Читать книгу: «Режим правки»
Владислав В. Кетат
Режим правки
(короткий роман)
Посвящается памяти К.А.А.
«Жопасть»
Это словечко придумалось мне как слияние двух – «жопы» и «пропасти» – в первый год моей холостой жизни, от Рождества Христова две тысячи одиннадцатый. Думается мне, я не первый, кому пришёл на ум сей эвфемизм, и на лавры его первооткрывателя я ни в коей мере не претендую, просто уж больно хорошо отражало оно всё то, что творилось тогда и за моим окном, в моём телевизоре и, как не банально и пошло это звучит, в моей душе.
Зима в том году в Москве задержалась. Уже была середина марта, а она и не думала сдавать захваченные рубежи без боя. Всё, что за световой день удавалось отбить у неё ещё плохо стоящему на тонких ножках весеннему солнцу, за ночь снова возвращалось назад, под власть увешанной сосульками ледяной генеральши. Когда же наступал рассвет, всё повторялось сызнова: весеннее войско, не щадя живота своего, шло на приступ снежных укреплений, в которые превратились абсолютно все московские улицы, исключая, может быть, центральные…
Вот в один из таких дней я сидел, тупо глядя в белоснежную глубину нового «вордовского» документа, и думал о том, что мне совершенно неохота быть здесь, в купленной на деньги от продажи родительской, моей московской квартире, а хочется уехать подальше отсюда, куда-нибудь на Юг, лучше всего, в Испанию, в город Тосса-де-Мар, где мы с женой провели наш с ней последний совместный отпуск. Я закрыл глаза и вспомнил, как там было тепло и уютно, как по вечерам прекрасно пахло морем, как нас чудно кормили в отеле, как на глазах молодела моя жена, сбросившая на две с небольшим недели хомут своей невыносимой офисной каторги, просто накинув на своё стройное, не успевшее ещё загореть тело, лёгкое платье летнего отдыха.
– Господи, как же давно это было! – произнёс я вслух, рывком встал со стула и подошёл к окну.
Я хотел увидеть там пускай небольшой, пускай маленький, даже крошечный признак приближающейся весны, но за окном была она – снежная и морозная московская зима, какие до Чернобыля были здесь ежегодной обыденностью, а после куда-то исчезли, сменившись свойственными нынешнему времени слякотно-дождливыми недоразумениями.
«Иногда они возвращаются», вспомнилась мне фразочка из какого-то добросовестно забытого американского фильма, коих я достаточно пересмотрел в эпоху зажёванных видеокассет и гнусавых переводчиков.
– Действительно, иногда они возвращаются, – для верности повторил я её вслух.
Вот и мне надо было возвращаться к работе, которая меня исправно кормит последний десяток лет. Я задёрнул шторы, чтобы не видеть заоконный кошмар, вернулся к столу и сел на уже порядком развихлявшийся «икейский» стул на колёсиках. Белизна нового документа уже не вызывала ассоциаций со снегом, в её глубине просматривались силуэты двух людей, лежащих в постели. Я уронил руки на клавиатуру и начал.
22. инт. Дом ОЛЕСИ. квартира. вечер.
Вадим и Олеся лежат в кровати. Вадим – на спине, одеяло прикрывает его по пояс; Олеся – на животе, она тоже прикрыта, видна лишь её обнажённая спина. Они напряжённо разговаривают.
