Читать книгу: «Дневники Рафаэля»

ПРОЛОГ

День стоял пасмурный, и деревенские тропинки петляли сквозь туманный лес. Легкая влага висела в воздухе, заполняя легкие запахом мокрой земли и сырой хвои. Что-то было в этой серости и сырости, что-то по-своему притягательное, загадочное. Небо затянулось бесцветной простыней, не позволяя солнечному свету добраться до земли, лишь разбавляя его тусклым светом. Влажный туман медленно сползал по тропинке, обвивая её ноги, скрывая разбитые коленки в своей белесой пелене. Каждый шаг отзывался глухим шорохом под ногами – то ли от сухих листьев, то ли от старой, скрытой в листве тропы. Вокруг царил странный, почти гробовой, покой, прерываемый лишь редким карканьем ворон, кричащих вдали.

Она знала дорогу наизусть, каждый камень был ей знаком, а тропы исхожены множество раз. Она знала дорогу, потому что каждый вечер, ведомая неистовым желанием, она шла в дом, который звал ее, манил и притягивал, словно живой. А может, вовсе и не дом был причиной ее ночным похождениям, а хозяин, притаившийся в его глубинах.

В этот раз калитка не появилась внезапно, будто выросла из тумана. Невысокая, кованая, с тонкими ржавыми спиралями, она стояла полуоткрытой, ожидая ее, шепотом произнося имя постоянной гостьи. Ева знала, что за ней вилась узкая тропа, почти полностью скрытая мхом и опавшими листьями. По бокам поднимались иссохшие кусты, глухо шептавшие при каждом дуновении ветра. Казалось, даже лес не хотел подходить ближе. А она шла. Сквозь темноту ночи, через холод ноября в лесную чащу, где стоял он.

Дом возвышался в глубине – тёмный, каменный, с высокой крышей, покатой и обросшей мхом, с башенкой, в которую больше никто не поднимался. Окна были узкие, стрельчатые, словно глаза, глядящие внутрь себя. Шторы за ними висели тяжёлыми тенями. Дом являлся давно заброшенным поместьем, оставленным в одиночестве собственными хозяевами. Никто из жителей деревни уже и не помнил, кого дом ютил в себе прошлое столетие, как и не знали они причину ухода владельцев.

Как и в прошлый раз, она остановилась у калитки, и влажный густой воздух лег ей на плечи, и Ева в очередной раз почувствовала, как страх перед поместьем слабо скребется где-то в груди, но его перекрывает зов. Тихий, тянущий, неосознанный. Как если бы дом сам протянул ей руку и ждал, когда она сделает шаг. Или это был тот, кто в доме. С обжигающим грудную клетку предвкушением, она толкнула калитку.

В доме пахло старыми книгами, сырой древесиной и чем-то еще, таким теплым, живым, почти знакомым. Она ощущала этот аромат, когда читала его дневники, словно он сам был на потрепанных временем страницах, или стоял рядом, подглядывая в собственные рукописи через ее плечо. Ева знала, что он здесь, в доме, но прячется от нее, дразнит, играет с ней. Его присутствие было слишком явным и неосторожным, он тянулся к ней так, как и она к нему, и не мог этого скрыть.

Половицы скрипнули под ее ногами, но не гневно, не жалобно, а как будто приветствуя. Здесь пыль не казалась мерзкой – она лежала в воздухе, как вуаль, скрывая прошлое, но не пряча его. Входная дверь за ее спиной тихо скрипнула и закрылась, а занавески на окнах колыхнулись от легкого сквозняка, но ей уже не было страшно. Желание поскорее взять в руки книгу накрыло ее, и Ева, ощущая в сердце трепет, шагнула в темноту дома к лестнице. Она остановилась на одной из ступеней, кончиками пальцев касаясь шершавых перил и прикрыла глаза. Здесь он остановил ее. Ту, о которой писал. Кажется, Эмма. Ева не запоминала имена, они были для нее лишь словами, другие девушки для нее не существовали, был только Рафаэль и его страсть. Она вспомнила запись, которую с жадностью читала прошлым вечером. Прям здесь, на этих ступенях.

Май 1862. Вечер после приема.

“Она шла чуть впереди, путалась в складках платья, оглядывалась – и я видел, как в её взгляде дрожит и испуг, и ожидание. Чуть раньше, на балу, она кокетничала со мной, давала понять, что с такими, как я, у нее нет ничего общего. Она не желает иметь со мной никаких дел, однако ее сегодняшнее присутствие говорило об обратном. Она поддалась своим слабостям и села со мной в карету. Она знала, куда мы направляемся, она страстно хотела этого, но ей было стыдно. Моя любимая игра.

На повороте лестницы я обогнал её. Прижался спиной к перилам и протянул руку, не позволяя пройти. Она застыла – дыхание сбилось, глаза расширились. Я улыбнулся. Мне нравилось видеть, как слабость проступает в ней – приятная, предсказуемая.

– Ты дрожишь, – сказал я тихо, почти касаясь губами её виска.

Она кивнула, не зная, зачем. Я сжал её талию, ощущая сквозь тонкую ткань хрупкость тела, почти смешную. И всё же желанную.

– Боишься?

Она вновь кивнула, уже быстрее. Но не отстранилась. Никогда не отстраняются.

Её кожа под платьем была тёплой, податливой, и когда я прижался губами к её плечу, она вздрогнула. Не от холода – от предвкушения. Я поднялся к её шее – горячей, пахнущей жасмином. Целовал её туда, где пульс поднимается к вискам, где кровь говорит громче слов. Я чувствовал, как она выгибается, подаётся ближе, как тянется ко мне, как сжимает перила, чтобы не потерять равновесие, а может, и себя. Ей понравилось, когда вонзил в неё зубы – нежно, но с голодом, словно отмечая её, как свою”

Ева сжала перила, чувствуя его укусы на тонкой шее, подавляя стон наслаждения. Это должна была быть она, и только она. По телу прошла сладкая дрожь, оставляя за собой тепло, разливающееся внутри. Она поднялась по лестнице, и уже знала дорогу – через прохладный холл, вдоль потрескавшихся стен, к библиотеке, где находят укрытия пыльные дневники. Они стояли на полке большого стеллажа в хронологическом порядке по годом, однако сейчас был нужен лишь один. Самый первый. Он не был среди остальных, Ева оставила его на кресле у камина, и книга лежала все там же – словно ждала ее. Как будто знала, что Ева вернется. А она не могла не возвращаться, не могла не сбегать из дома, как только последние лучи солнца скроются за горизонтом. Ее пальцы коснулись кожаной обложки, и легкий холодок пробежал по коже. Каждый раз, открывая дневник, она чувствовала чужое дыхание за своей спиной. Его присутствие будоражило кровь, и она закипала от мысли, что он смотрит на нее, пока она читает историю его жизни. Ныряет в нее, погружается без остатка, утопая в сладостных грезах, разрывая последнюю связь с реальностью.

ДНЕВНИК РАФАЭЛЯ

1 октября 1862 года.

Сегодня на кухне пахло мускатным орехом и запечёнными грушами. Аделина смеялась слишком громко, двигалась слишком быстро. Как вспышка. Как блеск ножа. Она тёрлась плечом о мою руку, облизнула ложку и смотрела так, будто могла дать мне всё. Но за всем этим не было сути. Ни жара, ни нежности. Только пустая оболочка, красивая, звонкая, но лёгкая, как перья на полу в моих пустых покоях. Она устроилась на деревянном столе, закинула ногу на ногу, выставила грудь. Всё – правильно. Всё – ожидаемо. Я подошёл ближе, поставил ладони по обе стороны от её тела.

– Ты ведь ничего не знаешь обо мне, – сказал я.

– А надо? – кокетливо ответила она.

Вот и всё. Пустота.

Я поцеловал её – потому что мог. Провёл пальцами по её горлу, наблюдая, как пульсирует под кожей артерия. Её тело отвечало быстро, без вопросов, но душа молчала.

Она звала меня по имени – Рафаэль, – с таким оттенком, будто пробует на вкус вино, которое ей не по карману.

Я раздвинул подол её платья, потому что она этого ждала. Потому что знал, что она даст всё, не спросив ничего. Она рассмеялась, как будто догадывалась, чего я хотел. Но я не хотел её. Я хотел чего-то, что за пределами тела. Что-то настоящее. И всё же – я прижал её к себе, позволил её рукам схватиться за мои плечи, вдохнул запах её волос. Потому что иногда, в мраке, всё равно хочется тепла.

Но каждый её стон отдавался в моём черепе, как эхо в пустом доме. Я хотел её выгнать, хотел, чтобы исчезла – но остался. Потому что иногда даже голоден не по еде. А по напоминанию, что жив. Когда она ушла, забыв серьгу, я поднял её с пола, зажал между пальцами. Её духи всё ещё висели в воздухе, как облако розовых сливок. В тот момент я знал: это не та, кого бы я впустил глубже, чем в ночь

ЕВА. 1964 год. Библиотека. Поздний вечер.

Свет ее фонаря падал на страницы. Бумага пахла старостью и пылью. Ева сидела, подогнув ноги под себя, на кресле у окна, где когда-то, может быть, тоже сидел он. Рафаэль.

