Читать книгу: «Грубиян»

1 Олег

Я сижу за столом в своём кабинете, смотрю в отчёт. Поставки, налоги, контракты. Всё как обычно. Цифры уже начинают сливаться перед глазами. Эта часть работы уже рутина — скучно. Пока дверь не открывается без стука.

Илья заходит, как к себе домой. Пиджак от кутюр, туфли начищенные, лицо довольное. Улыбается, блядь. Этот даже здороваться не умеет нормально — сразу садится напротив, ногу на ногу закидывает. Расслабился.

Смотрю на него и чувствую, как привычная злость поднимается из груди. Девять месяцев прошло. Девять. А я до сих пор вижу эту картину, как открываю дверь спальни. Илья на моей кровати. Она под ним. МОЯ , БЛЯТЬ, ЖЕНА!

Давно бы убил. Но нельзя. Он брат. По бумагам хотя бы. Да и не доставлю этим ублюдкам удовольствия видеть меня за решёткой.

— Чего тебе? — спрашиваю, не поднимая головы. Потому что, если посмотрю — сорвусь к чертям ёбанным. Челюсти сжимаю, будто это мне как-то поможет.

— Деньги нужны, брат, — голос сладкий, как блядский сироп. — Совсем чуть-чуть. Пять лимонов.

Теперь поднимаю глаза. Смотрю на его ухмыляющуюся рожу. Кулаки так и чешутся раскрасить его физиономию и сломать пару рёбер. Он серьёзно? Пять лямов? За просто так?

— Ты охренел? — спрашиваю спокойно. Пока спокойно.

— У меня долги, Олег. Сам знаешь, как оно бывает. Подарки, игры, женщина. Если долги не отдам — мне голову открутят. А я твой брат, между прочим.

Брат. Сука, как же бесит это слово из его рта. Мы не братья с того дня, как я застал их. Он перестал им быть, когда она застонала под ним. Когда посмотрела на меня и даже не моргнула. Хотя он им и не был. Я, блять, о нём не знал до смерти отца.

И главное, я с 18 лет за отцом хвостом ходил, меня готовили на это кресло, а это ублюдошный жил не тужил, пока наш батя кони не двинул. А теперь я его видите на содержание должен был взять. Хорошо хоть мать это всё не застала.

— Какой ты мне нахуй брат? — голос становится тише. Это страшнее крика. — Ты сын шлюхи, которую мой отец трахал, пока мать дома ужин готовила. Ты не брат. Ты ошибка, на которую он решил забить.

Илья меняется в лице. Улыбка сползает, глаза становятся злыми.

— Отца не трогай. Он нас обоих признал.

— Он тебя вписал в завещание, потому что совесть заебала. А я тебе и так плачу каждый месяц. Ты нихера не делаешь для завода. Ты даже не знаешь, где у нас цеха находятся.

— Я не обязан знать, — откидывается на спинку. — Моя доля — мои деньги.

Моя доля. Он говорит о деньгах, а я смотрю на его руки и вспоминаю, как эти руки лежали на её талии. Как она потом пришла ко мне собирать вещи и сказала: «Ты слишком холодный, Олег. Ты вечно на своём заводе. В голове только деньги да пистолеты твои.»

Вот же блядь. Как будто я не давал ей всё, что она хотела.

— Твоя доля — семь процентов, — встаю из-за стола. — И я тебе плачу в два раза больше, чем ты заслуживаешь. Ты получаешь бабки за то, что не вставляешь палки в колёса. Это твоя работа — сидеть тихо и не высовываться.

— Я хочу пять миллионов, — упрямо повторяет этот губошлёп селькахозяйственный. — Сверх моей доли. Отдашь — и я уеду в отпуск. Не буду тебе мешать полгода.

Отпуск. Он хочет уехать на мои деньги. Возможно, с ней. С моей бывшей женой Ирой, которую он увёл. И я должен ему ещё и за это платить?

Я смотрю на него и чувствую, как что-то закипает в груди. Кровь приливает к лицу, кулаки сжимаются сами.

— Ты, блядь, серьёзно? — начинаю тихо. А потом меня прорывает. — Ты приходишь ко мне в кабинет, садишься нахуй на моё кресло, которое я сраным потом и кровью заработал, и просишь у меня пять лямов, чтобы проебать их в казино где-то за бугром? Да пошёл ты на хуй!

Я срываюсь. Первый удар приходится в стол, отчего тот начинает трещать, а в столещнице остаётся вмятина.

— Я тебе и так плачу! — ору, не сдерживаясь. — Ты понял, мудила? Ты нихера не делаешь! Ты даже на собрания не приходишь! Ты получаешь деньги за воздух, а теперь хочешь ещё?

В голове — её лицо. Как она смотрела на меня снизу вверх, когда уходила. «Олег, ты же сильный. Ты справишься». А сама уже знала, что идёт к нему. К этому ублюдку в дорогом пиджаке.

Илья бледнеет. Поднимается, отодвигается к двери.

— Ты псих, — говорит тихо.

— Я псих? — смеюсь. Ржачно так, с надрывом. — Я псих, потому что не даю тебе проебать мои деньги? Ты сначала отработай то, что получаешь. На завод приди. В цеха спустись. Узнай, как болты крутить. А потом приходи просить. Ты хоть знаешь, что мы производим?

— Оружие.

Он сказал это. Быстро. Как школьник, который выучил урок, но не понял ни хера. Оружие, блядь. Мы производим десятки видов. Он хоть один назвать сможет? Для кого, кому, как?

Он уже у двери. Оборачивается, хочет что-то сказать, но я перебиваю:

— Вали, Илья. Пока я тебя сам не вынес.

Как только дверь закрывается, у меня срывает предохранители. Новый удар кулаком по стене — гипсокартон хрустит, боль пронзает руку, но мне насрать. Второй удар. Третий. Смотрю на разбитые костяшки, на кровь на стене. Рука пульсирует, а я будто упиваюсь этой болью.

Та ночь, когда я застал их. Я стоял в дверях, сжимал ключи от машины, а она смотрела на меня и молчала. Даже не извинилась. Просто натянула простынь и сказала: «Ты пришёл не вовремя».

Ебаная жизнь. Мозги кипят, тело аж трясёт от не выпущенной до конца злости.

Нажимаю кнопку селектора.

— Лика, зайди.

Секретарша заходит как испуганный зайка. Смотрит на мою руку, на стену, молчит. Лика знает. Она умудряется узнавать всё, не спрашивая меня напрямую. Бесценный секретарь. Вот только мне нужны другие её навыки.

— Закрой дверь, — говорю.

Она закрывает. Спина прямая, смотрит на меня уже открыто.

— На колени.

Тишина. Она не двигается. Бляяяя… Всё надо дважды повторять, что ли?

— Олег Владимирович, я…

— Я сказал, на колени, — цежу сквозь зубы. Мне нужен секс. Мне нужно, чтобы кто-то подчинился. Чтобы я хоть что-то контролировал в этой жизни прямо сейчас.

Лика поднимает подбородок. Смотрит прямо. Отказывается. Без слов, но это понятно.

— Ой бляяяя, — выдыхаю, падаю в кресло, нога тут же начинает отбивать ритм. — Какие все правильные. Какие, блядь, принципиальные.

— Я пойду? — спрашивает тихо.

— Иди, — машу рукой. — Иди нахуй, Лика.

Остаюсь один. Смотрю в потолок, сжимаю разбитые пальцы. Больно. И хорошо. Боль напоминает, что я ещё живой.

Ебаный день. Ебаный брат. Ебаная жизнь.

Беру ключи. Поеду в рестик. Выпью. Там девочки посговорчивей. Или хотя бы не смотрят на меня как на чудовище.

Глава 2

Машину гоню — может, от адреналина полегчает. Хуй там. Злость только сильнее. Давлю педаль в пол, подрезаю кого-то на повороте, сигналят — похуй. Мимо проносятся стеклянные высотки, бабки бегущие на автобус, алкаши на скамейках. На улице уже вот-вот минус, а им похуй. Хотя я и сам сейчас с радостью опрокину рокс-другой.

Наконец подъезжаю к ресторану, в котором бываю чаще всего. Паркуюсь как попало, кидаю ключи охраннику и стремительно иду внутрь.

Хостес привычно улыбается сладенько. Анюта. Я помню этот рот округлившимся и менее разговорчивым. Тогда она не улыбалась — рот был занят.

— Олег Владимирович, добрый день, вам как обычно в ВИП?

Она строит глазки, а я прикидываю стоит ли её попросить снять стресс или сегодня Оля на смене.

— Добрый, Анют. Да. Моя свободна?

— Конечно.

Захожу в випку. Плюхаюсь на диванчик. Разглядываю руку. Кровь уже засохла коркой, пальцы распухли. Хрен с ней, заживёт. Не в первый раз.

— Здравствуйте, меня зовут Виола, сегодня я буду вашим официантом. Вы готовы сделать заказ?

Голос тонкий, спокойный. Поднимаю глаза.

Новенькая, что ли? Блондинка. Фартук, хвост, губы бантиком. Фигура — пиздец. Грудь из платья вываливается, задница так и ходит ходуном под юбкой.

Полновата. Я таких обычно не трахаю. Никогда такие не нравились. То ли дело тонкие-звонкие. А на эту смотрю и уже представил, как сжимаю эти бёдра. Надо потрахаться.