Я прервался и подумал, что, была б моя воля, я бы написал совсем по-другому, а именно вот так:
…в руке у Вадима зажженная сигарета, он глубоко затягивается, выпускает упругую струю дыма в потолок, стряхивает пепел в пепельницу, которая стоит на его волосатой груди, затем аккуратно передаёт сигарету Олесе. Та с улыбкой её принимает и делает лёгкую затяжку, потом переворачивается на спину. Вадим смотрит на её обнажённую грудь и улыбается. Олеся улыбается в ответ, отдаёт ему сигарету и нежно проводит освободившейся рукой по его мускулистому плечу…
Но я так ни за что не напишу. И не потому, что это пропаганда курения – нет, и не потому, что получится full-nude scene1, и даже не потому, что это сраный киношный штамп. Проблема в том, что так (ну, или почти так) хоть раз в жизни делали все курящие люди, у которых была любовь, а вот её-то – эту самую любовь – в наших сериалах показывать не надо. Вот так, не-на-до. В наших сериалах нужно показывать совсем другое – тут непременно нужен нервяк, скандал или ещё какая-нибудь пакость. Ну не могут просто так двое влюблённых в кадре лежать в постели после секса и курить или разговаривать ни о чём. Не имеют они на это никакого права. Они непременно должны поругаться вусмерть, промыть кости другим персонажам сериала, сообщить друг другу жуткие новости, или ещё чего, лишь бы из этого можно было бы высосать продолжение умирающей сюжетной линии, без которой не будет никакого сериала, даже самого убогого. А из простой любви сюжета не высосешь, сколько не соси, это я вам говорю как сценарист со стажем. Понятно?
Олеся
Когда ты ей всё расскажешь?
Вадим оборачивается к любовнице.
ВАДИМ
Скажу о чём?
ОЛЕСЯ
О нас с тобой!
вадим шумно выдыхает.
вАДИМ
Лесь, не начинай…
Олеся поворачивается к Вадиму, одновременно натягивая на себя одеяло, чтобы прикрыть грудь.
ОЛЕСЯ
(повышая голос)
Если не можешь ты, давай скажу я! У меня хватит сил!
Я смогу!
Вадим резко встаёт с кровати и начинает одеваться. Олеся остаётся лежать.
вАДИМ
Я же просил тебя, не начинай… Мы сто раз об этом говорили…
ОЛЕСЯ
(переходя на крик)
Мне надоело быть дублёршей!
Ты сейчас помоешься и к ней поедешь,
а я опять одна останусь!
Я так больше не могу!
ВАДИМ
(теряя терпение)
Хорошо! Я с ней поговорю, обещаю!
Мне самому эта ситуация уже вот где!
Я всё ей расскажу, честно! А сейчас, извини, мне пора домой…
CUT2
Крупно циферблат настенных часов – 22.00.
Я отодвинулся от монитора, и в мою голову опять, на обычной своей метле ворвалась Женька. Я даже не пытался её прогнать или сделать вид, что её нет. Мне вспомнилось время, когда мы были вместе, и у нас хотя бы иногда всё было хорошо…
Я обожал эти моменты, когда мы с ней валялись в постели, после сами знаете чего, и болтали: я – на спине, руки за головой, она – на животе; мне видна её стройная, забрызганная родинками спина, ямочки на пояснице, круглая попка… я шучу, она смеётся, и одна сигарета на двоих…
Есть такой жанр устного народного творчества – постельные разговоры – так вот, мы в этом жанре были очень хороши… Боже, ведь это же было совсем недавно, и никогда уже не повториться!
– Так, хватит об этом, – грозно сказал я сам себе, – надо работать.
И вдруг зазвонил телефон. Да так резко, что я вздрогнул. От таких утренних звонков на домашний номер можно было ожидать чего угодно, кроме хорошего, поэтому настроение моё из просто паршивого стало ещё и тревожным.
Я подошёл к старому, как почти всё, что было в этой квартире, аппарату, дождался третьего звонка и снял трубку с рычагов.
– Алло! – сказал я как можно мягче.
– Здорово, длинный! – раздалось в ответ. – Узнал?
Я мысленно матюгнулся. Ну, как тебя не узнать, любителя халявной выпивки, лёгкого заработка, стрёмных баб и бесконечно долгих, бессмысленных телефонных разговоров, хотел сказать я, но не стал.
– Здравствуй, Лёш, – ответил я и, чтобы сразу отобрать у противника пространство для манёвра, добавил: – У меня лишних денег нет. До гонорара ничего не дам.
– Зачем же сразу с козырей-то заходить? – погрустнев, сказал Лёха Карасенко, мой бывший одногруппник и по совместительству пожиратель моих мозгов. – И потом, может, я не за этим.
– А зачем?
– А поговорить.
Я подумал, что «а поговорить» будет похлеще, чем мерзкое новомодное «займи мне чирик», и поэтому поспешил отклонить его предложение под предлогом того, что мне надо работать, но звонивший так просто сдаваться не собирался.
