвенном камне, а в болоте, засосанный лешачьим мороком. Глупо. Постыдно. Но в этой мысли не было ни горечи, ни отчаяния — только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. Может быть, так даже лучше. Может быть, покой — это не самое страшное. Может быть, мать и правда ждёт его где-то там, за гранью...

И тогда амулет вспыхнул.

Он не просто нагрелся — он засиял. Кнат ощутил это не кожей, а чем-то более глубинным, словно внутри грудной клетки взорвалась маленькая звезда. Жар разлился по телу стремительной волной, смывая оцепенение, выжигая яд, проникший в кровь. Боль была ослепительной, но в ней была жизнь — чистая, яростная, неукротимая жизнь, которая не желала сдаваться. Кнат закричал — вернее, попытался, из горла вырвался только булькающий хрип, — и рванулся вверх с силой, которой сам от себя не ожидал.

Что-то подхватило его снизу. Не физическая сила, не подводный ключ, а та самая энергия, что исходила из амулета. Она словно вытолкнула его из трясины, как пробку из бутылки. Кнат взлетел над поверхностью, успев вдохнуть спёртый, но живительный воздух, и рухнул на край твёрдой кочки, вцепился руками в мох, в корни, во что попало. Ноги всё ещё были в воде, но тело уже лежало на относительно твёрдой земле. Он подтянулся, перекатился, отполз на несколько шагов и рухнул лицом в мох, хватая ртом воздух, кашляя, извергая из лёгких чёрную жижу.

Он лежал так долго — может быть, минуты, может быть, часы. Сердце колотилось где-то в горле, тело била крупная дрожь, в ушах звенело. Но он был жив. Жив. Это слово пульсировало в голове, как набат. Жив, жив, жив.

Когда дрожь немного унялась, и он смог приподняться, первым делом он схватился за амулет. Тот был ещё тёплым, но жар уже спадал. Кнат поднёс его к глазам и сквозь муть, застилавшую зрение, разглядел: на гладкой поверхности камня появилась трещина. Тонкая, как волос, но заметная. Она пересекала камень от края к центру и на свету — тусклом, желтоватом — казалась наполненной тьмой. Кнат смотрел на неё и понимал: амулет спас его, но заплатил за это частицей себя. Каждая такая защита будет стоить камню всё новых трещин. Когда они покроют его целиком, амулет рассыплется. И тогда он останется один на один с Пустоземьем. Без защиты. Без щита.

Он бережно убрал амулет под одежду, туда, где тот лежал всегда — у самого сердца, — и огляделся. Болото, в которое он едва не угодил, расстилалось перед ним: обширное пространство стоячей воды, покрытой зелёной ряской, с редкими кочками и чахлыми деревцами. Посреди этого пейзажа, в отдалении, на одной из кочек, стояло нечто. Не человек. Не зверь. Нечто среднее — сгорбленная, мохнатая фигура с длинными руками и рогатой головой, наполовину скрытая туманом. Она смотрела на Кната, и в её глазах — он был уверен — горела всё та же зеленоватая искра. Потом фигура медленно, словно нехотя, повернулась и исчезла в тумане. Болото сомкнулось за ней.

Кнат выдохнул. Леший. Или кто-то из его присных — мелкий болотный дух, питающийся страхом и отчаянием. Он пытался заманить его в трясину, использовав самый сильный образ, какой только мог отыскать в его памяти. И почти преуспел. Если бы не амулет...

— Ты проиграл, — прохрипел Кнат в пустоту. Голос был слабым, сиплым, но в нём слышалась твёрдость. — Слышишь? Я жив. И я вернусь. Я тебя запомнил.

Ответа не было, только ветер — первый раз за долгое время — прошелестел в камышах, и в этом шелесте Кнату почудился отзвук далёкого смеха. Или плача. Он так и не понял.

Он поднялся на ноги — колени подгибались, но держали. Осмотрел себя: одежда промокла насквозь, сапоги полны воды, котомка чудом уцелела, хотя её содержимое пострадало — сушёные травы превратились в мокрую кашу. Нож был на месте. Он вытащил его, проверил лезвие — целое. Потом отжал, насколько мог, полы плаща и двинулся прочь от болота. Нужно было найти сухое место, развести костёр... Костра не получится, напомнил он себе. Огонь не живёт в Пустоземье. Тогда просто укрыться, согреться собственным телом. И подумать.

Он шёл и думал. Вернее, пытался думать — мысли ворочались тяжело, как жернова. Морок показал ему то, что он и сам уже подозревал: Пустоземье не просто враждебно, оно разумно. Оно знает его страхи, его слабости, его воспоминания. Оно роется в душе, как в сундуке, и вытаскивает оттуда самое дорогое, чтобы обратить это против него. Мать. Отец. Бабка. Завтра это может быть Охот, или братья, или кто-то ещё из тех, кого он любил. Или, что хуже, — его собственная Тень, которая, как предупреждал Охот, здесь обретёт самостоятельность.

Он должен быть готов. Должен научиться отличать реальность от наваждения. Но как? Где критерий? Где та грань, за которой знакомое становится ложью?

Кнат вспомнил, что первым признаком были следы-копытца. Значит, мороки не могут до конца скрыть свою природу — в них всегда есть изъян, несоответствие, деталь, выдающая подделку. Нужно быть внимательным. Смотреть не только на лицо, но и на тень, которую отбрасывает фигура. Слушать не только голос, но и эхо. Замечать мелочи. В мелочах — спасение.

Он также понял, что амулет — не просто пассивный оберег. Он реагирует на угрозу. Когда Кнат был на грани гибели, камень засиял и вытолкнул его из трясины. Значит, амулет чувствует опасность и может действовать активно. Но каждая такая активность истощает его. Трещина — это цена. Сколько ещё раз он сможет положиться на защиту Охота? Пять? Три? Один? Он не знал. И это незнание было худшим из испытаний.

Он шёл до тех пор, пока ноги не отказались идти. Тогда он выбрал относительно сухой пригорок под искривлённым деревом, налOMал веток — живых, губчатых, но всё же создающих подобие укрытия, — и упал на мох, обессиленный. Сон навалился мгновенно, чёрный, без сновидений. Но перед тем, как провалиться в забытьё, он услышал — или ему показалось? — шум крыльев над головой. И скрипучий, знакомый голос произнёс откуда-то сверху:

— Урок усвоен. Но это был только первый. Дальше будет хуже.

Могол. Конечно, Могол. Он был рядом всё это время. Наблюдал. Ждал. И теперь дал понять, что испытания только начинаются.

Кнат хотел ответить что-то резкое, но сил не было. Он только сжал зубы и закрыл глаза.

Глава 7

На четвёртое утро после болотного морока Кнат проснулся с ощущением, что за ним следят.

Он давно привык к этому чувству — в Пустоземье оно было таким же вездесущим, как запах гнили и желтоватый свет. С первого дня пребывания за Чертой он знал: лес смотрит. Духи, тени, неведомые твари — все они наблюдали за ним с тем терпеливым, нечеловеческим вниманием, от которого хотелось сжаться в комок и спрятаться под корягу. Но за эти дни — или недели? — он научился отличать общий, рассеянный взгляд Пустоземья от прицельного, направленного именно на него. И сейчас это был именно такой взгляд. Не враждебный, но и не дружественный. Изучающий. Выжидающий.

Кнат открыл глаза и медленно, стараясь не делать резких движений, осмотрелся. Он лежал на своём обычном месте — под выворотнем, который служил ему укрытием последние несколько ночей. Мох под боком спрессовался, приняв форму тела, и пах прелью и чем-то кислым. Воздух был всё так же неподвижен и тяжёл. Свет, просачивающийся сквозь сплетённые ветви, имел всё тот же желтоватый оттенок старой кости. Ничего не изменилось. Кроме одного.

На ветке, прямо напротив его убежища, сидел ворон.

Это был Могол — Кнат узнал его сразу, хотя видел до сих пор лишь дважды, и оба раза в сумерках. Птица была крупной, заметно крупнее обычных воронов, с мощным клювом, отливающим синевой в тусклом свете, и перьями, которые казались не чёрными, а тёмно-синими, как ночное небо перед грозой. Но самым странным в этой птице было не оперение и не размер. Самым странным был взгляд. Глаз ворона — круглый, чёрный, без белков — смотрел на Кната в упор, не мигая. И в этом взгляде не было ничего птичьего. Так смотрит не зверь, высматривающий добычу, и не любопытная тварь. Так смотрит тот, кто знает. Кто понимает. Кто ждёт.

Кнат сел, потирая затёкшую шею, и хмуро уставился на птицу. Ворон не шелохнулся. Сидел на ветке, как изваяние, и только лёгкое колыхание перьев на груди выдавало, что он жив.

— Опять ты, — произнёс Кнат хриплым со сна голосом. — Что, теперь будешь сидеть и пялиться?

Ворон не ответил. Даже головой не повернул. Только моргнул — медленно, тяжело, словно делал большое одолжение.

Кнат фыркнул и полез в котомку. Еды почти не осталось: несколько вяленых полосок мяса неизвестного происхождения — он уже и не помнил, какого зверя ему удалось подстеречь и убить на прошлой неделе, — и горсть безвкусных чёрных ягод, которые он собирал скорее по привычке, чем ради насыщения. Он пожевал мясо, стараясь растянуть скудный завтрак подольше, и запил глотком ржавой воды из фляги. Вкус был отвратительный, но он уже привык. Ко всему здесь привыкаешь. Даже к тому, что умираешь медленно, по капле.

Поев, он поднялся и двинулся в путь. У него не было определённого направления — он просто шёл вперёд, туда, где деревья казались чуть менее искорёженными, а воздух — чуть менее тяжёлым. Где-то там, в глубине Пустоземья, должно было находиться его сердце. Источник. Место силы, о котором говорил Охот. Кнат не знал, как оно выглядит и как далеко до него, но верил: он узнает, когда придёт. Если придёт.

Ворон полетел следом.

Кнат слышал его за спиной — не шум крыльев (Могол летал беззвучно, как сова), а лёгкое движение воздуха, которое ощущалось скорее кожей, чем слухом. Птица перелетала с ветки на ветку, держась в отдалении, но неизменно оставаясь в пределах видимости. Иногда Кнат оборачивался и встречал всё тот же пристальный, немигающий взгляд. Иногда ворон исчезал на несколько минут, и Кнат уже думал, что избавился от него, но потом вдруг замечал его на ветке впереди — как будто тот обогнал его и теперь ждал там, где Кнату только предстояло пройти.

Это было невыносимо.

К полудню (он определил это по тому, что желтоватое пятно на небе сместилось к зениту) раздражение Кната переросло в глухую, ноющую злобу. Он пытался сосредоточиться на поисках пищи, на высматривании звериных следов, на оценке съедобности встречающихся грибов, но взгляд ворона, словно сверло, буравил затылок, и мысли рассыпались. Кнат ловил себя на том, что бормочет ругательства под нос, что сжимает кулаки, что идёт быстрее, чем нужно, чтобы оторваться от преследователя, — но оторваться не удавалось. Могол был везде. Он был как тень, которая не исчезает в полдень.

— Что тебе нужно?! — не выдержал наконец Кнат, резко обернувшись. — Что ты таскаешься за мной, как собачонка? Говори, раз умеешь!

Ворон сидел на низком суку изогнутого дерева, в нескольких саженях от него. При звуке человеческого голоса он склонил голову набок — точь-в-точь как в тот первый раз, — но ничего не ответил. Только смотрел.

Кнат, тяжело дыша, уставился на него. Бессильная ярость клокотала в груди. Он вспомнил, как Могол заговорил с ним в первый раз — повторил его собственные мысли. Вспомнил, как он произнёс фразу над болотом: «Урок усвоен. Но это был только первый». Значит, он умеет говорить. Умеет, но не хочет. Почему? Зачем тогда следовать за ним? Зачем торчать на ветке и сверлить глазами, если всё равно молчишь?

— Тебе велели следить за мной? — спросил Кнат уже спокойнее. — Ты слуга Хозяйки? Или Охота? Или сам по себе?

Молчание. Только лёгкий ветерок — первый за долгое время — шевельнул перья на груди ворона, и они отозвались глухим, призрачным отливом.

Кнат сплюнул на мох и пошёл дальше. Он решил игнорировать птицу. В конце концов, какая разница — пусть смотрит. Может, ему просто скучно. Может, он ждёт, когда Кнат сдохнет, чтобы выклевать глаза. Что ж, пусть ждёт.

Но игнорировать не получалось. Взгляд Могола был слишком тяжёлым. Он проникал под кожу, холодил затылок, заставлял поминутно оборачиваться и проверять, там ли ещё птица. И она всегда была там. Всегда. На ветке справа, на ветке слева, на поваленном стволе впереди. Могол не нападал, не угрожал, но его присутствие было хуже любой угрозы. Оно давило. Изматывало. Вытягивало последние силы.

К вечеру Кнат был полностью истощён — не физически (хотя голод и слабость никуда не делись), а душевно. Он чувствовал себя как натянутая тетива, готовая лопнуть от любого прикосновения. Он сидел у корней кряжистого дерева, обхватив голову руками, и пытался унять дрожь. Перед глазами плавали тёмные пятна. В ушах звенело — тот самый высокий, монотонный звон, который сопровождал его с первых дней в Пустоземье, но теперь он стал громче, навязчивее.

И Могол был тут как тут. Устроился на ветке прямо над головой Кната — так близко, что тот слышал его дыхание. Редкое, тихое, почти неслышное, но всё-таки дыхание. Живое.

— Убирайся, — прошептал Кнат, не поднимая головы. — Убирайся, или я сверну тебе шею.

Ворон не шелохнулся.

— Слышишь? — Кнат поднял голову и посмотрел на птицу мутными от усталости глазами. — Убирайся. Ты меня с ума сводишь. Ты думаешь, это смешно — сидеть и пялиться? Думаешь, это забавно? Я тут подыхаю с голоду, я забыл, как выглядит солнце, я разговариваю сам с собой, потому что больше не с кем, а ты... ты просто смотришь!

Голос его сорвался на крик. Он вскочил, схватил с земли первый попавшийся камень — небольшой, с кулак размером, обломок какой-то породы, — и швырнул в ворона. Камень просвистел в воздухе и ударился о ствол в том месте, где секунду назад сидела птица. Могол снялся с ветки за мгновение до удара — беззвучно, как призрак, — и перелетел на соседнее дерево. Там он снова сел и снова уставился на Кната.

— Убей меня, и останешься совсем один, — произнёс он.

Голос был всё тот же — скрипучий, глухой, лишённый интонаций, но разборчивый. Человеческий голос, выходящий из птичьего горла. Слова упали в тишину и повисли в ней, как брошенный камень зависает в воздухе, прежде чем упасть. Кнат замер с поднятой для нового броска рукой. Камень выпал из пальцев.

— Что? — переспросил он, хотя расслышал всё.

— Убей меня, — повторил ворон, — и останешься совсем один. Не будет ни проводника, ни тюремщика. Ни голоса в тишине. Только ты и твоё безумие. Ты этого хочешь?

Кнат опустил руку. Дыхание его выровнялось медленно, нехотя. Он смотрел на птицу и чувствовал, как гнев отступает, сменяясь усталостью и странным, горьким любопытством.

— Так ты всё-таки умеешь говорить, — проговорил он, садясь обратно на землю. — Чего же молчал? Зачем эти игры?

Ворон не ответил сразу. Он переступил с лапы на лапу, расправил крылья, встряхнулся — совсем как обычная птица, — и только потом заговорил:

— Ты был не готов слушать. Ты и сейчас не готов. Но ты близок. Ближе, чем вчера. Ближе, чем когда упал в болото. Ты начинаешь понимать.

— Что понимать? — спросил Кнат.

— Что ты не один. И что это — не утешение.

Конат нахмурился. Он помнил слова Охота, сказанные на пороге: «С тобой не будет ни меня, ни духов-помощников, ни даже твоей Тени — она станет отдельной и чужой. У тебя будет только то, что внутри тебя». Но Могол опровергал эти слова. Он был здесь. Дух-помощник? Или кто-то иной?

— Ты — дух? — спросил он прямо. — Дух-посланник, как ты сказал в прошлый раз? Или ты просто птица, в которую вселился кто-то?

Могол издал звук, похожий на карканье, но в нём слышалось что-то отдалённо напоминающее смех.

— Я — Могол, — сказал он. — Этого достаточно. Я пришёл к тебе, потому что ты пришёл сюда. Ты вошёл в Пустоземье, и Пустоземье вошло в тебя. Я — часть этого леса, как и ты теперь. Мне велено быть с тобой, пока ты не пройдёшь свой путь. Или пока не сгинешь. Что случится раньше.

— Кем велено? — Кнат подался вперёд. — Хозяйкой? Или Охотом?

— Это не важно. Важно то, что я здесь. И я не уйду, сколько бы камней ты ни бросил. Можешь попробовать убить меня — я не стану уворачиваться. Но тогда ты действительно останешься один. И одиночество здесь, — ворон повёл крылом, обводя окружающий лес, — это не просто тишина. Это смерть. Медленная, как гниение. Ты уже на грани. Ещё немного — и ты начнёшь разговаривать с деревьями всерьёз. А они умеют отвечать. Но тебе не понравится то, что они скажут.

Кнат опустил голову. Крыть было нечем. Могол был прав — он уже чувствовал, как рассудок истончается, как реальность смешивается с видениями, как прошлое и настоящее перетекают друг в друга. Если бы не этот ворон, он, возможно, уже давно бы пропал. Морок с матерью показал ему, насколько он уязвим. Амулет спас его, но амулет не мог говорить. А Могол — мог. И его слова, пусть язвительные и пугающие, были хоть каким-то якорем, связывающим Кната с действительностью.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Будь со мной. Смотри. Только... говори иногда. Хотя бы изредка. Тишина меня убивает.

Ворон склонил голову на другой бок, обдумывая просьбу.

— Я буду говорить, — ответил он после паузы, — когда будет нужно. Не раньше. Ты должен научиться слушать не только ушами. А пока — молчи и смотри. Смотри и учись.

— Чему? — горько усмехнулся Кнат. — Чему тут можно учиться? Как подыхать с голоду? Как не сойти с ума? Как жрать падаль?

— Всему этому — тоже, — невозмутимо ответил Могол. — Но главное — другому. Ты будешь учиться языку.

— Какому языку? Ты о чём?

— Языку леса. Языку ветра. Языку тех, кто не говорит словами. Ты думаешь, тишина пуста? Нет. Она полна голосов. Просто твои уши ещё не готовы их слышать. Я научу тебя.

Кнат уставился на ворона. В голове у него смешались надежда, недоверие и усталость. Надежда на то, что он не просто так здесь, что у его пребывания в Пустоземье есть цель и смысл. Недоверие — потому что каждое слово Могола отдавало двойным дном. Усталость — потому что сил на споры уже не было.

— Когда? — только и спросил он.

— Завтра, — ответил ворон. — Или послезавтра. Или через неделю. Когда будешь готов. А пока — спи. Завтра будет трудный день.

Кнат хотел возразить, что трудными были все дни, что он уже и не помнит, когда было легко, но слова застряли в горле. Он вдруг почувствовал, как на него наваливается свинцовая тяжесть — не сон, а какое-то оцепенение, похожее на транс. Веки налились тяжестью. Тело перестало слушаться. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту, был Могол, сидящий на ветке и смотрящий на него немигающим чёрным глазом. А потом пришли сны.

На этот раз сны были другими. Не те яркие, реалистичные видения, что посылали ему духи, а что-то более глубокое, древнее. Ему снился лес — но не тот Пустоземье, в котором он находился, а другой, живой, полный звуков и запахов. Зелёный, с высокими кронами, сквозь которые пробивалось настоящее солнце. Пели птицы. Журчал ручей. Где-то вдалеке стучал дятел. Кнат шёл по этому лесу и чувствовал, как каждая травинка, каждый лист обращается к нему. Не словами — чувствами. Трава под ногами пела тоненько, как натянутая струна. Ветер нашёптывал обрывки каких-то историй. Корни деревьев гудели басовито и низко, как огромные колокола, зарытые в землю. И Кнат понимал эти голоса. Не умом — телом. Он был частью этого леса, и лес принимал его.

Потом сон изменился. Он оказался в том самом лесу, но теперь над ним сгустились тучи, и солнце померкло. Трава умолкла. Ветер стих. Деревья замкнулись в себе, и их гул превратился в глухой, угрожающий рокот. Кнат почувствовал себя чужим. Отвергнутым. Он открыл рот, чтобы заговорить с лесом, как говорил раньше, но из горла не вылетело ни звука. Язык леса был утерян. И тогда из-за деревьев вышла она. Хозяйка Пустоземья. Её облик был таким, каким Кнат его представлял: огромная женская фигура, сотканная из ветвей, паутины и костей. Лицо её было лицом его матери, и лицом бабки, и лицом Охота — все сразу, наложенные друг на друга, как полупрозрачные слои слюды. Она посмотрела на Кната и улыбнулась. Улыбка была ласковой и страшной одновременно.

— Ты потерял язык, — сказала она голосом, в котором смешались все звуки леса. — Хочешь, я верну его тебе? Хочешь снова слышать, как плачет трава? Как поёт ветер?

Кнат кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— Тогда слушай, — сказала Хозяйка. — Слушай тишину. В ней — все языки, которые ты ищешь. Слушай, и однажды ты заговоришь снова.

И она протянула к нему руку — длинную, узловатую, похожую на ветвь. В ладони у неё лежало что-то маленькое, светящееся. Кнат присмотрелся. Это был камень — точь-в-точь такой же, как тот, что висел у него на груди. Только целый. Без трещин. Хозяйка улыбнулась ещё шире и вдруг сжала ладонь. Раздался хруст. Осколки камня посыпались на землю, и каждый из них был словом — живым, трепещущим, которое, коснувшись земли, прорастало травой, цветком, деревом. Лес оживал снова, и Кнат чувствовал, как его уши наполняются звуками.

Он проснулся.

Могол сидел на прежнем месте. Свет не изменился — то ли прошла целая ночь, то ли всего пара часов. Кнат сел, прижимая ладонь к груди, туда, где под одеждой лежал амулет. Камень был тёплым. Но теперь Кнат знал — это тепло не только оберега, но и напоминания. Напоминания о том, что он здесь не просто так. Что он должен научиться слышать. Что Пустоземье — не тюрьма, а школа.

Он посмотрел на Могола. Ворон, как всегда, не отводил взгляда.

— Ты знал? — спросил Кнат хрипло. — Знал, что мне приснится?

— Я ничего не знаю, — ответил ворон. — Я только смотрю. Но я видел многих до тебя. Ты не первый и не последний. Все вы проходите через одно и то же. Сны, видения, страхи. Кто-то ломается. Кто-то выживает. Ты пока держишься.

— Что мне делать? — спросил Кнат. — Как научиться этому языку?

— Для начала — перестань задавать вопросы, — каркнул Могол. — Язык леса не учат головой. Его учат телом. Ушами. Нутром. Ты должен замереть и слушать. Не меня, не свои мысли — тишину. Слушай тишину, и когда она заговорит — ты узнаешь. А пока — вставай. Нам пора идти.

— Куда?

— Увидишь, — ответил ворон и снялся с ветки. — Иди за мной. И не отставай.

Впервые за долгое время Кнат поднялся на ноги не с чувством обречённости, а с чем-то похожим на любопытство. Он не знал, куда ведёт его Могол и что ждёт впереди. Но по крайней мере у него была цель. И был проводник. Пусть странный, пусть жутковатый, но проводник. Тот, кто знает этот лес. Тот, кто говорит на его языке.

Он закинул котомку за спину и зашагал вслед за птицей, чей силуэт то исчезал в переплетении ветвей, то появлялся вновь, указывая путь. Сзади остались болото, мороки и ужас первых дней. Впереди — неизвестность. Но теперь в этой неизвестности был смысл. И это меняло всё.

Могол летел, не оборачиваясь. Кнат шёл за ним, стараясь не отставать. А тишина вокруг постепенно, едва заметно, начинала наполняться звуками — теми самыми, которые он слышал во сне: далёким гулом корней, шёпотом травы, дыханием ветра. Он ещё не понимал их, но уже знал: они есть. Они всегда были здесь. Просто нужно было научиться слушать.

Глава 8

Утро — или то, что Кнат привык называть утром, — началось без рассвета. В Пустоземье рассветов не было: желтоватое небо просто становилось чуть светлее, когда невидимое солнце поднималось за пеленой облаков, а потом снова тускнело, когда оно клонилось к закату. День здесь не наступал — он просачивался, как вода сквозь мох, медленно и незаметно. Кнат давно перестал ждать утра в человеческом смысле. Он просыпался, когда тело больше не могло лежать без движения, и вставал, потому что лёжа умирать было страшнее, чем на ходу.

Но сегодня было иначе. Сегодня он проснулся с мыслью, которая засела в голове ещё накануне, после разговора с Моголом. «Язык леса», — повторил он про себя, садясь и растирая затёкшие плечи. Слова ворона не выходили из головы. Тишина полна голосов. Нужно просто научиться слушать. Не ушами — телом. Нутром. Вчера, после того как Могол заговорил с ним по-настоящему, Кнат впервые за долгое время почувствовал нечто кроме усталости и голода. Он почувствовал любопытство. Слабое, как огонёк свечи на ветру, но живое. И сейчас, сидя под своим выворотнем, он решил: он научится. Чего бы это ни стоило.

Могол ждал его на прежнем месте — на ветке старого искорёженного дерева. Он сидел всё так же неподвижно, чёрный силуэт на фоне желтоватого неба. Кнат поднялся, отряхнул с плаща налипший мох и подошёл к птице.

— Я готов, — сказал он. Голос прозвучал тихо, но твёрдо.

Ворон повернул голову и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Кнат уже привык к этому взгляду и почти не вздрагивал. Почти.

— Готов? — переспросил Могол своим скрипучим голосом. — Ты даже не знаешь, к чему. Но это не важно. Важно, что ты перестал спрашивать «зачем» и начал спрашивать «как». Это первый шаг.

Он снялся с ветки — беззвучно, как всегда, — и полетел вперёд, низко над землёй, лавируя между стволами. Кнат пошёл следом. Сегодня он не пытался догнать птицу, не злился на её молчание. Он просто шёл и слушал. Не ушами — пока ещё ушами, — но пытался слушать иначе. Так, как учил Охот: не вслушиваться в отдельные звуки, а расфокусировать слух, впустить в себя всю звуковую картину разом. Как будто не ты слушаешь лес, а лес слушает тебя.

Поначалу ничего не получалось. Тишина Пустоземья была всё той же — плотной, вязкой, как болотная жижа. Она не пропускала звуки, а глушила их, и единственным, что удавалось расслышать, было биение собственного сердца и шорох собственных шагов. Но Кнат не отчаивался. Он помнил слова Охота: «Тишина — твой настоящий учитель». Если так, то учитель пока молчит. Нужно просто ждать.

Они шли, петляя между деревьями, перебираясь через корни-щупальца, огибая светящиеся грибницы. Могол не оборачивался, но Кнат чувствовал, что птица следит за ним — не глазами, а как-то иначе, может быть, через тот самый язык, которому предстояло научиться. Один раз Могол вдруг остановился на ветке и каркнул — резко, отрывисто:

— Ты пытаешься понять головой. Голова здесь — помеха. Думай не мыслями. Думай телом.

— Как это — думать телом? — не понял Кнат.

— Ты чувствуешь холод? Чувствуешь сырость? Чувствуешь, как мох пружинит под ногами? Это и есть думание телом. Слушай кожей. Слушай костями. Звуки — они не только в ушах. Они везде. Ветер — это прикосновение. Гул земли — это дрожь в пятках. Ты должен стать пустым, чтобы в тебя вошло всё. А ты полон собой. Своим страхом, своим голодом, своим нетерпением. Опустошись. Тогда услышишь.

Кнат остановился. Опустошись. Это слово ему не понравилось — оно звучало как приговор. Но он заставил себя глубоко вдохнуть, потом выдохнуть, расслабить плечи. Попытался отогнать мысли — о еде, о доме, о матери, об Охоте, о том, сколько ещё идти. Мысли упирались, цеплялись за сознание, как репьи. Но он продолжал дышать и отпускать. Дышать и отпускать.

И вдруг — на краткий миг — он услышал. Это не было звуком в обычном смысле. Скорее ощущение, как будто кто-то провёл смычком по натянутой струне где-то глубоко под землёй. Низкий, едва уловимый гул. Он шёл от корней — тех самых, что извивались поверх мха. Кнат замер. Гул повторился — уже отчётливее. Это действительно было похоже на музыку: нестройную, древнюю, состоящую из одних басовых нот. Корни гудели. Разные корни — по-разному. Те, что были ближе к поверхности, издавали более высокий звук. Те, что уходили вглубь, рокотали глухо и мощно.

— Слышу... — прошептал Кнат. — Я что-то слышу.

Могол не ответил, но Кнату показалось, что птица одобрительно качнула головой. Или это просто ветер шевельнул ветку. Ветер... Кстати, о ветре.

Они двинулись дальше, и теперь Кнат шёл, стараясь удержать это новое состояние — расслабленное, но сосредоточенное, пустое, но наполненное ожиданием. Получалось плохо: гул корней то появлялся, то исчезал, ускользая, как вода сквозь пальцы. Но Кнат уже знал, что он есть. Это был первый шаг. Язык леса существовал. Он не был выдумкой Охота или Могола. Он был реален. И Кнат начал его слышать.

К середине дня (если это был день) он уже различал несколько разных «голосов». Гул корней был самым заметным — он напоминал дыхание спящего великана, размеренное и глубокое. Но кроме него были и другие: тонкий, почти стеклянный звон, исходивший от светящихся грибов (теперь Кнат понимал, что грибы действительно «поют», только очень высоко, почти за гранью слышимости); влажное чавканье мха, который впитывал и отдавал влагу; и ещё — очень далёкий, но различимый шорох, похожий на шёпот многих голосов. Этот шёпот шёл оттуда, где деревья росли особенно густо и их ветви переплетались в сплошную стену. Кнат догадался: это листья. Несмотря на то что большинство деревьев в Пустоземье были хвойными, встречались и лиственные — искорёженные, с мелкими, бледными листочками, которые никогда не опадали. И они шептались. Не просто шумели от ветра, а именно переговаривались — тихо, монотонно, как старухи на завалинке.

Он шёл и слушал, и мир вокруг него становился другим. Не более дружелюбным — нет, — но более осмысленным. Пустоземье переставало быть просто проклятым местом. Оно становилось живым существом. Огромным, чуждым, но живым. Со своей речью, со своими законами, со своей душой. И Кнат был здесь не просто чужаком — он был слушателем. Учеником. Тем, кто пришёл учиться.

Ветер пришёл внезапно.

Сперва Кнат почувствовал его приближение — холодок на коже, лёгкое дуновение, пахнущее чем-то новым. Не гнилью, не ладаном, а... снегом? Да, пахло снегом — свежим, чистым, как в зимнем лесу за пределами Пустоземья. Этот запах был таким неуместным здесь, в тёплой и влажной чаще, что Кнат сразу насторожился. Могол, сидевший на ветке впереди, вдруг повернул голову и посмотрел на Кната — впервые за всё время их пути он прервал своё молчаливое движение вперёд.

— Слушай, — каркнул он. — Сейчас. Не ушами. Всем.

И ветер ударил.

Он налетел не порывом, а сплошной стеной холодного воздуха, которая заставила деревья застонать, а мох под ногами — прижаться к земле. Кнату пришлось расставить ноги и упереться, чтобы устоять. Ветер был ледяным — по-настоящему ледяным, как в самые лютые январские ночи дома. Он выдувал тепло из-под одежды, кусал щёки, заставлял слезиться глаза. Но Кнат не закрывался. Он стоял, замерев, и слушал.

И сквозь вой ветра он услышал голоса.

Это было так странно и так страшно, что первые секунды он не верил себе. Ветер не просто выл — он говорил. Нет, не словами. Слова — это слишком грубо. Ветер пел. Его песня была долгой, бесконечной, состоящей из множества наложенных друг на друга звуков. И в этой песне были имена. Кнат слышал их — не ушами, а внутри головы, как будто кто-то нашёптывал ему прямо в мысли. Имена людей. Имена, которые он знал.

«Дарья», — пропел ветер. Или не пропел — выдохнул. «Дарья». Имя его матери.

Кнат вздрогнул. Внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. Он вспомнил — нет, не вспомнил, а понял с ужасающей, ледяной ясностью, — что Могол уже намекал ему на это. Тогда, у болота, после того как он едва не утонул, Могол сказал: «Ты знаешь, что нет». И он действительно знал. Знал с того самого дня, когда впервые услышал вой ветра за пределами Пустоземья. Ветер тогда повторял имена тех, кто скоро умрёт. И он назвал имя матери. А теперь, здесь, в сердце Пустоземья, он пел его снова. Не предупреждая — констатируя. Она умерла. Его мать умерла.

— Нет, — прошептал он, но голос утонул в вое ветра.

А ветер продолжал. Он пел другие имена — старосты Степана, тётки Агафьи, деда Еремея, — все они звучали в его песне, как ноты в похоронном плаче. И ещё — он пел имя отца. Глухо, низко, почти басом. И Кнат понял: и отец тоже. Возможно, мор, который пришёл в деревню восемь лет назад, вернулся. Или случилось что-то ещё — война, болезнь, голод. Но родители его были мертвы. Оба.

Он опустился на колени. Сил стоять не было. Мох под ним прогнулся, принимая его вес. Ветер всё выл, трепал волосы, швырял в лицо колючие льдинки — откуда здесь лёд, в этом тёплом гнилом лесу? — и пел, пел бесконечную песню. Песню о смерти. Песню о конце. Песню, которую слышат только те, кто сам стоит на пороге.