Она прочитала запись дважды. Потом ещё. Каждый абзац. Она чувствовала, как кожа на запястьях покрывается мурашками, будто его пальцы прошлись по ней сквозь столетие.В этой девушке, Аделине, не было её. Рафаэль не чувствовал ничего. Но чувствовала она. Сейчас. Здесь. Его.

Она положила ладонь на страницу.

– Я бы дала тебе больше, – прошептала.

В комнате тихо. Но деревянные стены будто слушали. Вдруг – едва слышный щелчок. Щепка пола под её креслом прогнулась, как будто кто-то стоял сзади. Сердце замерло. Она не оглянулась.

В том, что она делала, в том, что ощущала было нечто запретное, неправильное. Однако от этого желание становилось только сильнее и тело ныло. Еве хотелось прикосновений – жарких, пылких, способных унести ее из реального мира. Она жаждала тепла чужой кожи, горячих губ поверх своих. Ева закрыла глаза, и над ней склонился он – высокий, с темно-каштановыми, слегка волнистыми волосами, падающими на широкие плечи. Его лицо было так близко, что она почти ощущала его на своих губах.Темные, как глубокие озера, глаза проникали в самую душу. У нее перехватило дыхание, и она невольно подалась вперед, словно ожидая поцелуя, которого не последовало. Она с медленной неохотой открыла глаза.

Казалось, он стоял в тени, около высоких книжных полок, облокотившись плечом о холодную стену. Не успела Ева сфокусировать взгляд, как его фигура растворилась в ночи, оставляя ощущение недосказанности и щемящей пустоты.

Что это было? Галлюцинация? Игра воображения?

Может, сам дом внушает ей веру в своих призраков…

Или же это он – Рафаэль. Дразнит, манит, но не позволяет дотянуться, растягивая сладость ожидания. Запретная игра – вот, что ему по душе. Искушение, влечение, падение.

Он хочет, чтобы она захотела сама.

И разве может она сопротивляться?

С самой первой ночи, когда Ева оказалась в доме, ей показалось – он дышит. Стены, потолки, оконные рамы – всё жило, дрожало, будто во сне. Словно сама тьма здесь была чьим-то телом. Дом впитывал её присутствие, как кожа – влагу.

Именно он пробудил в ней желание вернуться.

Он ждал её. Целую сотню лет взывал, шептал сквозь дерево и камень. И когда Ева переступила порог, её душа отозвалась.

Дом… или его хозяин?

Она чувствовала – в доме кто-то есть. Но он прячется.

В одной из комнат, за закрытой дверью. За каменной стеной.

Он не показывается, но наблюдает.

Именно он повёл её на второй этаж – шепотом, едва различимым от звуков дождя. Слова были туманными, но властными. Ева словно во сне ступала по лестнице, и свет её фонарика скользил по портретам, оживляя забытые лица.

Библиотека была укрыта в глубине дома – полутёмная, пахнущая старой бумагой, воском и временем. Высокие стеллажи, поднимающиеся до самого потолка, сгибались под тяжестью вековых томов. Между ними витал пыльный полумрак, будто сами книги впитывали свет. В углу стояло кресло, в котором, казалось, кто-то еще недавно сидел. На столах, подоконниках и даже на полу виднелись огарки свечей – покосившиеся, оплывшие, с потёками застывшего воска, как следы чьего-то присутствия, ушедшего, но не исчезнувшего. Здесь всё дышало прошлым – неспешным, томным, затягивающим, как сон.

Там, у потухшего камина, на журнальном столике, она нашла первый дневник. Он лежал так, словно был оставлен именно для неё. Что-то влекло её, и она уже не могла сопротивляться. Пальцы коснулись пожелтевших страниц, вспухших от времени и влаги.

Она открыла первую – и увидела имя.

Рафаэль де Ла Круа. Дневник I. 1862 год.

Следующая страница сама скользнула под её рукой, и Ева замерла, увидев чёткий, размашистый, наклонённый вправо почерк:

«Некоторые ночи отзываются в теле не сном, а эхом – долгим, медленным.

Сегодня была именно такая.

Её кожа пахла лавандой и вином. Розовая родинка на плече выглядела случайной, но я подумал – нет, метка. Тепло её дыхания было неровным, словно она всё ещё танцевала внутри. Я наблюдал за ней не ради памяти, а ради наслаждения моментом. В этом – искусство: замечать и чувствовать, не разрушая»

Ева затаила дыхание.

Она вторглась в чьё-то личное, почти священное пространство. Хотела закрыть дневник, убежать – и всё забыть. Но пальцы снова легли на обложку. Он держал её. Дом держал. Рафаэль держал.

С той ночи она убегала из отцовского дома всякий раз, когда город засыпал. Сквозь дождь, снег, грязь, с разбитыми коленями – она шла. Дом звал её. Она знала – он исцелит. Она была готова на всё, лишь бы вновь коснуться бумаги. Лишь бы вновь ощутить жар его рук на своей талии.

Он любил женщин. Не так, как их любят другие мужчины – телом и инстинктом, с пошлым оскалом охотника, будто те – добыча или трофей. Он любил их иначе: полностью, от и до. Жаждал быть причиной их наслаждения, ловил удовольствие не только в прикосновениях, но в их смехе, взгляде, дыхании. Он писал о каждой – и никогда одинаково. В каждой чувствовал мир, неповторимую атмосферу, особый ритм. Он знал, чего хотят женщины, и умел это дать. А иногда – даже больше, чем они могли представить.

Женщины обожали его в ответ – слепо, с готовностью идти за ним куда угодно, выполнить любую его просьбу. Он пленял их не приказом, но шелковыми нитями желания, незаметно окутывая в свой кокон, уводя в тень. Но делал это с такой нежностью, вниманием и тонкостью, что ни одна не сопротивлялась. Даже она – Ева, не знавшая Рафаэля, не прикоснувшаяся к нему ни разу, чувствовала его пальцы на своей коже. Сходила с ума от предвкушения, от желания читать дальше, находить в записях намёки на саму себя – доказательства её избранности.

Воображая себя на месте тех, о ком он писал, Ева чувствовала себя особенной. Желанной. До уязвимости, до боли. И эта уязвимость опьяняла её. Она не хотела быть податливой, ведомой – но при этом жаждала сорвать с себя платье, оголиться перед ним прямо здесь, в библиотеке, среди огарков свечей и ароматов старой бумаги.

Дождь барабанил по стеклу, ветер завывал свою ночную песнь, заставляя дребезжать старые оконные рамы. Луна изредка выглядывала из-за рваных облаков, словно тайный свидетель всего, что происходило внутри дома – темного, забытого, но всё ещё живого. Словно сама ночь вплелась в его стены, оживляя память камня и дерева.

Тени в углу больше не было, и ощущение чьего-то присутствия растаяло в тёплом, чуть затхлом воздухе библиотеки. Ева глубоко вздохнула, чувствуя, как кожаный переплёт дневника обжигает ей ладони, а тело откликается на каждое прочитанное слово. Пальцы дрожали, когда она зажигала погасшие свечи, впуская в комнату мягкий, колеблющийся свет. Мысленно окликнув Рафаэля, – словно он мог ответить ей «да, дорогая?», опустила взгляд в книгу.

ДНЕВНИК I

Глава первая

ДНЕВНИК РАФАЭЛЯ. 16 сентября, 1862 года. Прихожая.

Сегодня я выпил виски. Немного, но достаточно, чтобы ударило в голову. Я не пил уже… Сколько? Кажется, три месяца. Даже и не помню, с чего решил надеть на себя оковы сухого закона, но идея та, кажется, была весьма глупой. Трезвость не по мне, легкое опьянение – и я чувствую эту жизнь такой, какой она и должна быть.

Я провел ее в прихожую, затворил за нами дверь. Она не обернулась. Смотрела на витражное стекло, сквозь которое закат разливался кровавыми пятнами по полу. Я любовался ею. Точнее, её неподвижностью, этой странной сосредоточенностью, которую так редко встретишь в людях. Она была как картина, забытая в музее без посетителей. Эмма – ее имя перекатывалось на языке и имело сладковатый персиковый привкус.

Я снял перчатки – жест почти интимный, – и положил их на тумбу.

Она всё ещё молчала.

– Хочешь остаться? – спросил я. Не потому, что хотел услышать ответ. Просто слова просились наружу, как пар из чайника.

Я чувствовал, как виски проникает в кровь. Вещи становились мягче, линии – размытее. Прогулка по саду разыграла во мне аппетит, и я имел смелость пригласить юную леди в дом.

Она медленно прошла вперёд, вдоль стены, скользя пальцами по старым обоям. Я молчал. Иногда нужно просто позволить происходить.

Мы поднялись на второй этаж. Она шла медленно, с любопытством вглядываясь в темнеющие проёмы дверей, будто пыталась угадать, где чей след остался. У одной из полуоткрытых дверей она остановилась, наклонила голову и потянулась рукой – едва коснулась косяка, как я мягко, но твёрдо перехватил её запястье.

– Туда нельзя? – спросила она, вскидывая на меня игривый взгляд. Это снаружи она была скромница, внутри – настоящая кошка.

Я чуть усмехнулся, не отпуская её руку.

– Там сквозняки, – сказал я. – Дом не любит, когда их тревожат.

Она помолчала, будто раздумывая, поверить ли мне, но всё же отступила, позволив себе быть уведённой. Я открыл дверь в гостевую спальню.