— Виски. Двойной. И давай без этого ёбанного сахара в голосе.

— У нас все официантки вежливые, — отвечает. И тут её взгляд падает на мою руку. — Вы руку поранили.

— А ты внимательная.

— Сейчас принесу аптечку.

— Не надо.

Не слушает, блядь. Уходит, возвращается с бинтом. Берёт мою руку без спроса. Пальцы тёплые, давит сильно — специально, что ли? А её сиськи оказываются на уровне моих глаз. Я непроизвольно шиплю и расставляю ноги пошире. Яйца сдавливает, что пиздец.

— Больно? — спрашивает. А голубые глаза хитрые, с прищуром.

— Терплю. Я вообще терпеливый. Особенно когда девушки трогают меня ниже пояса.

Она не краснеет. Даже не моргает, сука. Затягивает бинт так, что я челюсть посильнее сжимаю. А мозг услужливо подкидывает картинку — эта булочка в белом халате. Медсестричка в ролевухе, ммм… Член снова принял команду. Я чуть сползаю , чтобы он хотя бы не так впивался в молнию брюк башкой своей.

Блядь. Надо потрахаться. Я уже как пёс блудливый, на всё, что юбку носит, бросаюсь.

— Готово. Виски двойной?

— Да. И тебя на десерт.

Она даже бровью не ведёт.

— Все доступные десерты представлены в меню. И меня там нет.

Охуеть. И эта принципиальная. Вторая за день. Секретарша отказала, эта ломается. Что за эпидемия?

Разворачивается и уходит. Я смотрю на её задницу. Она качается, как маятник. Я бы вцепился. Раздвинул бы. Вошёл так, чтобы взвизгнула. О, даже интересно, голосок у неё всегда такой тонкий или всё-таки прорезывается, когда надо.

— Блядь, — тру лицо. — Стоит, как кобель на цепи.

Виски приносит. Ставит стакан, поворачивается. Я ловлю себя на мысли, что смотрю не в глаза — в вырез. Грудь натягивает ткань. Белая, мягкая. Следы от лифчика на плечах.

— Вы меня слушаете? — голос ледяной. Как у Лики, блядь.

— Нет. Я на тебя смотрю.

— Очень мило. Вы есть будете?

— Стейк. И тебя было бы неплохо прожарить.

Она выдыхает. Складывает руки на груди — специально, чтобы закрыться. Но от этого её движения, сиськи только поднялись и стали выглядеть ещё больше. Интересно, у неё соски маленькие или крупные?

— Слушайте, мужчина. Я официантка, а не женщина лёгкого поведения. Если вам нужны другие услуги — обратитесь в другое место. Здесь только еда.

— А если я хочу и еду, и тебя?

— Тогда вы останетесь голодным. И попробуйте воспользоваться правой рукой.

Нихуя себе, девки смелые пошли. Уходит. Гордая, блядь.

— Позови Олю, — кричу в спину.

Она оборачивается.

— Вы не довольны моим обслуживанием?

Её бровь взлетает.

— Доволен. Позови, а не вопросы задавай.

Наконец в випку заходит Оля. Миниатюрная брюнеточка. Уже не раз успокаивала меня злого и пьяного. Ртом. И не только.

— Олег Владимирович, добрый день, вы меня звали?

— Оль, давай без прелюдий. Обычную программу. Чаевые щедрые, сама знаешь.

— Олег Владимирович…

— Я уже тридцать пять лет Олег Владимирович. Для всех, кроме тех, у кого мой член во рту. Оль, хватит слов. Больше дела. Ну что за комедия?

— Я на работе.

— Раньше тебя это не останавливало.

Делаю большой глоток виски. Жжёт горло, я морщусь. Смотрю на её ровные губы — уже представляю их вокруг себя. Карие глаза бегают — то на проход в випку, то на меня. Бесит эта медлительность.

— Я не могу…

— Оль, ну чё началось-то? Давай, милая, на коленочки.

Она нервным движением закидывает волосы, собранные в высокий хвост, за спину. Твёрдого «нет» от неё так и не звучит. Цену набивает. Неумело. Да и поздно, честно говоря.

— Олечка, звезда моя. Дядя злой как чёрт. Надо успокоить. Ты умеешь как надо.

Наконец девица выпускает судорожный выдох. Опускается на колени между моих ног.

Откидываю голову на спинку дивана. Позволяю ей самой расстегнуть ремень. Сам не помогаю. Давай, девочка, поработай.

Член наливается кровью. Как только её язык аккуратно касается головки — кладу руку на её затылок.

Глава 3

Олина голова гуляет вверх вниз. Я смотрю на неё сквозь полуопущеные веки. Кайф прерывает звонок телефона. Я не убираю левой руки с головы Оли, правой смахиваю значок трубки.

— Говори, — отвечаю Льву, моему компаньону. Голос спокойный, хотя внутри уже всё кипит. Спасибо Оле — она старается, не останавливается.

— Лика сказала, Илья приходил, — голос Льва напряжённый.

Упоминание брата — и кровь снова вскипает. Я сжимаю пальцы в волосах Оли, наклоняю её голову интенсивнее. Глубже. Она издаёт хлюпающие звуки, сжимает ткань моих брюк в кулак. Хорошая девочка. Знает, что делает.

— Был, — выдавливаю я. Кайф снова подбирается к яйцам, тепло разливается по низу живота. Сейчас бы закрыть глаза и просто получить своё.

— Судя по звукам, я не вовремя, — Лев усмехается. Знает, гад.

— Подъезжай в «Мятный лист», — говорю глухо. — Оля как раз закончит к этому времени.

Я опускаю взгляд на девчонку. Зрачки огромные, рот в слюнях, по подбородку течёт. Смотрит снизу вверх — преданно, как собака.

— Да, девочка? — глажу её по голове, чувствуя, как она мычит в ответ. — Терпи.

Лев сбрасывает звонок. Я закрываю глаза, откидываю голову на спинку дивана. Сейчас. Ещё минута.

И тут в проёме появляется блондинка. Та самая Виола.

Стоит с подносом в руках, смотрит на нас. На Олю. На мою руку у неё на затылке. На то, чем занят её рот.

Я ухмыляюсь. Вот сейчас начнётся. Сейчас будет лекция о морали, крики про охрану, про то, что она вызовет полицию. А мне мысль о её возмущениях аж яйца скручивает.

Я уже предвкушаю.

— Ну что, — говорю лениво, растягивая слова. — Твоя мораль в ужасе уже пакует чемоданы?

Она молчит.

Я жду вспышки. Скандала. Слёз.

А она… просто подходит к столу.

Щёки у неё красные — залившиеся румянцем, это видно даже при тусклом свете. Но голос не дрожит. Руки не трясутся.

Виола молча собирает грязную посуду. Тарелки, салфетки, приборы. Аккуратно, не спеша. Будто у неё в випке обычная уборка, а не живая порнуха в двух метрах.

Сиськи у неё что надо. Третий размер, не меньше. Платье натянуто так, что кажется — ткань сейчас треснет. Я провожаю взглядом каждое движение. Она наклоняется за салфеткой — и я вижу край кружевного бюстгальтера. Дешёвого, но какая нахуй разница, когда под ним светится край ореола.

И почему я раньше только тощих трахал? Вот же сочная, так бы и покусал.

Но потом она удивляет меня ещё больше.

Виола ставит поднос, подходит к диванчику. Берёт с него подушку — мягкую, декоративную. Поворачивается спиной ко мне, присаживается на корточки перед Олей.

Я лишь мельком успеваю увидеть её лицо, но вижу, как она аккуратно, без лишних слов, подсовывает подушку под колени девчонке. А я пялюсь на тот как платье натянулось на её округлой заднице.

Оля замирает на секунду. Потом продолжает. Только теперь ей удобно. Не приходится стоять голыми коленях на твёрдом полу.

Виола поднимается. Не смотрит на меня. Не смотрит на Олю. Разворачивается и идёт к выходу, прихватив поднос.

Спокойно так. Будто ничего не произошло.

Я скольжу взглядом по её спине. По талии, которую хочется обхватить ладонями. По юбке, туго обтягивающей крутые ягодицы. Прикусываю губу непроизвольно. Слюна как у пса готова течь.

Так и просится, чтобы её укусили. Или шлёпнули. Или раздвинули и вошли, пока она не закричит.

Я даже не заметил, как перестал чувствовать рот Оли.

Весь мой кайф куда-то улетучился. Осталось только бешенство. И желание. Дикое, животное.

Оля мычит, пытаясь привлечь внимание. Дёргает головой — мол, освободи.

Я убираю руку на мгновение, давай её возможность вдохнуть. Взгляд испуганный, но я не даю ей времени начать думать. И снова наклоняю к члену.

Головка скрывается в её рту раз за разом пока я с хрипым стоном не кончаю. Сперма стреляет ей в горло. Тело наконец получает облегчение хоть ненадолго. Беру салфетки со стола, протягиваю Оле.

А я достаю бумажник. Вытаскиваю пачку купюр — не считая. Пятьдесят? Сто? Хрен знает. Кладу на стол.

— Выйди, — говорю ей. Даже не смотрю.

— А я? — Оля смотрит на меня удивлённо.