– Продолжение «Санта-Барбары» строчишь? – съязвил он.
– Нет, перевожу кое-что, – соврал я в ответ.
– А-а-а-а, понятно. А тебе известно, что программы автоматического перевода уже давно заменяют таких бездельников, как ты? Я вот, например, недавно «Промтом» инструкцию к мультиварке перевёл и ни разу, заметь, не пукнул. Раз – и готово. Что-то можешь мне возразить?
Разумеется, у меня было, что возразить. Ещё как было. А ещё мне было бы очень интересно посмотреть, как бы он смог перевести своим «Промтом» «Смерть героя» Ричарда Олдингтона или же «Сон №9» Дэвида Митчелла, и сколько бы раз он при этом… ну, вы поняли, но я не стал этого говорить. Я мысленно досчитал до десяти и вежливо произнёс в трубку:
– Успехов в кулинарном искусстве, Лёш. Пока, мне, правда, надо работать.
– Стой-стой-стой! – заорал он в трубку так, что мне пришлось отдалить её от уха. – Я, правда, по делу!
И он очень быстро сообщил мне суть этого самого дела, которое оказалось в следующем: мне предлагалось за спасибо или чуть больше написать, ни много ни мало, пьесу для школьного театра, где изволила блистать его младшая дочь Маша, крестником которой, по счастливому стечению обстоятельств, являлся я собственной персоной.
– Ты понимаешь, основная фишка в том, чтобы пьеса была не засвеченной, в смысле, оригинальной, – горячо продолжал мне мой утренний мучитель. – Это очень ценится. Мы же на городской конкурс хотим выйти. В прошлом году не выгорело, может, в этом повезёт… Ты пойми, тема – любая, у тебя полная свобода творчества, главное, чтобы без политики и всякой пошлятины, ну, для детей, короче… и чтобы с юмором, конечно… В принципе, у нас есть один пожарный вариант, «Двенадцатая ночь» Шекспира, но было бы гораздо круче, если бы… – он запнулся, видимо, подбирая подходящее слово. – Как у Шекспира, только посовременнее, понимаешь? Безо всей этой его нудятины… что-то своё, ну, твоё… мы бы тебе были очень благодарны…
– Кто это, мы? – осторожно поинтересовался я.
Мой собеседник снова взял небольшую паузу.
– Ну, мы – это творческий коллектив. Режиссёром у нас – учитель музыки, он ВГИК закончил, кажется… или ГИТИС… короче, рубит в этом кое-что, костюмы одна мамашка, которая в ателье работает, сошьёт, декорации я сам намалюю… Ну, что скажешь?
Я снова мысленно досчитал до тринадцати, а потом в обратном направлении до единицы. Идея мне не казалась столь уж сверхъестественной, а для человека, зарабатывающего написанием кино и телесценариев, тем более. Но как-то всё это было не ко времени и совершенно не соответствовало моему настроению, вот если бы можно было немного с этим повременить…
Об этом я и поведал моему визави в надежде как можно быстрее закончить разговор.
– Мне хотелось бы больше конкретики, – не унимался он. – Сроки-то не резиновые…
– Лёш, я подумаю над твоим предложением и потом перезвоню, – твёрдо сказал я. – У меня сейчас срочный заказ, как расплююсь с ним, так сразу наберу. Дай мне неделю на размышление.
Трубка ненадолго замолчала.
– Ладно, неделю потерпим, – сказал Лёха, наконец.
Мы попрощались. Я положил тёплую трубку на рычаг и решил вернуться к работе, но оказалось, что мой трудовой порыв к тому времени уже иссяк. Думать о перипетиях судеб сериальных любовников Олеси и Вадима не хотелось.
«Хрен с ними, с Вадимом и Олесей, – подумал я, – как и со всеми остальными обитателями дурдома под названием «Любовный карамболь-3». Будущее всей этой гоп-компании и так мне давным-давно понятно и потому совершенно неинтересно. Ясное дело, что Вадим не уйдёт из семьи ради Олеси, а уйдёт он, наоборот, от неё, за что она устроит ему обычную женскую гадость – выложит всё его жене; та заберёт детей и уедет к маме, а Вадим пошлёт обеих в дальний космос и станет жить со своей старой любовницей, которая залетела от него ещё в прошлом сезоне, но почему-то скрывала это от общественности…»
Я обхватил голову руками и посмотрел на стеклянную дверцу книжного шкафа, откуда на меня косился седоватый мужчина со сползшими на нос очками.
