Читать книгу: «Девочка (не) для зверя»
Пролог
Мой мир пах яблоней, мёдом и тёплой пылью на солнечных часах. Он умещался в стенах старого сада, где каждый закоулок был мне знаком, а единственной опасностью были осы, кружащие над перезрелыми плодами.
Я думала, он нерушим. Как гранитная скала. Как любовь моей бабушки.
Я ошиблась.
Он рухнул в одно мгновение. Не с грохотом, а с тихим шелестом деловых бумаг, подписанных чужими руками. Но первый треск я услышала раньше.
В тот день, когда в наши ворота въехал чёрный лимузин. Когда я, смеясь, несла корзину яблок и на мгновение остановилась, почувствовав на себе тяжёлый, леденящий взгляд.
Из тонированного стекла на меня смотрели глаза цвета грозового неба перед бурей. В них не было ни любопытства, ни одобрения. Лишь холодная, безразличная оценка. Взгляд, которым осматривают лот, приобретённый с аукциона. Или будущую клетку для птицы.
Машина тронулась, проехала вглубь сада, к дому. А я стояла, внезапно озябшая под августовским солнцем, сжимая плетёную ручку корзины до побеления костяшек.
Я ещё не знала его имени. Не знала, что именно он – та громовая туча, что нависла над моим тихим садом. Что он – Зверь, который пришёл, чтобы его поглотить.
Но в ту секунду, под этим взглядом, я поняла одно: моё детство кончилось.
Глава 1. Цена долга
Дождь стучал в окно кабинета мерным, назойливым ритмом, словно отбивал отсчёт последних секунд моей прежней жизни. Я стояла у мокрого стекла, глядя, как потоки воды смывают золотую осень с клёнов в нашем саду. Всего месяц назад я застыла на этом же месте, встретившись взглядом с тем, кто приехал в чёрном лимузине. Тогда ещё были надежды. Теперь от них осталась лишь горькая оскомина на языке.
«Алиса, сядь, пожалуйста. Не заставляй нас повторять по сто раз».
Голос отца, всегда такой твёрдый и уверенный, сейчас звучал устало, почти надтреснуто. Я обернулась. Кабинет, пахнущий старыми книгами, кожей и дорогим коньяком – святилище моего отца, Николая Сергеевича Орлова – больше не казался оплотом безопасности. Он стал залом суда.
За массивным письменным столом, как на неприступной скале, сидел он сам. Лицо его, обычно оживлённое умной мыслью, было серым и обвисшим, глубокие морщины у рта прорезались словно за одну эту осень. Рядом, в кресле для гостей, съёжившись, будто пытаясь стать невидимой, сидела мама. Её изящные пальцы бессмысленно перебирали бахрому шали, а взгляд уставился в пустоту где-то над камином, где тлели поленья. Между ними, физически и метафорически, стоял мой старший брат, Дмитрий. Он был единственным, кто смотрел на меня прямо. В его глазах читалась ярость, бессильная и оттого ещё более едкая.
«Повторять что, папа?» – мой собственный голос прозвучал удивительно спокойно, чужой нотой в напряжённой тишине комнаты. – «То, что наш семейный корабль дал течь? Или то, кто именно пробил в нём дыру?»
Дмитрий дёрнулся, как от удара.
«Замолчи, Аля! Ты ничего не понимаешь!»
«Понимаю, что из-за твоих «гениальных» спекуляций на бирже мы потеряли всё!» – вырвалось у меня, и холодное спокойствие тут же разбилось о скалу накопленных страха и обиды. – «Понимаю, что отец заложил свою долю в фирме, бабушкины драгоценности и этот дом, чтобы покрыть твои долги! И что теперь этого всё равно недостаточно! Что я понимаю? Что мы на грани!»
«Дети, хватит!» – отец ударил ладонью по столу. Звук был негромкий, но окончательный. – «Распри ничего не изменят. Факты остаются фактами. Орловы должны Волкову сумму с шестью нулями. Деньги, которые он вложил, чтобы спасти предприятие от банкротства после… после неудачных операций Дмитрия».
Он не стал называть это «воровством» или «аферой». Но слово «операции» прозвучало горше любой прямой формулировки.
«Существует способ всё урегулировать», – тихо, почти шёпотом, произнесла мама, не отрывая взгляда от огня.
Ледяная ползучая догадка, которая дремала во мне с той самой встречи в саду, резко вонзилась в самое нутро. Я медленно повернулась к ней.