— Не сегодня, милая. Это тебе, — киваю на деньги на столе, — иди.

Я улыбаюсь. Потягиваю виски. Смотрю на дверь, за которой она скрылась.

— Виола, — шепчу, пробуя имя на вкус. — Ну погоди, сучка. Я до тебя доберусь.

Глава 4. Виола

Ключ вставляется с третьего раза. Замок старый, скрипучий, но менять никто не собирается. Отчим обещал починить ещё месяц назад. Врал, конечно. Как всегда.

Я захожу в прихожую, тихо закрываю дверь. Свет не включаю — и так знаю, где обувь, где сумку повесить. Стягиваю туфли, ставлю в угол. Ноги гудят после смены.

На кухне горит лампочка. И оттуда тянет перегаром так, что я невольно морщусь.

— Пришла, — слышу его голос. Глухой, пьяный и до чёртиков доставший меня.

Я замираю. Сжимаю ремень сумки. Сердце ухает вниз, но лицо уже привыкло не показывать. Годы тренировок.

— Добрый вечер, — говору ровно. — Я устала. Пойду в душ.

— Стоять!

Я притормаживаю и перевожу взгляд на него. Какого хрена ему сейчас от меня надо? Я хочу помыться и спать!

Он появляется в дверях. Рубашка расстёгнута, круглый живот наружу, глаза красные, мутные. В одной руке стакан, в другой дешёвая и вонючая сигарета. Пепел сыплется на линолеум, оставляя тёмные следы. Я с сожалением вздыхаю.

— Где деньги? — спрашивает, покачиваясь.

— Какие деньги? Я вчера отдала.

— Мало, — цедит. — Коммуналка выросла.

— Коммуналка не выросла. Ты просто пил три дня.

Он делает шаг вперёд. Я не отступаю. Научилась. Если покажешь страх — он почувствует. И тогда будет хуже.

— Ты с кем разговариваешь, сучка? — голос становится тише. Это страшнее крика.

— С тобой. С кем ещё здесь разговаривать, мать умерла два года назад.

Я закатываю глаза и делаю шаг в сторону ванной.

— Иди на кухню. Там посуда грязная. Пол немытый.

— Я не буду мыть посуду за тобой, тем более в двенадцать ночи. Я с ног валюсь.

— Я сказал — иди!

Он орёт. Брызги слюны летят в лицо. Я не моргаю, хотя от омерзения готова вывернуть наружу содержимое желудка.

— Нет.

— Что? — замирает. Удивлённый, что я перечу.

— Нет, — повторяю. — Мой сам. Или научись нанимать уборщицу на свои деньги. Если они у тебя есть.

Он резко бросает стакан. Тот разбивается об стену в двух сантиметрах от моей головы. Осколки летят в волосы. Я вздрагиваю, но не отступаю. Нельзя.

— Ты, блядь, забываешься, — шипит, подходя вплотную. — Кто тут хозяин?

— Хозяин тут тот, кто квартиру оплачивает, — говорю тихо. — А оплачиваю её я. Вся мебель моя. И еда моя. Если бы ты не был прописан, уже бы шлялся по улицам.

Он хватает меня за руку.

Пальцы железные, въедаются в кожу. Держит так, что кости трещат. Я пытаюсь вырваться — бесполезно. Силы разные. Он мужик, сто кило пьяного мяса.

— Отпусти, — говорю спокойно. Голос не дрожит. Хотя больно. Очень.

— Будешь знать, как рот открывать, — выдыхает мне в лицо перегаром. — Мать твою шлюху вспомнила, да? Вся в неё. Такая же — язык без костей.

— Отпусти, — повторяю. Уже через силу.

Он сжимает сильнее. Я чувствую, как под пальцами лопаются капилляры. Завтра будет большой и чёрный синяк.

— Я кому сказал — на кухню! Посуду мыть!

— Пошёл ты, — выдыхаю.

На секунду он замирает. Не ожидал. А потом разжимает пальцы, и я отлетаю к стене. Удар плечом о косяк — воздух вышибает из лёгких.

— Сучка, — бросает уже в спину. — Жить надоело.

Он разворачивается и уходит на кухню. Через секунду слышу, как открывается холодильник. Звякает бутылка. Успокоился. Своё получил.

Я стою у стены, сжимаю ушибленную руку. Дышу глубоко, чтобы не разрыдаться. Слёзы — это слабость. А слабость он чувствует за версту.

Смотрю на запястье. Уже краснеет. Пальцы отпечатались.

Закрываю дверь в комнату. На защёлку. Она старая, не держит, но так хоть какой-то звук, если решит зайти. Слышу, как он матерится на кухне, грохает посудой.

Прислоняюсь спиной к двери. Сползаю вниз. Утыкаюсь лицом в колени.

— Ещё немного, — шепчу в темноту. — Ещё немного, и я съеду. Ещё немного.

Рука пульсирует болью. Но это ничего. Главное — не сломаться сейчас.

Потому что завтра снова на смену. И там — этот наглый мудак с перевязанной рукой. Который смотрит так, будто раздевает.

Хотя по сравнению с отчимом он кажется почти безобидным.

Почти.

Глава 5. Олег

Просыпаюсь от того, что кто-то сопит в ухо. Открываю глаза. В доме тихо, только холодильник гудит где-то на кухне.

И это блядское сопение.

Поворачиваю голову. На подушке — макушка. Волосы крашеные, чёрные, с рыжими отросшими корнями. С Леной мы видимся регулярно последние месяца два. Её старательность и раскрепощённость в сексе перекрывают внешние недостатки. Хотя мне на ней не женится, так что главное, чтобы башка вверх смотрела от неё, а остальное похер.

В прошлый раз Лена правда сказала, что влюбилась. Я рассмеялся ей в лицо. Она, конечно, губы надула, будто они и так не на пол лица. Через три дня сама приползла на карачках. Теперь молчит про чувства — выучила наконец.

Смотрю на неё. Вот вроде и симпатичная, но совсем же не умеет себя подать. Лицо размазанное — тушь потекла, губы опухшие, сосиски какие-то. Спит с открытым ртом, слюна на подушке. Простынь сбилась, из-под неё торчит голая нога в синих разводах — а это уже моя работа.

Дешёво. Вся она — дешёвка ебаная. Татуировка на пояснице — розочка с шипами, как у проститутки из девяностых. Ногти наращённые, два уже обломаны. И запах от неё — сигареты и дешёвые духи. Причём, я ж ей регулярно подкидываю бабла, могла бы уж за себя взяться, мужика-спонсора себе найти нормального. Красотка, блядь.

Давно можно было бы найти другую постоянную, но с Ленкой просто. Все дырочки даёт обрабатывать, не выделывается «Я не такая, я жду трамвая». И такая, и даёт.

С меня хватит.

Выбираюсь из кровати.

Иду в ванную босиком по холодному полу. В зеркале — заросшая щетина, под глазами круги, на правой руке бинт. Виолы работа. Аккуратно так замотала, ровно. В больнице бы такой перевязке позавидовали. Пальцы её вспоминаю — тёплые, уверенные.

Вот же сучка в голову залезла! Надо вытравливать как тараканов!

Падаю на пол в упор на руки.

Отжимания. Раз. Два. Десять. Пот капает на ворс коврика. Пятнадцать. Двадцать. Рука болит, но хер с ней — терплю.

— Пятьдесят, — выдыхаю в пол. — Шестьдесят.

Чтобы ни было, а форму держать я себя заставляю. Поднимаюсь. Сердце колотится, дыхание сбито, но голова прояснилась. Немного.

Поворачиваюсь под душ. Вода горячая, почти кипяток. Обжигает плечи, спину. Стою, упираюсь ладонями в плитку, жду, пока боль смоет остатки сна. Вода на пол летит, нахуй мне этот пол — потом уборщица придёт.

Из головы не идёт Виола. Её голубые глаза и задница, когда она подкладывала подушку той шлюхе. Без страха. Без брезгливости. Просто сделала и ушла. Будто для неё это норма.

Я таких не понимаю. Вроде и святую строит из себя, и тут же от чужого минета не морщится. Подошла, подсунула под колени — и всё. Даже не посмотрела на меня. И от этого бешусь.

Выключаю воду. Растираюсь полотенцем, бросаю его на пол. Выхожу из ванной голый — похуй, я у себя дома.

Шлёпаю босыми ногами на кухню. Привычными движениями ставлю маленькую чашку к кофемашине. Клацаю по сенсорным клавишам. Машина оживает, по дому разносится треск перемалываемых зёрен, шипение пара и кофейный запах.

Делаю глоток не дожидаясь, когда кофе остынет. Жгучий, горький. Второй. Третий. Блядь, язык обжигает, морщусь, но как мазохист — делаю новый глоток.

В комнате что-то шуршит. Слышу Ленин голос — сонный, сиплый, будто кирпичей нажралась.

— Олег? Ты уже встал?

Не отвечаю. Пью кофе, смотрю в окно. Сколько бабла было вложено в этот ландшафтный дизайн — пиздец. Что тогда не понимал, нахера, что сейчас. Хотя и хер с ним. Красиво. Туи рядками, газон есть, бассейн тоже. Для понтов, блядь. Бывшая жена ж так хотела. Сукааа… Нахуй вспомнил!

— Олег! — уже громче, с истерикой в голосе.