— Это правда? — спросил Кнат, не глядя на Могола. Он знал, что ворон рядом — чувствовал его присутствие, как чувствовал гул корней и звон грибов. — Это правда? Они умерли?

Ворон помолчал. Потом — Кнат не видел, но слышал — перелетел на ветку пониже, ближе к нему.

— Ты знаешь, что да, — ответил он. — Ты знал это всегда, с того дня, как ветер назвал тебе её имя. Ты просто не хотел верить. Но правда не зависит от веры. Твоя мать умерла пять зим назад. Отец — прошлой осенью. Братья живы, но разбрелись кто куда. Деревня Белые Камни стоит, но дом твой пуст. Ты последний из рода.

Кнат не ответил. Он стоял на коленях, глядя в мох перед собой, и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не боль — боль была бы легче. А пустота. Та самая пустота, о которой говорил Охот. Будто кто-то взял и вырезал кусок из его души — аккуратно, почти бережно, — и теперь там зияет дыра. И ветер задувает в эту дыру свой ледяной голос.

Слёзы не шли. Кнат вообще не был уверен, что способен плакать сейчас. Плакать — это человеческое, а он уже начинал сомневаться, человек ли он. Слишком много он видел, слишком много слышал. Слишком долго ел падаль, пил кровь земли и разговаривал с птицей, которая говорит голосом мертвецов.

— Я должен был быть там, — сказал он наконец. — Я должен был защитить их. Я чувствовал, что мор вернётся. Ещё тогда, в детстве, я знал. И ничего не сделал.

— Ты был ребёнком, — каркнул Могол, и в его голосе впервые послышалось что-то похожее на... насмешку? Нет, на усталость. — И потом — что бы ты сделал? Позвал Охота раньше? Охот знал о море. Знал и не пошёл. Почему? Потому что мор был частью плана. Без мора ты не ушёл бы из дома. Без мора не стал бы тем, кем становишься сейчас. Цена всегда есть. Твоя мать заплатила её за тебя. Твой отец заплатил. Прими это. Или умри. Третьего не дано.

Кнат поднял голову и посмотрел на ворона. В чёрных глазах птицы не было ни сочувствия, ни злобы — только знание. Древнее, бездонное, как само Пустоземье. И в этот миг Кнат понял: Могол не друг и не враг. Он — зеркало. Зеркало, которое показывает правду, какой бы горькой она ни была.

Ветер начал стихать. Песня его становилась тише, теряла чёткость. Имена, которые он напевал, уже не звучали так громко. Последним, что услышал Кнат перед тем, как ветер совсем улёгся, было его собственное имя. «Кнат», — пропел ветер. Не как предупреждение и не как приговор. Просто как факт. Как будто внося его в какой-то невидимый список. Список тех, кто ещё жив. Или тех, кто скоро умрёт. Кнат не знал.

Когда ветер стих окончательно, лес вернулся к своей обычной тишине. Но теперь эта тишина была иной. Кнат слышал её наполненность. Гул корней, звон грибов, шёпот листьев — всё это было здесь, рядом, и он мог различать эти голоса, даже не сосредотачиваясь. Они стали частью его слуха, как бой сердца или шум дыхания. Он научился. Не до конца, не в совершенстве, но он переступил порог. Язык леса открылся ему.

И цена этого открытия была — знание о смерти матери.

Он поднялся с колен. Ноги дрожали, но держали. Лицо было мокрым — он сам не заметил, когда потекли слёзы. Вытер их рукавом и глубоко вздохнул. Воздух был холодным после ветра, но уже начинал теплеть — Пустоземье возвращалось к своему обычному, влажному теплу.

— Идём дальше, — сказал он тихо. — Урок усвоен.

Могол ничего не ответил, но снялся с ветки и полетел вперёд. Кнат пошёл за ним. Он больше не оглядывался. Прошлое осталось позади — в буквальном смысле. Мать, отец, деревня, детство — всё это унес ветер, и унесённое не вернуть. Осталось только настоящее: лес, тишина, голоса. И будущее — неопределённое, но уже не пустое. Он станет тем, кем должен стать. Или умрёт по пути. Но это будет его путь. Его и ничей больше.

Они шли долго. Кнат слушал лес. Ветер, теперь стихший, ещё долго отдавался в его ушах — не звуком, а памятью о звуке. Но постепенно его место занимали другие голоса. Он заметил, что начал различать не просто гул корней, но и его оттенки. Ближе к воде корни гудели ниже, а на возвышенностях — выше. Грибы пели громче, когда он проходил мимо, и затихали за спиной — как будто переговаривались о нём. Листья шептали что-то неразборчивое, но в их шёпоте ему чудились знакомые интонации: то ли бабкин говор, то ли отцовский смех. Может, это были они — души умерших, растворившиеся в лесу? Или просто игра воображения. Кнат не знал. Но он слушал.

Один раз он остановился и положил ладонь на ствол дерева. Кора была тёплой, как кожа, и под ней ощущалось слабое, ритмичное биение. Пульс. Дерево было живым — не в том смысле, в каком живы растения, а в другом, почти животном. Кнат прижался ухом к стволу и услышал токи — медленные, тягучие, похожие на движение соков весной, но гораздо более осмысленные. Дерево впитывало что-то из земли и передавало куда-то вверх, в крону. И в этом движении был ритм — не случайный, а упорядоченный, как дыхание. Кнат убрал ладонь и пошёл дальше.

К ночи они вышли к небольшой ложбинке, на дне которой лежал валун — огромный, покрытый лишайником, похожий на спину спящего зверя. Вокруг валуна росли кусты с теми самыми чёрными безвкусными ягодами. Кнат нарвал их сколько смог, съел, запил глотком ржавой воды из фляги. Еды почти не осталось, но голод стал привычным — как старая, притупившаяся боль, с которой можно жить. К тому же теперь, когда он научился слышать лес, голод ощущался иначе. Не как мука, а как ещё один голос. Голос тела, которое требует своё.

Он сел, привалившись спиной к валуну, и закрыл глаза. Могол устроился на вершине камня, чёрный и неподвижный, как продолжение тени. Тишина вокруг была полна звуков: гул, звон, шёпот, дыхание, биение. Целый оркестр, которого он не слышал ещё вчера. Кнат слушал его и чувствовал, как усталость отступает, сменяясь странным, почти торжественным спокойствием. Он переступил. Ещё один порог. И остался жив.

— Могол, — позвал он тихо.

Птица не ответила, но Кнат знал, что она слушает.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что не дал мне убить тебя тогда. За то, что учишь. За правду. Как бы больно ни было.

Ворон на валуне чуть повернул голову. Его глаз блеснул в сумерках — не зелёным, как у болотных тварей, а живым, чёрным, глубоким.

— Не благодари, — проскрипел он. — Я не друг тебе. Я — твой урок. И он ещё не закончен. Ты слышишь лес. Это хорошо. Но лес — это только начало. Дальше ты будешь учиться говорить с ним. И это будет гораздо труднее. Слышать — пассивно. Говорить — значит действовать. Значит влиять. Значит брать на себя ответственность. Ты готов к этому?

Кнат задумался. Готов ли он? Он не знал. Но выбора, как обычно, не было.

— Я буду учиться, — ответил он наконец. — Завтра. Или послезавтра. Сегодня... сегодня я просто буду слушать.

Могол каркнул — коротко, отрывисто, — и больше не произнёс ни слова. Кнат сидел, глядя в темнеющее небо, и слушал голоса Пустоземья. Где-то далеко, на самой границе слышимости, ветер снова начинал свою песню. Но теперь Кнат не боялся её. Он знал: ветер — это язык.

Глава 9

Смерть в Пустоземье не была концом. Кнат понял это не сразу — лишь после того, как ветер пропел ему имена умерших родителей и оставил в душе выжженную, зияющую пустоту. Смерть здесь была не финальной чертой, а переходом. Превращением. Всем, что умирало в этом лесу — будь то зверь, птица или человек, — предстояло стать чем-то иным. Плоть становилась землёй, кости — камнями, дыхание — ветром. А душа... душа распадалась на множество осколков, и каждый осколок находил себе новое пристанище: в дереве, в ручье, в грибе, в тумане. И были те, кто питался этими осколками. Кто сопровождал любое разложение, любую гниль, любую агонию. Малые духи. Кутхи. Могильные крохи. Дети падали. У них было много имён, но суть одна: они были везде, где что-то умирало, и без них ничто не могло умереть до конца.

Могол заговорил о них на следующее утро — или в тот же день, Кнат не мог определить точно, потому что время после песни ветра текло иначе: то растягивалось, как смола, то сжималось в тугой комок. Он сидел под валуном, жевал безвкусные ягоды и рассеянно слушал гул корней, когда ворон вдруг перелетел с вершины камня на ветку прямо перед его лицом и каркнул требовательно, как будто хотел убедиться, что ученик внимает.

— Хватит скорбеть, — произнёс Могол без предисловий. — Твоя мать умерла пять зим назад. Твой отец — прошлой осенью. Ты узнал об этом только сейчас, но они уже давно не те, кем были. Их души распались и разошлись. Часть — в землю, часть — в ветер, часть — в зверей. Ты не можешь их вернуть. Но ты можешь научиться говорить с теми, кто был рядом с ними в миг распада. И это приблизит тебя к ним больше, чем любые слёзы.

Кнат поднял голову. Глаза его были сухими — он выплакал всё, что мог, в ту ночь после ветра, а утром обнаружил, что слёз больше нет. Не осталось. Как будто ветер высушил их вместе с именами.

— С кем говорить? — спросил он глухо. — С духами?

— С малыми духами, — ответил Могол. — С теми, кто жрёт падаль и разлагает плоть. С кутхами. Ты видел их уже много раз, просто не знал, на что смотреть. Они — твои первые настоящие помощники. Не я. Я — проводник, но не слуга. А кутхи... они могут стать слугами. Если ты научишься их призывать и подчинять. Они повсюду, где есть гниль, болезнь и распад. Ты голодаешь. Ты ешь падаль. Но ты делаешь это неумело, как зверь. Кутхи могут ускорить разложение, сделать мясо мягче, доступнее. А могут и отравить его так, что ты сдохнешь в муках. Всё зависит от того, кто кого контролирует.

Кнат сглотнул. Он вспомнил медвежью тушу, которую нашёл в первые дни. Вспомнил, с каким трудом срезал с неё полусгнившее мясо, как его тошнило от запаха и вкуса. Если бы тогда он умел управлять духами гнили... Если бы мог заставить их отступить от съедобных частей или, наоборот, ускорить разложение того, что уже нельзя есть...

— Научи меня, — сказал он, и в голосе его впервые за долгое время прозвучала решимость, а не покорность. — Я хочу их видеть.

Могол склонил голову набок, и Кнату почудилось, что птица ухмыляется.

— Видеть — мало, — проскрипел ворон. — Видеть ты уже умеешь. Ты научился слышать лес — теперь научись смотреть сквозь него. Смотри не глазами, а тем, что за глазами. Тем, чем ты видел свою Тень в день первой жертвы. Тем, чем ты чуял зверя-проводника. Расфокусируй зрение. Смотри как бы мимо. И ты увидишь.

Кнат сделал глубокий вдох и попытался. Это было похоже на то, чему учил его Охот много лет назад: расслабить глазные мышцы, перестать цепляться взглядом за отдельные предметы, впустить в себя всю картину целиком. Поначалу ничего не происходило — только мутная пелена и разноцветные пятна. Но потом, медленно, словно проявляясь на запотевшем стекле, начали возникать очертания. Не просто тени или сгустки тумана, а вполне различимые формы. Мелкие, не больше ладони, они кишели повсюду.

На поверхности мха, прямо у его ног, колыхались десятки полупрозрачных червеобразных созданий. Они были бледными, почти бесцветными, с едва заметными тёмными ядрами внутри. Их движения напоминали копошение опарышей, но двигались они не беспорядочно, а целенаправленно — ползали по мху, что-то выискивая, что-то поглощая. Когда Кнат присмотрелся, он понял: они поедают крошечные частицы гниющей органики, невидимые глазу. Мох под ними становился чуть темнее, чуть более... переработанным.

— Это они? — прошептал Кнат, не отрывая взгляда от копошащихся существ. — Кутхи?

— Это лишь один из их обликов, — ответил Могол. — Самый простой. Могильные крохи, питающиеся падалью. Есть и другие — те, что живут в болезнях, те, что сопровождают агонию, те, что танцуют в лихорадочном поту умирающего. Но начинать нужно с этих. Они самые безобидные. Почти.

Кнат протянул руку к ближайшему скоплению. Кутхи не обратили на него внимания — они продолжали своё дело, поглощая невидимые частицы гнили. Их тельца были холодными на ощупь, не физически, а как-то иначе — он чувствовал холод не кожей, а тем местом внутри, которое Охот называл «духовным зрением». Когда его палец коснулся одного из существ, оно на мгновение замерло, потом отдёрнулось, как испуганная пиявка, и поспешно уползло в сторону.

— Они боятся меня? — спросил Кнат.

— Они боятся живого, — пояснил Могол. — Живое — их пища, но только когда перестаёт быть живым. Пока ты жив, ты для них — угроза. Но если ты ослабеешь, заболеешь или, того хуже, умрёшь, они набросятся на тебя с жадностью, которой ты и представить не можешь. Поэтому учись управлять ими сейчас, пока ты силён. Вернее, пока у тебя есть хотя бы видимость силы.

Кнат кивнул и убрал руку. Он продолжал смотреть на кутхов, изучая их поведение. Они были похожи на муравьёв: каждый по отдельности — ничто, но вместе они образовывали текучую, живую массу, которая двигалась, подчиняясь каким-то своим, непонятным законам. Он заметил, что они избегают определённых мест — например, там, где мох был особенно сухим и чистым, их не было вовсе. Зато вокруг трухлявого пня, рассыпающегося от гнили, они кишели в таком количестве, что пень казался покрытым шевелящейся бледной плёнкой.

— Как ими управлять? — спросил Кнат. — Словами? Жестами? Мыслью?

— По-разному, — ответил Могол. — С низшими — достаточно воли. Они не разумны, но чувствуют силу. Если ты прикажешь им уйти — достаточно сильного желания, подкреплённого уверенностью, — и они уйдут. Если захочешь призвать — представь то, что им нужно: гниль, разложение, смерть. Представь и позови. Они придут. Но будь осторожен: если ты позовёшь их, не имея, что предложить, они могут взять своё с тебя. Кутхи не злы и не добры. Они просто голодны. Всегда.

Кнат задумался. Значит, воля. Уверенность. Приказ. Он вспомнил, как Охот учил его отдавать приказы духам — не просить, не умолять, а именно приказывать, как хозяин приказывает слуге. «Ты — не проситель, — говорил старый шаман. — Ты — тот, кто стоит на пороге. Духи должны знать, что ты имеешь право. Если ты сам в это не веришь — они почувствуют и сожрут тебя».

Он выбрал небольшое скопление кутхов у основания трухлявого пня. Существа копошились там, занятые своей бесконечной работой. Кнат сосредоточился, представил, как они отступают, как их бледные тельца расползаются в стороны, освобождая пространство. Не просьба — приказ. Он вложил в эту мысль всю свою волю, всю решимость, рождённую отчаянием и голодом.

— Прочь, — произнёс он вслух, и слово упало в тишину, как камень в воду.

Кутхи замерли. Потом, словно подчиняясь невидимой силе, начали расползаться. Не быстро, не панически, но организованно, как отступающая армия. Через несколько секунд участок мха перед Кнатом был чист. Он смотрел на это и чувствовал, как внутри разливается странное, почти забытое чувство — удовлетворение. Не от еды, не от отдыха, а от власти. Он приказал — и они подчинились.

— Хорошо, — прокаркал Могол. — Но это только начало. Отогнать кутхов от мха — дело нехитрое. Они не голодны, им всё равно, где гнить. А теперь попробуй с падалью.

Они двинулись дальше. Кнат теперь постоянно держал зрение расфокусированным, и мир Пустоземья раскрывался перед ним в новом, жутковатом многообразии. Кутхи были повсюду. Разные. Те, что кишели в корнях, были крупнее и медлительнее; те, что вились в воздухе над светящимися грибами, напоминали крошечных полупрозрачных мух с длинными хоботками; те, что прятались под корой больных деревьев, имели форму плоских дисков с множеством тонких, как паутина, отростков. Все они занимались одним делом — разлагали, перерабатывали, превращали живое в мёртвое, а мёртвое — в пищу для нового живого.

Через некоторое время Кнат набрёл на тушу. Это был небольшой зверь, похожий на зайца, только с более длинными ушами и неестественно вывернутыми лапами. Он умер недавно — тело ещё не начало гнить, но кутхи уже были здесь. Десятка два мелких, похожих на червей существ ползали по шкуре, ища вход внутрь. Кнат остановился и стал наблюдать.

— Прикажи им уйти, — велел Могол. — Это твоя добыча. Ты нашёл её первым. Защити своё.

Кнат сосредоточился. Представил, как кутхи отступают. Вложил в мысль приказ — более жёсткий, чем в прошлый раз, потому что здесь они уже начали свою работу и были ближе к насыщению. Некоторые заколебались, не желая уходить. Он ощутил их сопротивление — не осознанное, а инстинктивное, как у собаки, которую гонят от миски. Тогда он повторил приказ, добавив в него образ: огонь, пожирающий гниль. Кутхи дёрнулись и начали расползаться. Через несколько секунд туша была чиста.

Кнат подошёл, вытащил нож и принялся свежевать зверя. Мясо было свежим, хотя и странного, сероватого оттенка. Он отрезал кусок, понюхал — запах был слабым, почти нейтральным. Рискнуть? Он рискнул. Мясо оказалось жёстким, но съедобным. Никакого привкуса гнили. Кутхи не успели его испортить.

— Ты учишься, — сказал Могол, наблюдая с ветки. — Но этого мало. Уметь отогнать — полдела. Настоящий шаман умеет призывать.

— Зачем? — спросил Кнат с набитым ртом. — Зачем мне призывать гниль?

— Затем, что не всякая падаль готова к употреблению, — ответил ворон. — Иногда мясо слишком жёсткое. Иногда его слишком много, и ты не успеешь съесть его до того, как оно испортится окончательно. Иногда тебе нужно быстро очистить тушу от внутренностей, чтобы добраться до лучших кусков. Кутхи могут сделать это за тебя. Быстрее, чем любой нож. Быстрее, чем любой зверь. Ты будешь есть то, что они оставят. А они оставят ровно столько, сколько ты прикажешь.

Кнат задумался. Он вспомнил медвежью тушу. Если бы он тогда умел управлять кутхами, ему не пришлось бы резать гнилое мясо и давиться им. Он мог бы призвать духов гнили, чтобы они разложили несъедобные части — шкуру, кишки, жилы — и оставили чистое мясо. Или наоборот: приказать им не трогать определённые участки. Это была сила. Не просто выживание, а контроль. Власть над самим процессом смерти и разложения.

— Хорошо, — сказал он. — Научи меня призывать.

Следующие несколько дней — или недель, он опять потерял счёт времени, — Кнат практиковался. Могол подводил его к разной падали: к мёртвым птицам, упавшим с ветвей, к тушкам мелких зверьков, погибших от болезней или ран, к останкам более крупных существ, которые он находил в разных стадиях разложения. И каждый раз Кнат делал одно и то же: сначала отгонял кутхов, очищая добычу, потом, если нужно, призывал их обратно, указывая, какие части можно тронуть, а какие — нет.

Это было непросто. Кутхи, как выяснилось, плохо различали границы. Скажешь им «ешьте шкуру» — они начнут пожирать и то, что под шкурой. Прикажешь «разложите кишки» — они доберутся до печени и сердца. Нужно было очень точно формулировать приказ, рисовать в воображении чёткую картину того, что ты хочешь получить. И главное — нужно было постоянно контролировать их, держать в узде. Стоило расслабиться, и кутхи тут же расползались туда, куда их не звали.

Один раз, когда Кнат слишком увлёкся свежеванием найденной тушки, он не заметил, как несколько кутхов пробрались к его собственной царапине на руке — маленькой, почти незаметной ранке, оставленной веткой. Он почувствовал жжение и, опустив взгляд, увидел, что ранка почернела и начала гноиться. В панике он приказал кутхам уйти, но те, почуяв живую плоть, уже не желали отступать. Пришлось прижечь ранку угольком — Могол посоветовал, — и только тогда духи отстали, обиженно расползаясь в стороны. На память о том случае у Кната остался шрам и урок: с кутхами нельзя терять бдительность ни на миг.

Но постепенно он осваивался. Его власть над малыми духами росла. Если вначале он мог отогнать лишь горстку, то теперь управлялся с сотнями. Если раньше он приказывал им уйти с определённого участка, то теперь мог указать им точный путь — куда ползти, что жрать, что не трогать. Кутхи признали его. Они всё ещё были дикими и опасными, но в его присутствии становились послушными, как стая дрессированных псов. И с каждым днём Кнат чувствовал, как эта власть меняет его. У него появилось то, чего не было с самого начала испытания: уверенность. Он больше не был беспомощной жертвой, заброшенной в чужой, враждебный лес. Он становился хозяином. Пусть маленьким, пусть только в масштабах одной туши или одной поляны, но хозяином.

Кульминация наступила, когда Могол привёл его к лосю.

Зверь был огромен. Настоящий великан, выше Кната в холке, с тяжёлыми, раскидистыми рогами, покрытыми бархатистой кожей. Он лежал на боку, вытянув ноги неестественно прямо, и из его приоткрытой пасти вытекала струйка крови, уже успевшая свернуться в чёрную лужицу на мху. Кнат сразу понял, что лось умер не от болезни — на его боку зияла глубокая рана, нанесённая когтями или клыками какого-то крупного хищника. Возможно, медведя. Или того, кто водился в Пустоземье вместо медведей.

Лось был мёртв, но ещё не тронут разложением. Кнату хватило одного взгляда, чтобы понять: это — подарок. Такого количества мяса ему хватило бы на много дней, если не недель. Но была проблема: мясо нужно было сохранить. Кутхи уже начинали собираться — Кнат видел их бледные, полупрозрачные тельца, стекающиеся к туше со всех сторон, привлечённые запахом свежей смерти.

— Вот твой главный урок, — произнёс Могол, усаживаясь на рог лося. — Ты можешь просто отогнать кутхов и есть мясо сырым, пока оно не испортится. Но тогда большая часть пропадёт. А можешь использовать их, чтобы добыть лучшее мясо быстро и без потерь. Выбирай.

Кнат смотрел на тушу. Он знал, что хочет сделать. Он видел это в своём воображении: кутхи, пожирающие шкуру, сухожилия, внутренности — всё, что несъедобно или трудно усваивается. И чистое, сочное мясо, которое останется после них. Не тронутое гнилью, а словно разделанное опытным мясником.

Он опустился на колени рядом с тушей. Вдохнул. Выдохнул. Потом закрыл глаза и начал призывать.

Это был не тот простой приказ, что он отдавал раньше. Не «уйдите» и не «ешьте здесь». Он творил заклинание — без слов, одними образами. Он представил, как кутхи проникают в тушу через рану на боку, через ноздри, через приоткрытую пасть. Как они растекаются внутри, заполняя собой все пустоты, все полости, где скрываются кишки, лёгкие, сердце. Как они начинают свою работу — медленно, но верно, превращая внутренности в мягкую, податливую массу. Как шкура отделяется от мяса, размягчённая их прикосновениями. Как жилы и сухожилия распадаются на волокна, которые кутхи жадно пожирают.

Он вложил в этот образ всю свою волю. Не просьбу — приказ. Но не грубый, а точный, детальный, как чертёж. Кутхи должны были понять, что им можно, а что — запретно. Мясо — то, что на боках, на спине, на окороках, — остаётся нетронутым. Внутренности, шкура, жилы, кости — их добыча. Пусть пируют.

Кутхи отозвались. Сперва неуверенно, словно не веря в такую щедрость. Потом — с нарастающим энтузиазмом, который Кнат ощущал как волну тёмного, голодного тепла, идущую от земли. Они стекались к туше со всех сторон — сотни, тысячи крошечных существ, видимых только ему. Они заползали в рану, проникали под шкуру, исчезали в глубине туши. И начинался пир.

Кнат открыл глаза и стал смотреть. Это было отвратительно и завораживающе одновременно. Туша лося, ещё минуту назад казавшаяся незыблемо твёрдой, начала меняться. Шкура на животе пошла рябью, как вода от брошенного камня, и стала медленно, почти незаметно оседать, словно под ней исчезала опора. Внутри туши что-то зачавкало, забулькало — Кнат слышал это не ушами, а тем же духовным зрением, которое позволяло ему видеть кутхов. Запах разложения, который должен был бы появиться, отсутствовал: кутхи поглощали гниль раньше, чем она успевала образоваться. Воздух был чист, лишь слабый железистый запах крови напоминал о смерти лося.

Процесс занял не больше часа. Постепенно туша утратила форму: брюхо опало, рёбра проступили наружу, шкура сползла, обнажая идеально чистое, тёмно-красное мясо. Внутренности исчезли без следа. Кости были очищены до блеска, словно их выварили в кипятке. Кутхи сделали своё дело и теперь отступали — сытые, медлительные, ленивые. Некоторые ещё копошились в остатках соединительной ткани, но большинство уже расползались прочь, оставляя после себя только влажную, удобренную землю.

Кнат смотрел на результат своей работы и чувствовал, как внутри поднимается странное, почти пугающее чувство. Это была не просто гордость. Не просто удовлетворение от удачной охоты. Это было... наслаждение. Чистое, тёмное наслаждение властью. Он приказал — и сама смерть подчинилась ему. Он заставил гниль служить себе. Он превратил отвратительный процесс разложения в инструмент, в оружие, в слугу. И это было сладко. Слаще, чем любое мясо, которое он ел до этого.

Он подошёл к туше, вытащил нож и отрезал кусок от окорока. Мясо было мягким, но упругим, пахло кровью и жизнью, а не смертью. Кнат поднёс его ко рту и впился зубами. Сок брызнул на язык — солёный, насыщенный, полный силы. Это было не то пресное, полусгнившее мясо, которым он питался раньше. Это была еда победителя. Еда хозяина. С каждым глотком он чувствовал, как в тело вливается не просто энергия, но и что-то ещё — та самая тёмная сила, которую он призвал. Кутхи, повинуясь его воле, не только подготовили ему пир — они словно зарядили мясо своим присутствием, и теперь это присутствие переходило в Кната, становясь частью его.

Могол, всё это время сидевший на роге лося, наклонил голову и издал звук, похожий на смех.

— Ну вот, — проскрипел он. — Ты вкусил. Теперь ты понимаешь, ради чего всё это. Не ради выживания. Не ради возвращения домой. Ради этого. Ради власти. Ради сладости приказа. Ради того, чтобы быть не жертвой, а хозяином.

Кнат не ответил. Он жевал мясо, глотал, и с каждым глотком чувствовал, как внутри что-то растёт. Не гордость — гордость была человеческим чувством, а он уже не был до конца человеком. Это было нечто иное. Осознание своей силы. Предвкушение ещё большей. Голод — но не к еде. К власти. К контролю. К тому, чтобы весь Пустоземьский лес, все его духи, все его твари признали его власть.

— Мне это нравится, — сказал он наконец, облизывая пальцы. Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Мне нравится приказывать. Мне нравится, когда они подчиняются. Это... правильно.

— Правильно, — эхом отозвался Могол. — Ты рождён для этого. Охот знал. Хозяйка знает. Теперь и ты знаешь. Но помни: кутхи — только начало. Это низшие духи, слуги. Дальше будут те, кто сильнее. Те, с кем нельзя просто приказать — с ними нужно договариваться. Или сражаться. Ты ещё не готов к ним. Но ты будешь. Если продолжишь в том же духе.

Кнат поднялся на ноги. Он чувствовал себя сильным — по-настоящему сильным, как не чувствовал с самого дня пересечения Черты. Голод, терзавший его неделями, отступил. Но его место занял другой голод — более глубокий, более опасный. Голод силы. Он хотел ещё. Хотел узнать, каково это — приказывать не только кутхам, но и ветру, и теням, и самой Хозяйке Пустоземья. Он понимал, что это желание опасно, что Охот предупреждал его о чём-то подобном: «Если дашь Тени волю — она сожрёт тебя». Но сейчас Тень, его Тень, была где-то далеко, а здесь, рядом, была только сила. И она манила.

— Что дальше? — спросил он, глядя на ворона.

Могол расправил крылья, встряхнулся и перелетел на ветку ближайшего дерева.

— Дальше — отдых, — ответил он. — Ты заслужил. Ешь. Спи. Восстанавливай силы. А потом я покажу тебе то, чего ты ещё не видел. Место, где грань между мирами так тонка, что можно пройти сквозь неё. Там ты встретишь других духов — не таких, как кутхи. Там ты начнёшь учиться говорить с ними по-настоящему. Но это — завтра.

Кнат кивнул. Он нарубил мяса про запас, завернул в листья, спрятал в котомку. Потом устроился у корней дерева, укрылся плащом и закрыл глаза. Сон пришёл быстро — глубокий, без сновидений, полный лишь тёмного, уютного тепла. И в этом сне он снова стоял на поляне, окружённый духами, и они склонялись перед ним, признавая его власть. А он улыбался. И эта улыбка была страшнее любого оскала.

Глава 10

Время в Пустоземье не имело ни начала, ни конца — оно лежало вокруг, как болото, и так же засасывало. Дни не отличались от ночей, утро от вечера, месяц от месяца. Кнат давно перестал считать их — не потому, что не умел, а потому, что счёт потерял смысл. Здесь не было ни праздников, ни сроков, ни крайних сроков, поставленных учителем. Было только настоящее — бесконечное, тягучее, как смола, — и он в этом настоящем двигался, дышал, ел, спал, учился. И всё же что-то менялось.

Он чувствовал это не умом, а кожей. Воздух стал другим — не теплее и не холоднее, но словно гуще, насыщеннее. Запах гнили, к которому он давно привык, отступил, уступив место новому аромату — терпкому, смолистому, с нотками дыма и сухой травы. Грибы, что освещали ему путь, стали светить ярче, а потом и вовсе начали гаснуть один за другим, будто засыпая. Лес затихал. Не так, как прежде — давящей, мёртвой тишиной, — а иначе: как затихает зверь перед прыжком или как замирает река перед ледоставом. Что-то назревало. Что-то должно было случиться.

Кнат сидел на своём обычном месте — под корнями выворотня, который стал ему чем-то вроде дома, — и смотрел на лес. Смотрел не глазами, а тем внутренним зрением, которому научился за этот бесконечный год. Лес был полон жизни: корни гудели, листья перешёптывались, грибы пели свою хрустальную песню, кутхи копошились во мху. Но сегодня все эти голоса звучали приглушённо, как через толстый слой воды. Лес прислушивался. Ждал. И Кнат ждал вместе с ним.

Могол сидел на ветке над головой и тоже молчал. Он вообще стал молчаливее в последнее время — или это Кнат научился понимать его без слов? Иногда ему казалось, что он слышит мысли ворона — не оформленные в слова, а просто сгустки смысла, вспыхивающие в сознании. «Скоро, — пульсировало где-то в голове. — Уже скоро. Ты готов?» Кнат не знал, к чему готов, но чувствовал, что ответ не имеет значения. Готов или нет — это случится.

Он поднялся и зашагал в ту сторону, куда, как ему казалось, его вело всё это время. Куда-то вглубь, к центру, к сердцу Пустоземья, которое он никогда не видел, но всегда ощущал — как магнит, спрятанный под половицами мира. Могол снялся с ветки и полетел впереди, молча указывая путь.

Они шли долго — может быть, день, может быть, несколько. Кнат не уставал: сытное мясо, добытое с помощью кутхов, вернуло ему силы, а постоянная практика обострила чувства до предела. Он замечал каждую трещину в коре, каждый согнутый лист, каждое движение в подлеске. Он слышал, как дышит земля. Как течёт вода на глубине в несколько саженей. Как ветер трётся о верхушки деревьев где-то далеко-далеко, за много вёрст отсюда. Мир стал прозрачным, как слюда. И в этой прозрачности Кнат вдруг увидел его.

Дуб.

Это было невозможно — дубы не росли в Пустоземье. Здесь вообще не было нормальных деревьев, только искорёженные, больные, переплетённые в уродливые узлы. Но этот дуб был настоящим. Огромным, в пять обхватов, с могучей кроной, уходящей в самое небо, и корнями, уходящими в землю на невообразимую глубину. Он рос посреди поляны, залитой тусклым желтоватым светом, и от него исходило тепло — не физическое, а иное, как от печи в родительском доме. Тепло покоя. Тепло силы. Тепло дома.

Кнат замер на краю поляны. Дуб был не просто деревом. Он был вратами. Местом силы. Первым рубежом, о котором Охот говорил ему много лет назад. И теперь этот рубеж стоял перед ним — открытый, ждущий.

— Иди, — каркнул Могол за спиной. — Он зовёт тебя. Я дальше не пойду. Это твой шаг. Твой и ничей больше.

Кнат кивнул и шагнул на поляну. Ноги сами понесли его к дубу, и каждый шаг отдавался в груди глухим, тяжёлым стуком, словно сердце билось не внутри, а где-то снаружи, в такт дыханию дерева. У корней дуба чернело дупло — не естественное, а словно выжженное молнией, с оплавленными краями, из которых сочилась тёмная, маслянистая жидкость. Запах, исходивший из дупла, был знаком до боли — ладан, хвоя, старая кожа. Запах Охота.

— Ты пришёл.

Голос раздался не из дупла и не из ветвей. Он прозвучал внутри головы Кната — так же, как звучали голоса духов. Только этот голос был живым. Человеческим. Родным. Кнат вздрогнул и опустился на колени перед дуплом, не зная, что делать — молиться, говорить, плакать?