«Какой способ, мама?»
Отец вздохнул, протянул руку к графину с коньяком, но не налил, а просто обхватил его ладонью, будто ища опоры.
«Матвей Волков… выразил не только финансовый интерес», – начал он, подбирая слова с невероятной осторожностью. – «Он человек с репутацией. Жёсткий, расчётливый, но… ценящий определённые… символы. Старые семьи. Безупречную, с его точки зрения, генеалогию».
«Говори прямо, папа», – попросила я, и мои пальцы вцепились в холодный бархат портьеры за моей спиной.
«Он предлагает списать весь долг», – вступил Дмитрий, его голос был хриплым от вынужденного унижения. – «Всю сумму. И оставить отцу контрольный пакет. И не трогать дом. Всё. Чистый лист».
Тишина повисла густая, звонкая, наполненная только треском поленьев и стуком дождя.
«В обмен на что?» – спросила я, уже зная ответ. Зная его каждой клеточкой, замерзающей от ужаса.
Отец поднял на меня глаза. В них была такая мука, такая беспомощная любовь и стыд, что мне стало физически больно.
«В обмен на тебя, Алиса».
Слова упали, как камни в колодец. Глубоко, беззвучно, и эхо от них пошло кругами по всему моему существу.
«Он… он хочет жениться?» – выдохнула я, мозг отчаянно пытаясь найти менее чудовищную трактовку.
Дмитрий горько фыркнул.
«Жениться? Нет. Волков не женится на девчонке из семьи, которую сам же поставил на колени. Это не брак, Аля. Это контракт. Договор о.… содержании. На три года. Ты будешь жить в его доме. Выполнять его правила. Три года – и мы свободны. Все. Навсегда».
Комната поплыла перед глазами. Кожаный диван, портрет прадеда в мундире, глобус в медном обруче – всё это, символы моего мира, закачалось, потеряло очертания. Я слышала, как мама заглушено всхлипывает.
«И вы… вы это обсуждали? Без меня?» – голос сорвался на шепот.
«У нас не было выбора!» – взорвался Дмитрий, срываясь с места. – «Это либо ты, либо мы все на улице! Отец – под суд за финансовые махинации, которые я устроил! Мама – без крыши над головой! Ты думаешь, это было легко? Он поставил ультиматум неделю назад! Мы пытались найти другие варианты, Аля, клянусь! Но их нет! НЕТ!»
Он кричал, и в его крике было отчаяние загнанного в угол зверя, вины, которая пожирала его изнутри. Отец закрыл лицо руками.
«Он гарантирует твою… безопасность», – проговорила мама сквозь слёзы, наконец глядя на меня. Её красивое лицо было искажено страданием. – «В материальном смысле. У тебя будет всё. Ты не будешь ни в чём нуждаться».
«Только в свободе», – произнесла я вслух. – «Только в праве распоряжаться собой. Только в любви. Всё, кроме всего этого».
«Алиса, детка…» – отец попытался встать, но его ноги, казалось, не слушались. – «Мы не отдадим тебя, если ты скажешь «нет». Мы… мы найдём что-то. Как-нибудь…»
Но это была ложь. Сладкая, благостная, убийственная ложь. Я видела это по его сгорбленным плечам, по дрожи в руках матери. Они были сломлены. И Дмитрий… Дмитрий был готов на всё, лишь бы избежать тюрьмы. Он мой брат, и я любила его, но в этот момент я увидела в нём труса, готового принести в жертву меня.
Я снова посмотрела в окно. Дождь стихал. В разрывах туч проглянул бледный луч закатного солнца, осветив мокрые, облетевшие ветви. Мой сад. Мой тихий, погибающий сад.
Что такое три года? Тысяча дней. Миг в масштабах жизни. Можно читать, можно учиться, можно просто переждать, затаиться. Можно думать о том, что ты спасаешь отца от инфаркта, мать – от позора, а брата – от тюрьмы. Даже если они этого не заслуживают. Даже если их любовь сейчас казалась такой хрупкой и предательской.
А можно сказать «нет». И увидеть, как этот кабинет, этот дом, эти люди, которых я люблю, рассыплются в прах. И жить с этим знанием потом. Всю жизнь.
Это не был выбор. Это была церемония капитуляции.
Я повернулась к ним. К своей семье. К своим палачам. К своим обречённым.
«Какие условия контракта?» – спросила я так бесстрастно, что сама себя не узнала.
