Читать книгу: «Инпу»

Как здорово, что пришлось снаружи снять обувь. Войти сюда без обуви. Если бы не это обстоятельство, я не узнал бы как приятно усталым стопам опираться на тёплое дерево широких половых досок. Настоящая палуба, возможно, что столетних стволов расстилалась подо мной. Было тепло. Лучистость солнца осталась снаружи, она передавалась мне через пол снизу. От дерева, от дня, от жизни и попадало внутрь так же успешно, как тогда, когда оно грело мою спину и шею на улице. Помещение в центре сплошь занавешено тенью, а пол горячий. Начинаются чудеса. Должно быть хитроумная система зеркал снизу направляет лучи солнца под опоры храма и так нагревается не видящий неба подиум. Ерунда это всё, конечно, какие зеркала… Проще. До меня сюда приходило столько людей, что их тепло до сих пор здесь. Доски не могут от него избавиться, оно не влезает в волокна сосны, пол отдаёт тепло людей, что тёрли здесь пятки и колени, дышали и шаркали. Ещё они роняли монеты, записки, слёзы, которые застревали между деревянных частей. Здесь место для людей и я сюда пришёл. Мои стопы греются за счёт чужого тепла, мне это очень приятно, может быть я это заслужил. Может быть так думали все входившие до меня.

Глаза привыкли к тени и различают на дальней стене флаги, отрезы тканей, окна, ширмы, ряды стульев аккуратными квадратами, как солдаты на бородинском поле, статуи, то ли павлинов, то ли лотосов, праздничные, разодетую сидящую фигуру, Будда, наверное, в центре, на высоком постаменте. Не страшно ему там сидеть. Приснёшь, товарищ, свалишься с высоты, по острым ступеням, слетишь к чертям. Не спи, Будда, не падай. Что-то яркое под ним вдоль окаймляющего бортика, точно барной стойки или как это называется. Яркая яркость? Ленты с пожеланиями? Оттуда ко входу разложено много рядов подушек и перед каждой, на маленьком комодике, раскрытая книга необычной формы. Пожалуй, что не книга, а высокая стопка толстых страниц, как будто ламинированных, с красной, чёрной и золотой резьбой букв. Не букв – печатей, оттисков – этих трактуемых куриных лап. Или эти листы тоже из дерева, или это раскрашенная ткань натянута на дощечки. Какая мне разница. Я пришёл не читать слова, которых я не понимаю. Я пришёл отдохнуть, посидеть и погреть подошвы стоп. Насладиться тишиной, которая здесь бесплатна и целительна для моей вегетатики. Сяду я, Будда вон давно сидит, есть стулья, подушки для зрителей, есть пол. Воздушное помещение, несущее свою исполинскую многоуровневую крышу на сотнях древесных столбов, или на отделанных деревом каменных колоннах, обещает не рухнуть мне на голову. Оно ждало меня тысячу лет и после меня ещё тысячу подождёт кого-то другого. Тут говорят, что люди возвращаются в новых оболочках. Всё идёт по кругу, катится колесом, оборачивается змеёй, оборачивается… Снаружи кажется, что катиться к чертям, а внутри вовсе не так, внутри тепло снизу и тень сверху. Много странного для глаз. Внутри всё катится пока неясно для меня куда. Наверное, в щели между досок на полу. Он так красив своими годовыми дорогами, что не сразу познаёшь прочее прекрасное рядом.

Как я мог не заметить сразу? Удивительно. С потолка свисают ажурные, тонкие как фата, медленно вращающиеся от колыхания воздуха, кружевные панели, исписанные иероглифами пластины золота. Как трёхметровые люстры, рядами висят эти, скорее гигантские колокольчики ветра или ловцы снов. Занимающие часть воздуха внутри храма, золотые удивительные конструкции. Они золотее солнца. Повешены будто ёлки на золотой Новый год, будто современное искусство с безлимитным бюджетом. Несколько этих странностей, спокойно блестящих на меня, заполняют пространство. Я не могу оторвать взгляд, весь воздух заполнен золотом, птица не сможет пролететь насквозь. Я придавлен этим зрелищем к полу. Тепло его уговаривает освоиться, пройтись и осмотреться. Но это золотое парящее нечто, оно говорит мне, сиди и смотри. Воздух над головой стал золотом. В храме к потолку подвешено золото. При том, в максимально странной форме для этого металла, для наблюдателя, очень странным образом закреплено и парит пером, не касаясь пола. Почему всегда в храмах столько золота? Именно им можно измерять значительность сооружения для людей, глубину истории, веру в пользу храма для общества. Больше золота. Это сообщает входящему, что молившиеся здесь рассчитывали на помощь, вероятно, получили её и возвращались. Приносили по капле золото как благодарность. Больше золота. Или с них его требовали. Или что-то иное. Важно также, что никто это отсюда не вынес, не украл. Значит и снаружи золото имеется, не за чем красть. Больше золота. Значит вокруг храма всё хорошо. Ведь золото это мерило хорошего. Золотые руки, золотая свадьба, золотой человек. Когда у тебя всё хорошо, а рядом дом какого-то бога с тёплым полом, отчего не отнести туда немного золота, отчего не поделиться? Если больше не на что тратить, рано или поздно, золото попадёт и сюда. Если нет голода, войны и болезней, золото уходит куда-то, на что-то, в храмы?

