Читать книгу: «И всё…»

Стояла погода. Стоял реальный прекрасный день. Свет солнечный падал на «Аврору» одновременно со всех сторон. Как на футболиста-звезду в финале чемпионата. Корабль был освещён как прима на сцене. Его серые борта язык не поворачивался назвать серыми. Это был кораллово-серый, броненосно-серый, голубино-серый с прожилками времени и стати. Судно возлежало на спокойной воде, не обращая внимания на собственную красоту, которую скорее всего, оно с раннего утра наблюдало в отражении облачно-серой мышино-серой титаново-серой Невы. «Аврора» не меняла положения тела. Долгие её передние лапы опирались на локти и суставы запястья, так что пястные кости чуть выстояли из воды. Таким серым шифером повторяющихся пальцев. Костяшки серебрились от качающихся бликов. Кончики пальцев с когтями полностью погрузились в реку. Крачки кружились у самых ушей. Задние лапы судна согнулись в львином положении суставов и колени остро торчали как им и положено. Хвост спускался в воду по кратчайшей траектории и исчезал там, в асфальтово-серой грифельно-серой серо-стальной пропасти с вялой рябью молекул Невы. Голову «Аврора» держала неестественно высоко при том не задирая нос и свою накладную бороду. То удивительное положение головы фараона, что так часто наносят на магниты для холодильника в Хургаде. Надменно божественное, но всё же позволяющее смертным на секунду задуматься о равенстве этого монстра и самих себя. Так, бронированное тело, с иллюминаторами, пушками, мачтами, трубами и флагами, опираясь на четыре конечности, с атрибутами царской власти и точёным профилем лица, возлежало, встречая прекрасный день. Реальный день. Сфинкс «Аврора» одним своим отражением превращал Неву в Нил, Нахимовское училище в Луксор, а отель «Санкт-Петербург» на другом берегу в пирамиду Джосера. И все эти высокие каменные человечьи ульи полусклонялись перед серо-бриллиантовым кораблём. Старались отразиться в реке как можно ближе к нему. Коснуться отражением отражения. Пересечься со статным образом. Бросить от своих окон зайчик света на борт, подсветить и подогреть им тело сфинкса. Чтобы тот наконец прикрыл глаза и ощутил не только прохладу Нила, но и горячий выдох пустыни. Не пыль, не ветер, а дыхание. Не ожог, не сухую измору, а только присутствие вечной пустыни. Полной времени и пустой людьми. Пробежавший катер, проворный скарабей, потрогал Нил, растеребил аш-два-о и ниточка волны пошла щекотать борт льва с человеческой головой. Проснувшиеся курсанты трогали колокол и поднимали флаги. Китайские туристы выстраивали из автобусов на набережной сицилийскую защиту. День разгорался. Был прекрасен. И если так пойдёт далее, то он сможет сравниться по благолепию с самой «Авророй».

Исаакиевский собор еле заметно колыхался на ветру. Издали могло показаться, что всё это марево, фата-моргана, дрожащий в горячем воздухе призрак из ушедшей эпохи. Нет же. Сам Исакий парил над Адмиралтейством, над районом, окружённый гирляндой чаек и ворон. Стоял в небе воздушным шаром на якоре. Полной луной среди дня. На долгих многосуставных ногах его легко, плавно пошатывало импортным финским ветром, отчего собор в конце концов накренился в сторону Невы. Со ступеней упала на речной ресторан урна, малая точка в густом воздухе города. Её проводили до самой поверхности несколько чаек подхватывая на лету выпрыгивающие надкусанные булки. Четыре долгие ноги держали храм за землю, но тонко, как воздушный шарик держит ниточка. Четыре ноги были лошадиными, вытянутыми избыточно, до неузнаваемости долго над крышами, но всё-таки лошадиными. Отдельные поперечные серости и кожаный слой, опора на площади, сохранили формы этой части животного. Хвост Исакия и его губы не были так растянуты и терялись в высоте, спереди и сзади здания. Только внимательный зритель мог заподозрить очертания этих органов, выходящих из-за колонн, лежащих на ступенях. Губы иногда совершали играющие круговые движения пытаясь ухватить чайку. Но было это скорее ленивым жестом, чем агрессией. И, чайки, вороны, описав каждый раз круг, садились всё на те же места. Ноги-опоры, при взгляде на них снизу, крали всё внимание, все поднятые брови. Находясь на уровне примерно в четыре высоты самого собора от земли, Исакий парил над Петербургом. Купол горел солнцем. Будто там, над уровнем моря, у облаков солнца было больше. Его качество было высшим. Его свет был золотее, а внимание к куполу полноценнее. Суставы гигантских тонких ног иногда приседали и распрямлялись, но всего-то на пару метров. Так что это можно было принять за зрительный обман. Птицы пролетали между ног крохотными чёрточками. Со стороны виделось, что это не птицы, а парят билетики из кассы, подхваченные турбулентностью и вот-вот мягко опадут на площадь под зданием. С неё, со старой площади и стартовали ноги лошади, держащие собор. Они были расположены не симметрично, так что одна росла из стены Манежа, вторая опиралась на памятник Александру, третья и четвёртая стояли ближе к набережной. Однако сходились ноги в квадрат основания Исакия и на той его высоте, всё выглядело естественно. Как цапля. Как высокий барный стул. Как слон, бредущий по пустыне на картине Дали.