Дмитрий выдохнул, в его глазах мелькнула дикая, некрасивая надежда. Мама ахнула. Отец смотрел на меня с немым воплем в глазах.
«Ты… ты согласна?» – прошептал он.
Я не ответила. Я ждала.
«Ты переезжаешь к нему послезавтра», – быстро, будто боясь, что я передумаю, заговорил Дмитрий. – «У тебя будет отдельные апартаменты в его доме. Ты обязана присутствовать на всех мероприятиях, которые он сочтёт нужным. Не работать. Не… не видеться с другими мужчинами. Выполнять его просьбы. Всё. После трёх лет ты получишь крупную отдельную сумму на своё усмотрение и можешь уйти. Долг будет считаться полностью погашенным».
«Его просьбы», – повторила я. – «Каков их диапазон?»
Наступила тягостная пауза.
«Всё, что не противоречит закону и не угрожает твоей жизни», – глухо сказал отец, и было ясно, что эту формулировку ему дал сам Волков. Расплывчатую. Всеохватную. Удобную.
Три года. Быть игрушкой, птицей в клетке, живым трофеем для человека, который одним взглядом превратил солнечный день в предгрозовой. Расплатой за долг, который я не делала. Ценой за любовь, которая оказалась долгом с ещё более грабительским процентом.
Я посмотрела на их лица – виноватые, умоляющие, испуганные. Это была моя семья. И это была пропасть, в которую они меня толкали.
«Хорошо», – сказала я. Одно-единственное слово, которое перерезало пуповину, связывавшую меня с моей прежней жизнью.
Мама разрыдалась. Дмитрий рухнул в кресло, закрыв лицо руками. Отец просто смотрел на меня, и в его взгляде было столько горя, что, казалось, оно вот-вот выльется наружу и затопит всю комнату.
Я не плакала. Я чувствовала лишь ледяную, беззвучную пустоту. Как будто я уже вышла за порог этого кабинета, этого дома, этой жизни. Как будто я уже стала той, кем мне предстояло быть.
Девочкой для Зверя.
Невесомой платой за неподъёмный долг.
Глава 2. В логове Зверя
Чёрный «Бентли» скользил по мокрому асфальту загородного шоссе, словно тень, отрываясь от всего, что было мне знакомо. Я сидела на заднем сиденье, рядом с молчаливым водителем в чёрной униформе, и смотрела в окно, не видя пейзажей. В руках я сжимала небольшую кожаную сумку – всё, что мне разрешили взять с собой. «Остальное купим», – сухо сказал Дмитрий, избегая моего взгляда на пороге дома. Родители не вышли проводить. Мать не вставала с постели, отец заперся в кабинете. Только старая няня, Агафья, крепко, до боли, обняла меня на кухне, сунула в карман пальто иконку и прошептала что-то сквозь слёзы. Я не разобрала слов.
Чем ближе мы подъезжали к цели, тем больше каменело что-то внутри. Страх? Нет. Что-то худшее – полная опустошённость, нервное оцепенение. Я была похожа на пациента, которого везут на сложнейшую операцию без анестезии, и единственный способ не сойти с ума – отключиться.
Шоссе свернуло к высокому кованому забору, сливавшемуся с темнотой начинающегося вечера. Камеры на массивных столбах повернулись, следя за машиной. Ворота бесшумно раздвинулись, пропуская нас внутрь.
И я замерла.
«Логово Зверя» – это была не метафора. Это была констатация факта.
Дом, вернее, замок из темного камня и стекла, вырастал из искусственного холма, господствуя над огромной, идеально ухоженной территорией. Он не был красивым в классическом понимании. Он был мощным, агрессивным, подавляющим. Горизонтальные линии, панорамное остекление, холодная подсветка, выхватывающая из сумерек бетонные плоскости и строгие купы хвойных деревьев. Ни намёка на мягкость, на случайность, на жизнь. Всё было спроектировано, выверено и подчинено чьей-то железной воле.
Машина остановилась под козырьком главного входа. Дверь открыл тот же безликий водитель. Холодный, промозглый воздух ударил в лицо, пахнущий хвоей и сырым камнем. Я вышла, поправив сумку на плече – жалкий, крошечный жест защиты.
Дверь передо мной была массивной, из черненого дуба, без всяких украшений. Она отворилась сама, как пасть, издав тихий шипящий звук. Я переступила порог.
И погрузилась в другой мир.