— Не надо на колени, — сказал голос Охота, и в нём послышалась тёплая, почти ласковая усмешка. — Ты не раб и не проситель. Ты — мой ученик. Встань.

Кнат поднялся. Сердце колотилось, в горле стоял ком, но он справился с собой и спросил — тихо, но твёрдо:

— Ты здесь? Ты пришёл за мной?

— Я всегда здесь, — ответил голос. — Я — часть этого леса, как и ты теперь. Но не телом. Тело моё далеко, в мире людей, и оно стареет с каждым днём. Здесь — только мой дух. И он говорит с тобой, потому что ты прошёл первый круг.

— Первый круг? — переспросил Кнат. — О чём ты?

— Ты выжил, — сказал Охот. — Ты не умер от голода, не сгинул в болоте, не отдал душу морокам. Ты научился слушать язык леса и подчинять малых духов. Ты переступил через свою слабость и через своё прошлое. Ветер пропел тебе о смерти матери — и ты не сломался. Тень проснулась — и ты не испугался. Ты прошёл испытание первого года. Пустоземье признало тебя. И я признаю.

Голос замолчал, и в тишине Кнат услышал, как внутри дупла что-то движется. Тихо, мягко, словно зверь ворочается во сне. А потом из темноты показалась рука.

Это была рука Охота — он узнал бы её из тысячи. Длинные, цепкие пальцы, сухая кожа, потемневшая от времени, знакомые линии на ладони. Рука держала предмет, и этот предмет Кнат тоже узнал, хотя никогда не видел раньше. Бубен. Не тот, что он смастерил себе под присмотром учителя, — другой. Настоящий. Большой, в две ладони шириной, обтянутый кожей, потемневшей до черноты, с ободом из тёмного дерева, покрытым резьбой. На коже были нарисованы узоры — переплетённые ветви, спирали, символы, которые Кнат не мог прочесть, но чей смысл ощущал всем нутром. Это была карта. Песня. Заклинание, записанное не словами, а линиями и точками. Бубен был старым — очень старым. От него веяло временем, дымом, кровью, молитвами многих поколений шаманов.

— Это твой, — сказал Охот. — Я сделал его для тебя, когда ты ещё лежал в колыбели. Ждал, когда придёт время. Время пришло. Возьми.

Кнат протянул руки. Пальцы его дрожали — не от страха, а от благоговения. Когда он коснулся обода, бубен оказался тёплым, как живой. Он взял его бережно, как берут младенца, и прижал к груди. Гул, исходивший от натянутой кожи, отозвался в его собственном теле — низкий, вибрирующий, проникающий до костей. Это был не просто инструмент. Это был голос. Его голос. Или голос духов. Или и то, и другое.

— Береги его, — продолжал голос Охота. — Это не просто бубен. Это — твой посох, твой нож, твой щит. Им ты будешь призывать духов. Им ты будешь говорить с ветром, с землёй, с огнём, с водой. Им ты будешь ходить по мирам. Без него ты — просто человек. С ним ты — шаман. Учи его, и он будет учить тебя. Потеряешь — потеряешь себя.

Кнат кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он держал бубен в руках и чувствовал, как что-то внутри него меняется. Словно последний кусочек мозаики встал на место. Словно он долго шёл по тёмному лесу и наконец увидел свет. Первый круг пройден. Он — не просто ученик, заброшенный в чащу на испытание. Он — шаман, прошедший посвящение. Пока ещё не великий, пока ещё не могущественный, но уже настоящий.

— Что дальше? — спросил он наконец, когда дар речи вернулся. — Что мне делать теперь?

— То же, что и раньше, — ответил Охот. — Идти. Учиться. Слушать. Второй год будет труднее первого. Ты больше не будешь бороться за выживание — ты будешь бороться за душу. Твоя Тень, которую ты носил в себе все эти годы, здесь, в Пустоземье, обретёт силу и самостоятельность. Она будет говорить с тобой, искушать, пугать, предлагать лёгкие пути. Не верь ей. Но и не отвергай. Тень — это часть тебя. Ты должен не победить её и не подчиниться ей, а принять. Сделать своей. Когда ты сможешь смотреть на неё без страха и без ненависти — тогда ты пройдёшь второй круг.

Кнат вспомнил день первого урока. Вспомнил, как его тень на стене отстала от тела и сама, без его воли, нанесла удар. Вспомнил холод, пробежавший по спине. Вспомнил слова Охота: «Она — твоя сила». И теперь, стоя перед дуплом с бубном в руках, он начал понимать: Тень действительно была его силой. Просто он ещё не знал, как этой силой пользоваться.

— Я справлюсь, — сказал он. — Я не боюсь.

— Боишься, — спокойно возразил Охот. — И это хорошо. Страх — это тоже сила, если уметь её направлять. Но я верю в тебя. Ты — лучший из моих учеников. Единственный, кто дошёл до этого места. Другие... другие сломались раньше.

Рука, протянутая из дупла, начала медленно втягиваться обратно в темноту. Пальцы последний раз шевельнулись — не то прощаясь, не то благословляя. Голос затих, но прежде, чем исчезнуть совсем, произнёс последние слова:

— Я буду ждать тебя через два года. На этом же месте. Если ты придёшь — ты станешь мной. Если нет... что ж, тогда Пустоземье получит нового духа. И то, и другое — неплохая участь. Иди, Кнат. Иди и помни: ты не один. Никогда не был один.

Голос умолк. Дупло погасло, потеряло свечение, стало просто дырой в стволе старого дуба. Но дерево по-прежнему стояло, могучее и тёплое, и Кнат чувствовал, что оно не умрёт, пока стоит Пустоземье. Он поклонился дубу — низко, в пояс, как кланялся когда-то Охоту, — и отступил на шаг.

Могол ждал его на краю поляны.

— Ну вот, — проскрипел ворон, когда Кнат подошёл. — Теперь у тебя есть голос. Не тот, что ты используешь для болтовни со мной, а настоящий. Бубен — это язык, на котором говорят с духами. Береги его.

— Я знаю, — ответил Кнат. — Охот сказал.

— Охот много чего сказал, — фыркнул Могол. — Но слова — это только слова. Важно то, что ты будешь делать дальше. Первый год ты учился слышать. Второй — будешь учиться говорить. И это гораздо опаснее. Потому, что когда ты говоришь, духи не просто слышат тебя — они отвечают. И не всем ответам можно верить.

Кнат посмотрел на бубен в своих руках. Провёл пальцами по натянутой коже. Она была тёплой и чуть вибрировала, как живая. Ему хотелось ударить по ней прямо сейчас, попробовать, какой звук она издаёт, но что-то удержало его. Может быть, инстинкт. Может быть, шёпот Охота, всё ещё звучавший в голове. Бубен — не игрушка. Его нельзя тревожить понапрасну. Всему своё время.

— Я готов, — сказал он, и в голосе его прозвучала та самая спокойная, холодная уверенность, которой не было ещё год назад. — Веди меня дальше, Могол. Я хочу узнать, что такое второй круг.

Ворон каркнул — резко, отрывисто, — и взлетел. Кнат закинул бубен за спину, приладив его к котомке, и зашагал следом.

Лес за поляной был другим — или это он сам стал другим? Деревья больше не казались враждебными. Они были чужими, да, но не врагами. Они были частью мира, который он начинал понимать. Тени между стволами больше не пугали — он знал, что это просто малые духи, занятые своими делами. Ветер, налетавший порывами, нашёптывал обрывки имён, но теперь Кнат не вздрагивал, слыша их. Он знал: ветер — это голос, а любой голос можно понять. Даже голос смерти.

Он шёл и чувствовал, как меняется его тело. Не физически — хотя и физически он окреп, — а как-то иначе. С каждым шагом он словно врастал в этот лес, становился его частью. Или лес врастал в него. Корни под ногами больше не мешали — они словно расступались, давая дорогу. Мох пружинил мягче, ветки не цеплялись за одежду. Даже воздух, прежде тяжёлый и влажный, стал легче — или это лёгкие привыкли к нему?

Он поднёс руку к груди, нащупал амулет. Камень был тёплым, как всегда, но теперь к его теплу примешивалось что-то новое — слабое, едва уловимое покалывание. Кнат знал, что это значит. Амулет не вечен. Каждая защита, которую он даёт, истощает его. Первая трещина уже есть — он видел её после болота. Со временем появятся другие. И когда камень рассыплется, он останется без защиты. Один на один с Пустоземьем и его духами.

Эта мысль не испугала его. Когда-то она приводила в ужас. Теперь — нет. Теперь он знал: защита Охота — не единственное, что у него есть. У него есть свои силы. Свои знания. Свой бубен. И своя Тень, которая, хоть и опасна, но тоже может стать оружием.

Могол вывел его к небольшому ручью — одному из тех, что струились по Пустоземью, неся ржавую, горьковатую воду. Кнат остановился напиться. Вода была всё той же — с металлическим привкусом, отдающая гнилью, — но теперь он чувствовал в ней и другое: следы духов. Слабые, едва различимые, но различимые. Ручей был не просто водой. Он был тропой. Путём, по которому малые духи перемещались между мирами. Когда-нибудь, подумал Кнат, он сможет идти по этому пути. Не телом — духом. Но это будет потом. А пока — пить, утолять жажду, чувствовать, как холодная влага разливается по жилам.

Он выпрямился и вдруг заметил отражение в тёмной воде. На него смотрел чужой человек. Высокий, широкоплечий, с впалыми щеками и горящими глазами. Волосы, когда-то чёрные и прямые, теперь свалялись в колтуны и выцвели на кончиках до серого. Лицо пересекал шрам — след от ветки, оцарапавшей его в первые дни. Кожа огрубела, обветрилась, покрылась сеткой мелких морщин, хотя ему было всего шестнадцать. Нет, уже шестнадцать? Или семнадцать? Он потерял счёт месяцам. Но отражение не врало: он изменился. Тот мальчик, что переступил Черту год назад, исчез. Вместо него стоял человек, который смотрел на мир глазами, видевшими слишком много.

Кнат улыбнулся своему отражению — и не узнал улыбки. Она была холодной, спокойной, почти жестокой. Так улыбается хищник, заметивший добычу. Он отдёрнулся от воды, провёл ладонью по лицу, стирая улыбку. Нет. Он не должен становиться таким. Не должен терять себя. Охот предупреждал: сила меняет. Но менять — не значит уничтожать. Он должен сохранить что-то человеческое. Что-то, ради чего стоило проходить через всё это.

Могол наблюдал за ним с ветки.

— Ты увидел? — спросил ворон. — Увидел, кем становишься?

— Да, — ответил Кнат тихо. — Это... страшно. Я сам себя не узнаю.

— Так и должно быть, — невозмутимо ответил Могол. — Ты перестаёшь быть собой, чтобы стать кем-то большим. Но помни: тот, кем ты был, всё ещё здесь. Ты можешь вернуться к нему в любой момент. Или отказаться от него навсегда. Выбор за тобой. Но второй круг — это как раз про выбор. Там, — он махнул крылом в сторону леса, — ты встретишь свою Тень. И она предложит тебе выбор. Лёгкий путь и трудный. Быструю силу и долгую. Месть и прощение. Что ты выберешь?

— Я не знаю, — честно ответил Кнат. — Я даже не знаю, что правильно, а что нет.

— Правильно — это то, что позволит тебе остаться собой, — сказал Могол. — Не тем мальчиком из Белых Камней, а тем, кем ты хочешь быть. Шаманом. Хозяином. Но хозяином чего — леса или себя?

Кнат задумался. Он вспомнил сладкое чувство власти, охватившее его, когда он подчинил кутхов. Вспомнил, как ему понравилось приказывать. Вспомнил, как хотелось большего. И вдруг понял: вот она, ловушка. Пустоземье не просто учит — оно соблазняет. Оно предлагает силу в обмен на человечность. И эта сделка кажется такой лёгкой, такой естественной... Но Охот предупреждал: «Если дашь Тени волю — она сожрёт тебя». Тень — это не враг. Это его собственное желание власти. И сейчас, стоя у ручья и глядя на своё отражение, он понял: второй круг будет не про духов. Он будет про него самого. Про то, сможет ли он управлять своей Тенью, не давая ей поглотить всё человеческое, что ещё осталось.

— Я хочу быть хозяином себя, — сказал он наконец. — Не леса. Себя. Лес — это просто лес. Духи — просто духи. А я — это я. И я не хочу терять это.

Могол издал странный звук — нечто среднее между карканьем и вздохом.

— Хороший ответ, — произнёс он. — Правильный. Но слова — это только слова. Посмотрим, что ты скажешь, когда Тень встанет перед тобой и заговорит. А пока — идём. До темноты нужно найти укрытие.

Они двинулись дальше. Кнат шагал по мху, и в голове его крутились мысли — тяжёлые, медленные, как жернова. Первый рубеж был пройден. Он получил бубен, голос Охота благословил его. Но впереди ждало нечто гораздо более страшное, чем голод, болото и мороки. Впереди ждала встреча с самим собой. С той частью себя, которую он всегда боялся и которой втайне восхищался. С Тенью, что жила в нём с семи лет. С тёмной половиной, которая умела убивать, не дрогнув, и наслаждаться властью.

Он не знал, чем закончится эта встреча. Но знал одно: он придёт на неё не как испуганный мальчик, а как шаман. С бубном в руках, со знанием языка леса в голове и с огнём решимости в сердце. И будь что будет.

Лес смыкался за ним, как смыкается вода за идущим по дну. Впереди темнели стволы, сплетённые в узлы, и в их тенях таилось что-то, что ждало его. Второй год начинался. Год Шёпота. Год Тени.

Глава 11

Год прошёл с того дня, как Кнат получил бубен из рук Охота, явившегося в дупле старого дуба. Год — по его собственному счёту, который он по-прежнему вёл скорее по наитию, чем по звёздам. Звёзд в Пустоземье не было, и солнце не двигалось по небу, но что-то внутри него научилось отмерять время — не днями и ночами, а волнами силы, которые то нарастали, то опадали. Он чувствовал ритм Пустоземья теперь так же ясно, как биение собственного сердца: лес дышал, и у его дыхания были свои приливы и отливы. В периоды прилива Кнат ощущал себя всемогущим — духовное зрение обострялось до предела, духи отзывались на его зов с готовностью, а бубен пел в руках так, что содрогались корни деревьев. В периоды отлива приходилось труднее: силы утекали, как вода в песок, голоса стихали, и даже Могол становился молчаливым и отстранённым. Но Кнат уже не боялся этих спадов. Он знал: за отливом всегда следует прилив. Таков закон.

Он изменился ещё сильнее, чем за первый год, — и теперь сам замечал это. Не в отражении ручья, а в том, как слушался его лес. Кутхи, малые духи гнили и распада, признали его власть безоговорочно: они слетались на его зов, как мухи на падаль, и разбегались прочь по единому слову. Он умел призывать их уже без усилий, почти не задумываясь, — просто протягивал руку, и они ползли к нему, готовые служить. Он научился использовать их для разложения не только мёртвой плоти, но и живой — однажды, встретив раненого волка-мутанта, который бросился на него из кустов, Кнат в отчаянии приказал кутхам атаковать, и они облепили зверя, проникли в его рану и сожрали его изнутри за считанные минуты. Зрелище было отвратительным, но Кнат смотрел, не отводя глаз. В конце концов, это был он или волк. И он выбрал себя.

Другие духи — те, что населяли глубины Пустоземья, — пока не отзывались. Кнат чувствовал их присутствие, как чувствуют подземный гул перед землетрясением, но не решался призывать. Могол предупреждал: «Кутхи — слуги. С ними можно приказывать. Но есть те, кто сильнее. С ними нужно говорить на равных. А ты ещё не готов». Кнат принимал это. Терпение было одним из главных уроков Охота, и теперь он понимал его цену.

Но были и другие перемены, менее заметные глазу, более страшные. Он почти перестал вспоминать дом. Нет, он помнил мать, отца, братьев, деревню — но эти воспоминания больше не причиняли боли. Они стали блёклыми, как выцветшие тряпицы, как старые уголья, из которых ушёл жар. Иногда Кнат ловил себя на том, что не может вспомнить лицо матери, — и не пугался этого. Только отмечал с холодным, отстранённым любопытством: вот ещё один кусочек прежнего Кната исчез. Растворился. Стал пищей для нового существа, рождавшегося внутри.

Человеческая речь, которой он пользовался для разговоров с Моголом, тоже изменилась. Слова стали короче, жёстче, как удары посоха. Он всё реже задавал вопросы и всё чаще отдавал приказы. Могол не возражал — ворон, казалось, был доволен такой переменой. «Ты становишься похожим на Охота», — заметил он однажды, и в его скрипучем голосе прозвучало что-то вроде одобрения. Кнат не ответил. Он не знал, радует его это сравнение или пугает.

И всё же, несмотря на все перемены, одно оставалось неизменным. Тень.

Она всегда была с ним. С того самого дня у Первого капища, когда семилетний Кнат впервые вонзил нож в горло оленя, а его тень на стене отстала от тела и нанесла свой собственный, самостоятельный удар. Все восемь лет ученичества она дремала где-то внутри, проявляя себя лишь изредка — мимолётным движением, которое он замечал краем глаза, странным холодком в солнечный день, ощущением, что за ним наблюдают из зеркала. Но здесь, в Пустоземье, она пробудилась. Кнат чувствовал это уже несколько месяцев — с того самого дня, как получил бубен. Сначала она была лишь смутной тенью на краю зрения, движением, которое исчезало, стоило обернуться. Потом стала смелее. Он начал замечать, что его тень на земле иногда живёт своей жизнью: задерживается на долю мгновения, когда он останавливается, движется чуть медленнее или чуть быстрее, чем нужно. Иногда, когда он сидел у своего лагеря — вороха мха под корнями, который он называл домом, — и смотрел на светящиеся грибы, его тень на стене из переплетённых ветвей вдруг выпрямлялась, хотя сам он оставался неподвижен. Или, наоборот, сжималась в комок, когда он вставал во весь рост.

Поначалу это лишь беспокоило его. Он пытался игнорировать, списывать на усталость, на игру света, на мороки. Но Могол, который никогда не упускал случая напомнить о неприятном, однажды заметил:

— Она просыпается. Твоя Тень. Ты же чувствуешь это?

Кнат сидел, скрестив ноги, и чинил ремешок на котомке. Он не ответил — только бросил короткий взгляд на птицу.

— Не притворяйся, что не понимаешь, — продолжал Могол. — Ты видишь её каждый день. Она уже не прячется, как раньше. Ей надоело ждать. Скоро она заговорит.

— Она всегда была частью меня, — сказал Кнат, не поднимая головы. — Что с того, что она шевелится? Я тоже шевелюсь.

— Ты не понимаешь, — в голосе Могола послышалось раздражение, почти злость. — Она не просто шевелится. Она становится отдельной. Пустоземье питает её. Здесь, в этом лесу, всё, что ты подавляешь, обретает плоть. Твои страхи стали мороками. Твоя злоба стала Тенью. И она голодна. Очень голодна.

Кнат затянул узел, отложил котомку и наконец посмотрел на ворона прямо.

— И что ты предлагаешь? Бояться её? Бегать от собственной тени? Это глупо.

— Я предлагаю не спать, — ответил Могол, и его чёрный глаз блеснул в полумраке. — Особенно по ночам. Особенно когда ты один.

Кнат тогда лишь усмехнулся. Но слова Могола засели в нём, как заноза, и с каждым днём он всё чаще вспоминал их. Он стал замечать то, на что раньше не обращал внимания: что его тень на земле имеет не совсем правильные пропорции. Что она темнее, чем должна быть, — чернее самой глубокой ночи Пустоземья, и эта чернота какая-то неестественная, поглощающая свет. Что она не колышется от ветра, в то время как ветви вокруг трясутся. Что она тянется к нему, когда он не смотрит, и отдёргивается, когда он оборачивается.

А потом начались ночи.

Первый раз это случилось в период отлива, когда Кнат был особенно истощён и разбит. Он сидел у своего убежища, прислонившись спиной к тёплому стволу искорёженного дерева, и тупо смотрел на поляну перед собой. Грибы в тот вечер светили тускло, едва разгоняя мрак, и их пение было тихим и жалобным, как комариный писк. Могол куда-то улетел — он иногда исчезал по своим делам, о которых Кнат не спрашивал, — и впервые за долгое время он был абсолютно один.

И тогда он увидел её.

Сначала ему показалось, что это просто ещё одна тень от дерева — мало ли их тут, кривых и уродливых. Но эта тень двигалась. Медленно, очень медленно, она отделилась от ствола и поползла по мху к тому месту, где сидел Кнат. Он замер, не в силах пошевелиться. Страх пришёл не сразу — сперва было оцепенение, как перед прыжком в ледяную воду. Тень приближалась, и по мере её приближения воздух вокруг холодел. Она не имела формы зверя или человека — это была просто тёмная масса, сгусток мрака, но в этом сгустке угадывалось что-то знакомое. Что-то родное. И от этого становилось ещё страшнее.

Она остановилась в нескольких шагах от него. И начала меняться. Сгусток тьмы вытянулся, уплотнился, обрёл контуры. Плечи. Руки. Голова. Это был человеческий силуэт — не высокий и не низкий, не толстый и не худой, — точь-в-точь как сам Кнат. Только сотканный из абсолютной, непроглядной черноты. У силуэта не было лица — лишь гладкая поверхность, — но Кнат знал, что оно смотрит на него. И узнаёт. И ждёт.

Он хотел закричать, позвать Могола, схватиться за бубен. Но голос пропал, а тело отказалось повиноваться. Он мог только смотреть, как его собственная тень сидит напротив и молча буравит его несуществующими глазами. Сколько это длилось — он не знал. Может быть, минуту. Может быть, час. Когда оцепенение наконец спало и Кнат смог пошевелиться, тень тотчас отпрянула, съёжилась, растеклась по земле и снова стала обычной тенью — его собственной, послушной, лежащей у ног. Но он помнил. Помнил каждое мгновение этого безмолвного поединка.

На следующую ночь всё повторилось. И на следующую. И через следующую. Тень приходила каждый раз, когда он оставался один в темноте. Она не нападала, не говорила — просто садилась напротив и смотрела. И от этого молчаливого созерцания Кнату становилось всё хуже. Он пытался не спать — так, как советовал Могол. Сидел, вцепившись в бубен, нашёптывал охранительные заклинания, призывал кутхов, чтобы те окружили его живым кольцом. Но усталость брала своё. Рано или поздно глаза его закрывались, и тогда начинались сны.

Сны были странными. Не те яркие, образные видения, что насылали духи, а нечто иное — обрывочное, сюрреалистическое. Ему снилось, что он идёт по Белым Камням, но деревня пуста: ни людей, ни скотины, только ветер носит по улице пыль и сухие листья. Он подходит к родному дому, открывает дверь — а там, за столом, сидит его Тень. У неё нет лица, но он знает, что она улыбается. Она поднимает руку и указывает на пустое место напротив. «Садись, — говорит она голосом, который звучит как эхо его собственного. — Поговорим». И он садится.

В другом сне он видел себя со стороны — взрослого, могущественного, облачённого в ритуальные одежды. Он стоял перед толпой духов, и духи падали перед ним ниц. Он поднимал руку, и ветер срывал с деревьев листву. Он топал ногой, и земля расступалась, обнажая корни. Он был всемогущ. И ему это нравилось. Он просыпался от этого сна с колотящимся сердцем и противным, липким чувством стыда и восторга одновременно.

Сегодня был особенно трудный день. Прилив силы, длившийся почти неделю, пошёл на убыль, и Кнат чувствовал себя выжатым, как тряпка. Он провёл несколько часов, пытаясь призвать духа ветра, но ветер не отзывался — только лениво шевелил ветвями, игнорируя его приказы. Даже кутхи казались вялыми и неохотно повиновались. Могол куда-то пропал с самого утра, оставив Кната наедине с его мыслями.

Он вернулся в своё убежище, когда желтоватый свет начал тускнеть, знаменуя наступление ночи. Убежище было простым, но надёжным: углубление под корнями огромного выворотня, устланное толстым слоем мха, с навесом из переплетённых веток, который худо-бедно защищал от сырости. Рядом росла колония светящихся грибов — Кнат давно научился подкармливать их мелкими духами, чтобы они светили ярче. Сегодня они горели тускло, словно тоже чувствовали его упадок.

Он сел, привалившись спиной к корню, и вытащил бубен. Провёл пальцами по натянутой коже. Она была прохладной — ещё один признак того, что силы уходят. В периоды прилива бубен становился горячим, почти обжигающим. Кнат вздохнул и отложил его в сторону. Играть сейчас не хотелось. Не хотелось вообще ничего — только сидеть и смотреть в темноту.

И темнота ответила.

Сперва он просто почувствовал холод — тот самый, знакомый уже холод, который всегда сопровождал её появление. Потом заметил, что тень у его ног начала сгущаться, темнеть, пульсировать. Он хотел встать, но вспомнил, что это бесполезно. Тень не нападает — она просто приходит. И уходит, когда захочет. Кнат остался сидеть, только выпрямился и сжал кулаки.

Она появилась из мрака между деревьями — не выползла, а словно вытекла, как вода из трещины. На этот раз она не была бесформенной массой. Она сразу приняла облик человека — его облик. Тот же рост, те же плечи, та же посадка головы. Силуэт из абсолютной черноты, в котором не было ни единой детали, но который при этом был пугающе, тошнотворно узнаваем. Кнат смотрел на неё и чувствовал, как к горлу подступает ком. Это было всё равно что смотреть в зеркало, которое отражает не внешность, а душу. И душа эта была темна.

Тень пересекла поляну и остановилась в нескольких шагах от него. Потом медленно, очень медленно опустилась на землю — точь-в-точь как он сам несколько минут назад. Села, скрестив ноги, и положила руки на колени. И стала смотреть.

Кнат выдержал её взгляд — если это можно было назвать взглядом. Он чувствовал его кожей, всем телом, как чувствуют жар от костра или холод от проруби. Этот взгляд проникал внутрь, ощупывал мысли, перебирал воспоминания. Искал что-то. И, кажется, находил.

— Кто ты? — спросил Кнат. Вопрос прозвучал глухо, едва слышно. Он не ждал ответа — Тень никогда не говорила раньше. Но сегодня было иначе.

Тень не шевельнулась. Но в голове Кната, где-то глубоко, на самом дне сознания, возникло слово. Одно-единственное. Не произнесённое вслух, но ясное, как удар колокола.

«Ты».

Кнат вздрогнул. Он не знал, действительно ли Тень ответила или это его собственное воображение сыграло злую шутку. Но слово было там. И оно звучало правдиво. До жути правдиво.

— Зачем ты приходишь? — спросил он снова. Голос его дрогнул, но он справился с собой. — Что тебе нужно?

И снова — тишина. И снова — слово, вспыхнувшее в сознании.

«Смотреть».

— На что? — почти выкрикнул Кнат. — На что ты смотришь? Что ты ищешь?

На этот раз ответ пришёл не сразу. Тень сидела неподвижно, но Кнат чувствовал, как она колеблется — словно обдумывает, говорить или нет. Потом внутренний голос произнёс:

«Слабость».

И всё стихло. Тень замерла, как изваяние, и больше не издала ни звука. Кнат сидел напротив неё и чувствовал, как холод расползается по телу. Она ждёт слабости. Ждёт, когда он устанет настолько, что не сможет сопротивляться. Когда его воля иступится, а разум помутится от недосыпа. Тогда она придёт не просто смотреть. Тогда она заговорит по-настоящему. И предложит то, от чего он не сможет отказаться.

Ночь тянулась бесконечно. Кнат пытался не спать — он повторял про себя все известные ему заклинания, перебирал в уме названия трав, вспоминал уроки Охота, — но усталость была сильнее. Глаза слипались, голова падала на грудь. Один раз он очнулся от того, что его собственная рука, лежавшая на колене, вдруг дёрнулась сама по себе — Тень попыталась управлять ею? Или это просто судорога? Он не знал. Он только отполз подальше, к самым корням, и вжался спиной в тёплый ствол.

Тень всё это время сидела неподвижно. Ждала.

Когда силы окончательно покинули Кната, и он провалился в тяжёлое, липкое забытьё, она не двинулась с места. Только наклонила голову чуть набок — совсем как Могол, — и в этом жесте было что-то чудовищно знакомое. Что-то человеческое.

Ему приснился сон. На этот раз — яркий, детальный, как те мороки, что насылали болотные духи. Ему снилось, что он вернулся в Белые Камни. Не так, как в прошлых снах — пустым и покинутым, — а живым. Над крышами вился дымок, лаяли собаки, бабы перекликались у колодца. Он шёл по улице, и люди расступались перед ним, кланяясь в пояс. Он был не просто взрослым — он был могучим. В одной руке он держал бубен, в другой — посох Охота. Одежды его были расшиты обережной вышивкой, на груди висел амулет — целый, без единой трещины. Он был тем, кем должен был стать: великим шаманом, хозяином леса, владыкой духов.

Он подошёл к дому Охота. Старый шаман стоял на пороге, сгорбленный, дряхлый, едва живой. При виде Кната он поднял голову, и в его чёрных глазах мелькнул страх. Страх! Охот боялся его — своего ученика, которого когда-то увёл из дома, не спрашивая разрешения. Это было сладко. Слаще, чем самая лучшая еда. Слаще, чем власть над кутхами. Слаще всего, что Кнат когда-либо испытывал.

— Ты должник, — сказал он Охоту. Голос его гремел, как гром, и деревья вокруг пригибались к земле. — Ты забрал мою жизнь. Ты сделал меня тем, кем я стал. Теперь я требую плату.

Охот молчал, дрожа. Кнат поднял посох, и с небес ударила молния — прямо в старика. Но Охот не умер. Он упал на колени и закричал — долгим, пронзительным криком, который всё длился и длился, переходя в визг, в вой, в хохот. А Кнат стоял и смотрел, и улыбался. И Тень стояла рядом с ним — отдельная, самостоятельная, — и улыбалась тоже. Их улыбки были одинаковыми.

Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот пробьёт грудную клетку. Во рту стоял металлический привкус — привкус крови, хотя он не был ранен. Сон был настолько реальным, настолько ярким, что Кнат ещё несколько секунд не мог понять, где находится. Лес вокруг был всё тем же — искорёженные деревья, тусклые грибы, жёлтое небо. Тень исчезла. Рядом на ветке сидел Могол.

— Ты кричал во сне, — сообщил ворон будничным тоном. — Громко. И смеялся. Одновременно. Это было... неприятно.

Кнат ничего не ответил. Он сидел, обхватив колени руками, и пытался отдышаться. Сон всё ещё стоял перед глазами: Охот на коленях, его крик, молния с небес. И главное — та сладкая, тёмная радость, которую он испытал при виде унижения учителя. Это было самое страшное. Не сам сон, а то, что он понравился Кнату. Что он хотел бы увидеть это наяву.

— Это она, — сказал Могол, словно прочитав его мысли. — Тень. Она нашла слабость. Она показала тебе то, чего ты тайно желаешь.

— Я не желаю зла Охоту, — хрипло возразил Кнат. — Он спас меня. Он научил меня. Я благодарен ему.

— Благодарен? — переспросил ворон с отчётливой насмешкой. — Конечно. Поэтому тебе и приснилось, как он корчится от боли у твоих ног. Тень не выдумывает желания. Она их обнажает. Ты ненавидишь Охота. Ненавидишь за то, что он забрал тебя из дома. За то, что сделал твою жизнь адом. За то, что ты стал тем, кем стал. Ты можешь сколько угодно твердить о благодарности, но там, — Могол ткнул крылом в сторону груди Кната, — в самой глубине, ты мечтаешь о мести. И она это знает.

Кнат закрыл лицо руками. Ему хотелось закричать, но он сдержался. Могол был прав. Как всегда, чёртов ворон был прав. Где-то глубоко внутри действительно жила эта ненависть — не к Охоту даже, а к тому, что с ним сделали. К тому, что его лишили детства, семьи, будущего. К тому, что его превратили в инструмент. И Тень, эта проклятая Тень, знала об этом. И использовала.

— Что мне делать? — спросил он глухо, не отнимая рук от лица.

— Бороться, — ответил Могол. — Не с ней — с собой. Она — это ты. Ты не можешь её уничтожить, не уничтожив себя. Но ты можешь понять, откуда она берёт силу. Можешь принять свою злость и свой страх, перестать их стыдиться. Тогда Тень потеряет власть над тобой. Станет просто тенью, а не Ночным Гостем.

Кнат поднял голову и посмотрел на ворона долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты говоришь так, будто это легко.

— Легко? — Могол каркнул, и в этом карканье послышалось что-то похожее на горький смех. — Это самое трудное из всего, что тебе предстоит. Труднее, чем голод. Труднее, чем мороки. Труднее, чем всё, чему учил тебя Охот. Потому что враг — внутри. И от него нельзя убежать. Нельзя спрятаться. Нельзя ударить ножом. С ним можно только разговаривать. Понимать. И однажды — принять.

— Я не хочу её принимать, — сказал Кнат с неожиданной злостью. — Она — чудовище. Она наслаждается смертью. Она хочет, чтобы я стал таким же.

— Ты уже становишься таким же, — тихо ответил Могол. — Посмотри на себя. Ты повелеваешь духами гнили. Ты убиваешь без колебаний. Ты забыл лицо матери. Ты мечтаешь о мести. Тень — это не чужеродная тварь, которая в тебя вселилась. Это та часть тебя, которую ты сам взрастил. И она будет расти дальше, если ты не научишься её контролировать.

