Цитаты из книги «Пнин», страница 4

Профессор Пнин по ошибке сел не в тот поезд. Он не знал этого — как, впрочем, не знал и кондуктор, который уже пробирался по составу к вагону Пнина. По правде говоря, в эту минуту Пнин был очень доволен собой. Приглашая его выступить в пятницу вечером с лекцией в Кремоне — около двухсот верст на запад от Уэйнделя, академического насеста Пнина с 1945 года,— вице-президентша Женского клуба Кремоны мисс Джудит Клайд уведомила нашего приятеля, что самый удобный поезд уходит из Уэйнделя в 1.52 пополудни и прибывает в Кремону в 4.17; но Пнин — который как многие русские люди прямо-таки обожал всякого рода расписания, карты, каталоги, собирал их, без стеснения брал их, радуясь приобретению задарма, и исполнялся особенной гордостью, если ему удавалось самому разобраться в расписании поездов,— после некоторого изучения обнаружил неприметную на первый взгляд сноску против еще более удобного поезда (отб. из Уэйнделя в 2.19 дня, приб. в Кремону в 4.32); сноска эта означала, что по пятницам, и только по пятницам, поезд два девятнадцать останавливается в Кремоне по пути в отдаленный и куда более крупный город, тоже украшенный благозвучным итальянским названием. К несчастью для Пнина, его расписание было пятилетней давности и отчасти устарело.

Чтобы жить, сохраняя рассудок, Пнин в последние десять лет приучил себя никогда не вспоминать о Мире Белочкиной, - и не потому, что память о юношеской любви, банальной и краткой, сама по себе угрожала миру его души (увы, воспоминания о браке с Лизой были достаточно властными, чтобы вытеснить какой угодно прежний роман), но потому, что никакая совесть и, следовательно, никакое сознание не в состоянии уцелеть в мире, где возможны такие вещи, как смерть Миры. Приходится забывать, - ведь нельзя же жить с мыслью о том, что эту грациозную, хрупкую молодую женщину с такими глазами, с такой улыбкой, с такими садами и снегами в прошлом, привезли в скотском вагоне в лагерь уничтожения и умертвили инъекцией фенола в сердце, в нежное сердце, которое билось в сумерках прошлого под твоими губами. И поскольку точный характер ее смерти зарегистрирован не был, в его сознании Мира умирала множеством смертей и множество раз воскресала лишь для того, чтобы умирать снова и снова: вышколенная медицинская сестра уводила ее, и хрустело стекло, и ей прививали какую-то пакость, столбнячную сыворотку, и травили синильной кислотой под фальшивым душем, и сжигали заживо в яме, на политых бензином буковых дровах.

"Вероятно, он принял вас за кого-то другого. И как знать, может быть, вы и в самом деле кто-то другой".

Пнин уже почти час плутал по лесным дорогам и пришел к заключению, что выражение "держаться севера" и даже самое слово "север" ровно ничего для него не значат.

«…чаша была одним из тех подарков. Которые с самого начала вызывают в душе одаренного цветной образ, геральдическое пятно, обозначающее милую сущность дарителя с такой символической силой, что матерьяльные признаки вещи как бы растворяются в этом чистом внутреннем сиянии, но внезапно, но внезапно и навеки обретают сверкающее бытие, когда их похвалит посторонний человек, которому неведома истинная прелесть подарка».

«Они обменялись несколькими словами, она улыбнулась ему, как бывает, из-под темных бровей, застенчиво и лукаво, и контур ее выпуклых скул, и ее удлиненные глаз, хрупкое изящество ее рук и щиколоток были все те же, были бессмертны, а потом она вернулась к мужу, который ушел к вешалкам за пальто, и это было все – но укол нежности не проходил, как дрожащий очерк стихов, который знаешь, что знаешь, но не можешь вспомнить».

«…он задохнувшись проснулся. Болела спина. Был уже пятый час. Дождь перестал.

Пнин вздохнул по-русски-ох-ох-ох-и попытался найти более удобное положение. Старый Биль Шеппард прошаркал в нижнюю уборную, обрушил дом и поплелся обратно.

Вскоре все опять уснули. Жаль, что никто не видал пустынной улицы, где рассветный ветерок морщил большую, светящуюся лужу, превращая отражавшиеся в ней телефонные провода в неразборчивые строки черных зигзагов».

«На другое утро Пнин героически отправился в город, прогуливая свою трость на европейский манер (вверх-вниз, вверх-вниз)…Через два часа он тащился обратно, опираясь на свою трость и ни на что не глядя. Горячий прилив боли мало-помалу вытеснял ледяную одеревенелость от наркоза во рту – оттаивающем, еще полумертвом и отвратительно истерзанном…Он с удивлением понял, что очень любил свои зубы. Его язык-толстый, гладкий тюлень, -бывало, так радостно шлепался и скользил по знакомым утесам, проверяя контуры подбитого, но все еще надежного царства, ныряя из пещеры в затон, карабкаясь на острый уступ, ютясь в ущелье, находя лакомый кусочек водоросли в той же старой расселине; теперь же не оставалось ни единой вехи – только большая темная рана, terra incognita десен».

My patient was one of those singular and unfortunate people who regard their heart <...> with a queasy dread, a nervous repulsion, a sick hate, as if it were some strong slimy untouchable monster that one had to be parasitized with, alas. Occasionally, when puzzled by his tumbling and tottering pulse, doctors examined him more thoroughly, the cariograph outlined fabulous mountain ranges and indicated a dozen fatal diseases that excluded one another. He was afraid of touching his own wrist. He never attempted to sleep on his left side, even in those dismal hours of the night when the insomniac longs for a third side after trying the two he has.

...he took off his reading glasses, collected his stone-heavy bag, and repaired to the vestibule of the car so as to wait there for the confused greenery skimming by to be cancelled and replaced by the definite station he had in mind.