Если бы вы знали, как мне это всё надоело! Вот, честное благородное слово, на-до-е-ло! Любовники, любовницы, измены, внебрачные дети, разделённые в детстве сестры и братья, внезапно обнаружившееся наследство, и прочая чушь, которая, благодаря таким, как я, произрастает в отечественных телесериалах. Думаете, мне за это стыдно? Ни капельки. Честно, честно. Тошно, обидно за тонны потраченных нервов и времени, но не стыдно. Потому что есть такие мерзкие способы зарабатывания денег, по сравнению с которым то, чем я занимаюсь, просто вершина целомудрия. Просто я от этого устал…
Понятное дело, я допишу сценарий этого эпизода. И всего сезона допишу. Я же профессионал, я ещё ни разу не подводил студию. Вот только, что будет потом… Ещё один сезон? Или другой сериал? Или мне кто-нибудь подкинет англоязычный роман мало кому известного автора, за который не взялся более раскрученный переводчик?
Я встал со стула и стал бесцельно ходить по комнате. В голове крутились воспоминания о Женьке, придуманные, но ещё незаписанные диалоги из сценария, обрывки разговора с Лёхой и другие, не связанные со всем этим мысли…
– Так чего же он вообще от меня хотел? – спросил я окружающее пространство, и оно мне на удивление совершенно чётко мне ответило: «Пьесу, как у Шекспира, только посовременнее».
И тут у меня начало настойчиво свербеть в мозгу. Как будто я что-то забыл и никак не мог вспомнить что… как мелькнувшее в толпе знакомое лицо заставляет мозг перебирать картотеку когда-либо встреченных или просто виденных людей… Условный дятел стал выстукивать на моём темечке азбукой Морзе одну и ту же фразу: «Где-то я уже это видел», и я начал судорожно вспоминать, где, в какой книге из моего детства (то, что это была книга именно оттуда, сомнений не было) мне мог попасться сюжет, где бы ставили школьный спектакль с принцами, принцессами и прочими королями и королевами.
На краткий миг мне показалось, что я вспомнил. Был такой замечательный телефильм под названием «Наше призвание», который произвёл на меня сильное впечатление в подростковые годы. Там действительно был школьный спектакль, но ставили как раз-таки Шекспира, кажется, «Гамлета». Да, точно «Гамлета», только в революционной трактовке. Помню, ржал, как припадочный, когда в финале прямо в замок датского короля с криками «Да здравствует, мировая революция!» вламываются красноармейцы в будёновках, а после все поют «Интернационал», в том числе и Гамлет. Живой и здоровый. Но это всё оказалось ложным срабатыванием памяти. Было ведь что-то ещё, было…
Я понял, что вот так, с наскока, в ритме кавалерийской атаки, проблему не решить. Тут нужен хорошо подготовленный штурм, а, возможно, и длительная осада. Взгромоздившись на шаткую, как ноги алкоголика, табуретку, я смог дотянуться до полки, где хранились книги, которые уже давным-давно никто не читал. Моему взору открылись стопки книг и журналов, прочитанных или просмотренных в детстве и юности, институтские учебники и – о, боже! – подшивка «Науки и жизни» за непонятно какие годы.
– Так, что у нас тут дальше? – спросил я у покрытых слоем вековой пыли фолиантов давно минувшей эпохи. – Ага, опиум для народа – «Техника молодёжи», «Моделист-конструктор», «Юный художник»… неужели, я всё это читал? Не могу поверить…
Я потянулся к крайней стопке книг и снял верхнюю. Ей оказалась «Книга будущих командиров». Бог мой, сколько воспоминаний! Стыдно признаться, но в детстве я хотел стать военным. Правда, правда. Моряком, лётчиком или десантником. Всё завесило от содержания последней прочитанной книги или просмотренного фильма. Со временем всё изменилось. Золотые погоны и воронёные стволы автоматов перестали волновать детское воображение, и меня потянуло в науку, но это уже совсем другая история.