– Здесь. Надеюсь, тебе будет удобно.

– Какая просторная комната! – она резко развернулась ко мне, положив ладони на мою грудь, – А ты часто приводишь гостей? – спросила она, уже проверяя на ощупь ткань занавесок. Она ценила хорошие шторы.

Я не ответил сразу, лишь кивнул в сторону окна:

– Закат сегодня редкий. Завтра будет дождь.

Она усмехнулась – то ли от моего ответа, то ли от того, как легко я ушёл от её вопроса – и вновь кокетство проявилось в ее улыбке.

Я наблюдал за ней с порога несколько секунд, вслушиваясь в скрип половиц под её шагами. А потом прошел дальше. Мои покои остались за запертой дверью. Так было всегда.

ЕВА. Ноябрь 1964 года. Первая ночь в поместье.

Продолжить читать дальше ей не позволила совесть и чувства стыда, поэтому Ева резко вернула тетрадь на столик, показательно отодвинув от себя. Чувствуя, что подглядывает сквозь замочную скважину, девушка решила немедленно возвращаться домой, подальше от этого места. Что она здесь делает, и как вообще забрела сюда? Атмосфера внутри давила на нее, и вдруг юное тело сковал страх. Внутри все задрожало и затрепетало, и чей-то взгляд… По затылку пробежал холодок, точно кто-то наблюдал за ней тайком. Ева резко развернулась, но не увидела ничего, кроме слегка качнувшейся от сквозняка двери.

Подобрав с пола льняную сумку с рекламными брошюрами новой закусочной, Ева бросилась прочь. Торопливо сбежав вниз по лестнице, она направилась к выходу, чтобы поскорее глотнуть свежего вечернего воздуха. Миновала лестницу, пересекла холл и замерла. Оказавшись в прихожей, она не смогла сдвинуться с места, завороженная воспоминаниями о прочитанном несколькими минутами ранее. Он провел ее в прихожую… Ева коснулась холодных обшарпанных стен. Кто он? В низу живота что-то приятно зашевелилась, и от стыда перехватило дыхание. Должно быть, и щеки зашлись ярким румянцем. Она оглянулась через плечо. Эмма и Рафаэль прошли дальше, до той самой лестницы, с которой она только что почти скатилась кубарем. Возможно, руки их соприкасались. Подумав об этом, в животе заныло сильнее, и Еве вдруг захотелось узнать, что такое – прикосновение мужчины. Она не сомкнула глаз, лежа в своей постели, прокручивая воспоминания о поместье вновь и вновь. Стыд жег ей кожу, но было что-то и помимо стыда. Что-то новое, необычное, что одновременно пугало и будоражило еще совсем неопытный разум девушки. Ева не могла объяснить сама себе, что именно она чувствует, однако осознавала – перед ней открылся новый мир, о котором никто не рассказывал.

Сначала ей казалось: нужно забыть, вытеснить. Принять это за наваждение. Но чем дальше уходила ночь, тем яснее становилось – нет. Ей хотелось прочесть и третью и четвертую страницу, а затем и целый дневник. Кто он, его хозяин, автор этих строк?

– Я знаю, вы здесь, – робко сказала она в пустоту, немного помолчав, когда входная дверь за ней затворилась с тихим скрипом.

Половицы наверху скрипнули, послышались торопливые шаги, словно он прятался. Словно не хотел, чтобы она его нашла.

– Постойте! – Ева вбежала за звуком по лестнице и вспомнила о том, что прочла в дневнике прошлой ночью.

Обернувшись на холл и маленькую прихожую, она ощутила странное шевеление в груди, словно что-то вдруг в ней проснулось.

Захлопнулась дверь, и юное тело дрогнуло от неожиданности. Завыл ветер, дождь захлестал по стеклам, но Ева не остановилась. В библиотеке она замерла, глядя на потрепанную книжку, в котором пряталось что-то для нее. Продолжение ночи.

ДНЕВНИК РАФАЭЛЯ. 16 сентября, 1862 года.

Я запер дверь, – так как в доме мы были не одни, – и прошел к ней. Эмма села на кровать и кокетливо закинула одну ножку на другую. Я сел рядом и вдруг увидел в ее взгляде что-то… что-то, чего до сих пор не могу разобрать. Это была секундная вспышка, проблеск в глазах, мимолетный блик, но это меня зацепило. Оно мгновенно исчезло, но я готов поклясться, то был взгляд совершенно другого человека. Другой женщины.

Когда Эмма снова явилась, она широко улыбнулась и пропела птичкой: «чем мы с вами займемся?», ее слова привели меня в чувство. Я предложил ей бренди, но она, кокетливо отмахнувшись, заметила, что совсем не пьёт. Я же плеснул себе немного – вдруг смогу снова уловить в её взгляде тот странный отблеск?

Мы стояли у окна, глядя в сторону маяка, чей силуэт едва виднелся за кромкой леса. Будто там, среди деревьев и тумана, мы искали что-то. Каждый свое. Молчание затянулось, и я, устав от него, обвил рукой её талию – хрупкую, как стебель. Почувствовал, как она вздрогнула, еле заметно напрягшись под моей ладонью.

ЕВА. 1964 год.

Маяк.

Она прижала дневник к груди – туда, где сердце грохотало, будто молот, требуя отыскать комнату, из которой был виден маяк.

Выйдя из библиотеки, Ева стала распахивать каждую дверь, что поддавалась, заглядывая в окна. Комнаты встречали её покорно – будто дом не просто впускал, а звал. Покои, гостевые спальни, даже старая кладовка – ничто не укрывалось от неё.

Пока, наконец, не обнаружилась та самая – с окном, устремлённым на крышу маяка. Прямо напротив неё – другая, запертая.Она не открылась, несмотря на настойчивость Евы. Девушка прислонилась щекой к влажному дереву. Слушала. Комната дышала. Тихо, размеренно, как спящий человек. Казалось, кто-то с той стороны тоже стоял, прислонившись. И ждал.

Через несколько минут Ева стояла у окна в гостевой спальне, ощущая, как дневник жжет кончики ее пальцев. Оглянув комнату, словно ища того, у кого можно попросить разрешения, она села на кровать, и та отозвалась скрипом проржавевших пружин.

ДНЕВНИК РАФАЭЛЯ. 16 сентября, 1862 года.

Она не отстранилась. Замерла, будто слушая себя изнутри. Я склонился ближе, позволяя ладони лечь на её талию, и она мягко подалась ко мне, не прерывая молчания.

– Рафаэль… – выдохнула она, и в этом шорохе было что-то бессознательное, как дрожь под кожей.

Я наклонился к её губам. Она подняла глаза, в которых ещё не было желания, но уже не было отказа. Я коснулся её рта – осторожно, будто впервые. Она ответила сразу – неуверенно, но без сопротивления. Приняла этот поцелуй, как будто ждала его. Её рука скользнула мне на плечо, а потом – выше, к шее. Пальцы дрожали.

Я обвёл кончиком пальца её ключицу, наклонился к ней, вдыхая её запах – он сбивал с мысли. Эмма позволила мне уложить её на кровать, без слов, не спеша. Я снял с неё туфли и потянулся к пуговице на спинке платья. Она не мешала, не торопила.

Ткань легко сползла с плеч. Податливо, беззвучно. Я провел ладонью по обнаженной коже, припадая к ней губами, оставляя раскаленные следы поцелуев. Из ее рта вырвался сдавленный стон, и я почувствовал резкий прилив возбуждения. Я все следил за ее глазами, ища взгляд той самой, что скрывалась внутри. Она не появлялась, но я быстро растворился в своих греховных мыслях и вновь припал губами к грудям Эммы, спускаясь как можно ниже. А можно было до самого конца – об этом говорило громкое дыхание моей гостьи и пальцы, сжимающие мои волосы.

Всё в ней будто бы говорило: да. Не громко, но с полной ясностью. Да – моим рукам. Да – моим губам. Да – этой ночи.

Ева. 1964 год.

Она откинулась на спину, уставившись в строчки. Не могла оторваться. Как в трансе, стянула верхнюю часть платья, оставшись нагой по пояс. Ладонь её холодила кожу, но она не останавливалась, медленно скользя по изгибам.

Прикоснувшись к груди, почувствовала новое – странное, пугающее и манящее одновременно. Она спускалась всё ниже – осторожно, будто боялась ожечься. Но там, под пальцами, было что-то горячее. Как пульс, как металл. Резко остановилась. Он был здесь, она это почувствовала. Наблюдал за ее открытиями, познаниями нового мира. Он точно был с ней в одной комнате, Рафаэль. Ева ощущала едва уловимое присутствие мужчины, его пристальный взгляд.

Она лежала, обнажённая до пояса, будто в забытьи. Ткани платья скомканно легли на живот, грудь чуть приподнималась в такт дыханию. Воздух в комнате казался густым, почти влажным, как перед грозой.

Но гроза не приходила.

Только тишина, пронзённая знанием, что за ней кто-то наблюдает.

Она медленно потянулась к дневнику, всё ещё лежавшему рядом, будто боялась спугнуть ощущение. Пальцы дрожали – не от холода, а от странного внутреннего жара. Ева провела рукой по шее, будто хотела стереть след взгляда, но тот будто въелся в кожу.

Рафаэль.

Она знала, что он чувствует всё это. Всё – от пылающих щёк до трепета внизу живота.

