Читать книгу: «Душитель с Бикон-Хилл»

Глава 1. Бикон-Хилл, 1963

Осень в этом году припозднилась.

Июнь только перевалил за середину, а воздух над Бикон-Хилл уже стоял плотный и тяжелый, нагретый солнцем до состояния парного молока. Газоны перед особняками выгорели, и редкие поливальные машины, проезжая по булыжным мостовым, оставляли за собой мокрый след, который испарялся быстрее, чем успевал высохнуть на подошвах туфель.

В этом районе время текло иначе. Здесь оно не бежало, как на фабричных окраинах или в деловом центре Бостона, а тягуче огибало витрины антикварных лавок, задерживалось у кованых оград и растворялось в прохладе подъездов, где пахло воском и старой древесиной. Бикон-Хилл был городом в городе, заповедником тишины и респектабельности, где каждый кирпич помнил революцию, а каждое окно за плотными гардинами хранило тайну длиною в жизнь.

Миссис Флоренс Бейтс как раз собиралась опустить штору.

Она стояла у окна своей гостиной на втором этаже и смотрела вниз, на Чарльз-стрит. Там, внизу, кипела обычная полуденная жизнь: молодой человек в соломенной шляпе неторопливо листал газету у входа в аптеку, две девушки в светлых ситцевых платьях, перешептываясь, прошли мимо, придерживая шляпки от несуществующего ветра. Машина молочника, дребезжа, скрылась за углом.

– Опять жара, – пробормотала Флоренс себе под нос, но скорее по привычке, чем от досады.

В ее шестьдесят семь лет она привыкла к одиночеству и к диалогам с самой собой. Муж умер пять лет назад, дети разъехались – дочь в Нью-Йорк, сын в Сан-Франциско. Осталась она, эта квартира с высокими потолками и скрипучими половицами, да старый радиоприемник, который она включала ровно в пять вечера, чтобы послушать новости.

Флоренс дернула за шнурок, и тяжелая штора поползла вниз, отсекая солнечный свет. В комнате сразу стало темно и прохладно, как в склепе. Она любила это слово – «склеп». Оно казалось ей романтичным, старомодным, под стать этим стенам, видевшим ещё позапрошлый век.

Внизу, на тротуаре, появился мужчина в темном костюме.

Флоренс заметила его краем глаза, когда штора уже почти закрыла обзор. Он стоял, задрав голову, и смотрел прямо на ее окна. Не на дом, не на фасад – именно на ее окна. Секунду, другую. Потом опустил взгляд и пошел дальше, растворившись в толпе прохожих.

Странно, подумала Флоренс. Кто смотрит на чужие окна в такую жару, стоя на солнцепеке в темном костюме?

Она пожала плечами и пошла на кухню ставить чайник. Вода лилась из крана с приятным металлическим звоном, газ зажигался с мягким «пфум», и мысль о странном прохожем ушла сама собой, растворилась в привычных хлопотах.

Она не знала, что этот человек – если это вообще был человек, а не игра света и тени на раскаленных булыжниках – только что поставил первую отметку в ее деле. И что через три дня полиция будет взламывать ее дверь, потому что Флоренс Бейтс не откроет молочнику, не ответит на звонок дочери и навсегда останется лежать на полу своей гостиной, лицом к окну, которое так и осталось не зашторенным до конца.

Но пока об этом не знал никто.

В городе было спокойно. Радио передавало сводки с фронтов холодной войны, обсуждало новую прическу Жаклин Кеннеди и рост цен на бензин. Полицейские в участке на Боудин-стрит пили холодный кофе и мечтали о выходных. Мужчины возвращались с работы, женщины накрывали ужин, дети играли в солдатиков на верандах.

Бикон-Хилл готовился ко сну.

Где-то далеко, за рекой, взлетал самолет. На пристани гудел паром. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая, что уже сегодня ночью кто-то войдет в дом без спроса, не ломая замков, и тихо, по-хозяйски, начнет свою страшную работу.

Первая нота тревоги еще не прозвучала.

Но тишина уже сгущалась над Чарльз-стрит, готовая лопнуть от первого крика.

Глава 2. Анна

Ее нашли во вторник.

Не потому, что кто-то забеспокоился раньше – просто во вторник утром пришла женщина, которая меняла постельное белье. Миссис Райли, ирландка с красными руками и вечно влажным лбом, трижды позвонила в дверь, подождала, позвонила снова, а потом достала хозяйский ключ, который у нее был для уборки.