Отложив в сторону вместилище моих мальчишеских надежд, я вытащил наугад следующую книгу и замер. Из-под слоя пыли, покрывавшего обложку, будто из прошлого на меня смотрел мальчишка в плаще и берете с пером, рукой сжимающий висевшую на поясе шпагу. Над ним, в правой верхней части обложки было написано: «Владислав Крапивин» и чуть ниже красным: «Журавлёнок и молнии». Меня слегка передёрнуло.
– Вот же она! – воскликнул я и чуть не свалился со стула.
Это была одна из тех книг, которые заставили моё неокрепшее детское сознание совершать немыслимые перевороты. Я не шучу. На моей детской памяти таких книг было всего три: «Два капитана», «Королева Марго» и эта – «Журавлёнок и молнии». Остальные, конечно, тоже волновали, но не потрясали, как эти.
Я стёр рукавом халата пыль с обложки и открыл скучавшую в одиночестве, наверное, ещё с советских времён книгу. Именно здесь, если мне не изменяла память, часть сюжета строилась вокруг школьного спектакля. Ставили там, кажется, сильно изменённую версию «Золушки», которую играла главная героиня, а главный герой, соответственно, играл принца. Глаза мои полетели по строчкам, цепляясь за знакомые абзацы, и перед глазами стали оживать, казалось навсегда забытые образы героев, и воспоминания эти отдавались в груди глухими ударами. Глаза мои увлажнились, к горлу подступил тугой комок.
«Ну вот, опять разнылся», – с пренебрежением к самому себе подумал я и стал перелистывать страницы в ускоренном темпе, задерживаясь лишь на замечательных иллюстрациях, пока не дошёл до той, где были изображены тот самый мальчик с обложки, девочка в платье принцессы и ещё один мальчик в костюме Арлекина. Точнее, книга сама собой открылась на этой странице, потому что там лежал сложенный вдвое листок, вырванный из тетради в линейку. Испытав непередаваемый коктейль из невероятного удивления и предвкушения открытия чего-то неизведанного, я развернул листок и прочитал:
Здравствуй, Катя!
Как у тебя дела? Как ты себя чувствуешь?
Тебя уже нет в школе больше месяца. Я услышал, что ты сильно заболела, и решил написать тебе письмо и спросить, как ты живёшь. Я узнал об этом случайно – подслушал разговор Пагонельши и Стряпухи. Надеюсь, что с тобой ничего серьёзного не случилось. Твой адрес я подсмотрел в вашем журнале.
А у меня всё хорошо. Правда, я вчера получил трояк по русскому, но это всё ерунда. В классе у вас тоже всё по-прежнему. Из новостей только то, что Мишка Миронов и Саня Шубский серьёзно помахались. Победил «Шуба». Его родителей вызывали в школу.
Ну, всё, пока.
Выздоравливай скорее.
Миша С. Из 7-го «В», 22 ноября 1987г.
P.S. Я по тебе очень скучаю.
P.P.S. Если захочешь мне написать, мой адрес на конверте.
Я перечитал письмо несколько раз, а оторвавшись от чтения, обнаружил, что всё ещё стою на шаткой моей табуретке, и от осознания этого, чуть не сверзнулся с неё на пол.
– Нет, товарищи, такие исторические документы нельзя читать в неустойчивом положении, – произнёс я вслух и благополучно спустился вниз, постоял немного, а потом и вовсе переместился в кресло. Там я ещё несколько раз перечитал манускрипт, одновременно восстанавливая в памяти обстоятельства его написания.
А дело было так: я учился в седьмом классе одной очень средней школы и был влюблён в девочку из параллельного класса, которую звали Катя Сорока. Вернее, влюбился я в неё раньше, классе в шестом или даже в пятом, просто мои чувства к ней достигли своего апогея именно к седьмому. Нет никаких сомнений, что я действительно её любил. То не было ни мимолётным увлечением, ни обычными школьными переглядками или чем-то в этом роде, а было самым настоящим, тяжёлым и совершенно непереносимым чувством, которое очень сложно таскать в себе, особенно мальчику тринадцати лет. Тогдашнее моё состояние довольно точно описывала фраза из какого-то французского, что ли, фильма: «Мальчик у вас маленький, а любовь у него большая».