Захожу в спальню. В нос сразу бьёт запах пота, спермы, сигарет. Морщусь.

Она сидит на кровати, натягивает простынь на грудь. Волосы торчат в разные стороны — патлы крашеные, глаза испуганные, как у оленя в свете фар. Ищет свою одежду по всей комнате, шарит под подушками. Я молча прохожу к тумбе, беру в руки телефон. Сразу захожу в такси и следом в онлайн банк.

— Я такси тебе вызвал, — говорю, не глядя на неё. — Через двадцать минут будет у ворот.

— Чего? — моргает, не понимает или прикидывается.

— Такси, говорю. Через двадцать минут. Успеешь умыться, ебало своё привести в порядок.

Она обиженно поджимает губы — бантиком сложила. Смотрит на меня, ждёт чего-то. Кофе мне предложить? Позавтракать вместе? Пожалеть её, блядь?

— Ты чего такой грубый? —голос дрожит.

— Я всегда такой, Лена. Ты не в первый раз здесь, могла бы уже привыкнуть. Одевайся. Я тебе на карту матпомощь кинул.

Она что-то бормочет под нос — то ли «козёл», то ли «ненавижу». Вылезает из кровати, голышом топает в ванную. Задница у неё ничего, но уже надоела. Громко хлопает дверью — обиделась, блядь.

Я допиваю кофе, иду одеваться. Костюм, рубашка, туфли. Всё чёрное. Как моя душа, если верить бывшей жене. Это ещё смешнее, если учесть, что именно она мне наставила рога.

Когда выхожу в прихожую, Лена уже стоит у двери. Платье короткое — пизда наружу почти, каблуки высокие. Даже утром выглядит так, будто идёт на панель. Навела марафет — подвела глаза, губы накрасила. Смех, да и только. Но хоть не так позорно как было.

— Пока, Олег, — бросает и выходит, даже не обернувшись.

Дверь закрывается. Я выдыхаю. Звонок от такси — машина приехала, ждёт.

Хорошо. Свободен, блядь. Открываю окна на проветривание, оставляю записку домработнице и деньги.

Глава 6. Олег

Секс и алкоголь — это, конечно, вкусно, но работу я не проёбываю. Утро после бурной ночи — голова трещит, но мозг уже включается на деловой лад. Привычная чёрная рубашка, выглаженные брюки, ремень с тугой пряжкой — всё на месте. Бросаю быстрый взгляд в зеркало: глаза чуть мутные, но без следов вчерашнего. Лёгкий запах дорогого одеколона перебивает остатки перегара — сойдёт.

Прыгаю за руль, откидываю спинку, даю газу — машина слушается охотно, мотор рычит, как зверь. Я люблю, когда под капотом настоящий двигатель, не эта новомодная хуета с турбинами. Похуй на пробки — у меня на каждую развязку есть свой путь, давно изучил город как свои пять пальцев. Музыка в колонках орёт, но не заглушает мысли. За пятнадцать минут доезжаю — рекорд даже для меня.

Выхожу из машины, на ходу застёгиваю пиджак, поднимаюсь по лестнице. У офиса всё как всегда: коридор пахнет кофе и бумагой, но сегодня воздух будто гуще, вязкий. Подхожу к своему кабинету — Лики, моей секретарши, нет, но комп уже включён, экран светится голубым. Дверь в офис приоткрыта, что-то не так. Захожу на автомате, палец привычно скользит по выключателю, но тут же замираю на пороге. Мышцы напрягаются, как у зверя перед прыжком. Как же он меня достал, этот паразит!

Илья сидит в моём кресле — развалился, как у себя дома. Ноги закинул на стол, ботинки оставили следы на полированной поверхности. В руках — папка с синей обложкой, которую я всегда держу под рукой последние недели. Документы по новому производству, все расчёты, схемы, планы.

Листает, сука, будто свои собственные бумаги перебирает, даже закладочки мои небрежно перелистывает. На нём дорогой пиджак — полтора ляма минимум, купил, хвастался, что сам выбирал в Милане. На запястье сверкает «Ролекс» ,между прочим, за счёт моих же дивидендов. Морда самодовольная, как у кота, который только что сожрал сметану и теперь собирается насрать прямо на золотой унитаз. Сидит, ухмыляется, будто праздник у него.

Внутри всё закипает. Кровь приливает к лицу, уши горят, в висках стучит. Кулаки сжимаются сами по себе, ногти впиваются в ладони. От злости темнеет в глазах — как же хочется врезать! Но нельзя, пока нельзя — слишком много людей в офисе, лишние свидетели ни к чему.

— Ты, блядь, охренел, Илья? — выдавливаю сквозь зубы, захлопывая за собой дверь. Голос тихий, почти шепот — но я знаю, что так страшнее, чем если бы орал.

Он поднимает глаза. Улыбается, гадёныш, медленно, с вызовом. Даже не торопится убрать ноги со стола, будто проверяет, до какой черты я дойду.

— Доброе утро, братец. А ты рано. Я думал, ты до обеда с бабами валяешься, — тянет, расплываясь в своей мерзкой ухмылке.

— Что ты там думал, меня не ебёт. Встал с моего кресла, — бросаю, глядя прямо в глаза. В голосе ни капли эмоций, только холодная сталь.

— А если нет? — наглость его так и прёт, в каждом движении, в каждом жесте. Он что-то задумал, я это чувствую кожей. В глазах у него уверенность, будто козырь в рукаве припрятал — и вот-вот вытащит.

Я подхожу медленно, не спеша, чеканя шаг. Каждый шаг — как удар молота. Останавливаюсь вплотную перед столом, нависаю сверху вниз, давая понять, кто здесь альфа. Он знает, что я могу ему ебало разбить прямо сейчас. Но знает и то, что пока не ударю — слишком много поставлено на кон.

— Я не буду повторять, — говорю спокойно, но голос мой режет воздух как нож. — Убрал ноги с моего стола. Отложил мои документы. И встал с моего кресла.

Он зависает на секунду, будто решает — съехать по-хорошему или продолжать ломать комедию. В его глазах мелькает упрямство, губы скользят в кривую усмешку, но взгляд — цепкий, колючий. Всё же медленно убирает ноги, демонстративно, будто делает мне одолжение. Папка летит на стол с легким шлепком. Он встаёт, будто нехотя, но всё равно вынужден подчиниться. Обходит кресло, но не спешит уйти — останавливается напротив.

— Я по делу, Олег, — говорит, и каждое слово тянется, словно он взвешивает каждую букву на весах.

— Слышал уже. На пять лимонов. Я тебе ответил. Иди нахуй, — бросаю коротко, не моргая.

— Теперь сумма выросла, — ухмыляется, на этот раз по-настоящему, зубасто. — Десять.

Я замолкаю. Молча смотрю на него, прожигая взглядом, будто собираюсь прожечь дыру в его лбу. Он не отводит глаз, не мигает. Не шутит, сука. Совсем берега потерял — я вижу это по тому, как он выпрямился, как держит руки, как перестал ерзать.

— Ты охренел, — в голосе больше удивления, чем злости. — Ты в конец охренел, Илья. Какие десять лямов? Ты за день с пяти на десять переобулся? Ты там что, кокса перехавал с утра пораньше?

— Мне нужны деньги, — улыбка исчезает. Лицо становится каменным, скулы заходят ходуном. — И ты мне их дашь.

— С хуя ли?

— А с того, — он бросает взгляд на папку, — что я видел расчёты. Ты готовишь новый проект. Я прав?

Глава 7

Внутри всё сжимается в ледяной комок. Я не подаю виду, лицо у меня чугунное, но внутри — холод, как будто в меня плеснули ведро ледяной воды. Он копался в моих бумагах. Что он успел увидеть? Насколько глубоко копал?

— Ты в моём кабинете без спроса рылся? — спрашиваю тихо, каждое слово тяну, как струну, готовую оборваться.

— Ты не закрыл дверь, — пожимает плечами, будто объясняет очевидное. — Я зашёл подождать. А тут папка лежит открытая. Я из вежливости хотел закрыть, а там — интересное.

— И что же ты там увидел? — я не повышаю голос, но в комнате будто становится теснее.

Он прищуривается, изучает меня, будто пытается понять, насколько далеко может зайти. Вижу, как у него в голове крутятся мысли — врёт или нет, знает или блефует.

— Достаточно, чтобы понять: у тебя на кону большие бабки. И тебе не нужны проблем. А я могу устроить проблемы, Олежа.

— Ты пиздишь, — бросаю с нажимом. — Ты нихуя не знаешь. Ты видел какие-то бумажки, но ты даже не понял, что там написано. Потому что ты тупой, Илья. Ты в школе еле-еле до девятого дотянул, а теперь хочешь играть в бизнесмена? Ты даже выручку от прибыли не отличаешь, а что уж говорить о лоббизме.

Он резко краснеет, по щекам ползёт пятно, на шее вздуваются жилы. Я попал в болевую, вижу, как он едва сдерживается, чтобы не взорваться.

— Ты пожалеешь, — шипит сквозь зубы, глаза становятся злыми, пронзительно-узкими, как у змеи, готовой к броску.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю. Я приду за своими деньгами. Если по-хорошему не дашь — заберу по-плохому.