Именно золото. Оно редкость. Оно труднодоступно. Красиво и приятно на ощупь. Исключительное. Это лучшее, что можно отдать. Редкость ценится больше всего. Редкость свисает с потолка и всё само говорит входящему. Больше ничего не нужно. Смотри – это редкая штука – золото. Понимаешь, что к чему? Так много золота, смекаешь почему? Входящий, греет ноги на полу и понимает. Самое редкое есть самое ценное. Важное место. Скажем, доброта, также исключительна, редка, значительна и заметна. Но, разрешите спросить, как доброту можно подвесить к потолку храма? Как это сделать поразительно красиво и передать этим входящим знак. Узрите висящую доброту. Она здесь колышется и блестит потому что в этом месте её много. Важное место. Как повесить доброту? Её вешать вместе с добрым человеком или предварительно извлекать добро из тела? Какова технология? Сложно. Приходится вешать золото или воображать висящую доброту. Среди золота храмов много воображаемой доброты.

Через левую часть здания, за колоннами, за ступенями, виднеется озеро. Оно густо обнесено серыми камнями, навсегда определившими его прямоугольную форму. Вода в озере заросла голубым небом. Стала зеркалом. Когда солнце наклонится к западу, в воду-зеркало будет смотреться деревянный храм, показывая озеру свои висюльки из золота, словно гланды ребёнок показывает ЛОРу. А-а-а-а. Тысячу лет. А-а-а-а. Озеро отражает и только удивляется, как больше и больше становится золота. Через правую сторону-стену, хотя нет никаких стен, лишь подпорки, что держат на моей головой тонны дерева и небо, там, справа растут деревья. Жилистые и узловатые стволы, крючком вьются из обложенного булыжником пятачка травы, вверх, растопыря свои рёбра ветвей с редкими молодыми продолжениями. Листьев немного, чёрные стволы, морщины коры. Опытному дереву не нужна большая крона чтобы прожить. Как старик может лишь позавтракав заниматься огородом до заката. Ветер не срывает зелень у такого дерева, ветер уважает старших его на тысячу лет. Откуда такая красота здесь. Может быть Ной спас не животных, а растения? В стародавние времена привёл саженцы сюда. Каждое двудомное по паре, каждое самоопыляющееся по одному. Он думал, нет никаких животных. Люди есть животные. Они и коршуны, и слизни. А деревья надо спасать. Деревья сами не убегут. Они променяли мобильность на фотосинтез. Им нужно помочь спастись чтобы заселить целый мир после катастрофы. Будет полный ковчег деревьев. Будет Новый год деревьев. Будет перелёт деревьев в тёплые края осенью. Будет песня деревьев в глубине океана. Будет спать зимой в норе, пушистое, обросшее жирком, сопящее дерево. Не верится… Ной не спас деревья. Те, первые, созданные по образу райских, утонули, задохнулись под ливнями, под хлябями небесными. Новые, не умеющие летать, плавать, петь, эти обложили камнями, порезали на доски, спалили в пещерах. Не то спасал спасатель. Лучше бы выжили деревья, а люди, какие-то новые, зародились после потопа. Хуже не стало бы, хуже людей уже ничего не может быть.