Клык входил в землю только на несколько метров. Потому вся его красота, все четыреста шестьдесят метров вверх, расширяющиеся к небу, походили на замёрзший ураган. На обложку к фильму-катастрофе. Ледяшка, зеркальная сосуля, искрилась в летнем небе и не таяла назло физике. Сложно себе представить монстра, воткнувшего клык и потерявшего его на этом песчаном берегу. Даже его голову, даже пасть. Столь огромен зуб. В какие времена и эпохи это случилось? До Парка 300-летия? До основания города? До того как плоская Земля скаталась постоянным центробежным движением вокруг Солнца в неровный шар? До налипания на этот шар космической воды, которую теперь отражает клык. Тонкость и хрупкость его необычайно легка. Всякий прохожий может коснуться основания иглы. Несколько прохожих смогут, взявшись за руки, прижаться к стеклу и обхватить клык у основания. Любимая забава приезжих. Но отходя от клыка дальше, к пляжу, к метро, не устаёшь поражаться балансу и гармонии. Зуб-клык, замёрзшая секунда вихря, пирамидовидная спираль в небо. Квадратики и ромбы его боков как диско-шар посылают во все концы города лучи света. Клык торчит ножом в торте земли. Не падает и не упадёт. Клык или по-местному – лахта – такой же обязательный штрих пейзажа как само небо. В самом этом чуде архитектуры, удивительно, но арендовали офисы. Работники не обращали внимания на неудобства и страшный баланс громадины. День за днём входили и выходили, сосали дым у входа, ждали лифтов и жаловались на неоткрывающиеся (с целью безопасности) окна клыка.

Ещё были грифоны блюющие зубной пастой в канал Грибоедова. Она стекала с их четырёх языков, по канатам и торсам, по перилам и мостику, в Неву, в море, в мировой океан. Белая густота пасты заливала кроссовки прохожих и колёса колясок прохожих, и прохожих, лежащих на мосту ради какого-то модного танца на спине и видео для мобильного приложения. Следы разносили молочную пасту по дворам, по кофейням, по питейным местам, смешивая с обронённой партитурой и оторвавшимися шнурками. Ещё был вечно горящий факел дома Зингера, капающий кровлей крыши на Невский. Пламя начиналось от высокого второго этажа и к чердаку становилось одним плазматическим потоком вверх. Отрываясь кусками огня над зданием и улетая с ветром на Петроградскую сторону. Дом Зингера горел, но не сгорал. Входящие в него люди оставляли свои впечатления, страдания и деньги, в достаточном количестве чтобы поддерживать горение. Кислород входил через витые решётки. Условия факелу были подходящие. Ещё было граффити из мяса на стене Михайловского замка, жующее иву, нечаянно повернувшую ветвь в сторону признака Павла. Граффити испражнялось по ночам чтобы не пугать очередь в филиал Русского музея. В целом, весь год вело себя прилично, кроме привычки грызть ветку ивы летом. Ещё были капибары неоседланные, бурные энергии жизни, взбрыкивающие неумелых ездоков в Фонтанку с Аничкового моста. Бронзовые мужчины не справлялись с живыми волосатыми скакунами и долго после падения выбирались на катера, затем на набережную, садились на автобус-булку и ехали большим крюком обратно на мост. Попадали на мост и снова, и снова, испытывая неудачу летели в Фонтанку от удара капибары. Ещё, ещё, ещё бабочки-бомжи на Литейном, квадратные пышки по пятницам в Анненкирхе, такси на топливе из кофейного скраба, продажа душ в подземных переходах… Город был полон чудес и метаморфоз не похожих ни на что. Не похожих даже на саму Москву. Петербург. Город-организм. Город такого удивления, что диво да чудеса были обыденностью словно кондуктор в трамвае.