Первое, что обрушилось на чувства – тишина. Глухая, давящая, звенящая тишина, в которой биение собственного сердца отдавалось гулким эхом в висках. Затем – холод. Не температурный, хотя в просторном холле тоже было прохладно, а визуальный, эстетический. Светло-серый полированный мрамор пола отражал приглушённый свет из невидимых источников. Стены – бетон и панели из тёмного дерева. Минимум предметов: абстрактная металлическая скульптура в нише, напоминающая скрученную стальную проволоку, и одинокое черное кожаное кресло у стены.
Роскошь чувствовалась в каждой детали, но это была не теплая, обволакивающая роскошь моего родительского дома. Это была роскошь как демонстрация силы. Дорогой аскетизм. Всё кричало о деньгах, но не приглашало, а отталкивало. Здесь нельзя было уютно устроиться с книгой. Здесь можно было либо стоять, либо идти туда, куда тебе укажут.
«Алиса Николаевна».
Голос прозвучал негромко, но так чётко в этой тишине, что я вздрогнула. Из тени за колонной вышел мужчина лет пятидесяти, в безупречном темно-сером костюме. Его лицо было непроницаемо вежливым.
«Я – Борис, управляющий. Добро пожаловать. Пожалуйста, пройдемте. Матвей Викторович ждёт вас в кабинете».
Он не стал предлагать помочь с сумкой, не улыбнулся. Он просто развернулся и пошёл, и мне ничего не оставалось, как последовать за его прямой, негнущейся спиной.
Мы шли по длинному, похожему на тоннель коридору. Наши шаги беззвучно гасились толстым ковром цвета мокрого асфальта. Изредка мимоходом я замечала двери – все закрытые. Ощущение было такое, будто я попала на борт стерильного, безупречно функционирующего космического корабля, где нет места человеческому беспорядку.
Борис остановился перед высокой дверью из того же темного дерева. Он не постучал. Просто положил руку на панель, раздался тихий щелчок, и дверь отъехала в сторону.
«Алиса Николаевна Орлова», – произнёс он, пропуская меня вперед, и остался в коридоре. Дверь закрылась за моей спиной.
И вот я увидела его. Не через тонированное стекло автомобиля, а лицом к лицу.
Кабинет был огромным, с панорамной стеной из стекла, за которой открывался вид на черную гладь искусственного озера и ночное небо. Всё остальное пространство поглощала власть одного человека.
Матвей Волков сидел не за столом, а в кресле у камина, в котором потрескивали настоящие поленья. Огонь бросал подвижные тени на его лицо, но не смягчал его. Он был в темных брюках и простой серой водолазке, облегающей мощный торс. Расслабленная поза, бокал с темной жидкостью в руке – но от этой расслабленности исходила такая концентрация силы, что воздух в комнате казался гуще.
Его взгляд – те самые глаза цвета грозового неба – медленно поднялся и упал на меня. Всепоглощающий. Оценивающий. Без всякой спешки.
Я застыла у двери, чувствуя себя нелепо в своем простом шерстяном платье и сапогах, с этой жалкой сумкой. Я была мухой, залетевшей в святилище паука.
«Подойди ближе», – сказал он. Голос был низким, ровным, без интонации. Не приказ, но и не просьба. Констатация того, что должно произойти.
Я сделала несколько шагов, пока не оказалась в центре комнаты, на некотором расстоянии от него. Огонь в камине не согревал.
Он молча смотрел на меня. Минуту. Две. Его взгляд скользнул по моим волосам, собранным в простой хвост, по лицу, по плечам, по фигуре, к ногам и обратно. Это был не мужской взгляд, полный интереса. Это была инвентаризация. Осмотр приобретения.
«Сумку можешь оставить. Её содержимое тебе не понадобится», – наконец произнёс он. – «В твоих апартаментах есть всё необходимое. Одежда, средства гигиена. Если чего-то не хватит – скажешь Борису».
Я не ответила. Сжала ручку сумки ещё сильнее. Этот жест, кажется, его развлёк. В уголке его рта дрогнула тень, которую нельзя было назвать улыбкой.
«Правила просты, – продолжил он, отхлебнув из бокала. – Ты находишься на этой территории только по моему желанию. Твоё присутствие где-либо, кроме твоих комнат и общих зон, которые я определю, согласовывается со мной или с Борисом. Ты не покидаешь территорию без моего сопровождения или моего прямого разрешения. Ты не общаешься с персоналом без необходимости. Тебе не нужны деньги, карты, телефон. Всё, что нужно, будет предоставлено. Ты выполняешь мои просьбы. Всё. Вопросы есть?»