Слева, справа, ох уж эта вращающаяся голова, ушами воздух взбалтывает. Что же уши? Слышат необычное? Слышат новое? Вот если бы мои уши любили слушать так, как любил слушать паровозы Климентов, как он их знал, как свою кожу на пальцах. Если бы мои уши были столь внимательны к звукам, как Климентов к ходу состава, иканию вагонов на стыках рельс, если бы как он уши мои различали тысячу и один уровень тугости хода поршня. Климентову хватало паровозов… Причём здесь он? Он, наверное, в храме-то никогда не был. Грел ноги только у топки паровоза. Это всё к тому, что бывают хорошие люди. Редко. В толпе несовершенных болтунов. Бывают, как Климентов был. Без храмов у них всё складывается совершенно хорошо. А вот уши мои – предмет несовершенный. Гудок паровоза от школьного звонка не отличают. Стук колёс от чечётки. Слаб я на уши. Этим могу объяснить, что не верю услышанному, верю прожитому и рассмотренному во всех мелочах, верю облизанному и проглоченному, верю настоявшемуся в животе, полагаюсь на нюх и тактильность, на шершавость всякой простоты, на перебираемость чёток времени и полагаюсь на свет с тенью. Но не на слух. Не на слова. Слова – слуги людей. Говорят – гладко, щупаешь – шершаво с зазубриной, кровью пахнет, на вкус же дрянной жмых. Говорят – само пойдёт, а на ощупь холодное, незаведённое, несмазанное, не идёт-не едет, вкуса ржавчины, текстурой как ёж. Не гладко и не пойдёт. Шум. Звук. Этим правят люди, природа не мешает. Всё, что когда-либо люди сказали вслух было враньём. Не важно, по незнанию, по умыслу, по простоте, не важно. Всё, что прозвучало есть неверно. Не слушайте аудиокниг, они коверкают смыслы, уродуют героев, ломают сюжет. Врут. Читайте, читайте и воображайте свой, настоящий щербатый смысл, проживите кожей и слюной текст. Не слушайте монастырские колокола. Они зовут туда, куда вам не нужно ходить. Они навязывают расписание, которое закончится тюремным двором, расстрельным домом, лобным местом. Куранты? Тем более, куранты. Празднуйте Новый год, когда он у вас в доме, когда желаете, когда прожили старый и пришёл новый. Что за дрянь праздновать счастье по команде. Куранты. Это как мочиться по свистку. Не слушайте. Я не слушаю. Я наклонился к дереву пола, к спасшемуся в потопе, но лёгшему здесь под мои ноги кипарису. Его синусы жизненных линий, его аромат под моими мозолями. Он тёплый как жизнь. Я лёг на это дерево, вытянулся и прикрыл глаза. Хорошо, что здесь нет колоколов.

Здесь красиво ещё и потому, что нет лишних звуков, мало звуков. Для меня звуки и музыка, и речь, теряют год за годом значение. Началось с музыки. Музыка потеряла власть надо мной. Было время, когда достаточно вставить потёртый CD, выбрать дорожку с «Гёрл, ю вил би эвуман сун» и бац! Весь мир менялся. Приходилось торопиться чтобы успеть за вращением. Объём сердечного выброса и объём вдоха возрастали, зрение улучшалось, мышцы до того приходили в тонус, что тыкни пальцем в любое место тела, а там – твёрдо. Музыка, часто одна единственная песня, слов которой ты не знал, перевести не мог, эти три с половиной минуты запускали колесо жизни. Всё превращалось. Вся рутина и тоска растворялись в огне настоящей жизни. Сон приходил в явь и всё получалось. Расстояния сокращались, люди понимали тебя, враги отступали, а пиво самой низкой цены опьяняло как мадам Клико. Годы прошли под пульс подобной музыки. Она была вместо крови, вместо кислорода, вместо белков, жиров и углеводов. Были «свои» песни на всякий случай. И вот, прошли все случаи. Ушли все, ради кого следовало ускоряться, быть более метким, смешным, сильным, остался только я. Музыка перестала заводить душу с одного оборота пластинки или диска. Сначала ей стало требоваться для завода души увертюра в сто инструментов, потом кавер с привлечением мировых звёзд, потом всплывшие архивные записи давно умерших гитаристов, и, наконец, никакая музыка не поворачивала моё колесо. Музыка утратила власть надо мной. Потом звуки, потом слова людей. Главным образом потому что все слова людей – ложь.