Кнат опустил голову. Слова Могола падали на него, как камни, и каждый камень был тяжёлым. Но в глубине души он знал: ворон не лжёт. Тень действительно была им — его тёмной стороной, его подавленной яростью, его тайными желаниями. И бороться с ней означало бороться с самим собой. А это была битва, в которой не могло быть победителя.

Он просидел так до рассвета, глядя в одну точку. Тень не возвращалась — видимо, насытилась его смятением. Но Кнат знал: она вернётся. Сегодня ночью, или завтра, или через неделю. Будет сидеть напротив, смотреть и ждать. И однажды он не выдержит. Ответит на её безмолвный вопрос. Примет её предложение. И тогда начнётся настоящий ад.

Когда желтоватое пятно за пеленой туч стало ярче, знаменуя новый день, Кнат поднялся и привычным движением забросил котомку за спину. Бубен, висевший на поясе, тихо загудел, задетый его рукой. Он не выспался, но усталость была уже привычной — как голод, как холод, как одиночество. Он двинулся в путь, и Могол, как всегда, полетел впереди.

Лес был всё тем же. Но теперь Кнат видел его иначе. В каждой тени ему чудилось движение. В каждом шорохе — шёпот. В каждом отражении — чужая улыбка. Второй год только начинался, а он уже чувствовал, как что-то внутри него ломается. И самое страшное — он не знал, хочет ли это починить.

Глава 12

Ночь после первого разговора с Тенью Кнат провёл без сна. Он сидел, привалившись спиной к тёплому стволу выворотня, сжимая в руке бубен, и смотрел в темноту широко раскрытыми, воспалёнными глазами. Каждая тень, каждое движение ветвей, каждый отблеск грибного света на мху казались ему признаками её возвращения. Он ждал, что она снова появится из мрака — бесформенная или обретшая его облик, неважно, — и снова будет сидеть напротив, сверля его несуществующими глазами. Но она не пришла.

Могол вернулся под утро. Бесшумно, как всегда, спланировал на ветку над головой Кната, сложил крылья и некоторое время молча изучал ученика. Кнат не шевельнулся. Он даже не поднял головы — только скосил глаза в сторону птицы и тут же отвернулся.

— Ты не спал, — констатировал Могол. В его скрипучем голосе не было ни удивления, ни осуждения, ни сочувствия. Только констатация факта. Так говорят о погоде или о времени суток.

— Не мог, — коротко ответил Кнат. Голос его охрип и сорвался на шёпот.

— Она приходила?

— Да.

— Говорила?

Кнат помедлил. Вспомнил слова, вспыхнувшие в голове: «Ты». «Смотреть». «Слабость». Было ли это речью? Или ему просто почудилось?

— Одно слово, — сказал он наконец. — Она сказала, что ищет слабость. И всё.

Могол переступил с лапы на лапу, и ветка под ним чуть качнулась.

— Значит, начала говорить, — произнёс он задумчиво. — Это хуже, чем я думал. Если она уже способна отвечать на вопросы, значит, она почти отделилась. Ещё немного — и ты будешь говорить с ней, как со мной. Только в отличие от меня она не будет давать советы. Она будет предлагать сделки.

— Какие сделки? — Кнат наконец поднял голову и посмотрел на ворона. Глаза его, красные от недосыпа, блестели в тусклом свете грибов.

— Разные, — уклончиво ответил Могол. — Она предложит тебе то, чего ты хочешь. Или то, чего боишься. Или то и другое вместе. И тебе придётся выбирать. Но помни: любой её дар имеет цену. И цена эта — ты сам.

Кнат ничего не ответил. Он снова опустил голову и уставился в землю. Могол, видя, что разговор не клеится, вздохнул — странный, почти человеческий звук для птичьего горла, — и замолчал.

День прошёл как в тумане. Кнат брёл по лесу, не разбирая дороги, и Могол указывал путь — теперь уже не только крылом, но и голосом, потому что Кнат то и дело норовил свернуть не туда или наткнуться на дерево. Он был рассеян, задумчив, и в голове его крутились одни и те же мысли. Тень. Сделка. Слабость. Что она имела в виду? Какую слабость она ищет? Его страх? Его гнев? Его тайное желание мести? Или что-то ещё, чего он сам в себе не замечает?

Он попытался применить уроки Охота — отстраниться, посмотреть на ситуацию со стороны, как учитель смотрит на нерадивого ученика. Что бы сказал Охот, если бы узнал, что Кнат боится собственной тени? «Не боятся надо, а понимать, — прозвучал в голове знакомый глухой голос. — Тень — это не враг. Это ты сам. Пойми себя — поймёшь и её. Убей свой страх — и она потеряет силу». Легко сказать. Легко подумать. Но сделать... Как убить страх, который живёт в тебе с семи лет? Как перестать бояться того, что является частью тебя?

К вечеру он немного пришёл в себя. Усталость притупила остроту переживаний, и мир снова стал просто миром — пусть враждебным, пусть чужим, но подчиняющимся определённым законам. Кутхи отзывались на его зов, корни гудели под ногами, грибы пели свою бесконечную песню. Всё было как обычно. Кроме одного: он постоянно чувствовал на себе взгляд. Не враждебный и не дружелюбный — просто пристальный, изучающий. Тень была где-то рядом. Ждала.

Ночь наступила — если можно назвать ночью сгущение желтоватого сумрака до состояния почти полной темноты. Кнат снова сидел в своём убежище, снова сжимал бубен, снова боролся с усталостью. Но силы были на исходе. Вторая бессонная ночь подряд давала о себе знать: веки налились свинцом, мысли путались, перед глазами плыли разноцветные пятна. Могол сидел на ветке и молча наблюдал.

— Поспи, — сказал он наконец. — Я посторожу. Если она придёт — разбужу.

— Ты уверен? — с сомнением спросил Кнат. — В прошлый раз ты не заметил, как она появилась.

— В прошлый раз меня не было, — резонно заметил Могол. — Сейчас я здесь. И я вижу её лучше, чем ты. Спи. Ты не боец, если не можешь держать глаза открытыми.

Кнат хотел возразить, но силы действительно кончились. Он откинулся на мох, прижал бубен к груди и закрыл глаза. Сон навалился мгновенно — глубокий, тёмный, без сновидений. И в этом сне было тихо и спокойно. Никто не приходил, никто не говорил, никто не смотрел. Только тьма — мягкая, обволакивающая, как старое одеяло.

А потом он проснулся.

Что-то изменилось. Кнат почувствовал это ещё до того, как открыл глаза: воздух в убежище стал холоднее, звуки леса стихли, даже гул корней, к которому он так привык, оборвался. Он лежал с закрытыми глазами и прислушивался. Тишина. Полная, абсолютная — такая же, как в первые дни после пересечения Черты. И в этой тишине — чьё-то присутствие. Близко. Очень близко. Прямо перед ним.

Он открыл глаза.

Тень сидела напротив. Не у входа в убежище, не на расстоянии нескольких шагов, как в прошлые разы, а прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки. Она была точной копией его самого — те же очертания плеч, та же посадка головы, те же руки, сложенные на коленях. Только соткана из абсолютной, непроглядной черноты. И у неё по-прежнему не было лица — лишь гладкая, пустая поверхность там, где должны быть глаза, нос, рот. Но Кнат чувствовал: она смотрит. Изучает. Ждёт.

Он хотел позвать Могола, но не смог разжать губ. Тело снова не слушалось — то же оцепенение, что и в первый раз. Он мог только лежать и смотреть, как его собственная тень сидит напротив и молча наблюдает за ним. А потом она заговорила.

Это было не похоже на то слово-вспышку, что он слышал в прошлый раз. Теперь Тень говорила полноценно. Её голос звучал не извне — он рождался прямо в голове Кната, как его собственные мысли, но был чужим, холодным, лишённым интонаций. Так говорит эхо. Так говорит пустота.

«Ты не спишь», — произнесла Тень. Это был не вопрос, а утверждение.

Кнат не ответил. Он и не мог бы ответить — губы не слушались. Но Тень, казалось, не нуждалась в словах. Она читала его мысли.

«Ты боишься меня», — продолжала она. — «Боишься и ненавидишь. Но это неправильно. Я — не враг. Я — это ты. Твоя сила. Твоя воля. Твоя свобода».

Свобода. Это слово отозвалось в Кнате неожиданной болью. Свобода — то, чего у него не было никогда. В детстве он был рабом своего дара, потом — рабом Охота, потом — рабом этого проклятого леса. Свобода была мечтой, такой же далёкой, как солнце над Пустоземьем.

«Ты хочешь свободы», — прошелестела Тень. — «Я знаю. Я чувствую. Ты хочешь вырваться отсюда. Хочешь вернуться в мир людей и показать им всем. Охоту. Старосте. Братьям, которые не заступились. Отцу, который отдал тебя. Матери, которая не смогла удержать. Всем, кто смотрел на тебя как на прокажённого. Ты хочешь, чтобы они заплатили».

Кнату показалось, что его сердце остановилось. Тень говорила то, о чём он сам боялся думать. То, что прятал глубоко-глубоко, под слоями выучки и самоконтроля. Да, он хотел мести. Хотел, чтобы Охот пожалел о том дне, когда пришёл за ним. Хотел, чтобы деревня, которая отвергла его, склонилась перед ним в страхе. Хотел, чтобы весь мир признал: он — не жалкий мальчик с придурью, он — великий шаман, владыка леса, голос духов. И горе тому, кто встанет у него на пути.

«Вот видишь», — Тень, казалось, улыбалась, хотя лица у неё не было. — «Ты и я хотим одного и того же. Зачем же бороться? Зачем бояться? Прими меня. Дай мне руку. И вместе мы станем сильнее, чем ты можешь себе представить».

Кнат почувствовал, как что-то внутри него — какая-то часть, которую он считал давно похороненной, — тянется к этой тьме. Ему вдруг стало легко. Исчез страх, исчезла боль, исчезли сомнения. Осталась только холодная, спокойная уверенность. Зачем мучиться, если можно просто согласиться? Зачем бороться с собой, если враг — это не Тень, а те, кто сделал его таким? Охот. Деревня. Родители, которые не защитили. Все они заслуживают кары. И он, Кнат, может стать этой карой.

Он уже почти согласился. Губы его, доселе непослушные, начали разжиматься, чтобы произнести «да». Но где-то на самом дне сознания, под слоем холода и тьмы, ещё теплился крошечный огонёк. Память. Память о том, как мать пела ему колыбельную. О том, как отец, пусть и молча, клал руку ему на плечо. О том, как Охот — да, Охот, — говорил ему: «Ты — лучший из моих учеников». О том, что месть — это не свобода. Это просто другое рабство.

— Нет, — прошептал он, и слово далось с трудом, как будто его выталкивали сквозь толщу воды. — Ты лжёшь. Ты не я. Ты — только моя злость. А я — это не только злость.

Тень замерла. Её гладкое лицо, лишённое черт, обратилось к Кнату, и он почувствовал, как волна ярости — не его, чужой, — прокатывается по поляне. Воздух стал ледяным, грибы погасли, мох под спиной окаменел. Но он выдержал. Выдержал этот взгляд, этот холод, эту ярость.

«Ты слаб», — произнесла Тень, и в её голосе теперь слышалось презрение. — «Ты цепляешься за какие-то жалкие воспоминания, за привязанности, которые ничего не стоят. Твоя мать умерла. Твой отец мёртв. Охот использует тебя. А ты всё ещё надеешься на чью-то любовь? Глупец. Любовь — это слабость. И я избавлю тебя от неё».

— Ты не можешь меня заставить, — ответил Кнат, и голос его на этот раз прозвучал твёрже. — Ты — всего лишь тень. Ты не можешь ничего без моего согласия.

«Пока не могу», — согласилась Тень. — «Но ты устанешь. Ты сломаешься. Ты примешь меня. Не сегодня — так завтра. Не завтра — так через год. Я умею ждать. Я ждала с тех пор, как ты впервые увидел смерть. Подожду ещё».

Она начала таять — не исчезать, а именно таять, как лёд под солнцем. Тёмная фигура потеряла очертания, растеклась по земле и стала обычной тенью — его собственной, лежащей у ног. Холод отступил, грибы снова зажглись, гул корней вернулся. Кнат сел, тяжело дыша. Он был свободен. Временно.

Могол слетел с ветки и сел рядом на мох. Он долго молчал, и в этом молчании было больше тревоги, чем в любых словах.

— Ты слышал? — спросил Кнат, не глядя на ворона.

— Слышал, — ответил Могол. — Она уже не просто говорит. Она убеждает. Это плохо.

— Почему плохо? — Кнат усмехнулся невесело. — Я же отказался. Я не принял её предложение.

— Отказался сегодня, — уточнил Могол. — А завтра? А через месяц? Она права: ты устанешь. Ты уже устал. Твоя воля на пределе. Однажды ты не сможешь сказать «нет». И тогда она сделает то, что обещала. Избавит тебя от любви. От жалости. От совести. И ты станешь тем, кого боишься больше всего.

Кнат долго молчал, глядя на свою тень. Та лежала неподвижно, послушная и обычная. Но он знал: это обман. Она притаилась. Ждёт.

— Почему ты мне помогаешь? — спросил он вдруг. — Ты — дух, такой же, как она. Почему ты не пытаешься меня сломать? Почему предупреждаешь?

Могол повернул голову и посмотрел на Кната долгим, странным взглядом. В его чёрном глазу не было ни злобы, ни насмешки — только что-то очень древнее и очень печальное.

— Потому что я — не она, — ответил ворон. — Я не питаюсь твоими страхами. Я — проводник. Моя задача — довести тебя до конца пути. Каким ты будешь в конце — твоё дело. Но я должен дать тебе шанс.

— Шанс на что?

— На то, чтобы остаться человеком, — ответил Могол. — Или на то, чтобы им не остаться, но тогда уже сознательно. Тень предлагает лёгкий путь. Но лёгкий путь — не всегда правильный. Ты должен выбрать сам.

Кнат опустил голову. Выбрать сам. Знал бы он, как это трудно. Знал бы Могол, как хочется иногда сдаться и пойти лёгким путём. Перестать бороться, перестать мучиться, перестать чувствовать. Стать холодным и сильным, как этот лес. Как Охот. Как сама Хозяйка Пустоземья.

Но что-то — может быть, тот самый крошечный огонёк, — мешало ему. Какая-то упрямая, неразумная человеческая искра, которая не желала гаснуть. И пока она горит, Тень не победит.

— Я не сдамся, — сказал он не столько Моголу, сколько себе. — Я пройду этот круг. Я научусь говорить с ней и не соглашаться. Я не стану тем, кем она хочет меня видеть.

Могол каркнул — тихо, утвердительно.

— Посмотрим, — произнёс он. — Впереди ещё много ночей. И каждая будет труднее предыдущей.

Кнат кивнул. Он знал. Но впервые за долгое время он почувствовал не только страх, но и злость — ту самую, которую Тень пыталась использовать. Только теперь он направил её не на других, а на неё саму. Она думает, что он сломается? Что ж, пусть думает. Он докажет ей обратное. Докажет себе. Докажет Охоту. Докажет всему этому проклятому лесу.

Он лёг на мох и закрыл глаза. Спать не хотелось, но он заставил себя. Тело требовало отдыха, и разум, каким бы взвинченным он ни был, тоже нуждался в передышке. Завтра будет новый день. И новая ночь. И новая встреча с Тенью. И нужно быть готовым.

Могол остался на страже. Сидел на ветке, чёрный и неподвижный, как изваяние, и смотрел в темноту. В его птичьем сердце — если у духов вообще есть сердца — не было ни надежды, ни отчаяния. Только знание. Он видел многих учеников до Кната. Многие сломались именно здесь — на втором круге, когда Тень начинала говорить. Но этот... этот был другим. Может быть, потому что прошёл через голод и болото и не сдался. Может быть, потому что не испугался языка ветра. А может быть, потому что в нём горел тот самый огонёк — не магический, не шаманский, а простой, человеческий. Огонёк, который так трудно погасить.

Могол не знал, чем всё кончится. Но он делал свою работу. Вёл ученика по кругам Пустоземья. А выбор — выбор всегда оставался за самим учеником.

Глава 13

Прошло несколько дней — а может, и недель, Кнат опять потерял счёт, — но Тень не возвращалась. После той ночи, когда она впервые заговорила с ним полноценно, когда её голос звучал в его голове, предлагая свободу и месть, она исчезла. Не показывалась, не шевелилась, не отделялась от его ног. Его тень снова стала обычной — послушной, плоской, безжизненной. Но Кнат не обманывался. Он знал: она там. Ждёт. Набирается сил. Или, что хуже, обдумывает следующий ход.

Могол тоже стал молчаливее обычного. Он по-прежнему сопровождал Кната, указывал путь, изредка комментировал его действия — но в его голосе появилась какая-то новая, незнакомая нотка. Настороженность? Или, может быть, сомнение? Кнат не мог понять. Но однажды вечером, когда они остановились на ночлег у подножия гигантского искорёженного кедра, чьи ветви свисали до земли, образуя нечто вроде шатра, Могол заговорил первым.

— Она не ушла, — произнёс ворон, глядя куда-то в темноту. — Ты же знаешь.

— Знаю, — ответил Кнат, не поднимая головы. Он возился с котомкой, перебирая остатки припасов. Еды было мало, но кутхи, верные слуги, уже нашли неподалёку тушу какого-то зверя и теперь разлагали её, оставляя для хозяина лучшие куски. С едой проблем не было. Проблема была в другом.

— Она будет говорить снова, — продолжал Могол. — И каждый раз её слова будут всё убедительнее. Она знает тебя лучше, чем ты сам. Знает все твои страхи, все обиды, все тайные желания. И она будет бить по ним, пока ты не сломаешься.

— Я знаю, — повторил Кнат. — Ты это уже говорил.

— Я говорю это снова, потому что вижу: ты на грани. Ты держишься, но с каждым днём всё слабее. Она это чувствует. И когда она придёт в следующий раз, это будет серьёзный разговор. Не просто «прими меня». Она предложит тебе нечто конкретное. Сделку, от которой будет трудно отказаться.

Кнат наконец поднял голову и посмотрел на Могола. В глазах его, красных от недосыпа и напряжения, читалась усталость — глубокая, застарелая, как у старика.

— Почему ты меня предупреждаешь? — спросил он. — Если я сломаюсь, разве тебе не станет легче? Ты тогда освободишься от меня. Перестанешь быть нянькой при полоумном ученике.

Могол долго молчал. Потом взъерошил перья и каркнул — резко, отрывисто.

— Ты думаешь, я здесь по своей воле? — в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то похожее на злость. — Думаешь, мне нравится торчать в этом гнилом лесу, смотреть, как ты мучаешься, и ждать, пока ты то ли станешь великим шаманом, то ли сдохнешь? Меня приставили к тебе. Это моя работа. И я её сделаю, даже если ты решишь сдаться. Но я предпочёл бы, чтобы ты не сдавался. Потому что если ты сдашься, это будет означать, что все эти годы — мои, твои, Охота, — прошли зря.

Кнат опустил глаза. Ему вдруг стало стыдно. Не перед Моголом — перед самим собой. Перед тем мальчиком, который когда-то стоял у Первого капища и верил, что станет великим. Перед тем юношей, который переступил Черту с амулетом на груди и решимостью в сердце. Перед Охотом, который где-то там, в мире людей, старел и ждал его возвращения. А он... он сидел в шатре из ветвей и жалел себя. Думал о мести. Слушал шёпот Тени и почти соглашался.

— Я не сдамся, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я обещаю тебе. Что бы она ни предложила — я откажусь.

— Не обещай того, чего не можешь выполнить, — резонно ответил Могол. — Лучше просто слушай. И думай. Не отвергай её слова сразу — анализируй. Она будет говорить правду. Всегда правду. Но правда, поданная под определённым соусом, может быть страшнее лжи. В этом её сила. В этом и её слабость. Если ты поймёшь, где она искажает правду, ты сможешь ей противостоять.

Кнат кивнул, запоминая урок. Правда. Искажение. Соус. Он должен быть внимательным. Не поддаваться эмоциям. Думать.

Ночь прошла спокойно. Тень не приходила. И на следующую ночь — тоже. И через ночь. Кнат уже начал думать, что она действительно отступила, может быть, испугалась его отказа, может быть, решила искать другую жертву. Но Могол был мрачен.

— Она не отступает, — говорил он. — Она готовится. Ждёт удобного момента. Когда ты будешь наиболее уязвим.

Момент настал через несколько дней, когда Кнат, преследуя подранка — странное существо, похожее на кабана, но с чешуёй вместо щетины, — забрёл в незнакомую часть леса. Здесь деревья росли особенно густо, их стволы были тонкими и кривыми, как прутья, а ветви переплетались так плотно, что почти не пропускали свет. На земле, лишённой мха, лежал толстый слой сухой хвои, которая хрустела под ногами, издавая звук, похожий на шёпот. Воздух был спёртым, тяжёлым, и в нём висел сладковатый запах — не гнили, а чего-то иного, напоминающего мёд и дым. Кнату это место сразу не понравилось, но подранок ушёл именно сюда, и охотничий инстинкт гнал его вперёд.

Он нашёл зверя у корней огромного, раздвоенного дерева. Тот лежал, тяжело дыша, и из раны в боку сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Кнат подошёл ближе, вытаскивая нож, чтобы добить добычу, и вдруг заметил, что дерево, под которым лежал зверь, было не просто искорёженным. Оно было мёртвым. Совсем мёртвым — без единого признака той внутренней жизни, которой пульсировали все остальные деревья Пустоземья. Кора его была сухой и ломкой, ветви — голыми, без листьев и хвои, а из трещин в стволе сочилась не смола, а какая-то чёрная, маслянистая жидкость, похожая на дёготь. И запах — тот самый сладковатый запах — шёл именно от неё.

Кнат насторожился. Он уже собирался позвать Могола, чтобы спросить, что это за место, но тут заметил нечто, от чего его сердце пропустило удар. Ветви мёртвого дерева, голые и корявые, отбрасывали тени. Много теней. Но свет в этой части леса был рассеянным, идущим неизвестно откуда, и тени должны были быть размытыми, едва заметными. А эти были чёткими, резкими, как в яркий солнечный день. И они двигались. Не колыхались от ветра — ветра здесь не было, — а именно двигались: ползли по земле, извивались, переплетались. И все они тянулись к нему.

Кнат отшатнулся, выставив перед собой нож. Тени остановились. А потом из их сплетения начала подниматься фигура — знакомая, тёмная, лишённая черт. Его Тень. Но на этот раз она была больше, чем раньше. Выше ростом. Шире в плечах. И в её облике появилось что-то новое — какая-то монументальность, тяжесть, которой не было прежде. Словно она набралась сил за время своего отсутствия. Словно это место — с мёртвым деревом и маслянистой жидкостью — было для неё чем-то вроде алтаря.

«Ты пришёл», — прозвучал в голове знакомый голос. — «Я ждала тебя. Я знала, что ты придёшь».

— Я не к тебе пришёл, — ответил Кнат, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я охотился. Я уйду, как только заберу добычу.

«Конечно, охотился», — согласилась Тень, и в её голосе послышалась насмешка. — «Ты всегда охотишься. За едой. За силой. За правдой. Но за самой главной добычей ты не охотишься. За свободой. А я могу дать тебе её».

— Ты уже предлагала это, — возразил Кнат. — Я сказал «нет». И сейчас скажу.

«Тогда ты не понимал, о чём я говорю, — Тень сделала шаг вперёд, и Кнат непроизвольно отступил. — Ты думал, что свобода — это месть. Это возможность наказать обидчиков. Но свобода — это нечто большее. Свобода — это право самому выбирать свою судьбу. А ты её не выбирал. Никогда».

Кнат сжал зубы. Слова Тени били точно в цель. Он действительно никогда не выбирал. Его выбрал дар — ещё до рождения. Его выбрал Охот — без спроса. Его выбрало Пустоземье — как жертву или как ученика, неважно. Он всегда был объектом, а не субъектом. Всегда игрушкой в чужих руках.

«Вот именно, — Тень, казалось, читала его мысли. — Ты — игрушка. Пешка в игре, которую затеяли духи задолго до твоего рождения. Охот — не учитель. Он — тюремщик. Он взял тебя из дома, сломал, выдрессировал, как собаку, и бросил сюда — подыхать или становиться сильным. Но для чего? Чтобы ты стал его заменой? Чтобы занял его место у кормила этой проклятой лодки? Ты думаешь, это свобода?»

— Я думаю, что у меня нет выбора, — глухо ответил Кнат. — Я — то, что я есть. Я не могу стать кем-то другим.

«Можешь, — прошептала Тень, и её голос стал вкрадчивым, почти ласковым. — Ты можешь стать больше, чем то, что запланировали Охот и духи. Ты можешь сломать договор. Разорвать цепь, которая связывает тебя с Пустоземьем. Выйти отсюда не учеником, не слугой, а хозяином. И тогда ты сам будешь решать, кому жить, а кому умереть. Кого наградить, а кого наказать. Ты будешь не просто шаманом. Ты будешь богом».

Богом. Это слово отозвалось в Кнате странным, тёмным резонансом. Он никогда не думал о себе в таких терминах. Он хотел выжить. Хотел вернуться. Хотел доказать, что достоин. Но быть богом? Разве это возможно? Разве это правильно?

«А что такое правильность? — снова прочитала его мысли Тень. — Кто её установил? Охот? Духи? Они установили её для своей выгоды. Чтобы держать таких, как ты, в узде. Но ты — особенный. Ты прошёл через то, что не проходил никто. Ты сильнее, чем они думают. Ты можешь не просто заменить Охота. Ты можешь превзойти его. Уничтожить его. Стереть саму память о нём. И тогда ты будешь свободен».

Кнат стоял, опустив нож, и слушал. Её слова были как яд — сладкий, обволакивающий, проникающий в самые глубокие раны. Она говорила правду. Уродливую, искажённую, но правду. Он действительно был пешкой. Охот действительно сломал его жизнь. Договор духов действительно был тюрьмой — тюрьмой, в которую его заточили без суда и следствия.

Но было ли это всей правдой?

— Ты говоришь так, будто Охот — мой враг, — произнёс Кнат, и его голос прозвучал глухо, неуверенно. — Но он спас меня. Он научил меня. Без него я бы давно умер или сошёл с ума.

«Спас? — Тень издала звук, похожий на смех, но лишённый веселья. — Ты называешь это спасением? Он забрал тебя из дома, где у тебя была семья. Он заставил тебя убивать. Он бросил тебя в этот ад. И ты говоришь — спас? Он не спасал тебя. Он готовил инструмент. Себе на замену. Чтобы уйти на покой, оставив вместо себя молодого, сильного дурака, который будет выполнять ту же работу. Таскать каштаны из огня для духов. Ублажать их. Платить своей кровью. И так до конца жизни. Пока ты не состаришься и не найдёшь себе такого же преемника. Это не спасение. Это рабство. Длящееся поколениями».

Кнат молчал. Он не находил аргументов. Всё, что говорила Тень, было логично. Убедительно. Страшно.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил он наконец. — Чтобы я предал Охота? Убил его?

«Я хочу, чтобы ты стал свободным, — ответила Тень. — Как ты это сделаешь — твоё дело. Можешь просто выйти отсюда и уйти куда глаза глядят. Нарушить договор и не возвращаться в деревню. Пусть духи бесятся, пусть Пустоземье гниёт, пусть Охот ищет другого преемника. Ты никому ничего не должен. Можешь вернуться и занять своё место — но на своих условиях. Не как слуга, а как хозяин. Пусть духи договариваются с тобой, а не ты с ними. Пусть Охот признает, что ты — не его творение, а его победитель. А можешь... — она замолчала, и в этом молчании повисла недосказанная угроза. — Можешь отомстить. По-настоящему. Так, как ты мечтал во сне».

Сон. Тот самый сон, где он стоял над поверженным Охотом, а с небес била молния. Кнат сглотнул. Тень знала об этом сне. Знала, какое наслаждение он испытал. Знала и теперь предлагала превратить мечту в реальность.

— Я не буду мстить, — сказал он, но голос его прозвучал неуверенно, как у человека, который пытается убедить самого себя.

«Пока не будешь, — согласилась Тень. — Но подумай. Подумай о том, что он сделал с тобой. О том, что он сделал с другими. Ты ведь видел в видении — он убил собственного сына. Принёс в жертву, чтобы продлить себе жизнь. Он — чудовище. А ты хочешь быть его преемником? Продолжать его дело? Стать таким же, как он?»

— Я не стану таким, как он, — сказал Кнат, и на этот раз голос его прозвучал твёрже. — Именно поэтому я не буду мстить. Месть — это его путь. Я найду свой.

Тень отступила на шаг. Её фигура, монументальная и тёмная, чуть сжалась, словно теряя силу.

«Красивые слова, — произнесла она с оттенком брезгливости. — Но слова — это только слова. Посмотрим, что ты скажешь, когда Пустоземье покажет тебе всю правду. А пока — живи. Думай. Я подожду».

Она начала таять — как и в прошлый раз, медленно, неохотно. Последним, что увидел Кнат, был её силуэт, расплывающийся в сплетении теней у подножия мёртвого дерева. Потом исчезла и она, и тени стали просто тенями — неподвижными, обычными. Зверь-подранок, всё это время лежавший у корней, испустил последний вздох и затих. Кнат подошёл к туше, опустился на колени и начал разделывать добычу. Руки его дрожали, но он заставил себя работать. Работа помогала не думать. Не вспоминать слова Тени. Не сомневаться.

Но сомнения уже поселились в нём. Как черви в падали.

Он вернулся в лагерь поздно. Могол ждал его, сидя на ветке. По выражению его чёрного глаза — если у птицы вообще может быть выражение — Кнат понял, что ворон знает. Или догадывается.

— Она снова говорила с тобой, — произнёс Могол. Это был не вопрос.

— Да, — коротко ответил Кнат, бросая котомку с мясом на мох. — Она сказала, что Охот — тюремщик, а я — раб. Что договор с духами — цепь, которую нужно разорвать. Что я могу стать богом, если захочу.

— И что ты ответил?

— Я сказал, что не буду мстить. Что найду свой путь.

Могол помолчал. Потом каркнул — негромко, как бы про себя.

— Это хороший ответ. Но она вернётся. С новыми аргументами. С новыми искушениями. И однажды ты можешь не найти слов.

— Я знаю, — сказал Кнат, глядя в темноту. — Но пока я держусь.

— Держись, — эхом отозвался Могол. — Держись, ученик. Второй круг ещё не пройден. И самое трудное впереди.

Кнат не ответил. Он сидел, глядя на свою тень — послушную, неподвижную, — и думал о том, что Тень сказала ему. О рабстве. О свободе. О мести. И где-то глубоко внутри, в той самой тёмной глубине, которую он так старательно игнорировал, что-то согласно кивало. Что-то хотело принять её предложение. И это «что-то» становилось всё громче с каждым днём.

Ночь прошла без сна. Кнат лежал, глядя в сплетение ветвей над головой, и ворочался с боку на бок. Слова Тени крутились в голове, как заезженная мелодия. Охот — тюремщик. Договор — цепь. Свобода — в мести. Он пытался найти изъян в этой логике, но не мог. Всё было так складно, так убедительно... И это пугало больше всего. Потому что если Тень права, то вся его жизнь — ошибка. И тогда единственный способ исправить эту ошибку — действительно разорвать договор, сломать цепь, вырваться на свободу любой ценой.

Но что-то мешало ему согласиться. Не разум — разум как раз был на стороне Тени. Что-то другое. Какое-то смутное, иррациональное чувство, которое он не мог ни назвать, ни объяснить. Может быть, это была память о руке Охота, которая легла поверх его руки в день первой жертвы. Может быть — эхо колыбельной, которую пела мать. Может быть — просто страх перед той бездной, в которую звала его Тень. Он не знал. Но это чувство пока держало его на краю. Пока.

Под утро, когда желтоватый свет начал просачиваться сквозь ветви, Кнат провалился в короткий, лихорадочный сон. И в этом сне он снова увидел деревню. Только теперь всё было иначе. Он стоял на околице, одетый в ритуальные одежды, с бубном в одной руке и с посохом Охота — в другой. Но это был не Охот. Это был он сам. Взрослый. Могущественный. Страшный.

Деревня лежала перед ним, объятая пламенем. Горели избы, горели амбары, горела часовенка на холме. Люди бежали, кричали, падали. А он стоял и смотрел. И улыбался. Пламя отражалось в его глазах — холодное, спокойное пламя. Он поднял посох, и с небес ударила молния, поразив ещё один дом. Раздался взрыв, полетели щепки. Кто-то крикнул его имя — не с мольбой, а с проклятием. Он обернулся и увидел Охота.

Старый шаман стоял на коленях посреди улицы. Одежда его была разорвана, лицо залито кровью, посох сломан. Он смотрел на Кната снизу вверх, и в его чёрных глазах был страх. Тот самый страх, который Кнат мечтал увидеть. Страх и непонимание. «Почему?» — прошептал Охот разбитыми губами. «Потому что я могу», — ответил Кнат и снова поднял посох. И молния ударила снова — прямо в старика. И всё исчезло в белой вспышке.

Кнат проснулся в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле. Он сел, тяжело дыша, и схватился за амулет. Тот был ледяным — холоднее, чем когда-либо. Сон всё ещё стоял перед глазами: горящая деревня, крики людей, Охот на коленях. И его собственная улыбка. Он улыбался. Во сне он улыбался, убивая.

— Это был только сон, — прошептал он сам себе. — Только сон.

Но он знал: это был не просто сон. Это было послание. От Тени. Или от собственного подсознания. Покажи мне, кем ты хочешь быть, — и я покажу тебе твоё будущее. И его будущее было в огне. В крови. В мести.

Могол сидел на ветке и смотрел на него.