Она вошла и застыла.

Анна Селлерс лежала в гостиной. Не на диване, не в кресле – на полу, у журнального столика, словно в тот момент, когда силы оставили ее, она пыталась до него дотянуться. Телефонная трубка валялась рядом, сброшенная, с коротким гудящим шнуром, который все еще вздрагивал, будто только что дышал.

Миссис Райли не закричала. Она зажала рот обеими руками и пятилась к двери спиной, не в силах оторвать взгляд от этого застывшего тела, от этих открытых глаз, смотревших куда-то в угол потолка, где мирно дремала паутина.

Полицейский участок на Боудин-стрит находился в пятнадцати минутах ходьбы, но патрульная машина домчала за пять. Когда офицер Маккаферти вошел в квартиру, первое, что он отметил – духота. Окна были закрыты, шторы задернуты, и запах смерти еще не выветрился, а въелся в обивку мебели, в ковер, в кружевные салфетки на комоде.

– Господи Иисусе, – выдохнул он, снимая фуражку.

Вторым, что он отметил, был порядок.

Абсолютный, почти музейный порядок. Ни опрокинутых стульев, ни разбросанных вещей. На столике у кресла стояла чашка с недопитым чаем, на блюдце – надкусанное печенье. Рядом – очки в черепаховой оправе, сложенные аккуратно, как будто их положили специально, а не уронили в спешке. Журнал «Ladies' Home Journal» за май 1963 года лежал раскрытым на статье о том, как правильно консервировать овощи на зиму.

Ничего не тронуто. Ничего не разбросано.

Сержант Дойл, приехавший через полчаса, хмуро обошел комнату, заглянул в спальню, в ванную, на крошечную кухню. Везде та же картина: жизнь, застывшая на полуслове. На кухонном столе – начатая упаковка муки, миска с тестом, прикрытая влажным полотенцем. Анна Селлерс собиралась печь. Анна Селлерс не допекла.

– Душевный приступ? – предположил молодой патрульный, заглядывая через плечо сержанта. – Моя бабка тоже… сердце, и сразу.

Дойл ничего не ответил. Он смотрел на шею женщины.

Следов удушения не было видно невооруженным глазом. Ни веревки, ни шарфа, ни даже характерных синяков от пальцев. Но что-то было не так. Что-то в том, как голова была повернута, как неестественно выгнута шея, заставило его нахмуриться сильнее.

– Звоните коронеру, – коротко бросил он. – И снимите отпечатки. Все.

Полицейский фотограф щелкал вспышкой, выхватывая из полумрака то угол кресла, то чашку с чаем, то лицо Анны – спокойное, почти умиротворенное, если бы не эти глаза, полные последнего, так и невысказанного удивления.

К вечеру пришло предварительное заключение. Коронер, пожилой усталый человек с вечным запахом формалина, развел руками:

– Механическая асфиксия. Задушена. Скорее всего, подушкой или чем-то мягким. Следов борьбы нет – возможно, не успела или не могла сопротивляться. Возраст, давление, сердце… Слабый сосуд в глазу лопнул, характерные точечные кровоизлияния. Это не сердце, сержант. Это убийство.

Новость ушла наверх, к детективам, и там застряла.

– Старуха, шестьдесят три года, – детектив Леонард, грузный мужчина с мешками под глазами, устало потер переносицу. – Ничего не пропало. Кошелек на месте, тридцать долларов. Украшений полно, даже не тронули. Соседи говорят – тихая, ни с кем не ссорилась, в церковь ходила по воскресеньям. Кому она могла перейти дорогу?

– Маньяк? – спросил молодой стажер, мечтавший о громких делах.

– Маньяки насилуют и убивают молодых, – отрезал Леонард. – А это… Это похоже на ограбление, которое сорвалось. Вошел, хотел взять деньги, она проснулась, закричала, он испугался и заткнул ее подушкой. А потом сам испугался и сбежал, ничего не взяв.

– Тогда почему дверь цела? – тихо спросил стажер. – Ей открыли? Или у нее был ключ?

Леонард посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

– Иди, мальчик, займись бумагами, – сказал он устало. – Это Бостон, а не Чикаго. У нас тут не стреляют по выходным. Найдем какого-нибудь бродягу, который шатался по району, и закроем дело к Рождеству.