Он резко разворачивается, хлопает дверью на выход, оставляя за собой тяжёлый, липкий воздух. Я падаю в кресло. Сиденье ещё тёплое — мерзкое ощущение, будто он до сих пор тут, как шлейф дешёвых духов. Тошнит.

Блядь. Не вовремя. Совсем не вовремя.

Но сначала — как эта тварь оказалась здесь? Вскакиваю, вылетаю в приёмную. Лика сидит за столом, бледная как мел, глаза бегают, руки сцеплены в замок. Сегодня по делу — не до флирта.

— Скажи мне, мой дорогой секретарь, как так получается, что посторонние так легко получают доступ к моему кабинету и к моим документам, а?!

Я приближаюсь к ней, шаг за шагом, как загнанный зверь, ощущая, как нарастает злость, как хочется вцепиться в кого-нибудь, чтобы спустить пар. Она хлопает длиннющими ресницами, смотрит на меня снизу вверх — молчит, как будто слова застряли в горле.

— Я задал вопрос.

Слова повисают в воздухе. Лика моргает, губы дрожат, пальцы теребят край платья — явно ищет, за что зацепиться, чтобы не рухнуть прямо здесь, у двери. Я не отвожу взгляда, держу её в прицеле, как прижимаю к стенке, чтобы не дать ни малейшего шанса отскочить.

— Извините, я… видимо, когда папку заносила, не защёлкнула замок, а потом я отошла… я не знала, что он внутри… — голос её срывается на хриплый шёпот, она смотрит в пол, будто надеется, что я смягчусь, если не встречу её взгляда. Но я не размягчаюсь.

— Лика, девочка моя, — цежу сквозь зубы, — твой косяк может стоить мне десять лямов. И при этом, заметь, ты даже не трахаешься со мной. — Заметно, как она вздрагивает, ресницы взметнулись, но возражать не смеет. — Поэтому учти: ещё хоть один такой косяк — и мы прощаемся. Без разговоров, без соплей. Ясно тебе?

— Да, — выдыхает она, и этот её тон — тон забившейся овечки, которую только что ткнули носом в грязь. Вижу, как она сжимает кулаки, но тут же расслабляется, проглатывает обиду, будто это обычный рабочий день.

— А теперь кофе мне принеси. И постарайся не отсвечивать сегодня. Лучше вообще растворись. — Отмахиваюсь, будто прогоняю надоедливую муху, и разворачиваюсь на каблуках, не давая ей опомниться.

Вхожу обратно в кабинет и только захлопываю за собой дверь, как тут же загорается экран телефона— Лев звонит. Беру трубку почти автоматически, пытаюсь сбросить раздражение с лица, но голос всё равно звучит жёстко.

— Сегодня в три встречаемся в «Мятном листе» с депутатом Аркашовым, — он начинает без предисловий, — шанс на переговоры по тендеру только сегодня.

— Принял, — коротко бросаю. Нет ни сил, ни желания уточнять детали.

Сбрасываю звонок. Откидываюсь на спинку кресла, позволяю себе пару секунд тишины. Смотрю в потолок, задерживаюсь в этом состоянии между вдохом и выдохом, будто бы надеюсь, что сейчас из ниоткуда появится решение всех проблем.

Но перед глазами — ни Илья, ни кипа документов, ни даже эта несчастная Лика. Нет. Всплывает она: блондинка из кафе, Виола. Улыбка странная, взгляд упрямый, движения уверенные, от них невозможно оторваться.

Усмехаюсь, сам себе. Как же это всё банально и, чёрт побери, сложно одновременно. Брат хочет денег. Любовницы требуют внимания. А эта… эта только и хочет, чтобы её оставили в покое, но почему-то встревает в чужие жизни, помогает тем, кто и не просил. И при этом…

— Ведьма, блядь, — выдыхаю в пустоту, не скрывая ни досады, ни странного восхищения. — Чистой воды ведьма.

Достаю сигарету из пачки, щёлкаю зажигалкой и затягиваюсь прямо в кабинете, чувствуя, как едкий дым немного притупляет злость и усталость, хотя, по правде, только сильнее давит на виски.

Глава 8. Олег

В два часа мы со Львом выезжаем в «Мятный лист».

Машина едет сама — я держу руль, но мысли где-то в стороне, будто всё происходит не со мной. Лев сидит рядом, листает свой телефон, но я знаю — он тоже парится.

— Слушай, — начинаю первым. Не люблю молчанку в машине — от неё мысли в голову лезут разные. — По Илье что думаешь?

— А что думать? — Лев откладывает телефон. — Тварь он. Но юридически чист. Долю свою имеет право требовать.

— Требовать — да. Получать — нет.

— Ты жёстко, — усмехается. — Олеж, мы с тобой это завод считай зубами выгрызали, а эта шалупонь из пупка нас по миру пустить может. Я ж не для того, бабки вваливал, чтобы долю иметь, а прибыль нет. Надо прессовать его.

Я молчу, выруливаю на трассу. Подрезаю кого-то — сигналят, похуй.

— По цехам что? — спрашиваю. — «Вепрь» дособирают?

— Послезавтра последнюю партию отгружаем. Заказчик доволен, говорят, даже премию выпишут.

— Нахуй мне их премия, — отмахиваюсь. — Мне чтобы стволы не клинило на холостом ходу. В прошлый раз на полигоне «Вепрь» зажевал подачу. Позорище.

— Это был брак единичный, — Лев серьёзнеет. — Мы заменили узел подачи. Новая партия на фрезерных с ЧПУ шла, там допуски минимальные.

— Допуски, блядь, — цежу. — Я на заводе вчера был. Смотрел «Буревестник» новый. Затворная рама люфтит. На полмиллиметра. Но люфтит.

— Это на тестовом образце. Мы подгоним. На меня бурагозить за зря не надо.

— Подгоните, — киваю. — К тендеру чтоб как часы работал. Аркашову покажем — пусть руками пощупает. Человек он старый, в оружии понимает. Если «Буревестник» его убедит — считай, полдела сделано.

— А если нет?

— Если нет — значит, будем гражданским стволом дальше торговать. Конкуренты сожрут.

Лев вздыхает. Тоже понимает, что на кону.

— Кстати, — говорит. — По станкам. Немцы подтвердили поставку через три недели. Пять новых обрабатывающих центров.

— Хорошо. А людей кто учить будет? Старые токари на советском дерьме работали, а тут ЧПУ, цифры, программы.

— Я нашёл трёх молодых. С опытом. Завтра придут знакомиться.

— Посмотри сам. Нам сейчас косяки не нужны, сам знаешь.

Сворачиваю на парковку «Мятного листа».

Выходим. Солнце в глаза — режет, но внутри ни капли тепла. Одна хуйня на душе. Всё бесит. Илья, завод, тендер. И эта... Виола. Которая из головы не идёт. Ну что за наваждение? Обычная официантка, полноватая, с принципами. А я как кобель на цепи — всё туда же.

Анюта на ресепшене — улыбка на все тридцать два, помада алая, зубки ровные. Помню, как недавно этими губами старалась. Старалась так, что аж глаза закатывались. Вот это ротик был — хоть сейчас на обложку. А мне похуй. Прохожу мимо, даже не киваю. Вот так, Анют. Дожили.

— В випку? — голосок сладкий, как сироп.

— Да. Там посидим. Не в зале же рожей светить, — бурчу не оборачиваясь.

Заходим. Всё как в прошлый раз: диваны кожаные, стол дубовый, массивный, шторы бархатные, тяжёлые. Свет приглушённый, лампы едва горят, в углах — мягкие тени. Сажусь на своё место — у стены, чтобы дверь видеть. Люблю контролировать входы-выходы. Лев напротив, папку с бумагами кладёт на край стола — аккуратно, но под рукой.

— Закажем чего? — спрашивает, расстёгивая пиджак.

— А чего на сухую сидеть, — бросаю взгляд на кнопку вызова.

Лев усмехается. Ухмыляется, гад, но молчит. Умный.

Жму кнопку. Тишина. Секунд двадцать — и дверь открывается.

Вот это фигура! Вот это грудь! Вот это задница!

Виола.

Фартук белоснежный, волосы — серебром отливают, собраны в высокий хвост, ни одной выбившейся пряди. Губы бантиком, взгляд прямой, спокойный. Платье сегодня тёмно-синее, с длинным рукавом. Хотя в зале душно. Прячет что-то под этими рукавами? Щёки румяные, без макияжа, глаза чистые, серые. Ни страха, ни злости — только ровное безразличие.

Сучка хочет меня? Или нет? Хер пойми. Стоит такая правильная, вся из себя неприступная. А у меня уже член в штанах шевелится, только смотрю на неё.

— Добрый день, — голос ровный, спокойный, ни единой эмоции. — Что будете заказывать?

Лев рот открывает, но я опережаю:

— Минералку. И виски двойной. А ты что будешь? — смотрю на Льва, чтобы не смотреть на Виолу. Не получается.

— Американо. И воды.

Виола кивает, записывает в блокнот. Кисть лёгкая, движения быстрые, отточенные. Руки у неё — пальцы длинные, ногти коротко стрижены, без лака. Всё просто, но аккуратно. Помню, какие они были тёплые и уверенные, когда бинтовала меня. Помню каждое прикосновение. Сука, даже сейчас мурашки по спине.