— Ты кричал во сне, — сообщил он. — И смеялся. Как в прошлый раз.

Кнат закрыл лицо руками. Ему хотелось плакать, но слёз не было. Хотелось кричать, но голос пропал. Он просто сидел и раскачивался из стороны в сторону, как безумный. А где-то глубоко внутри Тень удовлетворённо кивала. Она знала: ещё немного — и он сдастся. Ещё пара ночей — и он сам протянет ей руку. И тогда начнётся настоящий ад. Не вокруг. Внутри.

Глава 14

Могол разбудил его затемно — если можно назвать «затемно» то состояние вечного сумрака, в котором пребывало Пустоземье. Кнат спал тяжело, проваливаясь в липкие, тревожные сны, и когда ворон тронул его клювом за ухо, он вскочил с ножом в руке, готовый к нападению. Но вокруг было тихо. Только Могол сидел на ветке и смотрел на него всё тем же древним, ничего не выражающим глазом.

— Хватит спать, — проскрипел ворон. — Сегодня ты увидишь то, что должен был увидеть давно. Я покажу тебе правду.

— Какую правду? — спросил Кнат, убирая нож. Голос его был хриплым со сна, а голова тяжёлой после ночных кошмаров. Он до сих пор не отошёл от видения горящей деревни, от смеха, сорвавшегося с его собственных губ, от улыбки, которую он носил во сне. Ему казалось, что эта улыбка всё ещё приклеена к его лицу, и он несколько раз провёл по губам ладонью, чтобы стереть её.

— Правду об Охоте, — ответил Могол, и в его скрипучем голосе прозвучала несвойственная ему торжественность. — Не ту, которую он рассказывает своим ученикам. Не ту, которую ты хочешь слышать. А настоящую. Голую. Неприглядную. Ты уже слышал, что говорит Тень. Но слова — это только слова. А я покажу тебе факты. То, что было. То, что сделало Охота тем, кем он стал.

Кнат напрягся. После разговоров с Тенью любое упоминание Охота отзывалось в нём сложной смесью чувств: благодарность боролась с обидой, уважение — с подозрением. Слова Тени о том, что Охот — тюремщик, а не учитель, запали глубоко. Но он всё ещё не решался поверить им до конца. Может быть, потому что тогда рухнуло бы последнее, что держало его на плаву, — вера в то, что его страдания имеют смысл.

— Ты хочешь сказать, что Тень была права? — спросил он осторожно.

— Я хочу сказать, что правда сложнее, чем «прав» или «неправ», — ответил Могол. — Собирайся. Путь неблизкий.

Они двинулись в путь, когда желтоватое пятно за пеленой туч ещё только начинало разгораться. Могол летел впереди, указывая направление, и Кнат заметил, что они идут не так, как обычно: не петляя между деревьями в поисках добычи или удобного ночлега, а целеустремлённо, словно по невидимой тропе. Ворон знал, куда ведёт. И, судя по его молчанию, цель была не из приятных.

Лес вокруг менялся. Сперва это были знакомые Кнату искорёженные деревья с пульсирующими стволами и свисающими до земли ветвями. Потом они сменились более высокими, прямыми стволами, чья кора была покрыта не светящимися полосами, а странными наростами, похожими на застывшие лица. Кнат уже видел такие деревья — на подходе к Первому капищу, много лет назад. Тогда они показались ему жуткими. Теперь, наученный видеть скрытое, он понимал: в этих наростах действительно жили духи. Слабые, едва различимые, но живые. Они следили за путниками, выглядывая из коры, как утопленники из-под воды. Их присутствие холодило затылок, но угрозы не представляло — только любопытство. Древнее, нечеловеческое любопытство.

— Мы идём к капищу? — спросил Кнат, когда деревья с лицами стали попадаться всё чаще. — К такому же, как в первый раз?

— К такому же, но другому, — ответил Могол. — То капище было для посвящения. Для начала. Это — для конца. Здесь Охот совершил свой последний ритуал перед тем, как стать тем, кого ты знаешь. Здесь он перестал быть просто шаманом и стал... тем, чем стал.

Кнат хотел спросить, что это значит, но Могол уже улетел вперёд, не желая продолжать разговор. Оставалось только идти следом, глядя под ноги и стараясь не встречаться взглядами с лицами, проступающими на стволах.

Через некоторое время они вышли к оврагу. Он открылся внезапно: лес расступился, и земля ушла вниз, образуя глубокую, заросшую кустарником впадину, на дне которой царил полумрак. Склоны оврага поросли теми самыми деревьями с лицами, и здесь их было особенно много. Казалось, сотни глаз следят за каждым движением Кната. У него возникло неприятное чувство, что он идёт по гигантскому рву, заполненному живыми, но неподвижными существами. Воздух в овраге был холоднее, чем наверху, и пах не гнилью, а сухой землёй и старым деревом — запах древности, запах могилы.

Могол спланировал на дно оврага и сел на покосившийся столб — остаток какой-то давно сгнившей ограды. Кнат спустился следом, хватаясь за корни, и замер, оглядываясь.

Это было капище. Но не такое, как то, где он принёс свою первую жертву. То место было открытым, залитым светом, живым — несмотря на кровь, пропитавшую алтарный камень. Здесь же всё дышало запустением и смертью. Идолы — не меньше дюжины — стояли полукругом, врытые в землю. Одни покосились, другие совсем упали, третьи ещё держались, но были так источены временем и сыростью, что казались не деревянными, а костяными. Их черты стёрлись: у кого-то не было глаз, у кого-то — рта, у кого-то — всей нижней части лица. Только пустые, выеденные временем глазницы взирали на пришельцев с немым укором.

Но один идол уцелел. Он стоял в центре, выше остальных, и время пощадило его. Дерево, из которого он был вырезан, потемнело до черноты, но черты лица сохранились чётко — резкие скулы, глубоко посаженные глаза, тонкий, жёсткий рот. Лицо было молодым, но Кнат узнал его сразу. Он видел это лицо восемь лет — постаревшее, изрезанное морщинами, но по сути то же самое. Это было лицо Охота. Не того Охота, который сейчас, сгорбившись, ждал его в мире людей, а молодого, полного сил, ещё не утратившего чего-то важного. Или, наоборот, уже утратившего.

— Что это? — спросил Кнат, и голос его прозвучал глухо, как будто сам воздух оврага глушил звуки. — Почему его лицо здесь?

— Потому что это место — его, — ответил Могол. — Здесь он стал тем, кем стал. Здесь он заключил договор с Хозяйкой. И здесь он заплатил цену.

— Какую цену?

Могол не ответил. Он только перелетел на плечо идола — жутковатое зрелище: чёрная птица на плече чёрного истукана, — и замер, глядя на Кната сверху вниз. В его взгляде не было ни насмешки, ни злорадства. Только странная, почти скорбная серьёзность.

— Ты должен увидеть сам, — сказал он. — Прикоснись к идолу. Он покажет тебе то, что видел я. То, что видели эти деревья. То, что пропитало эту землю. Прикоснись — и узнаешь правду.

Кнат колебался. Память о мороке, который едва не утащил его в болото, была ещё свежа. Но Могол не был мороком. И любопытство — жгучее, болезненное любопытство — пересилило осторожность. Он шагнул к идолу и протянул руку.

Ладонь легла на холодное, шершавое дерево. И мир исчез.

Это было похоже на падение. Не вниз — вглубь. Сквозь слои времени, сквозь толщу лет. Перед глазами замелькали образы — быстрые, смазанные, как листья, подхваченные ураганом. Лес. Зима. Костёр. Чьё-то лицо. Кровь на снегу. Потом всё остановилось, и Кнат увидел.

Он стоял на том же месте — на дне оврага, у подножия идолов. Но теперь это место было другим. Идолы не были источены временем — они возвышались ровным, грозным строем, свежевырезанные, ещё пахнущие смолой и деревом. Их лица были чёткими, выразительными — у каждого своё, непохожее на другие. Глаза горели: в пустые глазницы были вставлены кусочки светящегося минерала, и они мерцали в полумраке, как живые. В центре круга горел костёр, и дым поднимался столбом к небу — не желтоватому, а ясному, звёздному. Значит, действие происходило ночью. Самой обычной ночью в обычном мире.

У костра стоял человек. Молодой, высокий, широкоплечий. Его лицо показалось Кнату смутно знакомым: резкие скулы, тёмные глаза, упрямо сжатый рот. Охот. Только не старый, не сгорбленный, не изрезанный морщинами — полный сил, с чёрными, без единой седины волосами, забранными в тугой узел. Одет он был не в меховую малицу, как привык видеть его Кнат, а в ритуальное облачение — длинную рубаху из выделанной кожи, расшитую костяными бусинами и перьями. В одной руке он держал посох — тот самый, который позже перейдёт к Кнату, только теперь посох был новым, светлым, ещё не потемневшим от времени. В другой — нож. Длинный, с костяной рукоятью. Тот самый, которым Кнат убил своего первого оленя.

Напротив Охота, по другую сторону костра, стоял мальчик. На вид ему было лет десять-одиннадцать. Худой, темноволосый, с такими же, как у Охота, резкими скулами и упрямым подбородком. Сын. Кнат понял это сразу — по тому, как мальчик смотрел на Охота: с доверием, с любовью, с тенью страха, который он старался не показывать. Одет он был просто — меховая куртка, кожаные штаны, на ногах мягкие сапоги. На шее — амулет, похожий на тот, что висел у Кната. Только целый, без единой трещины.

Кнат попытался отвести взгляд, но видение не отпускало. Он был прикован к этому месту, к этому моменту, и не мог ни отвернуться, ни зажмуриться. Оставалось только смотреть.

— Отец, — заговорил мальчик, и голос его дрогнул. — Я готов. Я не боюсь.

Охот посмотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах — Кнат видел их ясно, как никогда, — стояла такая мука, такое страдание, что на мгновение он показался не могущественным шаманом, а обычным человеком, загнанным в угол. Но мука эта длилась лишь миг. Потом лицо его застыло, превратилось в ту самую маску спокойной, нечеловеческой отстранённости, которую Кнат так хорошо знал.

— Ты должен понять, — произнёс Охот глухо. — Это не кара. Это не жестокость. Это необходимость. Духи требуют плату. Без платы не будет силы. Без силы не будет равновесия. Без равновесия погибнет всё. Лес, деревня, люди. Я отдаю самое дорогое, что у меня есть. И это сохранит мир на много лет. Ты — моя жертва. Моя боль. Моя плата.

Мальчик слушал, и лицо его оставалось спокойным, но по щеке катилась одинокая слеза. Он кивнул. Он знал, зачем его привели сюда. Знал с детства — так же, как Кнат знал, что однажды Охот придёт за ним.

— Я понимаю, — сказал он тихо. — Я не подведу тебя.

Охот закрыл глаза — всего на секунду, — и когда открыл, в них уже не было ни муки, ни сомнения. Только холод. Только решимость. Только пустота. Он подошёл к сыну, положил руку ему на плечо, заставил опуститься на колени перед алтарём — плоским камнем в центре круга. Мальчик не сопротивлялся. Он смотрел прямо перед собой, на огонь, и губы его шевелились — то ли молитва, то ли прощание.

А потом Охот взял его за волосы, отвёл голову назад и полоснул ножом по горлу.

Движение было быстрым, точным — движение человека, который много раз делал это со зверями. Кровь хлынула на алтарь, на руки Охота, на белую рубаху мальчика. Тело дёрнулось раз, другой и обмякло. Охот опустил его на землю бережно, почти нежно, и замер, склонив голову. Костёр взревел, словно в него подбросили масла, и пламя взметнулось вверх, к самому небу. Где-то далеко, за пределами оврага, завыли волки. Или духи. Или то и другое вместе.

А потом зазвучал голос. Не человеческий — он шёл отовсюду сразу: от земли, от деревьев, от огня, от самого воздуха. Голос был женским, низким, и в нём смешивались нежность и угроза, как в голосе матери, которая поёт колыбельную, но может и ударить.

«Принято, — произнесла Хозяйка Пустоземья. — Плата принята. Договор скреплён. Ты просил продления — получишь его. Ты просил силы — получишь её. Ты будешь жить, пока не передашь посох преемнику. А потом умрёшь, как умирают все. Но пока ты жив — ты мой».

Охот поднял голову. Лицо его было мокрым — не то от крови, не то от слёз, — но глаза оставались сухими. Он посмотрел на тело сына, на алтарь, на огонь и кивнул. Сделка состоялась.

Видение начало таять. Костёр, идолы, Охот, мёртвый мальчик — всё поблёкло, затянулось дымкой, исчезло. Последним, что увидел Кнат, было лицо Охота, повёрнутое к нему. И на этом лице — не торжество, не скорбь, а усталое, всепоглощающее равнодушие. Лицо человека, который переступил через всё и больше ничего не чувствует.

Кнат отдёрнул руку от идола, как от раскалённого железа. Он снова стоял на дне оврага — в настоящем, в своём времени. Вокруг было тихо. Деревья с лицами-наростами безмолвно взирали на него. Могол всё так же сидел на плече истукана. Идолы, полуразрушенные и забытые, окружали их полукругом. Костёр давно погас. Кровь давно впиталась в землю. Но Кнат всё ещё ощущал её запах — сладковатый, тошнотворный, смешанный с дымом.

Его трясло. Он отошёл на несколько шагов и опустился на колени, не в силах стоять. Перед глазами стояло лицо мальчика — спокойное, обречённое, — и лицо Охота, искажённое мукой, которая в одно мгновение сменилась пустотой. И этот голос — голос Хозяйки, — прозвучавший как приговор.

— Он убил его, — прошептал Кнат. Слова давались с трудом, словно их приходилось выдирать из горла. — Он убил собственного сына. Своими руками. Перерезал горло.

— Да, — подтвердил Могол. Голос его прозвучал ровно, без эмоций. — Это была цена. Духи потребовали самое дорогое. И он отдал.

— Но зачем? — Кнат поднял голову и посмотрел на ворона. Глаза его горели тем самым лихорадочным, почти безумным огнём, который появляется у человека, узнавшего слишком много. — Зачем ему понадобилось продление? Он был молод, полон сил! Зачем убивать сына, чтобы прожить ещё немного?

— Затем, что без этого он не смог бы стать тем, кем стал, — ответил Могол. — Думаешь, шаманская сила даётся просто так? За каждый дар нужно платить. За возможность говорить с духами — отдать способность слышать людей. За власть над ветром — пожертвовать собственной свободой. За продление жизни — отдать жизнь того, кто тебе дороже всего. Таков закон Пустоземья. Таков договор. Охот не придумал его — он лишь принял условия.

— И ты называешь это справедливостью? — Кнат почти выкрикнул эти слова, и эхо заметалось между склонами оврага. — Он убил ребёнка! Своего ребёнка! Ради того, чтобы прожить на несколько десятков лет дольше и служить духам, которые требуют таких жертв? Это не справедливость. Это чудовищно.

— Я не говорил о справедливости, — спокойно ответил Могол. — Я говорил о законе. У Пустоземья своя мораль. Или, вернее, никакой морали. Есть только равновесие. Если ты получаешь что-то, ты должен отдать что-то равноценное. Жизнь за жизнь. Сила за боль. Это работает всегда. Для всех. И для Охота, и для тебя.

— Для меня? — Кнат вскочил на ноги. — Ты хочешь сказать, что я тоже должен буду... — Он осёкся, не в силах закончить фразу.

— Ты уже платишь, — ответил Могол. — Разве ты не замечаешь? Ты отдал семью. Отдал дом. Отдал детство. Ты теряешь себя — по капле, каждый день. И чем больше силы ты получишь, тем больше заплатишь. Но Охот... Охот заплатил сразу. Всё, что у него было. И это сделало его тем, кем он стал: самым могущественным шаманом на сотни вёрст. И самым пустым человеком, которого я когда-либо знал.

Кнат смотрел на ворона, и внутри у него всё кипело. Гнев, ужас, отвращение — все чувства, которые он так старательно подавлял, рвались наружу. Он вспомнил, как Охот учил его: «Не бойся жертвы. Шаман — это тот, кто умеет отдавать». Теперь он понял, что это значило на самом деле. Не просто отдавать — вырывать из себя самое дорогое. Не просто жертвовать — убивать. И не кого-то чужого, а того, кого любишь. Чтобы стать пустым. Чтобы стать сосудом, который духи наполнят своей силой.

— Нет, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. — Я не стану таким. Я не буду платить такую цену.

— У тебя может не быть выбора, — ответил Могол. — Когда ты выйдешь отсюда — если выйдешь, — духи потребуют плату. Так было с Охотом. Так было со всеми шаманами до него. Так будет и с тобой. Вопрос не в том, будешь ли ты платить. Вопрос — чем.

Кнат отвернулся. Он не хотел больше слушать. Не хотел видеть эти проклятые идолы, эти деревья с лицами, этого чёрного ворона, который знал всё заранее и молчал. Ему хотелось бежать — прочь из оврага, прочь из Пустоземья, прочь от этого знания. Но он знал: бежать некуда. И знание уже в нём. Оно будет сидеть в его голове, как заноза, и напоминать о себе каждый раз, когда он увидит Охота. Каждый раз, когда возьмёт в руки нож или бубен. Каждый раз, когда закроет глаза.

— Почему ты показал мне это? — спросил он, не оборачиваясь. — Почему именно сейчас?

— Потому что ты должен знать, — ответил Могол. — Тень предлагает тебе лёгкий путь. Месть. Свободу. Власть. Она говорит, что Охот — твой враг, и его нужно уничтожить. Но правда сложнее. Охот — не враг. Он — такой же пленник, как и ты. Только он сдался давно. А ты ещё борешься. И теперь, когда ты знаешь его историю, ты можешь сделать выбор осознанно. Станешь ли ты таким же, как он? Готов ли ты заплатить ту же цену? Или найдёшь другой путь?

Кнат молчал. Перед глазами всё ещё стояло лицо мальчика — спокойное, почти умиротворённое. И лицо Охота — искажённое мукой, которая в миг превратилась в ничто. Он думал о том, что Охот, должно быть, тоже когда-то любил. Тоже боялся. Тоже не хотел убивать. Но переступил. И продолжал переступать всю жизнь. Потому что другого пути ему не показали.

— Я не знаю, какой путь выберу, — сказал он наконец. — Но я знаю одно: я не хочу быть таким, как он. Не хочу, чтобы моя сила была построена на крови невинных. Если для этого нужно отказаться от власти — я откажусь. Если нужно умереть — я умру. Но убивать тех, кого люблю, я не стану.

Могол каркнул — тихо, одобрительно. Или, может быть, печально. Кнат не разобрал.

— Красивые слова, — произнёс ворон. — Посмотрим, что ты скажешь, когда придёт время платить.

Они покинули овраг в молчании. Кнат больше не оглядывался на капище — он знал, что оно навсегда останется с ним, внутри. Как шрам. Как память. Идолы с пустыми глазницами провожали его безмолвными взглядами. Деревья с лицами шелестели ветвями, словно перешёптываясь. Тени сгущались, и в их сплетении Кнату снова почудилось движение — но он не стал всматриваться. Он знал: Тень где-то рядом. Она видела всё, что видел он. И теперь у неё появился новый аргумент.

Когда они поднялись из оврага и снова углубились в лес, Могол вдруг заговорил — негромко, почти про себя:

— Я покажу тебе ещё кое-что. Не сегодня. Но скоро. То, что поможет тебе понять до конца.

— Что? — спросил Кнат.

— То, что случилось с другими учениками, — ответил ворон. — С теми, кто не прошёл.

И замолчал. Кнат не стал расспрашивать. Он чувствовал: сегодняшнего знания ему хватит надолго. Может быть, на всю оставшуюся жизнь. Он шёл, глядя под ноги, и думал об Охоте — молодом, полном сил, стоящем над телом собственного сына. О том, как духи приняли жертву. О том, что когда-нибудь — если он выживет, если пройдёт все круги, — ему тоже придётся платить. Но чем? У него не было детей. Не было семьи. Что он мог отдать? Свою человечность? Свою способность любить? Или что-то ещё, о чём он пока не догадывался?

Ответа не было. Только лес шумел вокруг, да ветер нашёптывал чьи-то имена. И среди этих имён Кнату послышалось одно — очень знакомое, очень родное. Имя мальчика, который умер на алтаре. Имя сына Охота. Ветер произнёс его так же, как когда-то произнёс имя матери Кната: тихо, печально, словно прощаясь.

И Кнат подумал: может быть, в этом и есть суть шаманской силы. Не во власти над духами, не в умении призывать ветер и гниль. А в способности слышать голоса тех, кто ушёл. И помнить их. Помнить, даже когда весь мир забыл.

Глава 15

Они покинули овраг в молчании. Кнат шёл, не разбирая дороги, и ноги сами несли его прочь от проклятого места, где земля пахла старой кровью, а деревья смотрели на него лицами мертвецов. Могол летел впереди, не оборачиваясь, не говоря ни слова, и в его молчании Кнату чудился укор. Или понимание. Или то и другое разом. Он не знал и не хотел знать. В голове его всё ещё звучал голос мальчика — «Я готов. Я не боюсь», — и вслед за ним глухой, бесцветный голос Охота, произносящий слова, которые не должен произносить отец.

Он убил его. Своими руками. Перерезал горло и смотрел, как кровь сына впитывается в жертвенный камень. Ради силы. Ради продления жизни. Ради договора с духами, которые требовали платы.

Кнат шёл и чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное, горячее, с чем он не мог справиться. Это была не Тень — Тень была холодной, расчётливой, она говорила шёпотом и убеждала логикой. А это был огонь. Чистая, незамутнённая ярость, которая не требовала аргументов, которая не хотела ждать и анализировать. Она хотела крушить.

Он сам не заметил, как ускорил шаг. Ветви хлестали его по лицу, но он не обращал внимания. Корни цеплялись за ноги, но он перешагивал через них, не глядя. Перед глазами стояло лицо мальчика — спокойное, обречённое, с одинокой слезой на щеке. А за ним — лицо Охота, искажённое мукой, которая в одно мгновение превратилась в пустоту. В ту самую пустоту, которую Охот воспитывал в своём ученике все восемь лет. «Будь пустым. Будь сосудом. Отпусти чувства». Теперь Кнат знал, зачем старый шаман учил его этому. Чтобы он не заметил, как его превращают в жертву. Чтобы он, когда придёт время, так же спокойно лёг на алтарь и подставил горло.

— Нет, — прошептал он, и шёпот его был похож на рычание. — Нет. Я не стану. Не стану.

Могол, летевший впереди, вдруг замер на ветке и обернулся. Его чёрный глаз блеснул в сумеречном свете.

— Остановись, — каркнул он. — Ты себя не контролируешь.

— Я себя прекрасно контролирую, — ответил Кнат, и голос его прозвучал глухо, сдавленно, словно он говорил сквозь стиснутые зубы. — Впервые за много лет я понимаю, что со мной сделали. И я не собираюсь это терпеть.

— Что ты собираешься делать? — спросил Могол, и в его голосе послышалась тревога. — Вернуться в деревню и убить Охота? Разрушить договор? Ты даже не знаешь, к чему это приведёт.

— Мне всё равно, — бросил Кнат и зашагал дальше.

Он не знал, куда идёт. Просто шёл, позволяя ярости вести себя. Лес вокруг снова начал меняться — или это его восприятие менялось? Деревья казались ему выше и темнее, их стволы — искорёженными не просто так, а со значением, словно каждое из них хранило память о каком-то злодеянии. Лица на коре больше не были просто лицами — они гримасничали, кричали, плакали. Кнату чудилось, что он узнаёт эти лица: вот старуха, которая умерла в его деревне, когда он был маленьким; вот охотник, пропавший в тайге; вот мальчик с перерезанным горлом, сын Охота. Все они смотрели на него и что-то шептали. Он не мог разобрать слов, но знал: они обвиняют. Не Охота — его. За то, что он ученик. За то, что он продолжает дело убийцы.

— Замолчите, — прохрипел он, зажимая уши. — Замолчите!

Но шёпот не стихал. Он становился громче, настойчивее, проникал в голову сквозь ладони. Кнат побежал. Ветви рвали одежду, корни опрокидывали его, но он вставал и бежал дальше, не разбирая пути. Лишь бы уйти от этих голосов, от этих лиц, от этого знания.

Он остановился только когда лёгкие начали гореть, а ноги подкосились сами собой. Упал на колени, тяжело дыша, и только тогда заметил, где оказался. Это была небольшая поляна, окружённая высокими, неестественно прямыми деревьями, чьи кроны смыкались наверху, образуя подобие купола. Посреди поляны стоял идол. Не такой, как в овраге — огромный, выше человеческого роста, вырезанный из цельного ствола. Время пощадило его меньше, чем того, первого: дерево растрескалось, одна рука идола была отломлена по локоть, другую оплетали какие-то вьющиеся растения с мелкими, бледными цветами. Но лицо... лицо сохранилось.

Это снова был Охот. Только на этот раз — не молодой, а старый. Такой, каким Кнат видел его в последний раз: с глубокими морщинами, с запавшими глазами, с жёсткой складкой у рта. Идол смотрел прямо перед собой с выражением холодного, безразличного превосходства. И в его пустых глазницах, как и в том, первом, горел слабый зеленоватый огонь.

Кнат поднялся на ноги и медленно, словно во сне, подошёл ближе. Идол был старым, очень старым. Но не заброшенным. У его подножия лежали подношения — пучки сухих трав, птичьи перья, несколько мелких костей. Кто-то приходил сюда. Может быть, сам Охот. Может быть, другие шаманы, если они ещё существовали. А может быть, духи, чтившие своего слугу.

— Ты, — произнёс Кнат, глядя в деревянное лицо. Голос его дрожал, но не от страха — от ярости. — Ты, который учил меня честности. Ты, который говорил о равновесии. Ты, который требовал от меня жертв. Ты сам — убийца. Детоубийца. Ты убил своего сына, чтобы продлить свою жалкую жизнь. И после этого ты смеешь называть себя учителем? Смеешь требовать от меня чего-то?

Идол молчал. Деревянные глаза смотрели пусто и равнодушно. Кнат шагнул ближе, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Ты сломал меня, — продолжал он, и голос его становился громче, злее. — Ты забрал меня из дома. Ты заставил меня убивать. Ты бросил меня в этом проклятом лесу, чтобы я стал таким же, как ты. Пустым. Холодным. Готовым на всё ради силы. Но я не стану. Слышишь? Не стану!

Он схватил с земли камень — увесистый, с кулак размером, — и швырнул в идола. Камень ударился о деревянную грудь и отскочил, не оставив следа. Кнат швырнул ещё один, и ещё. Он кидал камни, ветки, комья земли — всё, что попадалось под руку. Идол стоял незыблемо, и это равнодушие распаляло Кната ещё больше. Ему хотелось, чтобы эта деревянная голова раскололась, чтобы эти пустые глаза перестали смотреть, чтобы этот символ лжи и лицемерия исчез с лица земли.

Он схватил толстую ветку, валявшуюся неподалёку, и, размахнувшись, ударил идола по лицу. Дерево затрещало, но выдержало. Он ударил ещё раз — и ещё. Он бил, пока руки не заболели, пока ветка не переломилась в его руках, пока дыхание не перехватило. И только тогда, обессиленный, он упал на колени перед идолом и замер, тяжело дыша.

И в этот миг земля задрожала.

Сначала Кнат подумал, что ему показалось. Но дрожь повторилась — глубокая, утробная, идущая откуда-то снизу. Деревья вокруг застонали, их ветви задрожали, осыпая поляну сухой хвоей. Идол покачнулся, и из его глазниц вырвалось зеленоватое пламя — яркое, как никогда. А потом раздался треск. Не ветки, не ствола — треск самой земли, которая расступалась, разрывалась, открывая что-то, что таилось под ней тысячелетиями.

Прямо перед Кнатом, у подножия идола, образовалась трещина. Неширокая — в ладонь, — но глубокая, настолько глубокая, что дна не было видно. Из трещины поднимался пар — горячий, влажный, пахнущий серой и чем-то ещё, чему Кнат не знал названия. А вместе с паром поднимался звук.

Это был вой. Не волчий, не ветряной — нечто среднее между криком новорождённого и скрежетом камня о камень. Вой заполнил поляну, проник в уши, в голову, в самые кости, и Кнат, не выдержав, зажал уши ладонями и закричал сам. Его крик потонул в этом всепоглощающем звуке, как капля в море.

Могол, всё это время наблюдавший с ветки, вдруг сорвался с места и закружил над поляной, издавая резкие, встревоженные карканья.

— Что ты наделал! — кричал он. — Что ты наделал, глупый мальчишка! Ты разбудил Её!

— Кого?! — Кнат с трудом поднял голову. В ушах звенело, перед глазами плыли багровые круги. — Я никого не будил! Я просто...

— Ты ударил идола! — каркнул Могол. — Идол — это не просто дерево! Это якорь, печать, точка соприкосновения! Твоя ярость прошла сквозь него, как нож сквозь масло, и достигла Её. Той, кому служит Охот. Той, кто владеет этим лесом. Той, кого нельзя тревожить!

Вой усилился. Теперь в нём слышались не только боль и ярость, но и что-то ещё — древнее, голодное, ждущее. Из трещины потянулись струйки тёмного, маслянистого дыма, которые свивались в жгуты и тянулись вверх, к кронам деревьев. Воздух стал тяжёлым, удушливым, и Кнат почувствовал, как его собственное дыхание замедляется, словно лёгкие наполняются не воздухом, а чем-то густым и липким.

А потом вой стих. Так же внезапно, как начался. На поляне воцарилась тишина — более страшная, чем любой звук. Даже Могол замер на ветке, вцепившись когтями в кору так, словно боялся упасть. Дым из трещины перестал подниматься и теперь стелился по земле, обволакивая ноги Кната. И в этой тишине зазвучал Голос.

Он не был похож на голос Тени — тихий, вкрадчивый, лишённый интонаций. Он не был похож и на голос ветра — безличный, поющий. Этот голос был живым. Древним. Женским. Он звучал отовсюду сразу — из трещины, из деревьев, из земли, из самого воздуха. И он обращался к Кнату. Не к его разуму, не к его страхам, не к его Тени — к нему самому, к самой сути его существа.

«Кто ты, дерзнувший нарушить мой покой?»

Кнат не мог ответить. Горло перехватило, язык прилип к нёбу. Но Голос не нуждался в словах.

«Я знаю тебя. Ты — ученик моего слуги. Тот, кого он избрал вместо себя. Ты пришёл в мой лес, чтобы стать сильным. Но сила не даётся даром. Ты хочешь силы — ты должен заплатить. Так было всегда. Так будет и впредь».

Кнат наконец обрёл дар речи.

— Я не хочу платить, — сказал он, и голос его, хоть и дрожал, прозвучал твёрдо. — Я не хочу быть таким, как он. Я не хочу убивать тех, кого люблю.

Голос замолчал. Тишина длилась долго — так долго, что Кнат начал думать, что Хозяйка ушла. Но потом он почувствовал, как воздух вокруг теплеет, как дым у его ног начинает светиться изнутри слабым, зеленоватым светом. И Голос зазвучал снова — на этот раз ближе, интимнее, словно говорили с ним на ухо.

«Ты уже платишь, дитя. Ты платишь каждым днём, проведённым здесь. Каждой мыслью, каждым чувством, каждым воспоминанием. Ты думаешь, что сила — это то, что ты получишь в конце пути? Нет. Сила — это то, что ты теряешь по дороге. И чем больше ты потеряешь, тем сильнее станешь. Таков закон».

— Это неправильный закон, — возразил Кнат. — Нельзя строить силу на страдании. Нельзя требовать таких жертв.

«Можно, — ответила Хозяйка, и в её голосе послышался оттенок печали. — Можно. Ибо так устроен мир. Равновесие требует платы. Жизнь оплачивается смертью. Радость — горем. Любовь — болью. Ты хочешь нарушить этот закон? Ты, мальчик, который ещё не прожил и двух десятков зим? Ты думаешь, что знаешь лучше, чем те, кто был здесь до тебя? Лучше, чем твой учитель, который отдал самое дорогое, чтобы сохранить мир в этом лесу?»

— Мир?! — Кнат почти выкрикнул это слово. — Ты называешь это миром? Лес, который пожирает людей? Духи, которые требуют крови? Шаман, который убивает собственных детей? Это не мир. Это ад.

«Ад? — повторила Хозяйка, и теперь в её голосе послышалось что-то новое — не гнев, не печаль, а скорее любопытство, смешанное с древней, бесконечной усталостью. — Ты прав. Это ад. Но другого нет. И не было никогда. Люди приходят и уходят. Духи приходят и уходят. Даже боги приходят и уходят. А Пустоземье остаётся. И закон остаётся. Ты можешь ненавидеть его — я не запрещаю. Но ты не можешь его изменить. Ты можешь только принять его. Или умереть».

— Тогда я умру, — сказал Кнат. — Я не стану убивать невинных.

Голос Хозяйки вздохнул — долгим, протяжным вздохом, от которого листья на деревьях зашелестели, а дым из трещины поднялся выше.

«Ты говоришь так сейчас. Но ты ещё не знаешь всей правды. Ты видел жертву Охота. Но ты не видел, что было бы, если бы он не принёс её. Ты не видел мора, который пришёл бы в деревни. Ты не видел голода, который истребил бы всех. Ты не видел войн, которые разорвали бы этот край на части. Охот остановил всё это. Ценой одной жизни он спас сотни. Ты считаешь это злом? А что бы выбрал ты?»

Кнат молчал. Он не знал, что ответить. Логика Хозяйки была такой же неумолимой, как у Тени, но в ней не было соблазна — только холодная, безжалостная правда. Охот действительно спас множество людей. Но цена... цена была слишком высока. Или нет? Может ли одна жизнь стоить сотен?