Он был здесь. Невидимый, неслышимый, но близкий. Такой близкий, что казалось – стоит обернуться, и она увидит его силуэт у двери.

Но она не обернулась. Она просто лежала, позволяя этому новому чувству раскрыться, как цветку в темноте. Оно не было похожим ни на что прежде. В ней словно распахнулась потайная комната, о которой она даже не подозревала.

Она прижала дневник к груди – снова. Он был горячим, как только что снятая с солнца вещь, и в этом жаре таилась сама суть.

Жар – не дневника. Его.

Рафаэля.

Завтра.

Нет, сегодня – уже почти утро. Она вернётся. Обязательно.

Никто не должен знать – ни отец, ни даже Дита. Это будет их с Рафаэлем тайна.

ДНЕВНИК I

Глава вторая

ДНЕВНИК РАФАЭЛЯ. 20 сентября 1862 года.

С самого утра меня одолевают мысли. Отнюдь не самые приятные, но настолько настойчивые, что аж тошнит. Они теснятся в голове, вдавливаясь в стенки черепа, и я право не могу думать ни о чем кроме. Я уже выпил, но шестеренки не перестают вертеться, и я весь киплю от какого-то странного чувства. Мне не сидится на месте, словно что-то меня зовет. Нужно куда-то идти, даже бежать, но куда? Не могу понять.

21 сентября 1862 года.

Получил приглашение от Эммы на прием, что устраивает ее сестра Офелия, но был вынужден отказать этой юной леди. Виной тому та мгновенная искра, что блеснула в ее глазах той ночью, что мы провели вместе. Она не дает мне покоя с тех пор, запечатлевшись в памяти насовсем.

Я не могу смотреть на нее более, просто не могу. Хорошо, что нас с Эммой не связывают никакие узы, – тем более брачные, – иначе я причинил бы бедняжке боль. Ранить я ее совсем не хочу, но видится с ней, увы, я больше не имею право. Кто-то же смотрел на меня ее глазами, кто-то другой, мне не могло показаться. Этот взгляд зацепил меня за живое, врезался в мою душу, и нет мне больше покоя.

25 сентября 1862 года

Свет был ленив и пыльный, проникая сквозь кружево штор, будто сам подглядывал за происходящим. Лидия стояла у окна, трогая стекло пальцем, как будто искала, где оно холоднее.

Платье на ней было слишком ярким для этого дома. Чересчур живое. Она знала об этом – и всё же пришла.

– Вам здесь не скучно одному? – спросила, не поворачиваясь.

– Нет, – ответил я, присаживаясь на край кровати. – Здесь слишком много воспоминаний, чтобы было скучно. Да и к тому же, я не один.

– А с кем же? – она флиртующе накрутила прядь волос на палец, – Я никого не видела, когда вошла.

– Этих и не увидишь, – я ухмыльнулся, – они призраки.

– Вот как? Есть ли среди них кто-то настолько же привлекательный, как я?

– Вряд ли, – я лениво улыбнулся и вытянулся на кровати. Затем снова сел.

– Тогда я привнесу вам что-то новое, – её голос был мягкий, обволакивающий, с лёгкой хрипотцой, как у женщины, что давно знает, чего хочет.

Она подошла ко мне. Смело, почти бесцеремонно. Положила ладонь на моё плечо, медленно провела пальцами вверх, к вороту. Задрав подол платья, поставила одну ногу справа от меня, затем вторую, и уже через полмгновения Лидия сидела на мне, обхватив шею руками.

Я почувствовал, как тело откликнулось. Мышцы дрогнули, и где-то внутри вспыхнул огонь. Пока имелась такая возможность, я заглянул ей в глаза. Смотрел пристально, глубоко, пока на ее нежных щечках не заиграл румянец.

– Вы смущаете меня, – она стеснительно засмеялась, хотя Лидия была не из тех, кто робеет перед мужчиной, – право же, вы будто желаете съесть меня.

– А если и так? – не найдя того, что нужно, я решил подыграть.

Я позволил ей коснуться моей шеи губами. Мягко. От Лидии пахло мускатным орехом и пудрой. Я прикоснулся к её талии, медленно, стараясь нащупать в ней что-то чужое, не моей гостьи. Что-то, что не отыскал во взгляде. Девушка отозвалась коротким вздохом, глаза её заискрились. Оно? Нет, это все еще была Лидия. Прекрасная властная женщина, но не та.

Позже ночью я думал, а кто она – та? Ведь я даже не знаю, кого ищу, кого желаю. «Она» не имеет даже образа. «Она» – лишь короткая вспышка в чужих глазах.

27 сентября 1862 года. Три часа ночи.

Я схожу с ума.

1 октября 1862 года.

Аделина стояла у раковины, медленно вытирая руки льняным полотенцем. Вся эта сцена – её поднятые локти, чуть смятая юбка на талии, обнажённые запястья – казалась мне нарочито простой.

– У вас очень тихий дом, – сказала она, не оборачиваясь. – Такой тихий, что даже вода в кувшине кажется слишком громкой.

– Здесь не любят шум, – ответил я, подходя ближе. – Он тревожит стены.

Она усмехнулась, легко, сквозь дыхание. Поставила кувшин на деревянный стол и обернулась.

– А вы? Вас тревожит?

Я стоял уже почти вплотную. Протянул руку и поправил у неё выбившуюся прядь волос. Глаза её были ясными и чуть влажными, как будто только что смеялась или плакала.

– Меня тревожит лишь то, чего я не понимаю, – сказал я тихо.

– А во мне вы что-то не понимаете?

Она сделала шаг ближе. Наши тела не соприкасались, но воздух между нами стал горячим.

– Не понимаю, – прошептал я.

– Тогда попробуйте на ощупь, – её голос дрогнул, но в нём была игра, дерзость, поданная мягко, без нажима.

Я провёл пальцами по внутренней стороне её руки – от запястья до локтя. Медленно. Она не шелохнулась, лишь чуть прикрыла глаза, будто это касание было глотком вина. Моё дыхание стало чаще, я чувствовал, как тянет к ней, как хочется коснуться не только тела, но и той грани, за которой начинается невозможное.

Вся она была собой, и я отдаю себе отчет о том, как безумно это звучит. Люди ищут что-то настоящее среди лиц, облаченных в маски. Я же не желаю видеть настоящее.

– Рафаэль, – она произнесла моё имя с той же осторожностью, с какой держат на ладони горячую чашку, – вы так смотрите на меня.

– Потому что вы красивая.

Не мог же я рассказать ей о своих мыслях. О том, что ищу в ней другую. Аделина притягивала меня, она была из тех женщин, которыми хочется обладать. И мне хотелось поцеловать ее в тот момент, безумно, горячо, но я чувствовал, что в конце концов меня это опустошит.

– Нет. Так не смотрят на красоту. Так смотрят на привидение.

Я не ответил. Лишь притянул её к себе и коснулся губами её виска. Она обвила меня руками. В тусклом свете, среди запахов кофе, мыла и хлеба, мы стояли почти без движений. Мне не хотелось спешить. Я всё ещё надеялся – вдруг именно в ней я увижу тот самый взгляд.

ЕВА 1964 год. Кухня.

Пройдя сквозь резную арку, Ева оказалась в темной, укрытой пылью кухне. Помещение словно застыло в моменте, описанном в дневнике, даже кувшин остался стоять на столе. Покрытый пылью и чем-то, похожим на плесень, он словно врос в темное дерево стола. Ева провела пальцем по столешнице. На кончике – серый налёт, почти бархатный на ощупь. Столешница была грубая с зазубринами и пятнами, некогда, должно быть, отполированная до блеска. Теперь – как остывшее тело.

Она продолжала читать записи, и все, – и смех Аделины, шепот Рафаэля, их разговоры, аромат еды, наполнявший кухню, – в воображении Евы это было живым – таким живым, что казалось: стоит повернуться, и за ней кто-то стоит. Смотрит. Греет ладони у духовки, шепчет что-то чужое, но странно знакомое.

Она медленно обвела взглядом комнату – ни движения. Только следы. Призрачная жизнь, исчезнувшая в один день и оставившая после себя выцветшее эхо.

Не отрывая взгляда от строк, она аккуратно запрыгнула на стол, болтая скрещенными ножками в воздухе. Здесь он касался ее. Сильные руки сжимали бедра, гладя их с внутренней стороны, скользя все выше. Подобрав подол платья, она положила ладонь на оголенную кожу под юбкой и, закрыв глаза, представила его руку. Выгнув спину, Ева подставила груди его поцелуям, нежным и медленным, тягучим, как карамель. Его губы касались их, поднимаясь к шее, покусывая нежную девичью кожу, оставляя на ней едва заметные следы.

В груди что-то дрогнуло. Его пальцы скользили по этой поверхности. Его дыхание касалось другой женщины, и всё же – почему-то – ей казалось, что он был ближе к ней, чем к той, что смеялась на этой кухне когда-то. Он искал не Аделину.

Или это ей так хотелось думать?

В Еве что-то жгло. Невыносимое желание приблизиться – не к телу, к духу. К прикосновению, в котором было бы больше смысла, чем страсти. Она чувствовала это в нём, между строк дневника: тоску, томление, голод, не только физический, но и какой-то неосязаемый, дикий. Она узнаёт его. Он – будто зовёт.