Они закрыли дело к Рождеству. Бродягу нашли – пьяницу, который действительно шатался по Бикон-Хилл той ночью. Он ничего не помнил, подписал признание, потому что пообещали меньший срок, и отправился в тюрьму штата.

Никто не вспомнил о мужчине в темном костюме, который за две недели до смерти Анны Селлерс стоял напротив ее дома и смотрел на окна.

Никто не связал это убийство с Флоренс Бейтс, которая умрет через месяц.

Никто еще не знал, что это только начало. Что где-то в городе, в тишине респектабельных особняков, зло уже примеряет маску обыденности, учится говорить правильным голосом, улыбаться в глаза тем, кому суждено стать его жертвой.

Анну Селлерс похоронили на кладбище Святого Августина. Дочь прилетела из Чикаго, постояла у гроба, уронила слезу и уехала обратно. Квартиру опечатали. Пыль на журнальном столике становилась все толще.

Город не заметил потери.

Город готовился к выходным.

Глава 3. Тот, кому открывают

Нина Николаевна любила порядок.

Это была та особенная, старорежимная любовь к чистоте, которая досталась ей от матери, вывезенной когда-то из Петербурга в чемодане с кружевами и серебряными ложками. В ее квартире на Маунт-Вернон-стрит каждая вещь знала свое место: фарфоровые слоники на каминной полке стояли по росту, салфетки лежали под строго определенным углом, а медный дверной молоток начищался по средам до солнечного блеска.

По средам к ней приходила дочь.

– Мама, ты опять переставляла мебель? – спросила Элен, входя в прихожую и привычно чмокая мать в щеку.

– Переставляла, переставляла, – Нина Николаевна говорила с мягким акцентом, который за сорок лет в Америке так и не выветрился до конца. – Кресло ближе к свету, мне вязать удобнее. Ты ела? Я пирог испекла.

– Мама, я не голодна.

– Ты всегда не голодна. Худоба, на кости посмотреть страшно. Идем, идем.

Элен разулась, повесила легкий плащ в шкаф и прошла в гостиную, где на столике уже дымился чай, а вазочка с вишневым вареньем поблескивала в лучах закатного солнца. За окном шумел город, но здесь, за плотными шторами, было уютно и тихо, как в детстве.

– Как твой Фрэнк? – спросила мать, разливая чай.

– Хорошо. Работает много.

– Работает, работает… Когда внуки будут?

– Мама!

– Что мама? Я старая, помру скоро, внуков не увижу.

– Ты у нас еще сто лет проживешь.

Нина Николаевна улыбнулась, и на секунду морщины вокруг ее глаз разгладились, явив ту молодую красавицу, которая когда-то танцевала на балах в чужой стране, которую смыло волной революции.

– Помру, – повторила она спокойно. – Все помрем. Главное – чтобы не одна.

Элен уехала в девять, пообещав забежать в субботу. Нина Николаевна помыла посуду, проверила замки – дважды, как учил покойный муж, – и уселась в кресло с вязанием. Спицы мерно постукивали, нитка ложилась ровными рядами, радио тихо напевало что-то из Бродвея.

За окном стемнело окончательно.

В среду утром Элен позвонила матери в десять, как обычно. Телефон молчал. Она позвонила в одиннадцать – снова тишина. В двенадцать она уже тряслась в такси через весь город, сжимая в руке сумочку и запрещая себе думать о плохом.

Дверь была заперта.

Элен звонила, стучала, колотила кулаками в тяжелое дерево, пока соседи не вызвали полицию. Взламывать не пришлось – приехавший офицер просто выбил плечом старый замок, и они вошли.

Нина Николаевна сидела в кресле.

Вязание выпало из рук, клубок укатился под диван, спицы тускло поблескивали на ковре. Голова была слегка запрокинута, глаза закрыты – со стороны могло показаться, что она просто задремала после обеда. Если бы не синеватый оттенок губ и не тонкий шрам от веревки или шнура, врезавшийся в дряблую кожу шеи.

Элен закричала.

Она кричала долго, пока полицейские выводили ее на лестницу, пока приехавшие детективы ходили по комнатам, пока фотограф щелкал вспышкой, фиксируя эту страшную идиллию: чайная чашка на столике, недоеденное печенье, варенье в вазочке, аккуратно прикрытое бумажной салфеткой.

И порядок.

Идеальный, неестественный порядок.

Детектив Леонард, тот самый грузный мужчина с мешками под глазами, стоял посреди гостиной и медленно поворачивал голову, впитывая детали.