Как бы там ни было, весь смысл моего существования тогда умещался в тоненькой блондиночке с большими карими глазами, эдакой Дюймовочке, которую в её классе из-за фамилии прозвали вороной, хотя ничего вороньего в ней отродясь не было. Я ею грезил, я болел ей, или, как говорят сейчас: подсел на неё. И это, кстати, очень правильное выражение, поскольку моя любовь была подобна наркотическому дурману; и как любому наркоману мне была нужна ежедневная доза – я обязательно должен был увидеть Катю хотя бы один раз в день – в противном случае к концу дня начиналась ломка.
Чтобы не сдохнуть, мне приходилось на переменах таскаться по школе, с целью хотя бы мельком взглянуть на мою любовь, да так, чтобы никто этого не заметил. У меня было несколько контрольных точек: около их классного кабинета, у столовой и в районе раздевалок. Был, конечно, железный вариант – подождать Катю после школы, но у меня вечно не было времени – я постоянно куда-то спешил: то на волейбольную секцию, то в музыкальную школу, то ещё куда… Вы уже, наверное, поняли, что просто подойти к ней и заговорить у меня не хватало духу.
Вот так всё ни шатко, ни валко и развивалось, пока осенью не случилось страшное: объект моего обожания – моя прекрасная Катрин – вдруг перестала ходить в школу. Сначала я не придал этому особого значения – ну, заболела, с кем не бывает, через неделю выйдет – но ни через неделю, ни через две, ни даже через три она не появилась. Мне оставалось только одно – ждать, и я ждал… Каждый день приходил в школу и ждал, что она вдруг появится. У парадного входа в школу ждал, ждал у столовой, у их классного кабинета тоже ждал… Это утомляло и бесило. Мне уже стали мерещиться разные страхи, вроде того, что она с родителями переехала в другой город, и что я уже никогда не увижу предмет своих мечтаний, пока совершенно случайно мне не посчастливилось услышать один учительский разговор.
– А что там с Катей Сорокой, вы не знаете? – спросила учительница географии учительницу химии.
– Она сильно заболела, – ответила химичка, чуть понизив голос. – Сначала лежала в больнице, теперь дома.
– Да вы что! А что с ней случилось? – обеспокоенно поинтересовалась географиня.
Ответа я, к сожалению, не расслышал, поскольку учителя перешли на недоступный для распознавания нормальным человеком учительский шёпот.
Стыдно признаться, но я, скорее, обрадовался, чем огорчился услышанному. Болезнь – это, конечно, плохо, но всё же лучше, гораздо лучше переезда в другой город! Я полдня ходил и улыбался, как та девочка в каске из анекдота, которой на голову упал кирпич. Ситуация, вроде бы прояснилась, мои страхи отошли на исходные позиции, но просто так сидеть и ждать Катю дальше, я дальше не мог – мне надо было что-то делать. Вот только что?
Переваривая дома полученные разведданные, я внезапно понял, что единственно возможным моим действием в этой ситуации было бы написать Кате письмо. Мысль была хорошая, даже прекрасная, но для её реализации надо было всего ничего, узнать её адрес. Но как? У меня была всего одна ниточка, ведущая к Кате – её одноклассница Ленка Шишкина, с которой мы вместе занимались в музыкальной школе. Мы с ней обычно сидели рядом на сольфеджио и, чисто теоретически, я мог бы спросить адрес у неё, но тогда бы моя тайна неминуемо раскрылась со всеми вытекающими для меня последствиями. Я отмёл этот вариант как тупиковый и стал думать дальше. По правде сказать, я всю башку себе сломал, решая, как бы узнать заветный адрес, пока мне снова не помог случай.