Ева провела ладонью по животу, едва касаясь. Медленно, рассеянно.Она не понимала, почему Рафаэль пробирается в неё так глубоко – но не могла это остановить.

Чувство присутствия чужого взгляда уменьшилось, но не исчезло, и рука Евы вновь скользнула к манящей запретом тетради.

ДНЕВНИК РАФАЭЛЯ

19 октября 1862 года

Я расстался с Аделиной, и с Эммой мы больше не видимся. Я… Меня восхищают женщины – их тела, их взгляды, то, как они раскрываются перед тобой и сами перед собой. Обожаю рассматривать лица и тела своих женщин, всматриваясь в каждую деталь, не упуская ничего. Да, пусть это будет моим признанием, моей исповедью. Я не желаю любви, точнее, меня не беспокоит то, что в моей жизни не бывало влюбленностей и уж тем более крепкой любви. И сейчас я не ищу ее, я восхищаюсь, оставаясь в роли наблюдателя. Даже когда наши тела соприкасаются, когда мои руки жадно впитывают их кожу, я смотрю со стороны. Слежу за дыханием, за каждым стоном и вздохом. Я испытываю неописуемый восторг при виде их возбужденных улыбок, от силы нежных пальцев, сжимающих мои плечи.

Я никогда не обещаю им любви, я даю им свое искреннее восхищение, а в ответ получаю незабываемое эстетическое удовольствие. Мой отец сказал бы мне какую-нибудь гадость, если бы только узнал, о чем я пишу. Слава Господу, он уже мертв. Я сбился с мысли, и кто-то стучит в дверь…

20 октября 1862 года. Полночь.

Призраки. Дом просто кишит ими. И чужими, и моими собственными. Я их слышу и могу узнавать по шагам.

В их глазах не было той искры, вот почему я расстался с Аделиной и оборвал все связи с Эммой. В последнее время меня словно подменили, ведь теперь я что-то ищу. За все свои годы я не уделил поискам чего либо ни минуты. Но она… Кто? Теперь я будто заражён. Ищу не женщину, не плоть, – а нечто внутри. Блик. Дрожь. Призрак. Искру, которую, однажды заметив, уже невозможно забыть.

16 ноября 1862 года.

Я встретил её вчера в лавке старьёвщика. В маленьком тёмном помещении, где пыль лежала даже на людях, перебирающих листы старых газет, поправляя сползшие очки на нос. Тишина гулом отзывалась в голове, однако это место тем и привлекало меня. Покоем.

Я просматривал гравюры и почти не обратил внимания, как она встала рядом. Донесся аромат мыла и ацетона. Украдкой посмотрел на нее, изящные девичьи руки были испачканы желтой краской, а на голове – смешно повязанный платок. Перебирая старые книги, – ее сосредоточенное лицо говорило о том, что она искала что-то определенное, – она согнулась над большим ящиком, время от времени заправляя выбившуюся прядь волос за ухо.

Одета она был слишком просто. Я не привык к такой простоте, однако же ее черные густые брови и глаза, обрамленные темными ресницами, превращали ее образ в абсолютное очарование. Словно почувствовав, что за ней наблюдают, она посмотрела на меня. И взгляд её был отнюдь не вежливым, не случайным, не женским. Он был чужим. Свободным.

Я вздрогнул, но кивнул в знак приветствия. Она лишь хмуро сдвинула брови и бесцеремонно осмотрела меня с ног до головы. Внутри вскипел интерес, нездоровое желание испытать ее. Точнее, попробовать отыскать в ней ту, что преследует меня по пятам, однако она убежала, даже не поздоровавшись.

17 ноября 1862 года

Не могу спать. Постоянно кажется, что я не один. Схожу с ума или рядом и правда кто-то есть? Особенно здесь, в библиотеке. Свечи гаснут одна за другой, а потом сами и загораются. И ветер, словно чье-то дыхание, колышет волосы, касаясь шеи.

Куда бы я не пошел, это чувство преследует меня.

23 ноября 1862 года

Она ждала меня у той же самой лавки ровно через неделю после нашей первой встречи. С таким же нелепым платком и хмурым взглядом.

– Вы не даете мне покоя вот уже целую неделю! – оно возмущенно шагнула в мою сторону и бросила эти слова мне в лицо.

– Простите?

Я был обескуражен, но несказанно рад тому, что она начала разговор.

– Думаю о вас, словно знаю, кто вы. Меня словно к вам тянет.

Я был поражен такой открытости и уже предвкушал узнать ее. Я привел её в одну из забытых комнат с окнами до пола и полукруглой стеной – в прежние времена здесь жили мои сестры и мать, но после о ней позабыли, а я почти никогда туда не заходил.

ЕВА 1964 год

Их с Марией (именно так звали ту чернобровую незнакомку) комната была другая. С первого взгляда – вовсе не гостевая, не жилая. Странная архитектура: полукруглая стена с тремя высокими, вытянутыми окнами. Они были мутные, выцветшие от солнца, но сквозь них всё равно пробивался лунный свет, и в нём плясали пылинки.

Комната казалась нежилой уже много десятилетий. Никаких личных вещей. Только ветхий письменный стол у стены, несколько полок, покрытых толстым слоем пыли, и старинное кресло, обитое потускневшей тканью, в углу у окна.

На полу валялись разорванные страницы – похоже, из книг. Некоторые слова были размазаны, как будто их трогали влажными пальцами. На полукруглой стене, ближе к полу, была странная, почти стёртая царапина – как будто кто-то в отчаянии провёл ногтями по штукатурке.

Ева прошла внутрь, забыв закрыть за собой дверь. Здесь было… безвременье. Она не могла понять, сколько времени провела в этой комнате. Полчаса? Минуту? Всё напоминало забытый черновик, который должен был быть кем-то дописан.И всё же ей казалось, что она уже бывала здесь. Не во сне, не в детстве – иначе. Внутри тела отозвалось какое-то почти осязаемое знание, воспоминание без образа.

Сумка, которую она всё это время держала в руке, вдруг выпала – словно пальцы кто-то незримо разжал. Плетёная ручка скользнула вниз, и всё, что было внутри, рассыпалось по полу. Маленький флакончик с эфирным маслом розмарина ударился о дерево и разлетелся, расколовшись надвое. Запах – терпкий, тревожный, почти лекарственный – мгновенно заполнил комнату, наполняя её присутствием, которого здесь не было… или было слишком много.

Закрыв глаза, Ева превратилась в Марию и перенеслась на сто лет назад. Рафаэль стоял за ее спиной и нежно обнимал за талию, уткнувшись лицом в шею. Она чувствовала горячее дыхание на своей коже и млела в его объятиях, плавилась, точно свеча. Не грубо, но быстро, он взял ее за плечи и развернул к себе. Губы их почти соприкасались, а взгляды пронзали душу. Она вздохнула, словно старалась набрать в легкие побольше воздуха, словно еще чуть-чуть и Ева перестанет дышать. Нет, в тот момент ее не существовало здесь и сейчас, была Мария, сквозь пелену зеленых глаз которой, она смотрела на его легкую ухмылку.

Его касания были настолько реальными, что Ева задрожала, а внизу живота заныло. Она вся тянулась к нему, призраку прошлого. К тому, кого ныне не существовало, но все ее нутро чувствовало его горячие пальцы и сладковатое дыхание. Ева готова была отдаться этому чувству полностью, без остатка. Переселившись в тело Марии, она могла видеть его. Настоящего.

ДНЕВНИК РАФАЭЛЯ

24 ноября 1862

Бред. Я брежу даже днем. Ночь с Марией была прекрасна. Она очаровательна, как ни крути. Необычная, волевая и сильная. Она берет инициативу на себя и управляет процессом, с легкостью управляет мной. Ее руки – руки труженицы, покрытые мозолями и ссадинами, не боявшиеся грубой работы, от которой порой бегут некоторые мужчины, бережно ласкают тело и знают, как дарить ему любовь.

Едкая и колкая на первый взгляд, она умеет смотреть с неприкрытой нежностью, которой я бы и в жизни в ней не разглядел, не раздели она со мной постель. У нас была лишь одна ночь, после которой она испарилась, оставив на прощание записку. Ничего особенного, просто слова благодарности и извинения. Мне не было горько, я практически не расстроился, но что-то похожее на обиду забурлило внутри меня. Ни одна еще от меня не сбегала. Ладно, все бывает в первый раз, Рафаэль.

Запись не об этом. Мне чудятся разного рода вещи, объяснения которым я не могу найти. Наутро после ухода Марии, я проснулся довольно рано. Что-то меня разбудило. Наверное ветер, ворвавшийся в открытые окна. Он поднял в воздух полупрозрачные занавески, а ноябрьский воздух прокатился по комнате, жаля своим холодом. Сочетание прохлады и солнечного света, разлившемуся по стенам и полу, бодрило меня. Несмотря на выпитые пару бутылок вина прошлым вечером, голова не гудела, а тело не ныло.