– Дверь? – спросил он у патрульного.

– Заперта изнутри, сэр. На цепочку. Пришлось срезать.

– Окна?

– Все закрыты. Третий этаж.

– Следы взлома?

– Никаких, сэр.

Леонард подошел к входной двери, осмотрел замок, цепочку, аккуратный срез, сделанный болторезом. Потом перевел взгляд на прихожую: вешалка, тумбочка для обуви, зеркало в тяжелой раме. И вдруг замер.

– Что это?

На тумбочке, рядом с ключами и перчатками, лежала маленькая записная книжка. Раскрытая. Леонард наклонился, не прикасаясь, прочитал каллиграфический, с нажимом, почерк: «Среда, Элен, чай». И ниже, чуть более торопливо, свежими чернилами: «Ремонт крана, сантехник, вторник, 4».

Сегодня была среда.

– Сантехник, – тихо сказал Леонард. – Во вторник. Вчера.

Патрульный переглянулись.

– Спросите у дочери, вызывала ли мать сантехника. И обойдите соседей. Видел ли кто-нибудь чужого вчера во второй половине дня.

Соседи видели. Миссис Кляйн из квартиры напротив, вечная пенсионерка с подзорной трубой и любовью к чужим секретам, подтвердила охотно, с дрожью в голосе:

– Был, был! Молодой человек, прилично одетый, в форме, с ящиком инструментов. Я еще подумала: надо же, вежливый какой, в кепке. Он к Нине Николаевне вошел, я в глазок видела. Она сама открыла, улыбалась еще…

– Во сколько?

– Около пяти. Да, точно, пять, я как раз «Семейный час» по радио слушала.

Леонард записал показания, потом вернулся в квартиру и сел на пуфик в прихожей. Мысли ворочались тяжело, как мешки с цементом.

Сантехник. Вежливый. В форме. Она сама открыла.

Вошла, впустила, улыбнулась. И через час была мертва.

Анна Селлерс.

Три недели назад.

Тоже пожилая. Тоже одна. Тоже запертая дверь. Тогда они списали на бродягу, на случайность, на ограбление, пошедшее не по плану. Но сейчас, глядя на этот идеальный порядок, на чайную чашку и вязание, Леонард понял: плана не было.

Был человек, которому открыли дверь.

– Дойл, – позвал он негромко.

Сержант появился в дверном проеме.

– Съезди в участок. Подними дело Анны Селлерс. Все материалы. И опросы соседей. Ищи мужчину. Кого-то, кого видели у дома перед смертью.

– Думаете, одно и то же лицо?

Леонард помолчал. В прихожей пахло старым деревом, нафталином и еще чем-то неуловимо чужим – возможно, страхом, который успел поселиться здесь до того, как умереть вместе с хозяйкой.

– Я думаю, – сказал он медленно, – что кто-то ходит по домам и просится войти. И ему открывают. Потому что он умеет просить так, что отказать нельзя.

В участок он вернулся затемно. Дойл уже ждал с папкой.

– Ничего конкретного, – доложил сержант, пожимая плечами. – Но пара соседей через дом видели мужчину. Не местного. Одет прилично. Шел пешком, не спеша. Ничего не несли.

– Лицо?

– Разное. Одному показался молодым, другому – средних лет. Темные волосы, это сходится. А так… неуловимый тип. Таких сотни на каждой улице.

Леонард кивнул. Он уже знал, что услышит это. Знал, что поймать этого человека по описанию будет почти невозможно. Потому что он не выделялся. Потому что он был как все – вежливый, обычный, тот, кого не замечаешь, пока не станет поздно.

В ту ночь он не пошел домой. Сидел в кабинете, пил холодный кофе и смотрел на два дела, разложенные перед ним. Анна Селлерс, Нина Николаевна Волкова. Разные адреса, разные судьбы, одна смерть.

И общая деталь: они открыли дверь сами.

Кто-то постучал. Кто-то попросил о помощи, о воде, о ремонте крана, о чем-то таком, что заставило двух одиноких женщин отодвинуть задвижку и впустить смерть в прихожую.

За окном занимался рассвет. Бостон просыпался, не зная, что внутри его стен уже поселился хищник. Хищник, которому не нужно ломать двери. Которого впускают сами.

Леонард закрыл глаза и попытался представить его лицо.

Перед ним была только пустота – обычная, ничем не примечательная пустота человека без лица.