Это произошло после уроков в кабинете математики. Я зашёл туда, чтобы узнать у нашей математички, Светланы Михайловны Фаустовой, которая была у Кати классным руководителем, результаты самостоятельной. В кабинете никого не оказалось, я прошёл внутрь и от нечего делать подошёл к учительскому столу, а там… а там лежал журнал, на котором было написано: «7 «Б» класс»! Я чуть не подпрыгнул от радости – план возник в моей не особенно тогда умной голове сам собой. Оглянувшись на оставшуюся открытой дверь, я раскрыл журнал и начал спешно пролистывать его исписанные страницы, пока ближе к концу не наткнулся на список учеников 7-го «Б», то есть Катиного класса. Повёл дрожащим пальцем сверху вниз и между Смирновым и Суриной обнаружил искомое: Сорока Екатерина Геннадиевна. Перевёл взгляд на правую половину разворота, где были адреса учеников, и впился глазами в Катин, изо всех сил стараясь его запомнить. Вдруг в коридоре послышались приближающиеся шаги. Я молниеносно закрыл журнал и развернулся на сто восемьдесят градусов.
– Сомов, а что ты здесь делаешь? – удивлённо спросила вошедшая в кабинет Светлана Михайловна.
– Вас жду, – ощущая шевеление волос на макушке, ответил я, – хотел узнать, проверили ли вы нашу самостоятельную?
– Ещё не проверила, – с улыбкой произнесла Светлана Михайловна. – Беги домой, завтра на уроке всё узнаешь.
Я сделал расстроенное лицо, будто бы услышанное меня сильно огорчило, попрощался с математичкой и на плохо гнущихся ногах вышел из класса. Только в коридоре мне удалось нормально вдохнуть и нормально выдохнуть – сердце колотилось, как стиральная машина на «отжиме». А спустя минуту я уже был в туалете и на последней странице первой попавшейся в портфеле тетрадки записывал заветный адрес – это была первая в этой истории победа, которую мне ещё предстояло развить. Или запороть.
С того момента я принялся писать Кате письмо. Дело это оказалось мне совершенно новым и непонятным. Что писать? О чём писать? «О снах? О книгах?» Да я понятия не имел, что можно написать любимой девочке!
И хотя тогда законы диалектики мне были не ведомы, я, тем не менее, решил взять количеством. Если мне не изменяет память, я накатал порядка пятнадцати-двадцати вариантов послания, один из которых каким-то образом попал в «Журавлёнка». К сожалению, ни один из написанных мной шедевров эпистолярного жанра так не был отправлен. Вы спросите, почему? Да потому что я попросту не решился это сделать. В смысле, сдрейфил.
– А, проще говоря, зассал, – произнёс я вслух.
Проблема была в том, что мне категорически не нравилось то, что выходило из-под моего пера. То есть, когда я писал письмо, его содержание казалось мне очень даже неплохим, а иногда и просто гениальным, но по прошествии некоторого времени я понимал, что написал очередную фигню. Я просто не мог это отправить адресату. Мне было стыдно…
Хотите знать, что было дальше? Извольте: время шло, а Катя так и не появлялась в школе. Я упражнялся в эпистолярном своём, прости, господи, онанизме, пока спустя два месяца с момента её исчезновения, не узнал от той самой Ленки Шишкиной, что произошло то, чего я боялся изначально – Катя с родителями переехала в какой-то другой город. Помню, я чуть не хлопнулся в обморок, когда новость эта дошла, наконец, до моего неокрепшего мозга. Ленка испуганно посмотрела на меня и поинтересовалась, всё ли у меня в порядке. Я ответил, что лучше не бывает, хотя сам был близок к немедленному отлёту в Страну Вечной Охоты. Надо ли говорить, что я не спросил, в какую именно школу перевели Катю, и почему так получилось.
Горю моему не было конца. Я не мог представить, как с этим жить дальше, да и вообще как дальше жить. Придя домой из музыкальной школы, я разревелся, как маленький. Это был провал, это был конец. Я переживал удар долго и тяжело – буквально рвал себя на части собственными зубами. Это заметили мои родители, но на все их расспросы я отвечал уклончиво – посылая их куда подальше, за что впоследствии мне было невероятно стыдно. Но потом случилось неизбежное – моя любовь начала постепенно улетучиваться, как воздух из худого воздушного шарика. Она ещё жгла изнутри, но со временем я стал замечать, что вспоминаю о Кате всё реже и реже, и воспоминания эти уже не сжимают грудь так, как раньше. А в один прекрасный момент перестал о ней думать вообще. Раз – и всё. Наверное, я просто вырос из своей детской любви, как из старых кроссовок.