И никто, совершенно никакой младой или созревший человек не ценил это. Не наблюдал и не записывал. Не спорил в пивной, игнорировал и всячески не обращал внимания на Петербург. Просто использовал его как место для ног при ходьбе, как место для задницы в столовой и как лежалище в часы сна. Не колыхал жителей город, не был он им доступен, пониманию их и нраву. Не понятен. Запределен. Как и туристу, так и рождённому здесь и даже командированному с документом на просмотр города. Ни-ко-му. Был просто местом ординарным. Так и положено местом. Не было никому дела до Петербурга с сокровищами фантастическими и духом наполненными зданиями, мостами и каналами. Никому. Человечество не видело в упор странности города. Не фотографировало и не печатало на футболках описанные выше феномены. Прописанные работали и стояли в очередь в детский сад без малейшего любопытства к поразительной начинке города П. Народонаселение полагало, что в Петербурге, как в любом другом месте стоят обычные дома, лежат дороги и пахнут помойки. Целыми днями граждане жили скучной жизнью, перешагивая через необычность. Петербуржцы, туристы, иммигранты – не видели дальше собственной невнимательности. Полагали город обычным, банальным местом, без изюма и кураги. Были слепы. Отчего так получилось? От безразличия ко всему. От гордыни помышлять, что город строят и красят как хотят. Контролируют природу и время. Так ошибались все в Петербурге. Город не строят, он строится. Природа не служит человеку, а нанимает его на работу. Конкретно Петербург совершенно один такой на свете. Здесь собралось лучшее и чудесное чтобы его восхваляли и обожали. Но бельмо ошибки висело перед каждым глазом посетителя города. Ошибались в его понимании все. Все, кроме колдыря Василия.

Василий, весь цвета пыльной розы, типовой колдырь розлива 1980-го года, знал, что живёт в городе монстров и необъяснимого. Облачённый в бушлат и баленсиаги, немного заросший репеем, с волосами цвета извести, с вечным томиком Бродского под мышкой. Он один в толпе полосатых тельняшек видел ноги и хвост Исакия, кивал сфинксу-авроре, махал издали Лахте и чистил зубы, набирая рот водой у Банковского моста. Город любил Василия, его внимание и похотливое пристрастие к местному колориту. Город отвечал Василию, называя в честь него острова и улицы, сорта пива и шавермы. Делал градус в рюмке колдыря круглее, булку сытнее, куру, куру город не беспокоил. Пусть гадит на головы незнающим, не замечающих красоты антиподам Василия. Петербург старался красить под цвет кожи своего ценителя все дома. Фасады, смотрящие с набережных, скрытые в сырых дворах или новостройки часто оказывались грязно-розовыми, красно-фиолетовыми, пыльными цветками их обоюдной любви. Колдырь, между нами говоря, не просил этой перемены цвета, но ценил возможность маскироваться, прислонившись ко всякому дому. Жилья с одной стороны Василий не имел и при нём был всегда весь его скарб с гардеробом и ужином. С другой стороны, он считал, что живёт во всех квартирах всего города и просто потерял ключи. Он знал наизусть подъезды и лестницы. Коды от ворот. Его радужка подходила к контрольным приборам всех элитных особняков вдоль Мойки. Мог втиснуться во всякий проём, но до чужих кроватей не добирался. Ночевал на скамейках в Павловске, в сквере Александринки, или у закрытых, пахнущих теплом нор в подвалы Думской. Василий обожал город. Часами с закинутой головой удивлялся суставам коня и тому как с остервенением лезут в небо, на колоннаду, китайские туристы. Не замечая даже, что они парят над землей. Василий на последние деньги, они же и первые, и средние, покупал батоны и кидал их в пасть «Авроре». Гладил крокодилокотов на Миллионной, подбирал выброшенные волной у Горного института кости одуванчиков, сталкивал с тротуаров машины, небрежно давящие нежный поребрик Петербурга. Город относился к нему с почтением и нежностью, как к домашнему животному, что уже не выживет без хозяина в дикой природе. Как всякий хозяин, город и вся его начинка хотели, чтобы они с колдырём вместе жили долго, счастливо и всё закончилось в один день.

Василий прожил так, в любви и пиетете к месту у реки до исполнения пророчества. И погиб вместе с Петербургом как было предсказано на вывеске «Булочная №31». На которую, что уж говорить, как и на сросшиеся сиамские картины Матисса в «Штабе» никто не смотрел глазами Василия. Ровно в полдень реального погодного дня 2031 года разлом земли в Карелии запустил землетрясение, которое породило гигантские волны на Ладожском озере. Практически вся его вода хлынула по короткому пути на Петербург и смыла столицу культуры в залив. Не удержался на плаву корабль мышиного цвета, улетел, непривязанный более к коню императора и к Манежу храм, накренять рассыпался на блёстки лахтинский зуб. Кирпичи и невнимательные мокрые люди устлали дно далеко за Кронштадтом. Неоценённые местными чудеса улиц и площадей, твари и полубоги фасадов, все рецепты и извороты реальности смыло как простой прах. Цунами забрало с собой всех невнимательных и все объекты, которые им следовало замечать и ценить. Реального видения вещей от одного гражданина не могло хватить для спасения Петербурга.

Василий с началом волны держался за адмиралтейскую иглу, что компасной стрелкой всегда показывала на Запад. Она лежала на плоскости Большой Невы, вырастая из Дворцового моста, служа местом знакомств чайкам и ни разу не протыкала никакое небо чтобы там не придумывали поэты-самоучки. Она одной из последних была увлечена потоком, застряв между музеем артиллерии и зоопарком. Василий надеялся на игле переждать катаклизм и держался авоськой, перекинутой через большую золотую щербину. Однако цунами оказалось сильнее, надломило золотую стрелку именно в месте сидения на ней Василия и всё…