Я поднялся с кресла, на котором уснул, оставляя на нем плед, и босиком прошелся к окну, чтобы запереть створки. Задел стоявшие неподалеку пустые бутылки от вина, и по комнате прокатился звон воспоминания о прошлой ночи с беглянкой. Вдруг уловил странный запах.Он будто вплёлся в утренний воздух – тонкий, пряный, с холодной зелёной горечью. Сначала я решил, что это что-то из сада, может, хвоинка, влетевшая с порывом ветра. Но запах не уходил. Он был слишком… точный. Как будто кто-то прошёл мимо меня за секунду до того, как я открыл глаза. Это была не Мария – ее аромат я вдыхал всю ночь, и он ощущался, как работа. Тяжелый труд. Этот же был теплым, окутывающим, почти напоминающим детство.

Я стоял у окна, всматриваясь в медленно разворачивающийся передо мной день, и всё ещё чувствовал этот странный аромат. Похожий на лекарственную траву, но с тёплым, почти телесным оттенком. Я закрыл створки, и запах будто на мгновение стал сильнее, как если бы кто-то оказался в комнате и, уходя, оставил после себя след. Аромат был до боли знаком, но я не мог вспомнить, что это. Однако он напоминал мне о взгляде женщины, смотревшей на меня через чужие глаза и лица.

ЕВА 1964 год

Содрогнулась. Комната была пуста, и лишь шелест бумаги, оживший от сквозняка, нарушал тишину. Мария исчезала, и она снова стала Евой, стоящей во тьме, чувствующей холодное одиночество.

– Если ты здесь, – вдруг неожиданно даже для нее самой, слова сорвались с губ, и хриплый от долгого молчания голос, эхом прокатился по комнате, – Прошу, забери меня. Я буду тебе той, о ком ты желаешь. Лишь забери меня.

По щеке пробежала слеза, и отчаяние сжало изнутри. Его нет. Рафаэля не существует, он не сможет ее спасти. Как бы хотелось отыскать его в одной из комнат, дотронуться, прижаться к широкой груди, забыться. Но все, что остается – это терять реальность между строк в его дневнике, жить мыслями о предстоящей ночи в доме и тоской, покинув его.

Что же случилось с ней? Как теперь бросить это все, разорвать эту связь, пока она не свела с ума, пока Ева сама себя не потеряла. Разве вне поместья есть ей жизнь? Разве можно назвать жизнью то, что происходит за пределами этой ночи? В том мире нет ничего. Ни малейшей искры, что уж говорить о пожарах. Лишь мрак темнее коридоров дома. Неустанный труд, изнуряющий и тревожащий. И страх перед отцом, и долг.

– Я приду завтра. Оставь мне знак.

ДНЕВНИК II

Глава первая

ЕВА 1964 год.

Просыпаешься – молишься. Перед трапезой – молитва. Работа. Труд. Молитва. После работы в поле – молитва. После смены в закусочной – молитва. Между обслуживанием отцовских гостей и работой нянькой – молитва.

Рассветы приносили утреннюю молитву. Полуденное солнце – нравоучения отца, а порой суровые наказания, место которым, казалось, в веке семнадцатом. Закат приносил с собой ночь, а ночь становилась тайной, сладкой и терпкой, словно клубничный ликер. Согревающей, даже обжигающей тайной между ней и его рукописями.

Последние записи в первом дневнике походили на откровение. Рафаэль писал об изменениях, чувствах, терзающих и непонятным ему, человеку, который никогда не идет на поводу у эмоций.

« Я провожу эксперименты, – писал он, – странные и глупые, меня бы за них высмеяли, клянусь. Я ночевал в разных комнатах, – и даже на полу в кухне, – чтобы выяснить, на самом ли деле я чувствую чье-то незримое присутствие или схожу с ума в этом огромном для меня одного доме. Мои покои – самые тихие, в них я ощущаю спокойствие, и не слышу даже шепота. Лишь однажды я уловил предчувствие, что еще немного и в дверь постучат. Даже подошел к ней вплотную и прислушался. Разумеется, за ней никого не было.

Однако в библиотеке, где я обычно пишу в дневнике, было тяжело находиться. Там присутствие ощущается сильнее всего, а порой даже опаляет меня дыханием. Кухня и гостевая спальня на втором этаже тоже пропитаны чужими взглядами и наблюдениями.

В других же комнатах на этаже я ничего не чувствую и более того, в груди ничего не ноет от тоски. Желание дотронуться до невидимого наблюдателя растворяется, но возрастает вновь в мастерской сестер.

Кстати, запах розмарина (теперь я понял, что это за трава) так и не выветрился оттуда. Стоит уже целый месяц, пленяя меня и заставляя подниматься в комнату чаще. И вот ведь что удивительно, ощущение возрастает во мне после того, как я отложу перо и закрою дневник, написав очередную запись. Словно кто-то стоит за моим плечом и читает написанные мной слова. Безумие, полнейшее безумие.»

Отвлекаясь на воспоминания, Ева перестает читать молитву, замолкая на полуслове, духом уходя в мир грез.

– Евангелина?

Строгий голос отца приводит в чувство, и Ева продолжает, немного запнувшись. Однако эти мысли не остановить. Слова Рафаэля льются рекой в ее голове. Звучат так громко, что ни одна молитва не способна их заглушить, ни тем более остановить.

За окном – утренний свет, а на столе стынет каша. Ночь опустится еще нескоро, но у Евы уже все подготовлено: сумка, фонарик, спички, чтобы зажигать свечи, эфирные масла. В этот раз она будет оставлять послания. Чтобы удостовериться, убедиться, что Рафаэль пишет о ней. Что каким-то необъяснимым образом мужчина ищет ее и… чувствует сквозь время.

Прочитав записи о том, что Рафаэль чувствует запах розмарина, Ева практически потеряла способность дышать, словно что-то пережало горло. А затем облегчение и разливающаяся по телу нега. Он думает о ней. Он желает ее. И если так, нужно оставить ему послание, ведь она – настоящая, а не плод его воображения.

Дита кричит от боли. Отец отвесил ей пощечину за то, что начала трапезу раньше, чем закончилась молитва. Горячие слезы бегут по щекам, а стеклянные глаза не смеют смотреть на него. Инстинктивно хочется попросить защиты у Рафаэля.

« Ближе к вечеру в дверь постучали, хотя я не планировал визитов. К моему удивлению на пороге показалась Мария, улыбаясь, держа в руках по бутылке с вином. Она пришла впервые после совместной ночи, объяснившись тем, что безумно хочет попрощаться перед отъездом на родину. Забавно, что она запомнила дорогу к поместью, учитывая, что была всего раз, а добираться из города не так уж просто.

– Пойми, – говорила она, сидя на полу в мастерской, – я свободна и не ищу никаких связей. Это меня… сковывает, понимаешь?

– Я не считаю твой утренний уход побегом, дорогая, – я сидел напротив, читая надписи на этикетках бутылок. Итальянское. – И я не расстроился и уж тем более ни в чем тебя не обвиняю.

Она помолчала, словно слышала такие слова впервые. Я сразу понял, что она сбегает от каждого, и все они не могут ее забыть.

– Что ж, – она ухмыльнулась, потянувшись ко мне и выхватывая вино из моих рук, – тем лучше. Пойдем на улицу, погода чарующая.

Мы пили вино на веранде, я вновь начал чувствовать холод, проникающий под одежду, но не стал звать её внутрь. Признаюсь, я пользовался случаем и запоминал движения ее рук, вздохи, жесты, чтобы уловить в них другую. Что, если она явится ко мне через нее, как в ту ночь, когда я обнимал Марию у окна? Когда губы наши едва соприкасались.

– Слушай, – я сразу догадался, что за этим словом последует какой-то личный вопрос, – а тебе не бывает одиноко в этом доме? Он такой… большой.

– А разве я тебе не говорил? – я обнажил зубы в улыбке, – Он полон призраков.

– Перестань. Эту чушь можешь оставить для других своих женщин. Знаешь, Рафаэль, увидев тебя тогда в лавке старьевщика, я сразу поняла, что ты за человек. К какому типу мужчин ты относишься. Притягательный красавец, меняющий женщин, как перчатки. Но не подлец, нет, отнюдь. Наоборот, обходительный джентельмен, обольстительный лев. Я сразу поняла, что любая бросится к твоим ногам, поддастся чарам и не откажет тебе ни в чем. Я не хотела быть одной из них, но как видишь, даже после побега от ночи с тобой, я снова здесь.

– Ты мне льстишь, моя милая кошечка, – я не смог сдержать смеха.

– Избавь меня от этой напускной скромности. Ты и сам все знаешь. Я вижу тебя насквозь, потому что мы чересчур схожи. Ты никого не держишь рядом с собой подолгу, я ни у кого не задерживаюсь дольше одной ночи. Мы бежим от близости, но при этом сгораем от одиночества.

– И ты пришла исповедаться мне в этом?

– Называй это так. А может, просто хотела посмотреть на это прекрасное лицо в последний раз.»

Вспоминая эту запись, Ева испытывала необоснованное чувство ревности. Почему, она не знала. Быть может, завидовала Марии в том, что та видела лицо Рафаэля, касалась его тела, говорила с ним. А может, из-за того, что девушка была так откровенна, так свободна рядом с мужчиной. Смелая, она не боялась делать шаги ему навстречу. Позволяла себе быть дерзкой и … самодостаточной.

Дита плакала, прикрывая щеку ладошкой. Сердце Евы сжалось от беспомощной злости. Хотелось ударить отца в ответ, но тогда – что-то даже хуже самой смерти. Сбегать от реальной жизни дома Ева могла только в поместье Рафаэля, где никто ее не встречал, но все же ждал с необъяснимой силой.