Жаль, здесь нет моря. Глупость такая – жалость. Но думаю, как есть. Море меняет вид, воздух, причину выходить из дому, прогноз погоды, цели в жизни. Море меняет всё. Как оно изменит дерево. Как красивы плавники. Седые, прочные, кости мира, изогнутые венами и инкрустированные солью всех солей. Плавник – дерево, долго пробывшее в море – выброшенное на берег для любования, для того чтобы пробегающий мальчишка подумал о карьере скульптора. Чтобы женщины облокотились на плавник и сравнили свою белизну с работой моря. Чтобы живущие деревья поверили в загробную жизнь. Чтобы мрамор позавидовал. Чтобы… Все знают искусство моря, его силу созидания. Море меняет всё. Его здесь нет, если не считать всех виденных мной морей, всех оставшихся памяти. Я видел достаточно морей чтобы моё уважение к ним превратилось в догму. Море – это прекрасная штука. Могли бы храм построить на море, не треснули бы.

Но есть здесь лес. Здесь лес. Своего рода море, своего рода цивилизация. Часто можно услышать, услышать ложь, что в лесу никого нет. Гулял, никого не встретил. Пробежал – ни души. Ещё одна иллюстрация, что всё сказанное не является правдой. Как же деревья? Растения в общем? В лесу никого нет? Да как такие слова могли сложиться в цепочку. Лес полон. Лес – это море жизни, толпа свидетелей. В лесу ни пятачка свободного места, так много там «кого». И вовсе нет там «никого». Каждый в лесу живой и пресовершенный, превеликий, преневозможный. Каждый достиг высшей ступени своего развития, эволюции, как говорят. В этот момент достиг.

Я зевнул и что-то прокряхтел или даже провыл. Рот свело долгим молчанием. Как ни бесполезны звуки и речь, их нужно иногда совершать. Это же мышцы духа. Это тоже тренировка. Если постоянно молчать, то атрофируется диафрагма, мышцы шеи, лица, межрёберные мышцы. Речь – упражнение. Речь – это не радио, это упражнение. В котором можно стать лучше, совершеннее, повторяя даже одно и тоже. Раскрыв рот, я что-то пробормотал для профилактики атрофии. Редкие окружающие фигуры на деревянном полу не заметили этого. Сказать мне нечего. Ничего нового я не могу принести в мир через своё говорение, ничего полезного. Выть, скулить, смеяться, вот это можно. Погрызть ножку стула. Потереться о золото. Больше золота.

Прекрасно сидеть на тёплом полу, прекрасно быть собой. Такое может длиться долго, а может только час. Пока нет этих разрывающих воздух криков «Оборотень!», пока нет этой устной лжи, этого «оборотень» расталкивающего людей и двери, выворачивающего шеи прохожим. Прохожим в моменте оборачивающимся в побегших, в убегающих в тугой газ дали. Дальше от меня, от криков, от этого «Оборотень!». Как сам я понимаю, что сейчас начнётся? Что вот настало. Будет колом крик и иголками в меня полетят взгляды и указательные пальцы бледных рук. Я понимаю по духу. Дух изменяется. Всё заволакивает запах пукнувшей мокрой собаки во влажном салоне автомобиля. Пук мокрой собаки на влажном сидении. Пук из-под мокрой шерсти испугавшейся собаки, запрыгнувшей в салон авто, отряхнувшейся в ещё не просохшем от прошлого раза салоне. Этот дух говорит мне, что скоро будет этот их «Смотрите, оборотень!»

Куда они бегут. В город? Вряд ли город так велик, как о нём говорят. Должно быть со всех сторон у города окраина. За окраиной лес. Все в городе не поместятся, им будут мешать их оттопыренные глотки и указательные пальцы. Им будут преграждать путь различные предметы, без которых прекрасно можно прожить мне, но не им: саксофоны, скребки для удаления травы выросшей между плит, поводки, горы кофейных стаканчиков с изречениями писателей, умные часы, всякая косметика для бороды и бровей. Люди начнут выпадать наружу, в тот лес, что считают пустым, без никого. А те «никто», станут в ответ шуметь ветвями, ронять кору, скрипеть распираемой соком ягодой. Показывать мне, где прячутся, дрожа, строители храмов из столетних кипарисов. Я в город не пойду. Я буду ждать их там, за окраиной. Что будет когда мы встретимся? На мыслительном уровне, в их запутанных клубках нервных клеток, с поразительной скоростью люди успеют создать многое великое количество образов и предложений действовать. Всё это уже было, потому мне легко представляется, легко составляется эта встреча в паззл. Увидели, побежали, спрятались, много и часто думали, встретились…