Она тянется к меню — убрать со стола. И тут рукав платья задирается выше локтя.

В глазах темнеет.

На запястье — синяк. Огромный, багрово-жёлтый по краям, чёрный в середине. Размером с мужской кулак. Не сегодняшний — края уже заживают. Кто-то сжал эту тонкую руку так, что кости трещали.

Внутри всё обрывается. Будто кто-то резко дёрнул за нить, на которой держалось моё спокойствие. Кровь сначала уходит из головы — в ушах шум. Потом приливает обратно, и я слышу, как стучит в висках. Кулаки сжимаются сами, ногти впиваются в ладони.

— Что это, блядь? — спрашиваю тихо. Так тихо, что сам себя не узнаю. Голос ниже обычного, почти шёпот, но в нём — железо. Это страшнее любого крика.

Лев замирает. Смотрит на меня, потом на её руку. Улыбка с его лица сползает мгновенно. Он всё понял.

А я смотрю на Виолу. И жду ответа. Потому что, если кто-то посмел её тронуть — этот кто-то сегодня же пожалеет, что родился на свет.

Глава 9

Лев замирает. Его глаза скользят с моего лица на её руку, лицо каменеет, губы сжимаются в тонкую линию — в одну секунду он из расслабленного мужика превратился в хищника, который почуял добычу. Или угрозу. Я его понимаю.

Виола резко одёргивает рукав, словно пытается стереть след, но мы уже всё увидели. Дёрганое движение — вжих, и рука под стол. Только поздно, сучка. Мы не слепые. Она быстро делает короткий вдох, зрачки расширяются, потом она выпрямляется, подбородок чуть выше. Я не пропускаю — дрожь в уголках губ, сжавшиеся пальцы. Пальцы в кулак — так держатся те, кто боится, но не хочет показывать.

— Ничего, — говорит она, голос хрипит, как будто в горле что-то застряло.

— Я не спрашиваю, — вскакиваю, диван с неприятным скрежетом уходит назад. Аж ножки заскрипели по полу. — Я сказал: что это, блядь?

— Олег, — Лев берёт меня за плечо, пальцы сдавливают, пытается остановить. — Спокойно.

Я скидываю его руку. Не сейчас, Лев. Держись подальше. Я не в том состоянии, чтобы меня трогали.

Я делаю шаг к ней. Она не отступает, но вижу, как напряглась: плечи как струны — вот-вот лопнут, подбородок вверх, ноздри раздуваются, дышит, как загнанная лошадь. Смотрит прямо — но под этой бравадой плавает страх, едва уловимый, но настоящий. Я его чую. Как зверь.

— Кто? — спрашиваю. — Отвечай.

— Не ваше дело, — выдавливает.

— Будь добра ответить на вопрос, — рычу, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Ярость и ещё что-то. Бешенство от того, что она не подпускает.

Она упрямо молчит, взгляд её цепко вцепился в меня, ни на миллиметр не дрогнув. Вот же упрямая сучка — взгляд ледяной, но под ним что-то дрожит, как лужа под ветром. Я остро ощущаю запах её духов: сначала резкие, как пощёчина, цветочные ноты, потом мягкое, почти домашнее облако ванили — и где-то под этим кислый, пронзительный страх, который не спрячешь даже за самым дорогим парфюмом. На висках у неё выступает пот, волосы прилипли к коже. Она всё равно не моргает. Гордая, блядь. И это бесит ещё больше.

— Виола, — Лев осторожно встаёт, подходит сбоку, будто боится спугнуть дикую кошку, голос у него тише, мягче, чем у меня, почти просительный. — Мы просто волнуемся за тебя. Это ненормально, понимаешь? Если тебе нужна помощь…

— Ничего мне не нужно, — резко перебивает она, и голос у неё вдруг становится злым, жёстким, даже стальным — ни следа прежней дрожи. — Всё нормально. Я просто упала.

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони до боли.

— С хуя ли ты упала, чтобы такие синяки были? — не отпускаю, не могу остановиться, слова срываются сами собой, как пули из глушителя. — Ты на руку упала? Тут же, блядь, видно отпечатки пальцев. Это мужская рука, не ври мне.

Её лицо стремительно бледнеет, словно кровь уходит куда-то внутрь. Даже губы становятся почти белыми, будто я ткнул в самое болезненное место. Попал в точку, сука. Но она цепляется за остатки гордости, не отступает, только дыхание сбивается, как у загнанного зверя. Грудная клетка ходит ходуном.

— Я сказала, не ваше дело, — выдавливает сквозь зубы, каждое слово — как выстрел. — Вы заказывать будете или мне позвать другого официанта? Я не обязана терпеть допросы.

Я уже не слышу себя, только глухо гудит в ушах от злости и бессилия.

— Ты…

— Олег, — Лев резко дёргает меня за локоть, рука его неожиданно сильная, пальцы стальные, сжимает больно, будто вынуждая меня вернуться в реальность, — не при ней.

— Нахуй спокойно! — вырываюсь. — Ты видел это? Кто-то её…

Дверь открывается крайне не во время.

Входит Аркашов.

Жирный, лысый, в дорогом костюме. Портфель кожаный, часы «Патек» на пухлом запястье — блестят, сука, как витрина в ГУМе. Улыбается, щурится, довольный жизнью, потому что не видит того, что вижу я.

— Олег Владимирович, извините, что рано. — жмёт мне руку, липкая ладонь. — Освободился пораньше. Думал, вы уже здесь. — Потом смотрит на Виолу, на меня, на Льва. Замечает напряжение, но виду не подаёт. Старый лис. — Я не вовремя?

Виола делает шаг назад. Прячет руку за спину. Лицо снова спокойное, будто ничего не было. Профессионалка, блядь. Надела маску — и порядок. Только глаза выдают — в них ещё плещется тот самый страх, который она так отчаянно прячет.

— Я вернусь через несколько минут, — говорит ровно. Разворачивается и уходит. Даже не взглянула на меня.

Дверь закрывается.

Я стою посреди випки, сжимаю кулаки. Дышу через раз — носом, ртом, не важно. В груди горит. Кровь стучит в висках так, что голова раскалывается.

Лев смотрит на меня. В глазах — тревога. Он знает меня давно. Знает, что если я так завёлся — просто так не успокоюсь. Знает, что я могу натворить.

— Олег, — говорит тихо, чтобы Аркашов не слышал. — Потом.

— Что — потом? — цежу сквозь зубы.

— Потом разберёмся. Сейчас работа. Тендер на кону. Не проеби его из-за бабы.

Аркашов переводит взгляд с меня на Льва. Ничего не понимает, но не спрашивает.

— Проходите, — говорю ему, выдавливая улыбку. Чувствую, как лицо деревенеет, будто гипсом залили. — Садитесь. Давайте по делу.

Сам сажусь на диван. Беру папку, открываю. Делаю вид, что сосредоточен. Лев садится рядом, пододвигает свои бумаги.

Аркашов что-то говорит про тендер, про условия, про проценты. Тычет пальцем в цифры, что-то доказывает, объясняет. Я киваю, отвечаю — на автомате, как робот, у которого сгорел процессор. Мысли не здесь.

Лев толкает меня локтем. Я возвращаюсь.

— Ты слушаешь? — шепчет.

— Да, — вру. Потому что не слушаю. Потому что перед глазами — её запястье, её глаза — испуганные, но гордые.

Как бы мои мысли ни летали то и дело к этой белокурой официантке, но на кону сотни миллионов. Поэтому я силой возвращаю себе деловой лад — собираю волю в кулак, проглатываю злость, заталкиваю её куда-то глубоко, в подвал, где она будет ждать своего часа. Беру папку, смотрю на цифры.

— Так, — говорю Аркашову. — Давайте ещё раз по условиям. Медленно и с расстановкой.

Глава 10. Олег

Аркашов — старый проходимец, я это знал и раньше. Но то, что этот дегенерат вытворяет в випке «Мятного листа» в рабочее время — это даже для меня пиздец.

— Вы извините, Олег Владимирович, — мурлычет он, роясь в портфеле. — Мне нужно немного... сосредоточиться перед разговором.

Я молчу. Смотрю.

Он достаёт маленький прозрачный пакетик. Внутри — белый порошок, мелкий как мука. Достаёт ключ от машины, плоским концом аккуратно высыпает на стеклянную столешницу ровную тонкую дорожку. Скручивает купюру в трубочку — евро, пятидесятка.

— Ты серьёзно, что ли? — спрашиваю. Голос спокойный, но внутри уже всё кипит.

Аркашов поднимает на меня мутноватые глазки. Улыбается.

— Свои люди, Олег Владимирович. Не впервой. Расслабься.

— У меня завод, — цежу. — Мои люди — те, кто стволы собирают и брак отсеивают. А не те, кто дорожки нюхает в рабочее время.

Он пропускает мимо ушей. Прижимает купюру к носу, наклоняется — раз, и дорожки нет. Запрокидывает голову, трёт переносицу. Жмурится, как кот, которого за ухом почесали.

— Хорошо пошла, — выдыхает. — Давно такого чистого не брал.

Лев рядом молчит, но я вижу — он тоже бесится. Пальцы по папке барабанят, губы сжаты, желваки так и ходят. Аркашов нам сейчас пиздец как нужен, выёбываться я особо не могу, но когда он в таком состоянии — от него одни проблемы. Но, чтобы с такой дрянью связываться, это ж надо вообще отбитым на всю башку быть.