Это был конец истории. Что называется, CUT.
«Интересно, а где она сейчас? – подумал я, вернувшись из прошлого в собственное кресло. – Как выглядит, чем занимается?»
Я посмотрел как бы внутрь себя и понял, что не вспоминал о ней все эти годы, хотя о других моих бывших думал регулярно и имел обо всех довольно точные сведения (в основном, благодаря болтливым знакомым и социальным сетям). И это озадачивало. Такая была любовь, и так бесследно всё исчезло.
А вот что было бы, если бы я отправил письмо по заветному адресу и получил бы положительный ответ? Вот что было бы тогда? Стали бы мы с Катей встречаться или нет? Переросла бы детская влюблённость в глубокое взрослое чувство, ради которого, по мнению некоторых мастеров художественного слова стоит коптить небо на этой планете, в смысле, жить? Или, всё-таки, нет? Понятно, что ответить на этот вопрос было невозможно. Как и любая другая нереализованная возможность эта так и осталась всего лишь нереализованной возможностью… И осознание этого убивало.
Я посидел немного, слушая шум внутри собственной головы, потом посидел ещё, и вдруг оттуда донеслось:
– А почему бы не попробовать сейчас?
Я узнал этот голос, он принадлежал маленькому хвостатому существу красного цвета из моей головы, у которого на голове маленькие рожки, на нижних конечностях – копыта, а на кончике хвоста – острый коготь.
– Ну, так почему бы не попробовать? – снова спросил он.
– А если она замужем? Если у неё куча детей, и она не помещается на трёх стульях?
– А если, нет? – парировал чертёнок. – Вдруг она одинока, хороша собой и жаждет приключений?
– Да она меня, наверное, не помнит, – втянулся в разговор я, – столько лет прошло!
– А вот ты и узнай! – сказал мой оппонент и исчез.
«А ведь и правда, единственный способ это узнать – её найти!» – мысленно заорал я себе в ухо.
Несмотря на кажущуюся простоту, эта нехитрая мысль в буквальном смысле слова сразила меня наповал. Я вырвал свою задницу из тёплых объятий кресла, вернулся на рабочее место и полез в интернет. Забил в поисковой строке браузера её имя, фамилию и отчество в кавычках и… ничего не нашёл. Вообще ничего. Как говориться: «в списках не значится». Попробовал ещё, набирал в поиске рядом с её фамилией название города, где мы выросли, потом бегло потрусил соцсети, искал по картинкам, надеясь, что смогу узнать её через столько лет, потратил на это занятие уйму времени, но так ничего и не нашёл.
Я отъехал вместе со стулом от экрана, завёл руки за голову и уставился в покрытый трещинами потолок. Было понятно, что быстро найти её не получится. Начнём с того, что у неё теперь, наверняка, другая фамилия, это раз. Жить она может где угодно, в том числе и за границей, это два. И, самое главное, за прошедшие с момента нашей последней встречи двадцать с лишним лет она могла запросто измениться до неузнаваемости…
«Самое паршивое, – думал я, – что у меня очень скудные данные для поиска. Что вообще мне известно? Имя, отчество и фамилия (которая, скорее всего, уже сменена) и ещё адрес…»
Тут Меня словно укололи шпагой в самое уязвимое место.
– А какой у неё был адрес? – произнёс я вслух, понимая, что его-то я и не помню.
Точнее, помнил я только улицу – Лубашевского – а дом и квартиру – нет. Вообще. Я напряг память, я обхватил руками голову, я потёр виски одеколоном, но всё тщетно. Представляете, адрес, добытый в своё время с таким трудом, оказался потерян в глубинах моей дырявой памяти, погребён под наслоениями всякой ненужной информационной ерунды и мыслительного шлака! Это было немыслимо! Видимо, старость, которая, как известно, не радость, уже дотянулась до меня своей дряхлой, но твёрдой рукой.