— Я не знаю, — признал он наконец. — Я не знаю, что правильно, а что нет. Я только знаю, что не хочу быть частью этого.

«Но ты уже часть, — произнесла Хозяйка. — Ты стал ею в тот миг, когда впервые услышал зов. Ты можешь злиться, можешь крушить идолов, можешь кричать в пустоту. Это ничего не изменит. Ты — шаман. Будущий или нет — неважно. Твоя судьба связана с этим лесом. С этими духами. Со мной. И однажды ты придёшь ко мне. Не сегодня. Не завтра. Но придёшь. И тогда ты сделаешь свой выбор».

Дым из трещины начал рассеиваться. Вой, давно стихший, сменился далёким, едва слышным гулом — словно где-то глубоко под землёй ворочался огромный зверь. Голос Хозяйки становился всё тише, всё дальше.

«Я буду ждать, Кнат, сын Белых Камней. Я ждала многих до тебя. Подожду и тебя. А пока — живи. Учись. Набирайся сил. Они тебе понадобятся. И помни: то, что ты видел сегодня, — лишь малая часть правды. Полная правда откроется тебе позже. И тогда ты поймёшь, почему Охот сделал то, что сделал. И, возможно, простишь его».

— Никогда, — прошептал Кнат, но Голос уже исчез.

Трещина медленно, со скрежетом закрылась. Земля сомкнулась, поглотив дым и свечение. Идол замер, и зеленоватый огонь в его глазницах потух. На поляне снова стало тихо — обычной, лесной тишиной, нарушаемой лишь дыханием Кната и редким шорохом ветвей.

Он сидел на земле, обессиленный, и смотрел на то место, где только что была трещина. Земля выглядела нетронутой — ни следа разлома, ни шрама. Только мох чуть примялся, да несколько веточек валялись там, где их оставил Кнат во время своей безумной атаки на идола.

Могол спустился с ветки и сел рядом. Он долго молчал, а потом произнёс — без обычной насмешки, почти сочувственно:

— Ну вот. Ты встретил Её. Не так, как планировалось, и не в то время. Но встретил. И ты всё ещё жив. Это уже что-то.

— Что она такое? — спросил Кнат. Голос его был хриплым, надтреснутым. — Хозяйка? Она богиня? Дух? Демон?

— Она — Пустоземье, — ответил Могол. — Или Пустоземье — это она. Я не знаю точно. Никто не знает. Она была здесь всегда. До первых людей, до первых духов, до первых деревьев. Она — мать всего сущего в этом лесу. И она же — смерть. Ты слышал её голос. Теперь ты понимаешь, с кем имеешь дело. И с кем имел дело Охот.

Кнат закрыл глаза. Перед ним всё ещё стояла трещина, из которой поднимался дым, и звучал этот голос — древний, как мир. Он думал о том, что сказала Хозяйка. О сотнях жизней, спасённых ценой одной. О равновесии, которое требует платы. О выборе, который ему предстоит сделать. И где-то в глубине души он уже знал: этот выбор будет самым страшным в его жизни.

— Я не прощу его, — произнёс он тихо. — Что бы ни открылось мне позже. Я не прощу убийство ребёнка.

Могол каркнул — негромко, задумчиво.

— Прощение — это не для него. Это для тебя. Если ты не простишь, ты будешь носить эту ярость в себе до конца дней. И она сожрёт тебя. Как сожрала бы Тень, если бы ты дал ей волю. Охоту не нужно твоё прощение. Оно нужно тебе.

Кнат не ответил. Он поднялся на ноги — медленно, с трудом, как старик, — и в последний раз взглянул на идола. Тот стоял, как прежде: равнодушный, тёмный, с отломанной рукой и погасшими глазами. Просто кусок дерева. Просто символ. Но теперь Кнат знал, что за этим символом стоит.

— Я готов идти дальше, — сказал он. — Я хочу узнать всю правду. Как бы страшна она ни была.

— Узнаешь, — пообещал Могол. — Но не сегодня. Сегодня ты исчерпал свой гнев и свою силу. Тебе нужен отдых. Завтра будет новый день. И новый урок.

Они покинули поляну. Кнат шёл, глядя под ноги, и чувствовал, как внутри него что-то изменилось. Ярость не ушла — она просто улеглась, как зверь после охоты. Затаилась. Ждала. Он знал, что она вернётся. Знал, что ему ещё предстоит встретиться и с Тенью, и с Хозяйкой, и с самим Охотом. И каждая из этих встреч будет испытанием. Но сейчас — впервые за долгое время — он чувствовал не только страх и гнев, но и что-то ещё. Решимость. Не ту, что вела его через болота и голод. А новую, зрелую, осознанную. Он принял, что его жизнь не принадлежит ему. Но он ещё не решил, кому она будет принадлежать. И это решение — его, и только его.

Сзади, на поляне, идол Охота продолжал стоять. Ветер шевелил сухие травы у его подножия. И где-то далеко-далеко, за много вёрст от Пустоземья, старый шаман сидел у костра и смотрел в огонь. Он не знал, что его ученик только что говорил с Хозяйкой. Не знал, что его тайна раскрыта. Но он чувствовал — так, как чувствуют приближение грозы, — что что-то изменилось. Что-то сдвинулось. И что скоро, очень скоро ему придётся держать ответ.

Он вздохнул и подбросил в костёр ещё веток. Огонь затрещал, взметнулся выше, осветив его старое, изрезанное морщинами лицо. И в этом лице, если бы кто-то мог его видеть, не было ни страха, ни сожаления. Только усталость. И странное, горькое удовлетворение. Он знал, что Кнат дойдёт. Знал, что ученик превзойдёт учителя. И знал, что когда они встретятся, это будет конец. Для одного из них. Или для обоих.

Глава 16

Ночь после встречи с Хозяйкой Кнат провёл без сна. Он лежал на мху, завернувшись в плащ, и смотрел в темноту широко открытыми глазами. Могол сидел на ветке над головой, чёрный и неподвижный, как изваяние, и тоже молчал — то ли спал, то ли делал вид, что спит. Кнат не спрашивал. Мысли его крутились, как белка в колесе, и каждая мысль была горькой.

Охот убил сына. Это было фактом, который он принял. Охот сделал это ради силы и продления жизни — тоже факт. Но Хозяйка сказала, что за этим стоит нечто большее. Что полная правда откроется позже. Что, возможно, он даже простит своего учителя. «Никогда», — прошептал тогда Кнат, но сейчас, в тишине ночи, он уже не был так уверен. Он слишком устал, чтобы ненавидеть. Слишком много узнал, чтобы судить. И всё же что-то внутри него кричало: неправильно. Неправильно убивать невинных, какой бы ни была цель. Если такова цена шаманской силы, он не хочет её.

Но хочет ли? В глубине души, в том тёмном уголке, где пряталась Тень, он знал: сила ему нужна. Не для мести — хотя месть всё ещё манила, — а для того, чтобы выжить. Чтобы выбраться отсюда. Чтобы не быть пешкой в чужой игре. Охот был пешкой — и стал ферзём, заплатив страшную цену. Кнат не хотел платить такую. Но, может быть, есть другие способы? Может быть, Тень была права: можно сломать договор? Можно получить силу иначе — не жертвуя, а отбирая?

Эти мысли были опасными. Он знал это. Но они возвращались снова и снова, как прилив, и он уже не мог им сопротивляться.

Под утро, когда желтоватое пятно за облаками начало светлеть, он сел, скрестив ноги, и посмотрел на свою тень. Она лежала на мху, послушная и обычная. Но он чувствовал: она там. Ждёт. И он был готов её выслушать. Не как врага — как возможного союзника.

— Я знаю, что ты здесь, — сказал он тихо, чтобы не разбудить Могола. — Я знаю, что ты слушаешь. Говори.

Тень не заставила себя ждать. Она начала сгущаться у его ног, темнеть, уплотняться. Вот она отделилась от земли и поднялась, как поднимается туман над болотом. Вот обрела знакомые очертания — плечи, руки, голова. И вот уже напротив Кната сидел его собственный безмолвный двойник, сотканный из абсолютной черноты. На этот раз у Тени почти появилось лицо: не черты, но намёк на них — углубления там, где должны быть глаза, лёгкая выпуклость там, где должен быть рот. Она менялась. Становилась более... человечной.

«Ты позвал меня, — прозвучал в голове знакомый беззвучный голос. — Раньше ты меня прогонял. Что изменилось?»

— Я устал, — ответил Кнат. — Устал бороться. Устал бояться. Устал быть игрушкой духов и Охота. Ты говорила, что можешь дать мне свободу. Я хочу знать — как.

Тень помолчала, словно обдумывая ответ. Потом подалась чуть вперёд, и в её голосе послышалось что-то новое — не насмешка, не презрение, а скорее удовлетворение.

«Наконец-то, — произнесла она. — Ты начинаешь слушать. Я долго ждала этого. Долго шептала тебе в спину, пока ты бегал от меня. Теперь ты здесь. И ты хочешь знать. Хорошо. Я скажу».

Она повела рукой — и воздух вокруг них задрожал. Кнат почувствовал, как реальность на мгновение истончилась, стала прозрачной, как слюда. Сквозь деревья проступили какие-то линии, нити, связывающие всё со всем. Он видел их внутренним зрением — так же, как видел кутхов или слышал голос ветра. Это была сеть. Паутина. Договор, о котором говорила Хозяйка.

«Видишь? — спросила Тень. — Это цепи. Они связывают тебя с Пустоземьем, с духами, с Охотом. Ты думаешь, что ты свободен, но каждый твой шаг предопределён. Каждая твоя мысль известна им. Каждая твоя эмоция питает эту сеть. Ты — корм. Ты всегда был кормом. И если ты не разорвёшь эти цепи, ты так и останешься кормом до конца своих дней».

Кнат смотрел на паутину, оплетающую мир, и чувствовал, как внутри поднимается знакомая волна ярости. Но на этот раз он не стал её подавлять.

— Как разорвать? — спросил он. — Я пробовал. Я крушил идола. Это ничего не изменило.

«Идол — это только символ, — ответила Тень. — Цепи не в дереве. Цепи здесь, — она прикоснулась тёмным пальцем к его груди, и Кнат почувствовал холод, пронзивший до самого сердца. — Ты носишь их в себе. Твоя вера в Охота. Твоя благодарность. Твоя надежда, что страдания имеют смысл. Всё это — звенья цепи. И пока ты держишься за них, ты — раб».

— Что же мне делать? — Кнат услышал свой голос словно со стороны. Он был хриплым, надтреснутым, но в нём звучала решимость. — Отказаться от всего? Стать как ты?

«Стать как я? — Тень издала звук, похожий на смех, но без веселья. — Я — это ты. Просто ты боишься признать это. Я — та часть тебя, которая хочет жить. Которая не хочет быть жертвой. Которая готова драться. Ты называешь меня злом, но зло ли это — хотеть свободы? Зло ли это — не желать умирать за чужие цели?»

Кнат молчал. Он знал, что Тень манипулирует им, но в её словах была правда. Та самая неудобная, горькая правда, от которой он бегал все эти годы.

— Если я приму тебя, — произнёс он медленно, — если перестану бороться... что я получу?

«Ты получишь зрение, — ответила Тень. — Настоящее зрение. Не то, которому учил Охот — видеть духов, слышать голоса. Это лишь поверхность. Я дам тебе способность видеть суть. Ты будешь смотреть на мир и видеть не деревья, не зверей, не людей, а то, что скрыто за ними. Их души. Их слабости. Их страхи. Ты будешь знать, где гниёт живое и где таится смерть. Ты будешь читать людей, как открытую книгу, и духи не смогут обмануть тебя. Это — сила. Настоящая сила. Не та, что даётся за жертвы. Та, что берётся сама».

Кнат задумался. Предложение было соблазнительным. Слишком соблазнительным. Он знал, что Тень никогда ничего не даёт даром. Но сейчас, после всего, что он узнал, он был готов рискнуть.

— Что ты хочешь взамен? — спросил он.

«Взамен? — Тень снова издала этот беззвучный смех. — Ничего. Ты уже платишь. Каждый раз, когда ты злишься, когда ты боишься, когда ты отчаиваешься, — я становлюсь сильнее. Твои страдания — моя пища. Но в отличие от духов, я не краду твою силу. Я её преумножаю. Я — это ты. И чем сильнее я, тем сильнее ты».

Кнат смотрел на свою тёмную половину и чувствовал, как внутри него происходит что-то странное. Страх перед Тенью, который он носил все эти годы, вдруг начал таять. Не потому, что Тень стала менее страшной. А потому, что он сам стал ближе к ней. Восемь лет в Пустоземье изменили его. Он больше не был тем мальчиком, что плакал над мёртвым оленем. Он убивал, приказывал духам, питался падалью. Он видел, как его учитель перерезает горло собственному сыну. Он говорил с Хозяйкой Пустоземья и не сошёл с ума. Так почему он должен бояться собственной тени?

— Хорошо, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, почти спокойно. — Давай. Покажи мне эту правду. Я устал быть слепым.

Тень подалась вперёд. Её тёмная рука легла на лоб Кната — он почувствовал холодное, почти невесомое прикосновение, — и мир взорвался.

Это было не больно. Скорее похоже на то, как если бы с его глаз сняли повязку, которую он носил всю жизнь. В первый миг он просто ослеп — слишком много всего обрушилось на него разом. Он видел лес, но не таким, как прежде. Деревья больше не были деревьями — они были сосудами, наполненными медленной, вязкой жизнью, которая текла по их жилам, как кровь. Он видел их души — тусклые, бесформенные сгустки света, трепещущие где-то в сердцевине стволов. Видел, как гниль подбирается к корням старых сосен, как черви-кутхи прогрызают ходы в ещё живой древесине, как смерть медленно, но неумолимо пожирает жизнь.

Он перевёл взгляд на землю. Мох был не просто мхом — он был полем битвы. Тысячи крошечных существ, невидимых глазу, рождались, боролись, пожирали друг друга и умирали на пространстве в одну ладонь. Каждая травинка кричала — тоненько, жалобно, — когда её касалась нога. Каждая капля воды, упавшая с ветки, была полна жизни — мельчайших, полупрозрачных созданий, что кишели в ней, как в океане.

Он поднял голову и посмотрел на Могола. И чуть не вскрикнул. Ворон больше не был просто птицей. Внутри него, как в сосуде, горел холодный, белый огонь — древний, могущественный, совершенно непохожий на ту мелкую, суетливую жизнь, что копошилась во мху и траве. Это была душа. Не птичья — иная. Душа духа, принявшего обличье ворона. Кнат видел её структуру: сложную, многогранную, с тёмными пятнами старых ран и светлыми нитями, тянущимися куда-то далеко-далеко, за пределы Пустоземья.

Могол, почувствовав взгляд, повернул голову. Его чёрный глаз встретился с глазами Кната, и впервые за всё время их знакомства ворон вздрогнул.

— Что ты сделал? — каркнул он, и в его голосе прозвучала тревога. — Ты... ты смотришь внутрь. Ты не должен этого видеть. Это запретное знание.

— Я вижу тебя, — произнёс Кнат медленно, словно пробуя новые ощущения на вкус. — Я вижу твою душу. Ты не просто дух. Ты был человеком. Давно. Очень давно.

Могол отшатнулся, расправил крылья и перелетел на ветку повыше.

— Не смей, — прошипел он. — Не смей копаться во мне. Ты не знаешь, с чем играешь.

Но Кнат уже не слушал. Его захлестнула волна нового восприятия, и он крутил головой, жадно впитывая то, что раньше было скрыто. Он видел души деревьев — старые, мудрые, терпеливые. Видел души кутхов — мелкие, алчные, пульсирующие голодом. Видел душу самого Пустоземья — огромную, тёмную, раскинувшуюся под землёй, как корневая система исполинского дерева. И где-то там, в самой глубине, он почувствовал Её. Хозяйку. Её душа была необъятной, как океан, и такой же холодной. Она спала — или делала вид, что спит, — но Кнат знал: она заметила его взгляд. И улыбнулась.

Но было и другое. То, от чего его едва не вывернуло. Он видел гниль. Не ту, физическую, что разлагала трупы и палую листву. А гниль иную — метафизическую, духовную. Она была повсюду. В воздухе, которым он дышал. В воде, которую пил. В самом Пустоземье, которое было не просто проклятым местом, а гниющей раной на теле мира. Он видел, как от этой раны во все стороны расползаются чёрные нити — те самые, что он когда-то заметил в детстве, глядя на зелёное зарево над лесом. Они тянулись за пределы Пустоземья, в мир людей, оплетали деревни, дома, сердца. И везде, где они проходили, начиналось разложение. Болезни. Смерти. Войны. Мор, который пришёл в Белые Камни, был лишь отголоском этой всеобщей, вселенской гнили.

— О боги, — прошептал Кнат, и его голос дрогнул. — Это... это всё проклято. Весь мир проклят.

«Да, — прошелестела Тень у него в голове. — Теперь ты видишь. Это и есть правда. Мир не добр и не справедлив. Он болен. Он умирает. И все, кто живёт в нём, — и люди, и звери, и духи, — заражены этой болезнью. Твой Охот, твоя мать, твоя деревня — все они гниют изнутри. Единственный способ выжить — стать сильнее гнили. Перестать быть жертвой и стать хищником. Только так».

Кнат сидел, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону. Новое зрение было слишком ярким, слишком всеобъемлющим. Он не мог его контролировать. Куда бы он ни посмотрел, он видел смерть, разложение, страдание. Даже самые красивые вещи — светящиеся грибы, пение которых он так любил, — теперь казались ему отвратительными: он видел, как они питаются гнилью, как их свет — это всего лишь побочный продукт разложения. Всё, что он считал прекрасным, оказалось лишь иной формой уродства.

— Я не хочу это видеть, — прошептал он. — Убери это. Пожалуйста, убери.

«Не могу, — ответила Тень, и в её голосе послышалось что-то похожее на злорадство. — Ты попросил правду. Ты её получил. Обратной дороги нет. Но ты привыкнешь. Со временем. Все привыкают».

Могол, наблюдавший за ним с ветки, вдруг спустился ниже и сел на плечо Кната — впервые за всё время. Его когти вцепились в мех плаща, и Кнат почувствовал, как ворон дрожит.

— Ты принял её дар, — произнёс Могол тихо, почти печально. — Зачем? Зачем ты это сделал?

— Я хотел знать, — ответил Кнат, не поднимая головы. — Я устал быть слепым. Я устал быть игрушкой. Теперь я вижу. И это... это ужасно.

— Конечно, ужасно, — каркнул Могол. — Ты думаешь, Охот не знает всего этого? Думаешь, я не знаю? Мы все знаем. Но мы научились не смотреть. А ты теперь будешь смотреть всегда. Это твой крест. И твой дар.

— Дар? — Кнат горько усмехнулся. — Это не дар. Это проклятие.

— Это и то, и другое, — ответил Могол. — Ты будешь видеть слабости врагов. Будешь знать, куда ударить. Ты будешь непобедим в бою, потому что увидишь атаку раньше, чем она начнётся. Ты будешь читать ложь в сердцах людей и духов. Это сила. Но цена... цена — то, что ты видишь сейчас. Ты никогда не сможешь закрыть глаза. Никогда не сможешь отдохнуть от правды.

Кнат поднял голову и посмотрел на мир сквозь новое зрение. Лес был всё тем же — искорёженным, чужим, но теперь ещё и пропитанным гнилью, страхом и смертью. И всё же... он больше не чувствовал себя жертвой. Он чувствовал себя охотником. Тот, кто знает правду, — вооружён. А он теперь знал.

— Я научусь, — сказал он, и голос его окреп. — Я научусь жить с этим. И я использую это. Чтобы выжить. Чтобы выбраться. И чтобы никто больше не смог мной манипулировать. Ни духи. Ни Охот. Ни ты.

Могол каркнул — на этот раз одобрительно.

— Вот таким ты мне нравишься больше, — произнёс он. — Только не забывай: тот, кто долго смотрит в бездну, сам становится бездной. Твой дар — это оружие. Но любое оружие может ранить владельца. Будь осторожен.

— Я буду, — ответил Кнат, но его мысли уже были заняты другим. Он смотрел на лес и видел его таким, каким не видел никогда. Каждое дерево, каждый дух, каждое живое существо имело слабость. Он знал, куда ударить, чтобы сломать. Знал, что сказать, чтобы ранить. Это было опьяняющее чувство. Власть. Настоящая власть — не та, что даётся духами, а та, что рождается из знания.

Тень внутри него удовлетворённо кивнула. Она получила то, что хотела: союзника. Пусть временного, пусть не до конца убеждённого, но союзника. И теперь, когда Кнат вкусил её дар, отказаться от него будет невозможно. Правда — лучший наркотик. И она знала это.

День прошёл в странном, лихорадочном возбуждении. Кнат брёл по лесу, и каждое мгновение приносило новые открытия. Он видел души зверей — простые, инстинктивные, пульсирующие голодом и страхом. Видел, как болезнь подбирается к молодому деревцу, и знал, что оно умрёт через неделю. Видел, как в корнях старого пня прячется семейство каких-то мелких существ, и точно знал, в какую сторону они побегут, если он топнет ногой. Это было похоже на всезнание — и от этого всезнания кружилась голова.

Один раз он встретил крупного зверя — нечто среднее между медведем и волком, покрытое бурой, свалявшейся шерстью. Раньше он бы испугался. Теперь он просто посмотрел на зверя — и увидел его слабость. Старая рана на левом боку, едва затянувшаяся. Боль в суставе задней лапы. Зверь почувствовал его взгляд и замер. Он тоже видел — не так, как Кнат, но достаточно, чтобы понять: перед ним не жертва. Перед ним хищник. Медленно, не сводя с Кната глаз, зверь попятился и исчез в подлеске.

— Хорошо, — прокомментировал Могол, наблюдавший за этой сценой. — Ты учишься. Но помни: не все враги так просты. Некоторые умеют скрывать свои слабости. Некоторые вообще не имеют слабостей.

— У всех есть слабости, — ответил Кнат. — Просто не все их видят.

Он продолжал путь. К вечеру его новое зрение немного притупилось — или он просто начал привыкать. Теперь он мог переключаться между обычным видением и «глубинным», как он его называл. Это требовало усилий, но усилия стоили того. Он чувствовал себя увереннее, сильнее, чем когда-либо. Даже голод, всегдашний спутник, отступил на второй план: ему было не до еды. Он питался правдой, и эта пища была самой сытной из всех.

Ночью, когда он сидел у своего убежища, глядя в темноту своим новым зрением, Тень снова заговорила.

«Тебе нравится, — произнесла она. — Я знала, что понравится. Ты создан для этого. Для власти. Для знания. Для контроля. Ты не жертва. Ты — хищник. Всегда был им. Просто боялся признать».

— Я не хищник, — возразил Кнат, но голос его прозвучал неубедительно. — Я просто... хочу выжить.

«Конечно, — согласилась Тень. — Выжить. А потом — победить. А потом — править. Таков путь. И ты на него вступил. Добро пожаловать, брат».

Кнат не ответил. Он смотрел на лес, который теперь лежал перед ним как открытая книга, и думал о том, что сказала Тень. Хищник. Власть. Контроль. Когда-то эти слова пугали его. Теперь они казались... естественными. Он действительно устал быть жертвой. Действительно хотел контролировать свою судьбу. И если для этого нужно стать хищником — что ж, он им станет.

Где-то далеко, за многие вёрсты отсюда, Охот сидел у костра и смотрел в огонь. Он не знал, что его ученик только что переступил ещё одну черту. Но он почувствовал — как чувствуют приближение грозы. И старый шаман вздохнул. Он знал: когда Кнат вернётся, это будет уже не тот мальчик, которого он увёл из Белых Камней.

Глава 17

Неделя прошла с тех пор, как Кнат принял дар Тени, и каждый день этой недели был откровением. Он смотрел на мир новыми глазами — в буквальном смысле, — и мир раскрывался перед ним, как труп под ножом: слой за слоем, тайна за тайной. Он видел души зверей, видел течение соков в деревьях, видел, как гниль подбирается к корням, как смерть плетёт свою паутину в каждом живом существе. Это было опьяняюще. Он чувствовал себя всезнающим, всемогущим, неуязвимым. Даже Могол, всегда смотревший на него с оттенком снисходительного превосходства, теперь казался... прозрачным. Кнат видел его душу — сложную, многогранную, оплетённую старыми шрамами, — и понимал: ворон не просто дух. Он был человеком. Когда-то. И это знание давало Кнату странное, незнакомое прежде чувство превосходства.

Но была и другая сторона дара. Та, о которой Тень не предупреждала.

С каждым днём грань между его собственными мыслями и её шёпотом становилась всё тоньше. Раньше он слышал её только когда она сама решала заговорить — в моменты слабости, в ночных кошмарах, в минуты гнева. Теперь она звучала постоянно. Как фон. Как тихий, неотвязный голос, комментирующий каждый его шаг, каждую мысль, каждое решение. Сначала он пытался игнорировать его. Потом — спорить. Но она всегда находила контраргумент, всегда знала, что сказать. И всегда была права. В этом и заключалась ловушка: она говорила правду, и отрицать её было невозможно.

«Ты должен быть жёстче, — шептала она, когда Кнат, повинуясь старой привычке, хотел пощадить раненого зверя. — Он всё равно умрёт. Быстрая смерть — милосердие. Ты сам это знаешь».

И Кнат добивал.

«Этот ручей отравлен, — предупреждала она, когда он наклонялся напиться. — Ты видишь гниль в воде. Не будь глупцом».

И Кнат отступал, находя другой источник.

«Могол что-то скрывает, — нашёптывала она по ночам. — Ты видел его душу. Там есть тьма. Тайна. Он не друг тебе. Он — слуга Хозяйки, такой же тюремщик, как Охот».

И Кнат начал смотреть на ворона иначе. С подозрением. С холодком. Могол, со своей стороны, замечал это и становился всё более молчаливым, всё более отстранённым. Он больше не давал советов, не комментировал происходящее, только указывал путь и наблюдал. И в его чёрном, ничего не выражающем глазу Кнату чудилось что-то похожее на тревогу. Или на печаль.

Но хуже всего были сны. Сны, в которых Кнат не был собой. Он видел себя со стороны — высокого, облачённого в чёрные ритуальные одежды, с короной из ветвей на голове. Он стоял на вершине холма, а внизу, на равнине, простиралось поле битвы. Люди, духи, звери — все смешались в кровавой каше. Он простирал руку, и целые отряды падали замертво. Он дул, и поднимался ветер, сбивающий с ног. Он улыбался. И улыбка эта была улыбкой Тени. Он просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем, и долго лежал, глядя в темноту, пытаясь убедить себя, что это был только сон. Но он знал: это не просто сон. Это послание. Или пророчество. Или цель, к которой вела его Тень.

На седьмую ночь всё изменилось.

День выдался особенно тяжёлым. Прилив силы, которого он ждал уже несколько дней, всё не наступал, и Кнат чувствовал себя выжатым. Дар Тени, требующий постоянного напряжения, высасывал из него последние соки. Он брёл по лесу, спотыкаясь, и даже кутхи, обычно послушные, казались вялыми и неотзывчивыми. Могол улетел куда-то ещё затемно, пробормотав что-то о «делах, которые не касаются ученика», и Кнат был один. Совсем один. И тишина Пустоземья, которую он когда-то ненавидел, а потом научился слушать, теперь снова давила на уши, как ватная стена.

Он остановился на ночлег у подножия очередного искорёженного гиганта. Дерево было мёртвым — он видел это своим новым зрением: ни искры жизни в сердцевине, ни тока соков под корой. Только сухая древесина, источенная червями и грибком. Такие деревья встречались в Пустоземье редко, и Кнат избегал их: они были пустыми, мёртвыми не только телом, но и духом. В них не было даже тех слабых, едва различимых голосов, что населяли живые стволы. Но сегодня у него не было выбора: ноги подкашивались, голова кружилась от усталости. Он сел, привалившись спиной к сухому стволу, и закрыл глаза.

Тень была тут как тут.

«Ты устал, — прошелестела она. — Ты истощён. Тебе нужно отдохнуть. Поспи. Я посторожу».

— Ты никогда не сторож, — пробормотал Кнат, не открывая глаз. — Ты всегда чего-то хочешь.

«Я хочу, чтобы ты был сильным, — ответила она. — Сильный шаман должен уметь восстанавливать силы. Ты ещё не научился этому. Но я могу помочь. Спи. Доверься мне. Хотя бы раз».

Кнат хотел возразить, но слова застряли в горле. Усталость была слишком велика. Он провалился в сон мгновенно, как падают в яму, и сон этот был чёрным, как сама Тень.

Ему ничего не снилось — по крайней мере, он ничего не запомнил. Но проснулся он не там, где заснул.

Холод коснулся его щеки. Не тот обычный холод Пустоземья — влажный, липкий, — а другой: резкий, сухой, как прикосновение стали на морозе. Кнат открыл глаза и увидел камень. Гладкий, блестящий от инея край скалы, обрывающийся в пустоту. Он лежал на самом краю обрыва, свесив одну ногу в пропасть. Ещё несколько дюймов — и он бы упал.

Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, отдаваясь в висках. Кнат осторожно, очень осторожно отполз от края и только тогда осмелился поднять голову и оглядеться.

Он был на вершине невысокой, но крутой скалы, возвышавшейся над морем переплетённых ветвей. Таких мест в Пустоземье он ещё не встречал. Внизу, насколько хватало глаз, простирался лес — но не тот, по которому он брёл последние недели, а другой: более тёмный, более густой, с кронами, похожими на спины гигантских чудовищ. Над лесом висел всё тот же желтоватый туман, но здесь, на высоте, он казался плотнее, словно его можно было потрогать руками. И из этого тумана доносились звуки: не голоса, не вой, а что-то среднее — ритмичное, утробное гудение, похожее на дыхание спящего великана.

Как он здесь оказался? Последнее, что он помнил, — мёртвое дерево, к которому привалился, и голос Тени: «Спи. Доверься мне». Значит, она привела его сюда. Во сне. Пока его разум спал, тело двигалось, повинуясь её воле.

— Ты, — прохрипел он, и голос прозвучал глухо, словно его губы ещё не до конца проснулись. — Ты пыталась убить меня.

«Убить? — в голове зазвучал знакомый, лишённый интонаций голос. — Если бы я хотела убить тебя, ты бы уже лежал внизу. Я просто показала тебе кое-что. Смотри».

Кнат снова взглянул в пропасть. И теперь, включив своё новое зрение, он увидел то, что было скрыто. Там, в глубине, среди корней и камней, лежали кости. Много костей. Человеческих. Несколько скелетов — может быть, пять, может быть, больше, — разбившихся о скалы. Их души давно отлетели, но остатки боли всё ещё витали над этим местом, как слабый, едва уловимый запах. Кнат видел их ауры — тусклые, серые пятна на чёрном фоне.

— Кто они? — спросил он, хотя уже догадывался.

«Другие ученики, — ответила Тень. — Те, кто не прошёл. Охот не говорил тебе? Каждые десять-пятнадцать лет он приводит сюда нового. И многие не возвращаются. Их ломает Пустоземье. Или я. Или они сами».

Кнат смотрел на кости, и внутри у него всё холодело. Так вот что значили слова Могола: «Остальные сломались». Они не просто умерли от голода или пали жертвой духов. Они поддались Тени. Она вела их сюда — на этот самый обрыв — и они шагали в пропасть, думая, что летят к свободе. Или к силе. Или к мести. А на самом деле — к смерти.

— Почему я ещё жив? — спросил он. — Ты могла столкнуть меня. Могла заставить шагнуть. Почему не сделала этого?

Тень помолчала. Потом ответила — и в её голосе Кнат уловил что-то новое: не насмешку, не злорадство, а... осторожность?

«Ты сильнее их. Ты нужен мне. Не как жертва — как партнёр. Я хочу, чтобы ты выжил. Хочу, чтобы ты вернулся. Хочу, чтобы ты отомстил. Но для этого ты должен перестать бояться меня и начать доверять. Мы — одно целое. И чем быстрее ты это поймёшь, тем лучше для нас обоих».

— Мы не одно целое, — сказал Кнат, и голос его прозвучал неожиданно твёрдо. — Ты — паразит. Ты питаешься моими страхами. Ты шепчешь мне ложь, притворяясь правдой. Ты пыталась убить меня сегодня — не столкнув, так показав этот обрыв. Ты хотела, чтобы я испугался. Чтобы понял, что полностью в твоей власти. Чтобы сдался.

Он встал на ноги — осторожно, стараясь не смотреть на край. Голова кружилась, но он заставил себя держаться прямо.

«Ты ошибаешься, — возразила Тень, но теперь в её голосе слышалось раздражение. — Я не враг. Я — твоя сила. Твоя воля. Твоя свобода. Посмотри на меня! Разве я похожа на паразита? Разве паразит даёт такие дары?»

— Паразит всегда даёт дары, — ответил Кнат. — Чтобы хозяин не сопротивлялся. Чтобы привык. Чтобы забыл, кем был. Ты дала мне зрение — но вместе с ним ты лишила меня покоя. Ты говоришь о свободе — но сама ведёшь меня, как быка на верёвке. Ты обещаешь месть — но месть нужна тебе, не мне. Я не хочу мстить. Я хочу...

Он осёкся. Чего он хотел? Выжить? Вернуться? Стать шаманом? Все эти цели вдруг показались мелкими, ничтожными. Потому что за ними стояла она. Тень. Она отравила каждое его желание, каждую мысль, каждую мечту. Она была как гниль, которую он видел в деревьях, — незаметная, всепроникающая, пожирающая изнутри.

— Я хочу избавиться от тебя, — сказал он наконец. — Вот чего я хочу.