— Давай по делу, — говорю жёстко. — Тендер.

Аркашов вытирает нос тыльной стороной ладони, откидывается на спинку дивана. Глаза уже блестят — порошок ударил в голову, включил режим «всё могу, всё решу».

— Слушай сюда, Олег, — говорит, пальцем тычет в воздух. — Тендер через месяц. Госзаказ на боевое оружие — первая партия на триста миллионов. Конкурентов — трое. Дзержинский завод, «Техноимпульс» и ещё одна контора, которая вообще не в теме, но их человек сверху толкает.

— Дзержинский — говно, — вставляет Лев. — У них станки старые, допуски пляшут.

— Знаю, — кивает Аркашов. — Но у них связи в министерстве. А у тебя что?

— У меня качество. И сроки. И немецкое оборудование. И ты.

— Этого мало, — Аркашов понижает голос. — Нужны документы. Полный пакет: производственные мощности, штатное расписание, сертификаты на каждый ствол, заключение независимой экспертизы. И главное — финансовый отчёт за последние три года. Чистый, без дырок.

Я молчу. Лев рядом начинает листать папку.

— Всё это у нас есть, — говорит Лев. — Кроме независимой экспертизы. Её делают две недели.

— Значит, есть две недели, — Аркашов поднимает палец. — Через четырнадцать дней я должен получить полный пакет. Всё — у меня на столе. Иначе я не смогу вас протащить. Тендер закрытый, но комиссия будет смотреть бумаги. Если хоть одна запятая не сойдётся — вылетаете.

— А откат? — спрашиваю прямо.

Аркашов улыбается. Хитро, по-лисьи.

— Пять процентов сверху. От суммы контракта. После победы.

— Три, — говорю.

— Четыре, — не торгуется. — И никаких «но». Я рискую своей башкой, если вы сорвёте поставки. У вас всё стабильно? Нет проблем с документами? С акционерами?

Я напрягаюсь. Лев тоже замирает.

— Всё в порядке, — говорю ровно.

— А брат твой? — Аркашов смотрит мне прямо в глаза. — Илья? Слухи нехорошие ходят. Если он начнёт тяжбу, замнёт активы — вы не сможете участвовать в тендере. По закону, если есть корпоративный спор, вас не допустят.

Внутри всё холодеет. Сука, откуда он знает? Уши у него длинные, блядь.

— Илья — не проблема, — цежу сквозь зубы.

— Проблема, — Аркашов подаётся вперёд. Глаза серьёзные, мутная пелена спала. — Я тебе говорю, как есть. Пока ты не решишь вопрос с братом — я не могу запустить ваш пакет документов. Потому что, если он подаст в суд через неделю, меня же и уроют. Скажут — а ты чего не проверил, а ты чего допустил?

— Две недели, — говорит Лев. — Нам нужно две недели, чтобы всё закрыть.

— Две недели, — кивает Аркашов. — Ровно. Через четырнадцать дней я жду у себя в кабинете полный пакет. И чтобы ни одного судебного иска на ваши активы. Убери вы этого родственника, чё как девственники в первый секс! Поняли?

— Поняли, — отвечаю.

Аркашов откидывается, снова становится расслабленным. Берёт коньяк, делает глоток.

— Ну а теперь — отдыхаем. Где эта красотка, которая нас обслуживает?

Я сжимаю челюсть. Лев бросает на меня быстрый взгляд — он уже понял, что сейчас начнётся.

— Я позову, — говорю холодно. — Но ты руки при себе держи.

— Ой, да ладно тебе, — машет рукой Аркашов. — Я по делу, без глупостей.

Нажимаю кнопку вызова.

Дверь открывается через минуту. Виола заходит спокойной, но я вижу — она напряжена. Плечи чуть выше обычного, губы сжаты.

— Что будете заказывать? — спрашивает ровно.

— Садись с нами, красавица, — Аркашов похлопывает по дивану рядом с собой. — Выпьем за знакомство.

— Я на работе, — отвечает Виола, не двигаясь.

— Работа подождёт. Начальник не будет против. Правда, Олег?

Она переводит взгляд на меня — в глазах лёд. Ох не была бы она на работе, по-любому уже бутылка коньяка встретилась с головой Аркашова.

— Аркашов, — говорю тихо. — Она сказала — на работе. Не трогай.

— Да я же по-человечески, — депутат не унимается. Встаёт, подходит к Виоле. Смотрит на неё сверху вниз — он выше её на голову. — Ты чего такая неприступная? Мы же не чужие люди. Выпей с нами рюмку, расслабься.

— Отойдите, — говорит Виола. Голос твёрдый, но я слышу — край. Тонкая грань между спокойствием и истерикой.

Аркашов кладёт руку ей на плечо. Пальцы толстые, в перстнях.

— Ну чего ты…

— Руку убрал, — вскакиваю. Диван отодвигается с противным скрипом.

Аркашов оборачивается. Глаза мутные, но в них уже мелькает понимание — переборщил.

— Олег, ты чего? Я же…

— Я сказал — убери руку, — подхожу к нему. Близко. Вплотную. Смотрю сверху вниз. — Она тебе сказала «нет». Это понятное русское слово. Или тебе перевести на блатной?

Депутат моргает. Смотрит на мои кулаки, на моё лицо. Я сейчас не шучу, и он это видит.

Рука его поднимается. Он делает шаг назад.

— Ладно-ладно… без обид… я же по-дружески…

— Иди на место, — говорю ему как псу. — И сиди там.

Аркашов плетётся к дивану. Садится, надувает губы, как обиженный ребёнок. Берёт коньяк, залпом пьёт.

Виола стоит у двери. Белая как бумага. Смотрит на меня. Глаза блестят — от страха или от злости, хер разберёшь.

— Всё в порядке? — спрашиваю.

— Да, — выдыхает. — Спасибо.

— Иди, — киваю.

Она уходит. Дверь закрывается.

Я сажусь обратно. Беру виски, делаю глоток. Делаю большой глоток — горло обжигает. Жидкость растекается по пищеводу теплом, но не гасит ничего внутри. Второй глоток. Руки всё ещё трясутся — от злости, от бешенства, от того, как близко я был к тому, чтобы разбить этому жирному уроду его ебало.

Аркашов видимо не получив нужного удовольствия быстренько начинает сворачиваться. Собирает свои бумажки, портфель, бормочет что-то про дела, про встречи. Я на всякий случай провожаю его на улицу — проверяю, чтобы его водитель забрал. Заодно и сам проветрюсь, а то в випке воздух спёртый от его коньячного перегара и порошковой вони.

Машина отъезжает. Я стою на крыльце, курю. Дым горчит на языке, ветер сдувает пепел в сторону. В голове — грёбаная каша.

Бросаю окурок в урну. Возвращаюсь внутрь.

В зале людно — обеденное время прошло, но народ ещё сидит. Официанты снуют туда-сюда с подносами. Анюта на ресепшене улыбается, но я прохожу мимо.

И тут я её вижу.

Виола стоит у барной стойки. Рядом с ней — менеджер или как там его. В общем, явно её начальник. Вышколенный паренёк с идеальной причёской. На его волосах больше геля, чем в сиськах эскортниц. Он что-то ей говорит, она кивает, лицо спокойное, но я вижу — устала. Плечи чуть опущены, под глазами тени.

Иду к ним.

Парень замечает меня первым. Вытягивается, лицо моментально складывается в дежурную улыбку — такую сладкую, что зубы сводит.

— Добрый вечер! — щебечет. — Чем могу помочь?

Смотрю на него сверху вниз. Потом перевожу взгляд на Виолу. Она замирает. Смотрит настороженно — ждёт подвоха.

— Я у вас можно вашего официанта украду, — говорю. — Надолго.

Парень в растерянности сначала смотрит на блондиночку, потом на меня. Соображает, видимо, что я не тот клиент, которому отказывают.

— Конечно-конечно, — выпаливает. — Виола, иди, я девочкам твои столы передам.

Он подталкивает Виолу в мою сторону. Легко так, но настойчиво. Не оставляя ей шансов соскочить. Ну хоть тут не выёбываемся.

Виола бросает на него быстрый взгляд — в нём и злость, и обречённость. Но она молчит. Поправляет фартук, одёргивает платье. Спина прямая, подбородок поднят — идёт за мной, как на казнь.

Я разворачиваюсь и иду следом в випку. Улыбка тянет мою рожу сама по себе.

Глава 11

Виола встала у порога как вкопанная. И не в том смысле «красивая статуя», а в смысле «сейчас ломанется обратно в зал». А что-то даже напрягся слегка, а не отрезать ли ей пути отхода?

— Закрой дверь, — говорю.

Она медлит, а я прям слышу, как у неё весы в голове скрипят, выбирая следующее действие и его последствия.

— Чего вы хотите?

Она так устало это выдаёт, что мне даже не по себе становится.

— Падай на диван. Посиди со мной.

— Вы понимаете, что я в этом ресторане не от скуки, а потому что деньги хочу заработать?

В её голосе праведное возмущение. Как у тетки в очереди, которой на кассе сдачу мелочью дали. Будто я у неё смену украл и теперь за бесплатно выкатываю разговоры.