В ожидании заката, она грезила о том, чтобы сбежать навсегда. Остаться в доме на ночь, на две, а затем и на всю жизнь. Сойти с ума в заброшенном столетнем поместье в одиночестве, но растворившись в фантазиях, призраках и галлюцинациях. Такая жизнь была куда лучше, чем та, которой она жила сейчас.

«Вчера я сидел у камина и читал «Тристан и Изольду». В момент, когда я закрыл книгу и задумался, запах розмарина коснулся моего плеча – так внезапно, что я вздрогнул. Комната была пуста, свечи уже догорели. Я был один. Конечно, один. И всё же… чья-то тень легла на мои ступни, как будто кто-то прошёл между мной и огнём.

Я позвал ее. Тихо, неуверенно, но все же надеясь, что она услышит»

Проведя рукавом платья по пыльной обложке, Ева осторожно раскрыла второй дневник.

Рафаэль де Ла Круа, 1863 год.

Пламя свечей дрожало от лёгкого дыхания ночного ветра, пробирающегося сквозь щели в старых оконных рамах. Где-то вдалеке пронзительно крикнула птица, и Ева вздрогнула. Шорох бумаги под её пальцами прозвучал особенно громко в мертвой тишине дома.

Она спустилась в гостиную – в эту часть дома её ноги ещё не ступали. Ева решила: сегодня она отметит своё присутствие. Незримо пройдёт по комнатам, как тень, оставляя в каждой частицу себя, чтобы Рафаэль чувствовал её везде. Потому что она – настоящая, а не призрак.

На кухне остался лёгкий след масла розы; в гостевой спальне – горьковатый, тёплый жасмин. Библиотека теперь дышала лавандой, словно в знак умиротворения. В мастерской, как и прежде, витал настойчивый, терпкий розмарин, напоминающий о первой встрече. А в гостиной – теперь пахло маслом чайного дерева.

Помещение было просторно, но будто обвисло от времени: тяжёлые шторы, сползшие с карниза, касались пола; в камине лежала зола, которую давно никто не трогал. На стенах – тени от портретов, чьи лица стерлись временем. Зеркало в резной раме заросло пылью, искажающей отражение. Всё здесь будто спало, замерло, ожидая… И теперь просыпалось от её прикосновений.

Она поставила флакон на стол – небольшой, плетёный, почти невесомый. Аромат быстро растекся по комнате, лёг в трещины паркета, застрял в складках обивки кресел.

ДНЕВНИК РАФАЭЛЯ

18 января 1863 года

Спустя месяц моего отсутствия, в доме что-то изменилось – я почувствовал это сразу, едва переступил порог.

Я почти позабыл то ощущение – женщину без лица, чьё присутствие угадывалось во взгляде чужих глаз, в лёгком смещении тени на полу, в чуть дрожащем воздухе. Всё это растворилось, стоило мне покинуть поместье. Но теперь… казалось, здесь кто-то жил без меня.

Вчера, когда я перебирал бумаги в кабинете, в дверь постучали. Я никого не ждал. Такие моменты вызывают во мне лёгкое раздражение – не люблю, когда кто-то появляется без предупреждения.

Я подумал: вдруг это Мария? Не сумев держаться вдали, она вернулась, покинув родной дом. Эта мысль мне льстила – я даже улыбнулся, направляясь к двери.

Я почти видел её: простое пальто, накинутый платок, кожаные перчатки, потрёпанные временем. Длинная юбка, расшитая вручную красными цветами, и озорная, упрямая улыбка.

Мне, признаться, хотелось бы, чтобы это была она.

Увы – на пороге стоял брат. Принёс больше бумаг на подпись и пару коробок виски, оставшихся после праздников – того, что не успел распродать.

Праздники кончились, и с ними ушли его клиенты. Удивительный человек – в сезон он зарабатывает целое состояние, а потом с лёгкостью его прогуливает, дожидаясь следующей волны.

Ухмыляясь, брат потрепал мои волосы, стряхнул с меховой шапки снег и прошел в дом.

– Ты что это, прячешь кого-то, братец? – Он ехидно улыбнулся, водружая коробку на кухонный стол, – А то и думаю, чего ты такой потрепанный.

– У меня никого, – я развел руками, желая его скорейшего ухода, потому что пить не хотелось. А зная Тома, он обязательно предложит выпить и не примет отказа. Затем беспощадно утопит меня в своей бесконечной болтовне.

– Да ладно? – он шутливо заглянул под стол и за занавески, – И хочешь сказать, это твоими духами здесь так благоухает, что и помереть от удушья не долго.

– Какими еще духами? – спросил я и принюхался, пройдя вглубь кухни.

– Уж не разбираюсь в женских штучках. Ладно, смущать не буду. Развлекайтесь.

Я хотел было возразить и доказать, что я в самом деле один, но подумал, что это хороший повод спровадить брата и поднял руки в жесте «сдаюсь, ты меня раскусил», и Том победно улыбнулся.

– Зайду завтра, – зашептал он, оглядываясь, – выпьем да поболтаем.

По кухне и впрямь витал цветочный аромат, словно шлейф, тянущийся за незнакомкой, прошедшей мимо. Я заходил по кухни в поисках источника запаха, но ничего не находил.

А сегодня с утра понял. Это роза.

Всю утреннюю трапезу я ощущал аромат, пока не открыл окно. Сквозняк унёс его, как будто мне не полагалось чувствовать его слишком долго.

Что за странная игра? Почему это ощущается не как наваждение, а как… жест? Кто-то касается моего мира – так мягко, что это становится важнее громких поступков.

ЕВА 1964 год

Ее не было целых три ночи. Три мучительных вечера Ева провожала уходящее за горизонт солнце и плакала от того, что не может раствориться в его записях. Последнее, что она прочла – он уловил часть ее послания. Едва осязаемого, но жаждущего доказать ее существование. Если мужчина чувствует ее сквозь время, значит, есть способ дотянуться и до него.

Она вскочила с чужой постели и села на подоконник, прислонив голову к прохладному стеклу. Где-то там далеко остался дом, дружелюбно распахивающий перед ней двери, приглашающий внутрь. Он не прекращал звать ее. Ева это знала, потому что шепот стен клубился в грудной клетке, а чернильные строки лентами бежали перед глазами. Надо было забрать дневник с собой.

Плевать, что неправильно. Плевать, что она сама придумала эти правила: оставлять дневники в поместье, чтобы возвращаться. И чтобы отец или Дита не нашли, конечно, но в первую очередь… В первую очередь, чтобы читать их там, где они были написаны.

В мыслях нарисовались высокие стеллажи, доверху уставленные книгами. Ей даже стало любопытно, что среди них. Какие книги читал Рафаэль? Ева ведь даже не задумывалась об этом, утопая в чужих мыслях и раздумьях. А теперь, находясь так далеко, Ева жалела, что за столько времени не удосужилась даже поинтересоваться, чем жил Он. Она знала, что Рафаэль чувствует, что думает, но… Но что он любил? Чем увлекался? И ведь ответы всегда лежали перед глазами. Дом – кладезь информации. Каждая комната, каждый выдвижной ящик.

А покои? Ева так и не сумела отпереть ту дверь напротив гостевой спальни. Она обошла каждый уголок и заглянула в каждую комнату, но эта оставалась загадкой. Порой она вновь прислонялась к по трескавшемуся дереву с облупившейся краской. Слушала, но ничего не улавливала. Он никого не водил в свои покои, никогда. Стала бы Ева исключением? Смог бы Рафаэль полюбить ее так сильно, чтобы запустить в свое сокровенное пространство?

ДНЕВНИК II

Глава вторая

в вечернем инее – кровь заката,

в полях молчит небесный хор.

в оврагах – тень,

в траве – расплата,

а в сердце – синий разговор.

под шелест лоз, под звон молитвы

струится тихое люблю…

не к свету, нет —

во мгле сокрыты

следы по алому ручью.

стоит душа, как храм забытый,

распята в зареве зари.

Скрип пера звучал оглушительно в тишине дома, хотя он знал, что не один. Теперь знал. Он понял, она – не призрак, ее силуэт где-то за гранью. За тонкой вуалью времени, накинутой на это поместье.

Он вытер перо о салфетку и положил рядом с чернильницей, а затем аккуратно подул на только что исписанную страницу дневника. Свежие чернила блестели, поблескивая в свете керосиновой лампы.

Сегодня писал не о встречах, не о внутреннем пожаре или страсти, – все это угасло и уже продолжительное время не вспыхивало вновь. Перестал ходить на приемы, перестал принимать гостей и отказывал дамам в танцах. Сам не приглашал никого. Он видел и слышал, как они шепчутся по углам зала, прикрывая ротики веерами. А желания подслушивать и не было, так что их тайные обсуждения оставались в стороне. Им непривычно, что некогда обольстительный и соблазнительный мужчина, всегда общительный и загадочно игривый, теперь неподвижно стоит у камина, пока остальные отплясывают кадриль.

« 19 января 1863 года

Весь дом окутали запахи.

Сегодня я работал в гостевой спальне. Странный выбор, согласен. Обычно туда не захожу – она безликая, пустая, чужая. Но сегодня тянуло именно туда.