Тень расхохоталась. Беззвучно, но Кнат услышал этот смех — внутри головы, как эхо далёкого грома. Это был страшный смех. В нём не было ни веселья, ни угрозы — только бесконечная, всепоглощающая уверенность.

«Избавиться? — переспросила она, отсмеявшись. — Глупый, глупый мальчик. Ты не можешь избавиться от меня. Я — это ты. Я была с тобой с тех пор, как ты впервые увидел смерть. Я росла вместе с тобой. Я знаю каждую твою мысль, каждый страх, каждую слабость. И ты знаешь меня. Мы — одно. И единственный способ избавиться от меня — это умереть. Ты готов?»

Кнат стоял на краю обрыва и смотрел в туманную даль. Внизу, среди камней, белели кости тех, кто не справился. Тех, кто, возможно, тоже когда-то стоял на этом месте и задавал те же вопросы. И ответ, который они получили, был один. Ответ, который Тень предлагала и ему: сдаться или умереть.

Но был ли третий путь?

Он вспомнил слова Могола: «Тень — это часть тебя. Ты не можешь уничтожить её, не уничтожив себя. Но ты можешь понять её. Можешь принять свою злость и свой страх, перестать их стыдиться. Тогда Тень потеряет власть над тобой». Тогда, услышав это, Кнат не понял. Теперь, стоя над пропастью, он начинал понимать. Тень питалась его сопротивлением. Каждое «нет», которое он говорил ей, делало её сильнее. Потому что это «нет» было продиктовано страхом. А страх был её пищей.

Что, если перестать бояться? Что, если перестать бороться — не сдаваясь, но принимая? Признать, что тьма внутри него — это часть его. Не враг, не паразит, не чужеродная сущность. Просто тёмная сторона его души, которую он так долго отрицал. Признать — и тем самым лишить её силы.

— Я не готов умереть, — сказал он наконец, глядя в туман. — Но и сдаваться я не буду. Ты говоришь, что мы — одно. Хорошо. Давай проверим.

Он закрыл глаза и сделал то, чего никогда не делал раньше: он перестал отталкивать Тень. Вместо этого он впустил её. Не как гостя — как хозяина, который наконец открыл дверь в запертую комнату. Он почувствовал, как холод разливается по телу, как тьма заполняет каждую клетку, как его собственное сознание отступает, освобождая место для неё. Это было страшно. Чудовищно страшно. Но он не сопротивлялся.

Тень замерла. Она не ожидала этого.

«Что ты делаешь?» — спросила она, и в её голосе впервые прозвучала неуверенность.

— Я принимаю тебя, — ответил Кнат, и его собственный голос прозвучал словно со стороны: глухо, искажённо, но всё ещё узнаваемо. — Ты хотела этого с самого начала. Ты хотела, чтобы я перестал бороться. Вот. Я больше не борюсь. Входи. Заполняй меня. Будь мной.

Тень колебалась. Она привыкла к сопротивлению. Привыкла к тому, что Кнат боится её, ненавидит, отталкивает. Это была её стихия — борьба. А теперь он открылся. И она не знала, что делать с этой открытостью. Впервые за всё время их существования Тень почувствовала... замешательство.

«Ты хитришь», — произнесла она наконец. — «Это ловушка».

— Никакой ловушки, — ответил Кнат. — Ты хотела быть мной? Будь. Я устал. Устал от страха, от ненависти, от вечной войны с самим собой. Если мы действительно одно целое, давай жить как одно целое. Давай делить это тело, этот разум, эту душу. Давай вместе вернёмся в деревню. Вместе встретим Охота. Вместе решим, что делать дальше.

Тень молчала. Кнат чувствовал её смятение — как волны, расходящиеся по тёмной воде. Она ожидала битвы, а получила капитуляцию. Ожидала страха, а получила приглашение. И это сбивало её с толку.

«Ты не понимаешь, — заговорила она после долгой паузы. — Если я войду полностью, ты исчезнешь. Останется только я. Только сила. Только воля к власти. Ты этого хочешь?»

— Нет, — ответил Кнат. — Я хочу другого. Я хочу, чтобы мы научились жить вместе. Не как враги, не как паразит и хозяин, а как... союзники. Ты — моя тёмная сторона. Но у меня есть и светлая. Есть память о матери. Есть благодарность Охоту, несмотря ни на что. Есть надежда, что всё это было не зря. Я не хочу терять это. Но я готов признать, что ты — тоже часть меня. И перестать тебя ненавидеть.

Тень издала странный звук — нечто среднее между вздохом и скрежетом. Кнат почувствовал, как холод внутри него отступает. Не уходит — просто перестаёт давить. Она отступала. Неохотно, но отступала.

«Ты странный, — произнесла она наконец. — Никто из них не предлагал мне союз. Они все боялись. Ненавидели. Сражались до конца. А ты... ты предлагаешь мир».

— Потому что я устал воевать, — ответил Кнат. — Устал бояться. Если ты действительно хочешь, чтобы я стал сильным, — давай делать это вместе. Но не так, как раньше. Не через ложь и манипуляции. Через правду. Через доверие.

«Доверие? — в её голосе послышалось что-то похожее на усмешку. — Ты хочешь, чтобы тёмная сторона твоей души была честной? Это... неожиданно».

— Попробуй, — сказал Кнат. — Хотя бы раз. Просто будь со мной. Не как паразит. Как партнёр.

Тень замолчала надолго. Кнат стоял на краю обрыва, чувствуя, как холодный ветер треплет его волосы, и ждал. Он не знал, сработает ли его план. Не знал, можно ли договориться с собственной тьмой. Но он понял одно: сражаться с ней — значит кормить её. А кормить её — значит погибнуть, как те, чьи кости лежали внизу. Единственный шанс — изменить правила игры. Перестать видеть в ней врага. Признать её частью себя — не подчиняясь, но и не отрицая.

И это сработало.

Он почувствовал, как Тень медленно, словно нехотя, отступает. Не исчезает — она никогда не исчезнет, — но перестаёт быть отдельной сущностью, противостоящей ему. Она становится тем, чем и должна была быть: тенью. Частью его души. Тёмной, опасной, но частью. А не хозяином.

«Хорошо, — произнесла она наконец, и голос её прозвучал тише, спокойнее, чем обычно. — Я попробую. Не потому, что доверяю тебе. Потому что мне интересно. Ты первый, кто предложил это. Посмотрим, что из этого выйдет».

Кнат выдохнул. Он не заметил, что всё это время задерживал дыхание. Тело его дрожало от напряжения, но он чувствовал себя так, словно сбросил тяжёлый груз. Он всё ещё был на краю обрыва, всё ещё стоял над костями мёртвых учеников, но теперь это не пугало его. Это напоминало. Напоминало о том, что его путь — не единственный. И что он может выбрать другой.

— Нам нужно вернуться в лагерь, — сказал он вслух. — И найти Могола. Я должен рассказать ему.

«Расскажешь, — согласилась Тень. — Но помни: я всё ещё здесь. Я всё ещё часть тебя. И я не стану мягче только потому, что мы заключили перемирие».

— Я и не жду, что станешь, — ответил Кнат. — Ты — это я. А я не мягкий. Больше нет.

Он осторожно, шаг за шагом, начал спускаться со скалы. Это было непросто: склон был крутым, а его тело всё ещё дрожало после пережитого. Но он двигался уверенно, цепляясь за корни и выступы, и с каждым шагом чувствовал, как возвращается контроль. Не тот иллюзорный контроль, что давала Тень, а настоящий — контроль над собой.

Когда он наконец спустился и ступил на мягкий мох Пустоземья, его уже ждали. Могол сидел на ветке ближайшего дерева и смотрел на него всё тем же немигающим чёрным глазом. Но теперь Кнат видел в этом глазу не насмешку и не тревогу, а нечто иное. Облегчение? Или одобрение?

— Ты сделал это, — произнёс ворон. — Я чувствую. Ты больше не воюешь с ней.

— Я заключил перемирие, — ответил Кнат. — Не знаю, надолго ли. Но пока — да. Она больше не пытается меня убить.

— Перемирие — это больше, чем удавалось кому-либо из твоих предшественников, — сказал Могол. — Они либо сдавались, либо умирали. Ты нашёл третий путь. Это... впечатляет.

— Ты знал, что она приведёт меня сюда? — спросил Кнат. — Знал про кости?

Могол помедлил. Потом каркнул — утвердительно.

— Знал. Но я не мог тебя предупредить. Ты должен был сам пройти через это. Увидеть. Понять. Если бы я сказал раньше, ты бы не поверил. Или поверил бы, но не прочувствовал. А это разные вещи.

Кнат кивнул. Он не злился на Могола — усталость притупила все эмоции. Он просто принял этот факт, как принял многие другие за время своего пребывания в Пустоземье. Здесь всё было уроком. Даже предательство. Даже ложь. Даже кости на дне пропасти.

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь — отдых, — ответил Могол. — Ты заслужил. А завтра мы продолжим путь. Ты сделал важный шаг, но до конца ещё далеко. Тень признала тебя. Но Хозяйка — нет. И Охот — нет. Тебе ещё многое предстоит.

— Я знаю, — сказал Кнат. — Но теперь я готов.

Они вернулись в лагерь молча. Кнат шёл, глядя под ноги, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Не тело, не разум — душа. Она больше не была полем битвы. Она была... целой. Пока ещё шаткой, неустойчивой, но цельной. Тёмная и светлая стороны наконец перестали рвать его на части. И в этом была сила. Не та, что даётся духами или отбирается у других. А та, что рождается из внутреннего равновесия.

Ночью, сидя у своего убежища, он снова заговорил с Тенью. Но теперь это был не спор и не борьба. Это был разговор.

— Ты всё ещё хочешь мести? — спросил он.

«Да, — ответила она. — Охот заслуживает наказания. Он сломал тебя. Он убил своего сына. Он превратил тебя в инструмент. Я не прощу ему этого».

— Я тоже не прощу, — сказал Кнат. — Но я не буду мстить. Месть — это его путь. Я пойду другим. Я покажу ему, что можно быть сильным, не убивая невинных. Что можно служить равновесию, не теряя человечности. Я докажу, что он ошибался.

«Это трудно, — заметила Тень. — Гораздо труднее, чем просто убить его».

— Знаю. Но я не ищу лёгких путей. Лёгкие пути ведут к обрыву. Я видел.

Тень промолчала. Но в этом молчании Кнату послышалось что-то похожее на согласие. Или на уважение. Он не был уверен. Но впервые за долгое время он лёг спать без страха. И сны его, когда они пришли, были спокойными и светлыми. Ему снился лес — не Пустоземье, а другой, из детства. С высокими соснами, с настоящим солнцем, с голосами птиц. Он шёл по этому лесу и знал, что он — дома. И Тень шла рядом с ним, но не как враг — как спутник. Молчаливый и тёмный, но спутник.

Глава 18

После ночи на краю обрыва, после перемирия с Тенью, Кнат почувствовал, как что-то внутри него сдвинулось. Не сломалось — именно сдвинулось, словно последний кусочек мозаики встал на место. Он больше не был разделён. Тёмная и светлая стороны его души, которые прежде рвали его на части, теперь сосуществовали — пусть и с настороженностью, пусть и без полного доверия, но сосуществовали. И это давало ему новую, незнакомую прежде силу. Не ту, что дарят духи. Не ту, что пробуждается в ярости или страхе. А спокойную, глубокую, как подземное озеро, силу целостности.

Он проснулся на следующее утро — или в то, что заменяло утро в Пустоземье, — и сразу понял: что-то изменилось. Не в лесу, не в воздухе, не в тусклом желтоватом свете, который по-прежнему сочился сквозь сплетённые кроны. Внутри. Он чувствовал ритм Пустоземья так же ясно, как биение собственного сердца. Чувствовал, как силы — те самые, что то прибывали, то убывали, — сейчас находятся в точке равновесия. Не прилив и не отлив. Момент покоя, момент тишины, момент, когда грань между мирами истончается до предела.

Он сел, скрестив ноги, и посмотрел на свои руки. Они были грубыми, покрытыми шрамами и мозолями, с обломанными ногтями и въевшейся в кожу грязью. Руки охотника, руки убийцы, руки шамана. Но сейчас они не дрожали. Они были спокойны, как никогда.

— Ты чувствуешь, — произнёс Могол, сидевший на своём обычном месте — на ветке над головой Кната. Это был не вопрос, а утверждение.

— Да, — ответил Кнат. — Прилив и отлив сошлись. Сейчас — точка равновесия. Я должен использовать её.

— Должен, — согласился ворон. — Второй год подходит к концу. Ты прошёл через голод, мороки, Тень. Ты научился слышать, видеть и говорить. Теперь ты должен сделать следующий шаг. Шаг, который превращает ученика в шамана.

— Путешествие в Нижний мир, — сказал Кнат. Это не было догадкой — он знал. Знал так же, как знал, когда идти на охоту, когда прятаться от бури, когда слушать ветер. Это знание пришло изнутри, из той самой целостности, которую он обрёл.

— Да, — подтвердил Могол. — Ты готов. Не идеально — ты ещё слишком зелён для настоящего путешествия, — но достаточно, чтобы заглянуть за край. Чтобы увидеть Её. Чтобы услышать то, что Она скажет. А главное — чтобы вернуться.

— А можно не вернуться? — спросил Кнат, и в его голосе не было страха, только холодное любопытство.

— Можно, — ответил Могол. — Многие уходили и не возвращались. Их души до сих пор бродят по Нижнему миру, забыв, кем они были. Ты должен помнить. Помнить, кто ты, откуда пришёл и зачем. Это единственный якорь. Потеряешь его — потеряешь себя.

Кнат кивнул. Он поднялся, закинул котомку за спину и взял бубен — тот самый, что получил из рук Охота год назад. Кожа на бубне была тёплой, почти горячей, словно предвкушала то, что должно произойти.

— Где? — спросил он коротко.

— Там, где ты уже был, — ответил Могол. — У дуба.

Дуб встретил его всё тем же молчаливым величием. Он стоял на поляне — огромный, в пять обхватов, с могучей кроной, уходящей в небо, и корнями, пронизывающими землю до самого сердца Пустоземья. В первый раз, когда Кнат пришёл сюда, он был измученным, истощённым юношей, который только что пережил голод и болото. Тогда дуб показался ему чудом, оазисом, местом силы. Теперь, глядя на него новым зрением, он видел гораздо больше.

Дуб был не просто деревом. Он был осью. Центром. Точкой, где сходились миры — Верхний, где жили люди и звери, Средний, где обитали духи, и Нижний, куда уходили мёртвые и откуда приходили сны. Его корни уходили так глубоко, что Кнат не мог проследить их взглядом — они терялись где-то в толще земли, в слоях камня и глины, в подземных реках и пещерах, полных древних костей. А крона уходила вверх, в те слои неба, которые были скрыты за желтоватой пеленой, туда, где, может быть, всё ещё светило настоящее солнце.

Дупло в стволе всё ещё было здесь — чёрное, словно выжженное молнией, с оплавленными краями, из которых сочилась тёмная, маслянистая жидкость. Запах ладана, хвои и старой кожи — запах Охота — всё ещё витал вокруг. Но теперь Кнат знал: это не просто дупло. Это врата.

Он остановился в нескольких шагах от дуба и опустился на колени. Медленно, ритуально, он начал готовиться. Сперва высыпал на землю перед собой горсть сушёных трав — тех, что собрал ещё в первый год, наученный Охотом. Травы были жалкими, поблёкшими, но они хранили в себе частицу прежнего мира. Потом достал нож — тот самый, с костяной рукоятью, — и сделал небольшой надрез на левой ладони. Кровь выступила тёмными, почти чёрными каплями. Он сжал руку в кулак, давая крови пропитать травы, а затем прижал окровавленную ладонь к земле у корней дуба.

Земля вздрогнула. Едва заметно, но он почувствовал — не телом, а тем внутренним слухом, который пробудил в нём ветер.

Он взял бубен. Тот был горячим, почти обжигал пальцы. Кнат начал бить — не громко, не хаотично, а медленно, размеренно, в такт биению своего сердца. Бум. Бум. Бум. Звук разносился по поляне, отражался от стволов, возвращался эхом. Но странное дело: эхо возвращалось не таким, каким уходило. В нём слышались другие ритмы — более древние, более глубокие. Будто сама земля отвечала ему.

Он закрыл глаза и начал погружаться. Это было похоже на падение — но не вниз, а вглубь. Сквозь слои собственного сознания, сквозь воспоминания, сквозь страхи. Он видел лица: мать, отец, Охот, мальчик с перерезанным горлом, Могол. Все они проплывали перед ним, но он не цеплялся за них. Он шёл дальше. Вниз. В темноту.

А потом он увидел Нижний мир.

Это было место, которое невозможно описать словами, потому что слова принадлежат миру живых. Здесь не было ни верха, ни низа, ни света, ни тьмы — только бесконечное, текучее пространство, сотканное из тумана и теней. В этом пространстве плавали осколки реальности: обрывки воспоминаний, сгустки эмоций, тени умерших, которые ещё не обрели покой. Всё это двигалось, кружилось, перетекало одно в другое, повинуясь каким-то непостижимым законам.

Кнат шёл по этому пространству — не ногами, а намерением. Его тело осталось там, на поляне, у корней дуба, скорчившись на земле с бубном в руке. Здесь же была только его душа — обнажённая, уязвимая, но цельная. Тень была рядом. Он чувствовал её присутствие — молчаливое, настороженное, но не враждебное.

— Где Она? — спросил он, и его голос прозвучал странно: одновременно внутри и снаружи, как эхо, которое не затухает.

— Ищи, — ответила Тень. — Она здесь. Всегда здесь.

И он пошёл. Сквозь туман, сквозь тени, сквозь шёпот мёртвых, которые тянули к нему свои бесплотные руки. Некоторые из них были знакомы: он узнавал лица деревенских, умерших от мора; видел охотников, заблудившихся в тайге; видел даже того каторжника, которого убил когда-то, защищаясь. Но он проходил мимо. Его цель была дальше.

А потом он увидел Её.

Хозяйка Пустоземья возвышалась перед ним, как гора. Она была огромна — не физически, а сущностно. Её фигура, сотканная из ветвей, паутины и костей, заполняла собой всё пространство, и в то же время она не имела чётких очертаний. Она была и деревом, и зверем, и женщиной, и бурей — всё одновременно, всё сразу. Её лицо было лицом его матери, и лицом бабки, и лицом Охота, и лицом мальчика с перерезанным горлом — все они накладывались друг на друга, как слои слюды, и каждый слой скрывал что-то ещё, что-то более древнее и страшное. Её глаза — а она смотрела на него — были как два провала в бездну. В них не было ни злобы, ни доброты. Только знание. Бесконечное, всеобъемлющее знание, которое длится вечность.

— Ты пришёл, — произнесла она, и её голос был тем самым воем, который он слышал из трещины, и тем самым шёпотом, которым пели грибы, и тем гулом, которым гудели корни. Все звуки Пустоземья слились в этом голосе. — Ты пришёл рано. Ещё год. Но ты уже мой.

Кнат стоял перед ней — крошечная фигурка у подножия горы, — и не чувствовал страха. Только трепет. Только благоговение. Только понимание. Он был перед лицом того, что больше любого бога, больше любого духа, больше самой жизни и смерти. Перед лицом Пустоземья.

— Я знаю, — ответил он, и его голос, хоть и слабый, прозвучал твёрдо. — Я пришёл, чтобы услышать. Что ты хочешь мне сказать?

Хозяйка склонила голову — движение, от которого содрогнулся весь Нижний мир. Тени вокруг заколебались, туман уплотнился.

— Ты прошёл два круга, — произнесла она. — Ты выжил в голоде. Ты не пал от мороков. Ты принял свою Тень. Ты научился слышать и видеть. Ты сильнее, чем был твой учитель в твои годы. Но ты ещё не готов.

— К чему не готов? — спросил Кнат.

— К тому, что ждёт тебя впереди, — ответила Хозяйка. — Третий круг — это круг Крови. Ты будешь умирать и рождаться. Ты потеряешь всё, что у тебя осталось, и обретёшь то, чего не имел никогда. Ты станешь мной — или не станешь никем. Середины нет.

Кнат молчал. Он знал, что так будет. Знал с того момента, как увидел кости учеников на дне пропасти. Знал с того момента, как Охот в его видении перерезал горло собственному сыну. Путь шамана — это путь потерь. И третий год будет самым страшным.

— Что я должен сделать? — спросил он наконец.

— Ты должен выбрать, — ответила Хозяйка. — Не сегодня. Не сейчас. Но скоро. Ты должен будешь решить, чем ты готов пожертвовать, чтобы получить силу. Твой учитель отдал сына. Другие отдавали себя. Ты — что отдашь ты?

Кнат подумал о матери. О братьях. О деревне. Но всё это уже было потеряно. Потом подумал о Моголе — но ворон не принадлежал ему. Потом — о Тени. Но Тень была частью его самого. Оставалось только одно. То, что он берёг всё это время. То, что делало его человеком даже здесь, в сердце Пустоземья.

— Свою человечность? — спросил он тихо.

— Возможно, — ответила Хозяйка. — А возможно, и что-то большее. Узнаешь, когда придёт время. А пока — живи. Учись. Готовься. Через год ты придёшь ко мне снова. И тогда я спрошу тебя в последний раз.

Она начала отступать — или это он отступал? Пространство вокруг поплыло, теряя очертания. Тени сгустились, туман стал плотнее. Последнее, что увидел Кнат, был её взгляд — два провала в бездну, в которых отражалась его собственная душа. А потом всё исчезло.

Он очнулся на поляне, у корней дуба. Тело его лежало на земле, скорчившись, бубен выпал из ослабевших пальцев и валялся рядом. Рот был полон земли — видимо, он упал лицом в мох во время транса. Кнат сплюнул, сел и долго сидел, приходя в себя. Голова кружилась, перед глазами плыли разноцветные пятна. Но внутри было спокойно. Так спокойно, как никогда прежде.

Могол сидел на ветке дуба и смотрел на него.

— Ты вернулся, — констатировал он.

— Да, — ответил Кнат. — Я говорил с Ней.

— И что Она сказала?

— Что я ещё не готов. Что третий год будет самым трудным. Что я должен буду выбрать, чем пожертвовать.

Могол помолчал. Потом каркнул — негромко, задумчиво.

— Она права. Ты прошёл два круга, но третий — это не просто испытание. Это смерть и перерождение. Ты должен будешь умереть как человек, чтобы родиться как шаман. Не все проходят через это. Многие предпочитают остаться людьми и уйти из Пустоземья, сломленные, но живые. Ты ещё можешь выбрать этот путь.

— Нет, — ответил Кнат. — Я уже выбрал. Я пройду до конца.

— Даже если конец будет означать потерю всего, что ты есть?

— Даже тогда.

Могол склонил голову набок — его обычный жест, но теперь в нём было что-то новое. Что-то похожее на уважение.

— Тогда вставай, — сказал он. — Второй рубеж пройден. Начинается Год Крови.

Кнат поднялся. Тело слушалось плохо, ноги дрожали, но он заставил себя выпрямиться. Огляделся. Поляна была всё той же: дуб, мох, грибы. Но теперь он знал: это место — центр мира. Или, по крайней мере, центр его мира. Здесь началось его посвящение, здесь он получил бубен, здесь он впервые заглянул за край. И сюда он вернётся через год. Чтобы закончить то, что начал.

Он повернулся и зашагал прочь. Могол летел впереди. Лес смыкался за ними, и в его глубине уже зарождались новые испытания — те, что ждали его в третий, последний год. Но Кнат не боялся. Впервые за два года он чувствовал не просто решимость — он чувствовал силу. Свою силу. Не данную духами, не украденную у Тени. Заработанную. Выстраданную. Настоящую.

И где-то далеко, в мире людей, Охот проснулся среди ночи от странного чувства. Он сел на своей лежанке, прислушался к темноте. Что-то изменилось. Что-то сдвинулось в равновесии мира. Он не знал точно, что именно, но догадывался. Его ученик прошёл второй рубеж. И теперь начинается обратный отсчёт.

Старый шаман вздохнул, потёр морщинистый лоб и пробормотал в темноту:

— Хорошо. Очень хорошо. Но впереди — самое трудное. Держись, мальчик. Держись.

И ночь поглотила его слова, как Пустоземье поглощало всё — и свет, и звук, и надежду.

Глава 19

Третий год начался незаметно.

Кнат ожидал, что Год Крови будет похож на предыдущие — испытания, боль, борьба. Он приготовился к новым атакам Тени, к новым морокам, к новым встречам с духами. Но лес молчал. Мороки не приходили. Тень, с которой он заключил шаткое перемирие, вела себя почти дружелюбно — или, по крайней мере, не враждебно. Даже голод, его вечный спутник, словно отступил: то ли тело привыкло обходиться малым, то ли Пустоземье наконец признало его своим.

Но это затишье было обманчивым. Кнат чувствовал это кожей, костями, тем новым зрением, которое даровала ему Тень. Лес не отступил — он копил силы. И сам Кнат менялся, но не так, как раньше. Прежде перемены были внешними: тело худело, мышцы крепли, кожа грубела. Теперь же изменения происходили глубоко внутри, на том уровне, где душа соприкасается с телом.

Всё началось с холода.

Однажды утром — если это было утро — Кнат проснулся и почувствовал, что его левая рука онемела. Не просто отлежал во сне, а именно онемела — стала чужой, непослушной, словно принадлежала кому-то другому. Он попытался размять её, растереть, но холод не уходил. Холод был не физическим — согреться у костра или под плащом не получалось. Он шёл изнутри, из самой сердцевины костей, и Кнат знал: это начало.

— Что со мной? — спросил он Могола, который сидел на своём обычном месте — на ветке над головой.

— Ты развоплощаешься, — ответил ворон. В его скрипучем голосе не было ни тревоги, ни удивления — только констатация факта. — Твоё тело готовится отпустить дух. Это естественный процесс. Третий год — это год разделения. Ты должен научиться жить вне тела, чтобы потом вернуться в него уже другим.

— Это опасно?

— Опасно, — подтвердил Могол. — Если дух уйдёт слишком далеко и не сможет найти дорогу обратно, тело умрёт. Если дух задержится вне тела слишком долго, он может забыть, как дышать, как биться сердцем, как быть живым. Многие ученики на этом этапе превращались в бесплотных духов, бродящих по Нижнему миру без памяти и цели. Ты должен быть осторожен.

— Как всегда, — горько усмехнулся Кнат. — Здесь всё требует осторожности.

— Здесь всё требует силы, — поправил Могол. — Но ты уже не тот мальчик, что переступил Черту. У тебя есть и сила, и знание. Используй их.

Кнат попробовал.

Первый сознательный выход из тела произошёл через несколько дней после того, как онемела рука. К тому времени холод распространился по всему телу: конечности стали ватными, сердце билось медленно, как у впадающего в спячку зверя, а дыхание замедлилось настолько, что грудь почти не вздымалась. Кнат нашёл укромное место — яму под корнями выворотня, достаточно глубокую, чтобы укрыть тело от случайных хищников, — и лёг там, скрестив руки на груди, как покойник. Могол сел рядом, обещая сторожить.

— Помни, — сказал ворон перед тем, как Кнат закрыл глаза, — ты должен держать в уме путь обратно. Представь серебряную нить, связывающую твой дух с телом. Она — твой якорь. Не теряй её. Иначе не вернёшься.

Кнат кивнул и закрыл глаза. Он представил нить — тонкую, светящуюся, тянущуюся откуда-то из груди в бесконечность. Сосредоточился на ней, как учил Охот много лет назад, когда они практиковали малые трансы у Первого капища. Но тогда трансы были неглубокими — лёгкое скольжение по поверхности духовного мира. Теперь же он нырял в бездну.

Сначала ничего не происходило. Он лежал и слушал биение своего сердца — медленное, ленивое, как капли воды, падающие в подземном гроте. Потом сердце затихло совсем. Вернее, он перестал его слышать. Тело под ним — или вокруг него? — стало чужим, как сброшенная одежда. И вдруг — рывок. Без боли, без страха — просто внезапная, ошеломляющая лёгкость. Как будто он всю жизнь носил тяжёлые доспехи и вдруг снял их.

Кнат открыл глаза — или то, что заменяло глаза его духу, — и увидел себя со стороны.

Это было самое странное зрелище в его жизни. Внизу, в яме под корнями, лежало его тело. Тощее, покрытое шрамами, с впалыми щеками и спутанными волосами. Оно выглядело мёртвым: кожа бледная, с синеватым отливом, губы посинели, грудь не двигалась. Могол сидел рядом с телом и смотрел прямо на Кната — не на тело, а на его дух, парящий над ямой.

— Ты видишь меня? — спросил Кнат, и его голос прозвучал беззвучно — не в воздухе, а где-то в ином слое реальности.

— Вижу, — ответил Могол. — Ты выглядишь как туман. Почти прозрачный. Но ты здесь. Хорошо. Теперь возвращайся.

Возвращение оказалось мучительным. Дух, привязанный серебряной нитью, снова втиснулся в тело, и Кнат почувствовал боль — не физическую, а метафизическую, боль возвращения в ограниченную, смертную оболочку. Тело показалось ему тесным, как старая одежда, из которой давно вырос. Он открыл глаза — настоящие, физические — и закашлялся, хватая ртом воздух. Сердце забилось часто-часто, навёрстывая упущенное.

— Трудно, — прохрипел он.

— Будет труднее, — ответил Могол. — С каждым разом тело будет принимать дух всё неохотнее. А дух — всё неохотнее возвращаться. В этом и опасность. Однажды тебе просто не захочется обратно.

Кнат попробовал снова через день. И ещё через день. И ещё. С каждым разом выходить становилось легче, а возвращаться — тяжелее. Тело, оставленное духом, быстро остывало, и когда Кнат возвращался, ему приходилось заново привыкать к холоду, к тяжести, к тупой боли в мышцах. Он начал понимать, почему многие ученики не возвращались: быть бесплотным духом, свободным от голода, боли и усталости, было гораздо приятнее, чем быть человеком.

Но он возвращался. Потому что дал слово. Потому что ещё не закончил. Потому что серебряная нить, которую он научился видеть, всё ещё держала его.

Скоро он освоил развоплощение настолько, что мог покидать тело на целые дни. Могол сторожил его физическую оболочку — отгонял кутхов, отпугивал хищников, следил, чтобы тело не замёрзло окончательно. А Кнат странствовал.

Нижний мир был ему уже знаком — он посещал его во время второго рубежа. Но тогда это было краткое, ритуальное погружение. Теперь же он мог бродить по нему часами, изучая его законы и опасности. Нижний мир оказался гораздо больше, чем он представлял. Это был не просто слой реальности под землёй — это был океан. Бесконечный, текучий, населённый бесчисленными сущностями.

Он встречал души мёртвых — не те жалкие тени, что являлись ему в первые годы, а полноценные, сознательные сущности. Некоторые из них были людьми, умершими в Пустоземье или поблизости от него. Другие — древними духами, которые никогда не были живыми в человеческом смысле. Третьи — нечто среднее, гибриды, рождённые из смешения человеческих душ и лесной магии. Все они говорили на разных языках, но Кнат понимал их: здесь, в Нижнем мире, языком была сама суть, а не слова.

Он встретил духа болезни — огромную, бесформенную массу гноящегося, пульсирующего мяса, которая ползала по Нижнему миру, оставляя за собой след из слизи и стонов. Дух не был злым — он просто был. Кнат заговорил с ним и узнал, что болезнь — это не кара и не проклятие, а просто способ существования. Такой же, как здоровье. Просто другая сторона равновесия.

Он встретил духа голода — тощего, скелетообразного, с проваленными глазами и длинными, как паучьи лапы, пальцами. Голод говорил шёпотом, и его голос напоминал Кнату его собственные мысли в первые месяцы за Чертой. «Ты был моим, — шептал Голод. — Ты был моим, но вырвался. Теперь ты стал сильнее меня. Это редкость. Уважаю».

Он встретил даже духа своего собственного страха — мелкого, юркого, похожего на крысу, который когда-то, в первый год, нашёптывал ему о матери и болоте. Теперь этот дух казался жалким и ничтожным. Кнат посмотрел на него — и страх рассыпался, не выдержав его взгляда.

Но самыми странными были встречи с теми, кого он знал при жизни.

Однажды, блуждая по окраинам Нижнего мира, он наткнулся на душу Еремея — того самого деда, чьи коровы первыми заболели мором в год его ухода. Старик сидел на корточках у призрачного костра и что-то вязал из тумана. Он поднял голову, увидел Кната и кивнул, словно они расстались только вчера.

— А, это ты, — прошамкал Еремей. — Допрыгался, значит. Дошаманился. Ну, садись, коли пришёл.

Кнат сел — вернее, его дух принял положение, похожее на сидячее. Он смотрел на старика и чувствовал странную смесь вины и облегчения. Еремей был мёртв. Как и все, кого он знал. Но здесь, в Нижнем мире, смерть не была концом. Просто иным состоянием.

— Прости, — сказал Кнат. — Я мог предупредить. Мог помочь.

— Чего уж теперь, — философски ответил Еремей, не прекращая вязать. — Мор пришёл, мор ушёл. Я своё пожил. Ты вон, погляди на себя — живой ещё. Это главное. А прощать тебя не за что. Ты сам ещё дитё был, когда тебя увели. Какая с тебя ответственность?

Кнат не ответил. Он знал, что Еремей прав — и в то же время не прав. Ответственность на нём была. Всегда была. Просто он не мог её нести, пока не стал тем, кем становился сейчас.

Он простился со стариком и пошёл дальше. Нижний мир раскрывался перед ним всё шире, и с каждым новым шагом Кнат чувствовал, как его прежнее «я» — тот мальчик из Белых Камней, ученик Охота, юноша, переступивший Черту, — отступает, блёкнет, становится просто воспоминанием. Он больше не был прежним. Но кем он становился? Ответа пока не было.