— Виол, — говорю. — Я что-то не пойму. Я что, жмот на чаевые? Ты давай меня с плинтусом не равняй. Я в этот рестик пару лет исправно хожу и думаю ты должна была доколшматить в башке своей, что Оля ваша мне тут хуй полировала не от того, что у меня красивые глазки. Да и крэйзи меню я что-то на столе не заметил. Всё ж чинно-благородно. Бабки оставляю с оттопыренным пальчиком.

Молчит. Двадцать секунд стоит, изучает как ювелир перед лупой. Села наконец. Внутри пылить уже начинаю. Закидываю ногу на ногу, а носок ботинка то и дело ходит из стороны в сторону.

— Сколько тебе лет? —Вопрос, который меня беспокоил последние пару дней.

— Двадцать три.

Я аж выдыхаю с облегчением, а она смотрит с подозрением. Ну я ж хоть и местами отбитый, но не конченный, чтоб совсем на малолеток смотреть. Хотя и с этой 12 лет разницы, ну нихрена себе.

— Слава богу. Хоть не мелюзга.

— Это такой комплимент?

Усмехнулась и бровь приподняла. Ну хоть какая-то реакция.

— Констатация факта. Я не из тех пассажиров, что по мелким девочкам тащатся. Фу, блять. У меня принцип: чтоб в ресторане вино заказать могла, а не сок в трубочке.

Дернулся уголок губ. Не улыбка — так, тень улыбки. Но я заметил.

— Вы меня украли у начальника, чтобы спросить про возраст?

— Нет. Чтобы спросить про синяк.

Лицо — в камень. Будто я не про руку, а про её эпиляцию между ляжек спрашиваю. Плечи напряглись. Ткань платья натянулась — мышцы в узел. Ой бляяя, вот чего напрягается-то?

— Я уже сказала. Я упала.

— Врёшь, — говорю спокойно, но внутри уже начинает нагнетаться раздражение. — И ты знаешь, что врёшь. И я знаю. Люди не падают так, чтобы на руке остались отпечатки пяти пальцев.

— Отстаньте от меня. Что вам за дело до какой-то официантки?

Если бы я сам знал ответ на этот вопрос. Но нельзя девчонок обижать, если это не моя бывшая. Чувство справедливости обостряется у меня.

— А мне в кайф твои проблемы порешать, — смотрю в глаза. В упор. Не моргаю. — Я по ночам не на бабу дрочу, а на её траблы. Как вспомню, что ты дала повод рожу кому начистить, так хрен встаёт. Фетиш такой.

— Не могли бы вы выбирать выражения.

А тон-то — чистый лёд как в моём роксе. Принцесса из хрущевки. Мою рожу перекашивает от неожиданной предъявы.

— Не понял. Мне что, речь для тебя фильтровать?

— Ну хоть без матов можно?

— Не можно, блять.

Говорю нараспев. Как профессор кислых щей первокурснику теорему объясняю.

— Мат — это не грязь. Мат — это художественное усиление. «Иди нахуй» звучит куда убедительнее, чем «пожалуйста, покиньте помещение». За красивой речью иди к своему полупокеру загеленному.

Она поджимает пухлые губы. Пытается лицо держать, а улыбка прет наружу. Борется сама с собой. Не может выбрать обидеться или заржать?

— Вы так уверенно это говорите, будто защищаете диссертацию по нецензурной лексике.

— А что, есть такая?

— Вряд ли. Но звучит убедительно.

— Слушай сюда, умница. — Подаюсь вперёд. — Я на заводе работаю. Как понимаешь в основном с мужиками, которые с утра до ночи у станков. А вечером — в цех, проверять допуски. Там если начнешь: «будьте так любезны, не сочтите за труд», — тебя сожрут. В первый же день. И не подавятся. У нас язык простой. Либо ты уважаешь, либо в лицо всё. Без реверансов. Мат — это честность. Когда я матерюсь — я не вру. А когда козёл в дорогом костюме цедит: «я вас уважаю», и при этом тебя за руку хватает... Вот это я не понимаю. Это как автомат с кривым затвором: вроде стреляет, а всё мимо.

— Значит грубость для вас норма?

Не унимается праведница.

— А грубость — это защита. Бронежилет. Если я вежливый, ласковый, приторный — меня не боятся. А я хочу, чтобы боялись. Потому что, если не боятся — садятся на шею. А мне моя шея ещё пригодится.

— Боитесь, что кто-то сядет на ваше место?

— Не боюсь. Знаю, что не сядет. Просто не люблю, когда тратят моё время. А вежливость — это время. Расшаркивания, поклоны, «как ваши дела, Олег Владимирович?» — нахуй. Сказал по делу — разошлись.

— А с женщинами вы тоже так?

В глазах любопытство.

— С разными по-разному. Кто не боится — по-другому. Кто на шею лезет — как с мужиками. Ну а правильную женщину, севшую на шею надо просто развернуть. Она на с той стороны шеи села.

Я ухмыляюсь, а мысленно уже примеряю её. Вот бляяяя… Пропадаешь Олежа не по делу.

Не успевает она ответить, в кармане фартука зажужжало. Старый аппарат по ходу. Вибрация как у трактора «Беларусь». Достала. Глянула на экран. Лицо вырубилось. Как свет в цехе при аварии — разом все эмоции в ноль. Сбросила. Убрала.

Десять секунд. Снова. Сбросила. И что-то мне это совсем не нравится. Иозги куда-то не туда начинают плыть.

— Мужик твой, что ли? — равнодушно так, будто похуй. — Что дёргаешься?

Молчит. В стену смотрит. В пол. Куда угодно, только не на меня.

Третий звонок. Мне ведь и в голову не приходило, что у неё кто-то есть. Хотя ведь ну кто ещё ей мог так приложится до черноты. И свербит, блядь. Где-то под рёбрами свербит.

— Дай сюда.

— Нет.

— Дай, я сказал.

Встаю. Подхожу вплотную. Смотрит волком снизу вверх. Росточком не вышла. А взгляд — прикурить можно. Две голубые звезды горят. Дышит часто. Ноздри раздуваются.

— Не лезьте в мою жизнь.

— Это я как-нибудь сам решу, вруша.

— Отстаньте. Я сама разберусь.

Очередная вибрация в её фартуке. На этот раз я реагирую быстрее неё. Резким движением влезаю в карман, хватаю телефон и бросив беглый взгляд на экран с Анатолием вместо номера телефона, снимаю трубку.

— Занята, Виола. Перезвонит, если захочет.

Сбрасываю, не дожидаясь ответа и сую руку обратно в карман, возвращая телефон. Чуть медленнее вынимаю руку, скольжу по мягкому животику. Девчонка пыхтит, краснеет-бледнеет.

— Вы что себе позволяете?!

— Я себе всё позволяю. Это ты чего-то жмёшься, стесняешься. Другая бы уже давно двум взрослым дядям рассказала, кто её обидел, мы бы с Лёвой навестили нехорошего человека, объяснили бы как с девочкой надо обращаться. А ты только воздух гоняешь. Ты это… притормаживай. Гипервентиляция тоже тема так себе.

— Вы… вы…

— Слушай, а давай на ты. Что уж тут. Ты меня без трусишек уже видела. Виол, релакс. Ну чего ты когти в ладошки вжимаешь. Рассказывай давай. Кто звонит, кто обижает?

— Олег Владимирович…

Бля, походу перестарался. У неё сейчас капилляры в глазах салюты устроят.

— Ладно. Не хочешь про синяк — не надо. Давай о другом. Ты думаешь, у меня проблем нет? Завод, деньги, тачки. Живу как сыр в масле. Баб меняю как перчатки. Красота, блядь.

— А Вы, конечно, так не считаете, — вот же ехидная.

Чёрт его знает почему, но её этот взбешённый взгляд меня на откровенность растаскивает.

— Есть у меня брат. Илья. Сводный. Сука такая, каких поискать. Отца нашего, пока тот живой был, в глаза не видел. Ни на день рождения, ни на Новый год. А как батя кони двинул — тут как тут, голубчик. Денег требует. А у него доля в заводе, я его скинуть вообще никак не могу. Угрожает.

— А на эти траблы вы тоже дрочите?

Нихуя себе языкастая стерва, оказалась. У меня аж привстал.

— Нет, от этой траблы я профилактируюсь. Ну ты видела. Он жену у меня увел. Девять месяцев назад. Прикинь, застал эту парочку в моём же доме, в моей же постели. Везде сука пролез.

— Так вы поэтому такой? И как вы с этим справляетесь?

Нихера себе психологиня на выезде.

— Работаю. Улыбаюсь, сука. Терплю, как лох. Потому что у меня люди на заводе. Семьи. Дети. Ипотеки. Если я сорвусь и придушу этого ублюдка — они без работы останутся, а меня посадят. И я это дерьмо жру. Каждый день.

Молчит. Долго. Ну может хоть теперь достучусь, что я вроде как тоже человечный. Помочь могу.

— Я знаете, тоже справлюсь. Сама.

— Ну и дура.

Давление в черепушке поднялось слишком быстро. Блять, уламывать девку, чтобы помочь ей ещё не хватало. Кому это вообще надо?

Вскакиваю на ноги, кидаю наличку на стол с запасом для этой упрямицы и стремительно выхожу на улицу.