Будут зооненавистники с их банальщиной про аварию в зоопарке. Побег животных. Многие, воспитанные телевизором, будут кидаться серебром, мазать руками в воздухе, изображая крест, складывать палки под прямым углом. Это жертвы сказок про вампиров, оборотней, прочей воспитательной чепухи, ограждающей детей от дара любопытства и открытий. Отдельной когортой боятся под камнем станут знатоки египетской истории. Истории кладбищ пустыни, похоронного дела, о котором мы привычно судим по нравам живших живыми. Очень давно они придумали Анубиса и сейчас, их ограниченные в фантазиях потомки, тоже вспомнят про чудо-зверя. Но как вести себя с ним они не знают. Это же зверь. Потому как только смотрели на фрески, но не были ни у священной реки, ни под толщей соли на столе, не лежали в саркофаге, не клали на весы душу. Совсем уж сумасшедшие, заразившиеся чумой нового века, верующие в чистое прошлое праведников, эти, эти могут вспомнить и Христофора. Завалиться в сосновые иголки и плача, не зная ни одной молитвы, придумывать новые. Обращаться ко мне, ко всем вокруг, вспоминая подарочные издания с псоглавцами, но не помня, хороший был то человек или нечеловек. Может быть им пришла бы помощь от сосны или от гриба, от ягоды, как приходит больному от всякого растения через знающего человека. Может быть настоящий Христофор-Анубис заключил бы сделку, выдвинул условия, загадал загадку. Может быть они после той встречи построили бы новый храм из убитых деревьев и моя золотая чепуха-копия сидела бы под балдахином прищурившись, смотрела на рис и цветы. Может быть. Я не ем рис. Я не ем, конечно, людей. Я не собираюсь прикасаться к этим людям в страхе, в молитве или вооружённым для отпора. Я покажусь и пройду мимо. Дальше. Желая показать только одно. Вы – не одни здесь. Вы – не знаете. Вы – жалкие древоточцы, что рушат мир, не контролируете ничего. В нужный час, к вам выйдет такой как я. И всё будет вопреки вашей науке и вере, всё будет не таким как вы привыкли. И это «всё» решит ваш вопрос. Так что не теряйте страха. Оглядывайтесь на лес, на собак, на небо. Солнце моргнёт и я вернусь. Освобожу место для сосновых иголок.

Спускающиеся с потолка золотые кренделя с орнаментами и лентами перестали быть мной замечены. Иероглифы на стенах превращались в отпечатки птичьих лап. Сильные запахи горелого дерева, цветов, пепла, горячего песка и натёртых испачканных в шоколаде руками поручней лестницы вошли в нос и вызвали головокружение. Так много, так сильно. Тепло дощатого пола усилилось, стало жарко лежать на нём. Между кожей и полом словно выросла прослойка разогретого аккумулятора. Я поднялся. Зевнул. Захотелось уйти к дальней стене, где понизу пробегал почти видимый ветерок. Где давно и густо лежала тень. Я шевельнулся в том направлении, но здесь же, оглушительно кто-то закричал. Лживые звуки человека, как и проснувшиеся запахи, качнули голову, превратили меня в замедленного, проснувшегося и не соображающего. Крик продолжался, за ним шумный грохот бегающих ног, затем звон упавшей конструкции с пеплом и монетами, похожей на тарелку на ножках. Эхо катящихся монет. Идти в тень расхотелось. Я помотал головой избавляясь от наваждения, от одурманивания изменившейся реальности. Я это я, всё в порядке. Может под Будду? Там тоже тень и лёгкий сквозняк, и конфета упала, закатилась под ширму. Может под Будду от этих орущих и поспать? Я не мог решить. Вокруг бегали высокие ноги и орали на всех незнакомых мне языках: «Оборотень! Оборотень!». Превратился. Кто превратился? Никто не превращается. Никто не перерождается. После я не могу переродиться. Разве что стать трансляцией. Плыть в эфире, чтобы меня могло поймать ухо ищущего, внимание того, кто умеет слышать. Может быть я останусь волной в воздухе. Я это я и никаких перерождений. Слушайте и услышите меня. Топот ног не унимался, никто не хотел принять мои мысли о трансляции, версия грохочущих об оборотне уже выбралась наружу и распространялась криком. Хорошо, хоть колокол не звонит.

Ладно. Достали. Встаю. Побежали в ваши города. Давайте. Побежали! У-у-у-у! Бегите, я буду ждать на окраине, у леса.