Его тон был деловым, будто он оглашал условия контракта новому сотруднику. Самому бесправному и незначительному сотруднику.
«Какие… «просьбы»?» – выдавила я из себя. Голос прозвучал хрипло, я очистила горло.
Он поставил бокал на низкий столик и слегка наклонился вперёд, сцепив пальцы. Огонь высветил жёсткую линию его челюсти.
«Всё, что я сочту нужным, Алиса. От совместного ужина до присутствия на деловом мероприятии. От тишины, когда я её захочу, до разговора. Сейчас, например, моя просьба – чтобы ты перестала сжимать эту сумку, как утопающий соломинку. Она здесь лишняя».
Унижение, горячее и острое, подкатило к горлу. Я медленно, с преодолением, опустила сумку на пол. Она упала на ковёр с глухим стуком, казавшимся кощунственно громким.
«Хорошо, – сказал он, откинувшись в кресле. – Первый урок усвоен. Теперь второй. Подойди сюда».
Сердце заколотилось где-то в горле. «Сюда» – означало в радиус его вытянутой руки, в его личное пространство, освещённое огнём камина. Я не двинулась с места.
Его брови чуть приподнялись. «Я не привык повторять».
Что-то ледяное и цепкое сжало мне внутренности. Это был не просто человек. Это была сила природы. Стихия, которой бесполезно сопротивляться. Ноги, будто против моей воли, понесли меня вперёд. Я остановилась в двух шагах от его кресла.
«Ближе».
Я сделала ещё шаг. Теперь я чувствовала исходящее от него тепло и едва уловимый запах – дорогого мыла, кожи и чего-то холодного, металлического, как сталь.
Он медленно поднял руку. Я застыла, ожидая прикосновения, удара, чего угодно. Но его пальцы лишь остановились в сантиметре от пряди волос, выбившейся из моего хвоста у виска. Он не дотронулся. Просто продемонстрировал, что может это сделать в любой момент.
«Ты боишься», – констатировал он, опуская руку. В его глазах не было ни удовлетворения, ни злорадства. Был лишь холодный, безличный интерес. Как учёного к реакции подопытного.
«Я… ненавижу тебя», – прошептала я, и сама удивилась этой вспышке гнева посреди всепоглощающего страха.
На его лице снова мелькнула тень того, что можно было принять за искру интереса.
«Это допустимо. Ненависть – понятная эмоция. Предсказуемая. Управляемая. Гораздо хуже была бы апатия. – Он снова взял бокал. – На сегодня всё. Борис проводит тебя в твои комнаты. Ужин принесут туда. Завтра в девять утра будь готова к завтраку. Здесь».
Он кивком показал на дверь. Аудиенция была окончена.
Я стояла ещё мгновение, потом, почти бессознательно, повернулась и пошла. Моя сумка осталась лежать на полу в центре огромной комнаты, жалкий символ всего, что я потеряла.
В коридоре меня, как тень, ждал Борис. «Пожалуйста, за мной».
Мы поднялись на лифте на второй этаж, прошли по ещё одному беззвучному коридору. Он открыл дверь.
«Ваши апартаменты, Алиса Николаевна. Ужин будет через час. Если что-то потребуется – нажмите кнопку на панели у кровати. Выходить без необходимости не рекомендуется».
Он исчез, оставив меня на пороге.
Комнаты были… безупречны. Большая гостиная с тем же панорамным видом на озеро, спальня с огромной кроватью, ванная из белого мрамора. Всё в оттенках серого, бежевого, холодного белого. Стильно, дорого, бездушно. В гардеробе висела одежда – платья, брюки, бельё – всё моего размера, всё с этикетками дорогих брендов. Ничего яркого, ничего «неправильного». Как будто меня уже измерили, классифицировали и подготовили для меня клетку, выстланную шелком.
Я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Где-то внизу, в темноте, мерцали огни главного дома. Там, у камина, сидел он. Хозяин этого ледяного царства. Хозяин моей жизни на ближайшие три года.
Роскошь обволакивала меня, давила, душила. А власть его витала в самом воздухе, густая и неотвратимая, как закон тяготения в этой чужой, враждебной вселенной.
Логово Зверя. И я – его самая новая и самая бесправная добыча.