Тень сопровождала его во всех этих странствиях. Она не покидала его, как не покидает обычная тень в солнечный день, но теперь её присутствие ощущалось иначе. Она была спокойна. Молчалива. Почти... умиротворена? Кнат не знал, способна ли Тень на умиротворение, но после их перемирия она действительно изменилась. Она больше не пыталась захватить контроль, не шептала искушающих речей, не насылала кошмары. Она просто была рядом — его тёмная половина, его сила, его воля к жизни и власти. И он начинал привыкать к этому соседству.

— Ты молчишь, — заметил он однажды, когда они вдвоём парили над чёрной, маслянистой рекой, текущей где-то в самых глубоких слоях Нижнего мира.

«А что мне говорить? — отозвалась Тень. — Ты больше не боишься меня. Не ненавидишь. Не пытаешься избавиться. Смысл моих речей был в борьбе. А борьбы больше нет. Ты принял меня — я приняла тебя. Мы стали... терпимы друг к другу».

— Ты всё ещё хочешь, чтобы я отомстил Охоту?

«Да. Но я не буду тебя заставлять. Ты сам придёшь к этому. Месть — это не цель. Это следствие. Ты увидишь его снова, и все слова, которые он скажет, все его объяснения — они покажутся тебе жалкими. И тогда ты поймёшь, что единственный способ освободиться от прошлого — это уничтожить его. Но это будет твой выбор. Не мой».

Кнат задумался. Слова Тени больше не звучали как искушение. Они звучали как предсказание. И это пугало его больше, чем любые угрозы.

Дни шли, и развоплощение становилось всё более привычным. Тело Кната, оставленное в яме под корнями, превратилось в мумию — тощую, высохшую, с серой кожей и выпирающими рёбрами. Если бы кто-то случайно набрёл на него, он бы решил, что это труп. Но Кнат возвращался. Раз в три дня, раз в пять, раз в неделю — он втискивал дух обратно в телесную оболочку, заставлял сердце биться, лёгкие — дышать, желудок — принимать скудную пищу. Могол помогал: приносил воду в клюве, отгонял кутхов, растирал окоченевшие конечности своими крыльями.

— Ты держишься, — говорил ворон. — Дольше, чем я ожидал. Многие на твоём месте уже сдались бы и остались духами.

— Я не сдамся, — отвечал Кнат. — Я обещал.

— Кому? — спрашивал Могол. — Охоту? Мне? Себе?

— Всем, — отвечал Кнат. — Но главное — себе.

И это было правдой. Где-то в глубине души, под слоями холода, тьмы и усталости, всё ещё жила та самая искра. Не магическая, не шаманская — человеческая. Искра, которую Тень так и не смогла погасить. Искра, которая не давала ему остаться духом навсегда. Он должен был вернуться. Не ради Охота, не ради духов, не ради равновесия. Ради себя. Ради того мальчика, который когда-то верил, что станет великим.

Однажды, во время очередного странствия, он наткнулся на границу. Нижний мир был бесконечен, но у него были края — места, где реальность истончалась настолько, что за ней угадывалось что-то ещё. Кнат подошёл к такой границе и увидел мир людей. Он был далеко — как картина, висящая на стене, — но различимый. Деревня. Та самая? Нет, другая, незнакомая. Люди, крошечные фигурки, двигались по своим делам. Дым из труб. Лай собак. Жизнь.

Кнат смотрел на это, и его дух — бесплотный, свободный, могущественный — вдруг испытал тоску. Тоску по простым вещам. По теплу очага. По человеческому голосу. По еде, которая не была падалью, и воде, которая не была ржавчиной. Он мог бы остаться здесь, на границе, и вечно смотреть на мир живых, как смотрят на огонь. Но это было бы поражением. Мучительным, сладким поражением.

Он заставил себя отвернуться и вернуться к телу.

Когда он открыл глаза — настоящие, физические, — то увидел Могола, склонившегося над ним. В клюве у ворона была вода — он капал ею на лицо Кната, пытаясь привести в чувство. Рядом лежали несколько кусков мяса — видимо, Могол охотился, пока он странствовал.

— Ты вернулся, — констатировал ворон. — Снова. Я уже начал сомневаться.

— Я видел мир людей, — прохрипел Кнат, принимая сидячее положение. Голос его был слабым, но твёрдым. — Я видел деревню. Живую. Они там живут, Могол. Просто живут. Едят, спят, растят детей. А я здесь... умираю и возрождаюсь. Зачем?

— Ты знаешь зачем, — ответил ворон. — Ты сам выбрал этот путь. И ты уже почти прошёл его. Осталось немного.

— Что — немного? — спросил Кнат.

— Последний шаг. Ты должен не просто развоплощаться и возвращаться. Ты должен умереть по-настоящему. И воскреснуть. Это произойдёт не сегодня и не завтра. Но скоро.

Кнат посмотрел на свои руки — тощие, покрытые шрамами и синевой. Они уже не дрожали. Холод, который прежде пугал его, стал привычным. Почти комфортным. Он больше не был человеком в полном смысле слова. Но и духом он не был. Он застрял где-то посередине — между жизнью и смертью, между телом и бесплотностью, между человечностью и шаманской силой. И в этом промежуточном состоянии было что-то глубоко неправильное — и в то же время глубоко правильное.

— Я готов, — сказал он. — Ко всему, что будет дальше.

Могол каркнул — утвердительно, почти одобрительно.

— Хорошо. Тогда слушай. Третий год подходит к концу. Скоро ты встретишь Её снова. И на этот раз это будет последняя встреча. Она спросит тебя — и ты должен будешь ответить. Твой ответ определит всё. Кем ты станешь. И чем заплатишь.

Кнат кивнул. Он знал, что этот момент близок. Чувствовал его приближение, как чувствуют приближение грозы. И он ждал. Без страха, без нетерпения. Просто ждал. Он научился ждать за эти годы. Научился терпеть. Научился быть пустым и полным одновременно. Теперь оставалось только одно: сделать выбор.

Глава 20

Перемирие рухнуло в одну ночь.

Кнат должен был догадаться, что так будет. Тень не была созданием, способным на долгий мир. Она была порождением его боли, его ярости, его подавленных желаний. Веками — или годами, но в масштабах одной души это были века — она питалась борьбой. Сопротивлением. Ненавистью. Когда Кнат предложил ей мир, он на время выбил у неё почву из-под ног. Она растерялась, отступила, затаилась. Но теперь, оправившись от потрясения, она снова подняла голову. И на этот раз она не собиралась играть в союзников.

Всё началось с мелочей. Кнат, вернувшись в тело после очередного долгого странствия, заметил, что его лежанка сдвинута. Не намного — на полшага в сторону, — но достаточно, чтобы он это заметил. Мох, который он заботливо уложил под голову, был разбросан. Котомка, повешенная на сук, валялась на земле, и её содержимое — сушёные травы, огниво, запасной нож — было разложено вокруг в странном, почти ритуальном порядке.

— Могол? — позвал он, но ворон не ответил. Он сидел на ветке, нахохлившись, и смотрел куда-то в темноту. Его чёрный глаз был пустым, отсутствующим, словно дух птицы покинул тело.

Кнат поднялся, превозмогая обычную после возвращения слабость, и начал собирать вещи. И тут он увидел следы. На влажном мху, там, где не должно было быть никаких следов, отпечатались маленькие, аккуратные копытца. Точь-в-точь такие, какие он видел много месяцев назад, когда чуть не утонул в болоте. Следы вели от его лежанки в лес и терялись среди корней.

Сердце Кната пропустило удар, но он заставил себя успокоиться. Это мог быть морок. Просто старый морок, вернувшийся, чтобы напомнить о себе. Но внутреннее чутьё, обострённое годами жизни в Пустоземье, подсказывало: это не просто морок. Это послание. И послание это — от Тени.

— Ты хотела поговорить? — спросил он вслух, обращаясь к своей тени, которая лежала на земле, послушная и неподвижная. — Могла бы просто сказать. Зачем эти игры?

Ответ пришёл не сразу. Тень на земле шевельнулась — едва заметно, краем глаза, — и Кнат почувствовал знакомый холод, поднимающийся откуда-то изнутри.

«Игры? — прозвучал в голове голос Тени. Он был другим, чем раньше: не вкрадчивым, не насмешливым, а жёстким, как удар хлыста. — Ты называешь это играми? А я называю это проверкой. Ты заключил со мной перемирие. Ты сказал, что принял меня. Но слова — это только слова. Я хочу увидеть дела».

— Какие дела? — Кнат нахмурился. — Чего ты хочешь?

«Я хочу, чтобы ты использовал меня, — ответила Тень. — Не просто носил, как носят старую одежду. Не просто терпел. Использовал. Ты получил дар — зрение, способность видеть суть вещей. Сколько раз ты применял его для чего-то, кроме выживания? Сколько раз ты использовал его, чтобы получить власть? Чтобы покарать? Чтобы отомстить?»

— Я не хочу мстить, — устало ответил Кнат. — Мы это уже обсуждали.

«Мы обсуждали, — согласилась Тень. — Но с тех пор прошло время. Ты думал. Я думала. И я поняла: ты обманываешь себя. Ты говоришь, что не хочешь мести, но каждую ночь тебе снится, как Охот стоит на коленях. Ты говоришь, что принял меня, но при первой возможности запираешь в самый дальний угол сознания. Ты боишься меня. Боишься себя. И это делает тебя слабым».

Кнат сжал кулаки. Слова Тени били в цель — как всегда, как всегда, она знала, куда ударить. Да, ему снились эти сны. Да, он всё ещё боялся той тьмы, что жила внутри. Но он надеялся, что со временем страх уйдёт. Что он научится жить с Тенью, не поддаваясь ей.

«Ты не научишься, — прошелестела Тень, читая его мысли. — Потому что ты не хочешь учиться. Ты хочешь, чтобы я исчезла. Чтобы всё было как раньше. Но так не будет. Либо ты примешь меня полностью — со всей моей яростью, со всей моей жаждой власти, — либо я сломаю тебя. Такова природа вещей. Мы не можем существовать в полумире. Либо война, либо союз. Настоящий союз».

— А если я снова скажу «нет»? — спросил Кнат. — Если я откажусь от твоих даров и твоей войны?

«Тогда я покажу тебе кое-что, — ответила Тень, и в её голосе прозвучала угроза, какой Кнат не слышал со времён их первой встречи. — Я покажу тебе, что будет, если ты останешься слабым. Я покажу тебе всех, кого ты не смог спасти. И ты будешь смотреть на них, пока не сломаешься. А ты сломаешься. Все ломаются».

И она начала.

Сперва Кнат подумал, что это очередной морок — просто иллюзия, наваждение, которое исчезнет, стоит ему моргнуть или дёрнуть головой. Он уже видел такие вещи: и мать, зовущую его в болото, и отца, стоящего в тумане. Но на этот раз всё было иначе. На этот раз Тень не создавала подделок. Она призывала настоящие души.

Первым пришёл Еремей.

Старик появился из леса, ступая босыми ногами по мху, который не проминался под его невесомыми ступнями. Он выглядел таким же, каким был при жизни — сутулый, морщинистый, с жидкой седой бородёнкой и вечно слезящимися глазами. Но теперь его глаза были не просто слезящимися — они были мёртвыми. Бельма, затянувшие зрачки, смотрели прямо на Кната, и в них не было ни укора, ни печали. Только пустота.

— Ты не спас, — произнёс Еремей, и его голос был точь-в-точь таким, каким Кнат его помнил: дребезжащим, старческим, но лишённым эмоций. — Мор пришёл, а ты ушёл. Ты знал, что он придёт. Ты видел его. Но ты ушёл с шаманом и бросил нас.

— Я был ребёнком, — прошептал Кнат, но голос его сорвался. — Мне было семь лет. Я ничего не мог.

— Ты мог предупредить, — продолжал Еремей всё тем же безжизненным голосом. — Ты мог рассказать Охоту. Ты мог вернуться. Но ты не вернулся. Ты учился резать оленей и говорить с духами, пока мы умирали. Мои коровы пали первыми. Потом — жена. Потом — я. Мы все умерли, а ты живёшь. Почему?

Кнат не ответил. Он знал, что это бессмысленно: Еремей был не настоящим, а лишь тенью, вызванной Тенью. Но боль, которую причиняли его слова, была самой что ни на есть настоящей. Она скручивала внутренности, сжимала горло, жгла глаза. Потому что это была правда. Он действительно не вернулся. Действительно не помог. Действительно выжил — ценой чужих смертей.

Еремей постоял ещё немного, глядя сквозь Кната мёртвыми бельмами, а потом медленно, как под водой, повернулся и ушёл обратно в лес. Но за ним уже шли другие.

Кнат увидел тётку Агафью — дородную, громкоголосую бабу, которая когда-то угощала его пирогами с черёмухой. Теперь её лицо было серым, как пепел, а губы посинели. Она ничего не сказала — только посмотрела на Кната с выражением бесконечного, скорбного недоумения, — и этого взгляда хватило, чтобы он отшатнулся, как от удара.

За ней шёл староста Степан — тот самый, что стоял над павшими коровами в день, когда Кнат впервые увидел зелёное зарево. Его дух был высок и прям, как при жизни, но из груди его торчал обломок ребра — видимо, память о последних мучительных днях, когда мор пожирал его изнутри.

— Ты обещал, — произнёс он глухо. — Когда Охот уводил тебя, ты обещал, что станешь сильным. Что вернёшься и защитишь нас. Мы ждали. Мы верили. А ты не вернулся.

— Я не мог, — выдавил Кнат. — Пустоземье не отпускало. Я был заперт здесь.

— Ты мог уйти в любой момент, — возразил староста. — Твой амулет был цел. Ты сам выбрал остаться. Ты выбрал силу, а не нас.

Кнат хотел закричать, что это не так. Что он остался, потому что должен был пройти испытание до конца. Потому что без этого он не смог бы помочь никому. Но слова застряли в горле. Может быть, потому что он и сам не верил в них до конца. Может быть, потому что часть его действительно выбрала силу. Ту самую силу, которую предлагала Тень.

А потом из леса вышли они. Мать и отец.

Они шли рядом, держась за руки, как никогда не делали при жизни. Лицо матери было таким же, как в последний день — заплаканным, осунувшимся, но всё ещё красивым. Лицо отца — серым и безжизненным, как всегда, когда он смотрел на своего странного сына. Они остановились перед Кнатом и долго молчали. Потом мать заговорила — и её голос был не безжизненным, как у остальных. В нём слышалась боль. Настоящая, живая боль.

— Сынок, — сказала она тихо. — Мы умирали и звали тебя. Я звала. Каждую ночь, пока могла дышать. Отец не звал — он молчал, как всегда. Но я знаю: он тоже ждал. А ты был здесь. В этом лесу. Рядом — и не рядом. Ты мог бы прийти. Мог бы попрощаться. Почему ты не пришёл?

Слёзы потекли по щекам Кната. Горячие, обжигающие — первые слёзы за многие месяцы. Он думал, что выплакал всё ещё тогда, когда ветер пропел ему имена умерших. Но нет. Внутри ещё оставалась боль. Много боли.

— Прости, — прошептал он, падая на колени. — Прости меня. Я не знал. Вернее, знал, но не хотел верить. Прости...

Мать покачала головой. Она не улыбалась, но в её мёртвых глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Или на прощение. Или на то и другое разом.

— Ты ещё можешь всё исправить, — сказала она. — Не для нас. Для себя. Стань тем, кем должен стать. Но не теряй себя. Не становись таким, как он.

Она не сказала «как Охот», но Кнат понял. Мать кивнула ему — один раз, медленно, — и они с отцом растворились в тумане, оставив Кната одного, стоящего на коленях в мокром мху.

Время остановилось. Кнат не знал, сколько он простоял так — минуту, час, вечность. Слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки. Внутри было пусто. Так пусто, как не было никогда. Тень, казалось, добилась своего: он был сломлен. Все его защиты, все его стены рухнули. Осталась только голая, беззащитная душа, которую можно было брать голыми руками.

Но Тень не спешила. Она ждала. Она знала: это ещё не конец. Самое страшное впереди.

«Ты видел прошлое, — прошелестела она. — Теперь смотри в будущее. Смотри, что случится, если ты останешься слабым. Если будешь цепляться за свою человечность. Если не примешь меня до конца».

И мир вокруг Кната изменился.

Он больше не стоял на коленях в лесу. Он сидел. На троне. Трон был высоким, массивным, и сделан он был не из дерева и не из камня. Он был сделан из костей. Человеческих костей — рёбер, позвонков, берцовых костей, — переплетённых и сплавленных в жуткую, гротескную конструкцию. Черепа венчали подлокотники, и их пустые глазницы смотрели в разные стороны. Под ногами Кната, на груде костей поменьше, лежали тела.

Он узнал их всех.

Могол — не в обличье ворона, а в человеческом облике, которого Кнат никогда не видел, но мгновенно узнал: высокий, седовласый мужчина с орлиным носом и глубокими, скорбными глазами. Его тело было распростёрто у подножия трона, и из груди его торчал нож — тот самый, с костяной рукоятью. Рядом лежал Охот — не старый, а молодой, такой, каким Кнат видел его в видении у Капища забытых. Его горло было перерезано, и кровь до сих пор сочилась из раны, стекая по костяному трону тёмными, густыми каплями.

Дальше, за ними, лежали другие. Братья Кната, которых он едва помнил: старший, ставший охотником, и младший, умерший, видимо, уже после его ухода. Оба — с ранами, нанесёнными его рукой. Ещё дальше — люди из деревни, которых он знал и не знал. Мужчины, женщины, дети. Все мертвы. Все убиты им.

А он сидел на троне из их костей и улыбался. Та самая улыбка, которую он видел во сне — холодная, спокойная, исполненная тёмного, всепоглощающего удовлетворения. Его руки были в крови. Его глаза горели зеленоватым огнём — тем самым, что он когда-то видел в глазах Хозяйки. Он был не просто шаманом. Он был богом. Мёртвым, пустым, ужасным богом этого проклятого леса.

— Нет, — прошептал Кнат. — Нет. Это не я. Это не может быть я.

«Это ты, — произнесла Тень, и теперь её голос звучал не изнутри, а снаружи. Она стояла рядом с троном — его точная копия, только сотканная из тьмы. — Это твоё будущее. Если ты примешь меня, ты станешь этим. Если откажешься — умрёшь, как те, чьи кости лежат на дне пропасти. Третьего не дано».

— Лжёшь, — прохрипел Кнат. — Ты всегда лжёшь. Это просто видение. Просто морок. Этого не случится.

«Не случится, если ты будешь сильным, — согласилась Тень. — Но сила — это я. Только я могу дать тебе власть, которая не позволит никому и никогда тебя сломать. Только я могу сделать тебя неуязвимым. Откажешься — останешься слабым. И тогда это видение станет реальностью. Не потому, что ты станешь чудовищем. А потому, что кто-то другой станет им — и ты будешь лежать у его ног, а не он у твоих».

Кнат смотрел на трон из костей, на мёртвого Охота, на мёртвого Могола, на самого себя — улыбающегося, окровавленного, страшного. И внутри него боролись два чувства. Одно — отвращение. Ужас перед тем, кем он мог стать. Другое — странное, тёмное, постыдное узнавание. Часть его — та самая, что была Тенью, — смотрела на этот трон и думала: «А почему бы и нет? Разве они не заслужили? Разве мир не жесток? Разве сила — не единственное, что имеет значение?»

Он заставил себя отвести взгляд. Заставил себя вспомнить лицо матери — не мёртвое, не укоризненное, а то, из детства, когда она пела ему колыбельную. Вспомнить тепло её рук. Вспомнить голос Охота, сказавший ему когда-то: «Ты — лучший из моих учеников». Вспомнить Могола, который сидел на ветке и сторожил его тело, пока он странствовал. Это были якоря. Его якоря. То, что держало его на краю, не давая упасть в бездну.

— Это не моё будущее, — сказал он, и голос его, хоть и слабый, прозвучал твёрдо. — Это твоё желание. Твоя мечта. Не моя. Я не стану этим. Я найду другой путь.

«Другого пути нет», — прошипела Тень, и в её голосе зазвучала ярость.

— Значит, я проложу его сам, — ответил Кнат.

Он закрыл глаза — и заставил видение исчезнуть. Не силой, не заклинанием, а волей. Той самой волей, которую он тренировал все эти годы. Он представил, как трон рассыпается в прах, как тела встают и уходят, как его двойник тает, оставляя только его самого — настоящего. Живого. Цельного.

И когда он открыл глаза, вокруг снова был лес. Обычный лес Пустоземья — искорёженный, сумрачный, но реальный. Могол сидел на ветке и смотрел на него. Его чёрный глаз был живым, осмысленным, и в нём читалась тревога.

— Ты вернулся, — произнёс ворон. — Снова. Я уже боялся, что на этот раз — навсегда.

Кнат тяжело дышал, но ответил:

— Она пыталась сломать меня. Показала будущее. То, в котором я становлюсь чудовищем. Но я не сломался.

— Ты уверен? — спросил Могол. — Ты выглядишь так, словно прошёл через ад.

— Прошёл, — согласился Кнат. — Но я всё ещё здесь. И я не сдамся.

Тень внутри него молчала. Она отступила — снова, как после их первого перемирия. Но теперь Кнат знал: это не мир. Это затишье перед последней бурей. Она не откажется от своей цели. Она будет пытаться снова и снова, пока он не поддастся или пока один из них не победит окончательно.

Но он был готов к этой борьбе. Потому что теперь, после всего увиденного, он точно знал, кем не хочет стать. И это знание было сильнее любых угроз и любых искушений.

Трон из костей всё ещё стоял перед его внутренним взором. И он поклялся себе: никогда. Никогда он не сядет на этот трон. Никогда не позволит Тени сделать его чудовищем. Лучше умереть. Лучше рассыпаться духом в Нижнем мире, как те ученики на дне пропасти. Но чудовищем — никогда.

Глава 21

После видения с троном из костей Кнат не спал трое суток. Он боялся закрыть глаза. Каждый раз, когда веки тяжелели и сознание начинало соскальзывать в дрёму, перед ним вставала одна и та же картина: он сам, восседающий на груде человеческих останков, с окровавленными руками и улыбкой, от которой стыла кровь. Он видел мёртвого Охота, распростёртого у его ног с перерезанным горлом. Видел Могола — не ворона, а седовласого мужчину с ножом в сердце. Видел братьев, которых едва помнил, и мать, которая в этом видении не укоряла его, а просто лежала среди прочих тел — тихая, безмолвная, мёртвая. И каждый раз он просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем и единственной мыслью: «Неужели это и есть моя судьба?»

Могол наблюдал за ним с растущей тревогой. Ворон больше не отпускал едких замечаний, не давал советов, не комментировал происходящее. Он просто сидел на своей ветке, чёрный и неподвижный, и смотрел на Кната тем самым древним, ничего не выражающим взглядом, в котором, однако, угадывалось что-то похожее на печаль. Может быть, он уже видел это раньше. Может быть, другие ученики Охота тоже проходили через этот этап — этап, когда Тень перестаёт быть просто искусителем и становится настоящим врагом, с которым невозможно договориться.

На четвёртый день Кнат, обессиленный и осунувшийся, сидел, привалившись спиной к стволу искорёженного дерева, и тупо смотрел перед собой. Новое зрение, дарованное Тенью, всё ещё работало, но он старался им не пользоваться: слишком тяжело было видеть гниль повсюду, слишком больно — читать души деревьев и зверей, которые были такими же обречёнными, как и он сам. Он отключил это зрение, насколько мог, и теперь мир снова стал просто миром — тусклым, сумрачным, но хотя бы не переполненным страданием.

— Она не отступит, — произнёс он наконец, обращаясь к Моголу. Голос его был хриплым от долгого молчания. — Я думал, что смогу с ней договориться. Думал, что перемирие будет длиться. Но она хочет только одного: чтобы я стал ею. Полностью. Без остатка.

— Тень не может хотеть ничего другого, — ответил Могол. — Такова её природа. Она — это твоя воля к власти, твоя ярость, твой страх. Она не знает компромиссов. Она знает только «всё или ничего». Ты предложил ей союз — она согласилась, потому что это был шаг вперёд. Но теперь ей нужно больше. Ей нужен ты целиком.

— Но почему сейчас? — спросил Кнат. — Почему она так яростно атакует именно теперь? После второго рубежа она была спокойна. Мы даже разговаривали почти как... не знаю, не как друзья, но как союзники. А теперь она снова пытается меня сломать.

— Потому что близится конец, — ответил Могол. — Третий год подходит к завершению. Скоро ты должен будешь сделать последний выбор. И она хочет, чтобы этот выбор был в её пользу. Она боится, что если ты пройдёшь испытание без неё — или, точнее, не отдавшись ей полностью, — она потеряет власть над тобой навсегда. А потерять власть для неё — хуже смерти. Смерти для неё вообще нет. Но есть забвение. Если ты станешь полноценным шаманом, не подчинившись ей, она станет просто тенью — обычной, безгласной, бессильной. И она этого не допустит.

Кнат задумался. Значит, Тень боится. Не его — за него. Боится исчезнуть, потерять себя. Это объясняло её ярость, её настойчивость, её жестокость. Она сражалась за выживание. Так же, как он сам сражался все эти годы. В каком-то извращённом смысле они были похожи. Две половины одной души, борющиеся за господство. И ни одна не хотела уступать.

— Я должен встретиться с Ней, — сказал Кнат. — С Хозяйкой. Она говорила, что третий год будет годом Крови. Годом, когда я должен буду сделать выбор и заплатить цену. Я думаю... я чувствую, что это время пришло.

Могол помолчал. Потом каркнул — утвердительно.

— Ты прав. Время пришло. Но ты уверен, что готов? После того, что показала тебе Тень, после этих видений... Ты достаточно силён, чтобы предстать перед Хозяйкой и выдержать её взгляд?

— Я не знаю, — честно ответил Кнат. — Но если я не пойду сейчас, я сойду с ума. Тень будет атаковать меня снова и снова, пока я не сломаюсь. Единственный способ остановить это — закончить испытание. Принять свою судьбу. Какой бы она ни была.

Ворон склонил голову набок — его обычный жест, — и Кнату показалось, что в его чёрном глазу мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на грусть. Трудно было сказать.

— Тогда идём, — произнёс Могол. — Я провожу тебя.

Они двинулись в путь на следующее утро. Кнат шёл медленно, потому что тело его, истощённое долгими странствиями духа и постоянным напряжением, слушалось плохо. Могол летел впереди, указывая дорогу, и на этот раз в его полёте не было обычной ленивой грации. Он летел целеустремлённо, словно знал, что каждая минута на счету. Лес вокруг них менялся: деревья становились выше и темнее, их стволы покрывались всё более густой сетью светящихся полос, а мох под ногами — всё более мягким и влажным. Воздух тяжелел, наполняясь знакомым сладковатым запахом — тем самым, что Кнат впервые ощутил много лет назад, когда Охот дал ему испить кровь земли. Запах ладана, хвои и старой крови. Запах присутствия.

Они шли целый день, а может, и больше — Кнат потерял счёт времени. Он просто переставлял ноги, сосредоточившись на этом простом действии. Левая ступня. Правая ступня. Вдох. Выдох. Это помогало не думать. Не вспоминать. Не бояться. Но мысли всё равно лезли в голову, как кутхи в гниющую плоть. Он думал о матери. Об отце. Об Охоте. О мальчике с перерезанным горлом. О костях на дне пропасти. О троне, которого он никогда не хотел, но который, казалось, уже был уготован ему судьбой.

К вечеру — или к тому, что заменяло вечер, — они вышли к дубу. Тому самому дубу, где Кнат дважды говорил с Охотом и где впервые заглянул в Нижний мир. Дерево стояло всё такое же — огромное, в пять обхватов, с кроной, уходящей в самое небо, и корнями, пронизывающими землю до невообразимых глубин. Дупло в его стволе светилось — не зеленоватым, как раньше, а глубоким, багровым светом, словно внутри горел невидимый огонь. И запах, исходивший от дуба, был сильнее, чем когда-либо: ладан, хвоя, кожа — и ещё что-то новое. Запах разложения. Запах конца.

— Она здесь, — произнёс Могол, садясь на ветку. — Я чую Её. Она ждала тебя.

Кнат остановился в нескольких шагах от дуба. Сердце его колотилось где-то в горле, но он заставил себя сделать глубокий вдох и выпрямиться. Он не будет стоять на коленях. Не будет умолять. Он пришёл сюда как равный — или, по крайней мере, как тот, кто претендует на равенство.

— Я готов, — сказал он вслух. — Говори со мной.

И земля вздрогнула.

Это не было похоже на прошлые разы — на лёгкую дрожь или трещину, из которой поднимался дым. Нет, на этот раз всё было иначе. Земля под ногами Кната пошла волнами, как вода, и он едва устоял, схватившись за ближайший корень. Вокруг дуба закружился вихрь — не ветер, а нечто иное, сотканное из тумана и теней. Вихрь этот свистел и завывал на сотни голосов, и в этом вое Кнат слышал обрывки слов, имён, заклинаний. Дупло вспыхнуло багровым светом, и из него, как из открытой раны, хлынула тьма. Не та тьма, что бывает ночью, а живая, дышащая, пульсирующая — та самая, из которой была соткана Тень.

И из этой тьмы вышла Она.

Хозяйка Пустоземья была такой же, какой Кнат видел её в Нижнем мире — огромной, необъятной, сотканной из ветвей, паутины и костей. Но теперь она казалась ещё больше, ещё древнее, ещё страшнее. Её фигура заполняла собой всё пространство, и в то же время она не имела чётких очертаний: она была и деревом, и зверем, и женщиной, и бурей одновременно. Её лицо менялось каждое мгновение: вот оно было лицом матери Кната, вот — лицом Охота, вот — лицом мальчика с перерезанным горлом, а вот — чем-то таким, чему вовсе не было названия. И глаза её — два провала в бездну — смотрели прямо на Кната. Смотрели сквозь него. В самую суть.

— Ты пришёл, — произнесла она, и её голос был всем: гулом корней, шёпотом листьев, воем ветра, плачем младенца. — Ты прошёл три года. Ты выжил в голоде. Ты не пал от мороков. Ты сражался с Тенью и заключил с ней перемирие — пусть и временное. Ты странствовал по Нижнему миру и вернулся. Ты готов сделать последний шаг.

— Да, — ответил Кнат, и его голос, хоть и слабый, прозвучал твёрдо. — Я готов.

Хозяйка склонила голову. От этого движения содрогнулись деревья вокруг, и несколько ветвей с треском обломились.

— Тогда слушай, — сказала она. — Ты хочешь силы. Но сила не даётся даром. Так было всегда, и так будет всегда. Твой учитель заплатил страшную цену: он отдал самое дорогое, что у него было. Своего сына. Свою плоть и кровь. Он сделал это, чтобы сохранить равновесие. Чтобы служить мне. Чтобы стать тем, кем он стал. Теперь ты должен заплатить свою цену.

Кнат молчал. Он знал, что этот момент настанет. Знал с тех пор, как увидел Капище забытых. Знал с тех пор, как Хозяйка впервые заговорила с ним из трещины в земле. Но знать и быть готовым — разные вещи.

— Что я должен отдать? — спросил он, и голос его не дрогнул.

Хозяйка простёрла к нему руку — длинную, узловатую, похожую на ветвь. На её ладони лежал камень. Точь-в-точь такой же, как амулет, висевший на груди Кната. Только этот камень был целым. Без трещин. Он светился изнутри мягким, зелёным светом, и в этом свете Кнат увидел отражения — не себя, а чего-то иного. Возможностей? Судеб? Жертв?

— Ты должен отдать то, что тебе дороже всего, — произнесла Хозяйка. — Не вещь. Не воспоминание. Не часть тела. Ты должен отдать связь. Любовь. Привязанность. То, что делает тебя человеком. Потому что шаман — это не человек. Шаман — это сосуд. Пустой сосуд, который я наполню своей силой. Если в сосуде останется что-то человеческое, сила прожжёт его изнутри. Ты сгоришь. Или сойдёшь с ума. Или станешь тем, что показывала тебе Тень.

Кнат почувствовал, как внутри у него всё холодеет. Отдать то, что дороже всего. Но что у него осталось? Мать умерла. Отец мёртв. Братья — почти чужие люди. Деревня — далёкое воспоминание, которое уже почти не причиняет боли. Единственное, что у него ещё было, — это он сам. Его душа. Его человечность. И его Тень, которая тоже была частью его.

— Я не понимаю, — сказал он. — У меня ничего не осталось. Я всё потерял здесь, в этом лесу. Что я могу отдать?

— У тебя есть трое, — ответила Хозяйка. — Твой учитель. Твой проводник. И твоя тьма. Охот — тот, кто дал тебе знание. Могол — тот, кто вёл тебя через все испытания. Тень — та, кто сделала тебя сильным. Ты можешь выбрать одного из них. Отдать его. Разорвать связь. Принести в жертву. И тогда я дам тебе силу. Полную силу. Силу, которой не было ни у одного шамана до тебя.

Кнат отшатнулся. Смысл сказанного доходил до него медленно, как яд, проникающий в кровь. Отдать Охота? Отказаться от него, предать его, может быть — убить? Отдать Могола? Того, кто был рядом с ним все эти годы, кто сторожил его тело, кто учил его, пусть и жёстко, пусть и без жалости, но учил? Отдать Тень? Но Тень была частью его самого. Отдать её значило отдать часть души. Вырезать из себя всё тёмное, всё злое, всё, что давало ему силу, — но вместе с тем и всё, что делало его способным на борьбу.