И стоило мне открыть дверь – почувствовал запах жасмина. Мягкий, томный, едва уловимый, как чужие волосы на подушке, на которой ты не спал.

Никто не приходил. Постель аккуратна, окна закрыты. Всё как было. Но воздух… не тот. Последний раз я был там с Эммой, но ее присутствие давно испарилось, и она никогда не носила масла жасмина. С каждым разом я все отчетливее понимаю – она оставляет мне знаки. Теперь, когда нет возможности взглянуть на меня чужими глазами, она дает о себе знать через запахи. Кто она?

Я лег на заправленную постель, желая, чтобы и она легла рядом. Чтобы я мог почувствовать ее присутствие более явно, глубже и ярче. Мои легкие наполнились жаром, а разум – бесконечными мыслями и образами. Если честно, меня не волнует ее облик, я никогда не задумывался о том, как она могла бы выглядеть. Все, что мне было нужно – присутствие. Четкое чистое присутствие.

Я закрыл глаза и представил, как ее рука ложится в мою, и наши души переплетаются через пальцы. Словно связанные тонкими нитями, приятно покалывающими кожу. Они проходят сквозь ладони и бегут по венам выше и выше, к плечам. А там, расползаются по грудной клетке, словно корни дерева. Ее дух заполняет меня и все вокруг, шепот произносит ее имя, но распознать его невозможно.

Открыл глаза. Пустая комната, и рядом – никого. Тишина звенит в ушах»

ЕВА 1964

Вернувшись в деревню, Ева сгорала от предвкушения ночи, бегая от столика к столику и принимая заказы. И когда долгожданная явилась, упрятав солнце за горизонтом, девушка оставила записку на подушке Диты: «если не вернусь к утру, скажи отцу, что в закусочной куча работы, и меня попросили прийти раньше»

Морозный воздух щипал щеки и нос, но лицо озаряла улыбка. Она шла, освещая заснеженные тропинки фонариком, совсем не боясь лесной мглы. Заприметив заостренную крышу поместья, она побежала, свободной рукой придерживая шерстяную юбку. В дом она вошла с облегчением, оглядела прихожую и легко рассмеялась. Она снова здесь.

Первым делом она направилась в библиотеку к камину. В её стенах царила застывшая тишина, будто комната держала дыхание, ожидая её прихода. У камина она медленно сняла с плеч тяжёлый рюкзак, полный утвари, масел, свечей и предметов, ставших почти священными в её тихом ритуале.

Присев на корточки у каминной решётки, Ева аккуратно выложила в ложе охапку лучины – тонкие смолистые щепки, сухие, приготовленные ею заранее. Сверху положила несколько обломков веток и легких щепок.

Из внутреннего кармана она достала коробок спичек. Один резкий чирк – и в воздухе появился знакомый запах серы, вспыхнувшая головка на миг осветила её лицо. Она поднесла огонь к сердцу растопки, и то загорелось сразу, с радостным потрескиванием, будто узнало её. Через пару минут пламя разрослось, мягко обхватило дрова, и гостья в первый раз за долгое время почувствовала настоящее, живое тепло.

Огонь отразился в стекле окон, разогнал тени по углам. Комната, до того холодная и безликая, начала раскрываться – в её изгибах, в пыли на резной мебели, в натяжениях воздуха, словно нечто невидимое вновь заняло своё место у огня, рядом с ней.

Подошла к креслу, в котором она привыкла читать дневники, и не без труда доволокла его до камина. Устелила его пледом, вокруг расставила свечи, зажгла и их. Ей нравился теплый желтый свет свечей больше, чем безжизненная синева фонарика. На каминную полку положила веточки лаванды, как дополнение к оставленному долгие недели назад флакончику эфирного масла.

– Прости, что долго не приходила, – шепнула она в пустоту и жадно впилась в строчки второго дневника.

ДНЕВНИК РАФАЭЛЯ

19 января 1863 года

… Открыл глаза. Пустая комната, и рядом – никого. Тишина звенела в ушах. От постельного белья пахло хлебом и чем-то едва напоминавшем бекон, словно аромат готовящегося завтрака тянется с кухни. Вставать не хотелось. Повернувшись на бок, я уставился на лежащую рядом подушку, словно мог встретиться с нею взглядами, прочитать в них ее чувства.

22 января 1863 года

Невозможно влюбиться в пустоту. Невозможно чувствовать то, что не можешь увидеть.

Может, все еще есть вероятность того, что это просто наваждение. Обман разума, фантазия. Фантом. Еще есть шанс забыть об этих видениях, перестать придавать значение призрачным запахам. Дабы не помешаться и не сойти с ума, а я чувствую, что такой расклад с высокой вероятностью возможен. Я встречал безумцев. Настоящих сумасшедших, одержимых, помешавшихся. Если я позволю себе оторваться от реальности и нырнуть в мир фантазий, я утону. Это слишком опасно.

3 марта 1863 год

Я давно не вел записей, потому что решил забыть о ней…

ЕВА 1964 год

Забыть?!

Ева захлопнула дневник и соскочила с кресла, боясь читать дальше. Что, если она вдруг пропадет из его записей? Перестанет быть частью истории, его жизни? Его сути! Нет, она этого не переживет.

Выйди из библиотеки, она направилась в гостевую спальню, прихватив с собой горящую свечу в старом проржавевшем подсвечнике. Пламя освещало ее обеспокоенное лицо во тьме коридоров, отбрасывая на стены силуэт ее фигуры. Дверь отворилась со скрипом и запах жасмина ударил в нос. Осознание пришло внезапно: в этом доме время не линейно. Оно не мчится вперед и не поворачивается вспять, даже не стоит на месте. Время здесь клубится круговоротом, переплетая между собой события. Дом заброшен, но в нем нет прошлого. Ровно так же, как и будущего, и настоящего.

Ева стояла в комнате, и Рафаэль стоял в комнате. Может, в эту же секунду. А может, пару дней или месяцев назад. Но они были в одном месте, в одном доме. Интересно, кому он принадлежал до Рафаэля? Кто истинный владелец этой временной аномалии?

Поставив свечу на пол, она легла на столетние простыни, игнорируя запах пыли и затхлости. Прижала дневник к груди и повернулась на бок. Вот она я! Смотри! Я есть, настоящая, не наваждение. Гладила подушку, представляя его лицо. Резкие черты лица и глубокий взгляд. Вообразила шрам от нижней губы до подбородка и медленно провела по нему большим пальцем. Забыть… Она не даст ему забыть, не отпустит. Даже больше, она его отыщет. Знает, что он здесь, с ней. Сквозь тусклый свет свечи она продолжила читать.

ДНЕВНИК РАФАЭЛЯ

3 марта 1863 год

Я давно не вел записей, потому что решил забыть о ней… Я не хотел играть в сказки и разгадывать загадки. Это не привело бы ни к чему хорошему. Собственно, и не привело.

Я уезжал на пару недель в горы, чтобы подышать свежим воздухом и отчистить разум. Со мной был Том, его жена Манон, и ее подруга Клара. Клара – женщина необыкновенной красоты и утонченности. Ее изящная тонкая шея показалась мне произведением искусства. И сама она напоминала мне мраморную статую.

Длинная ночная рубашка шелком струилась по бедрам и доставала почти до щиколоток, однако не прятала тело. Наоборот, подчеркивала изгибы, делала их плавнее и завораживающе. Она не испугалась, когда увидела меня, обернувшись. Не прикрыла декольте и не поспешила уйти, чтобы не представать в таком откровенном виде перед мужчиной. Она словно знала, что я войду в кухню. Я и в самом деле встал с постели, чтобы выпить стакан воды, но я и не знал, что Клара тоже не спит.

В доме, который мы арендовали на время путешествия, стояла тишина, и лишь звуки ночи смели ее нарушить. Этот дом был другой, не такой, как мой. Он не был живым, стены его не дышали, и он не водил к себе призраков. Этот дом был полон умиротворения и спокойствия, а Клара его дополняла.

Она вынула из пучка шпильку, и золотистые волосы водопадом упали не грудь и плечи. Девушка улыбнулась и не оставила мне другого выбора, как ответить тем же. Мы долго сидели за обеденным столом и разговаривали о ее увлечениях, литературе, путешествиях. Клара спросила, не устал ли я, а я не устал. Я вглядывался в ее лицо, неосознанно ища в нем моего призрака, одновременно расстраиваясь и ликуя от того, что не нахожу. Клара была собой. Неповторимой, нежной, невероятно умной женщиной, рядом с которой я чувствовал покой.

Мне не хотелось обладать ею. Точнее, я был бы счастлив разделить с ней постель и исцеловать ее фарфоровую кожу, но разговоры пленили меня куда сильнее. За одну лишь ночь я узнал от нее много нового, чего сам никогда не знал. Я внимал к ее рассказам, не переставая восхищаться ее слогом.

Она писала стихи и прозу, и в следующие вечера читала их мне в своей комнате. Я наслаждался ими, мы вместе рассуждали на ту или иную тему, затронутую в ее произведении. А затем я возвращался в комнату, пожелав Кларе приятной ночи. До самого последнего дня нашей поездки я ворочался в постели не в силах выбросить ее из головы. Каждый раз я порывался вернуться в ее комнату, притянуть к себе за талию и впиться жарким поцелуем в ее губы цвета персика. Но так было нельзя. Я видел, что нравлюсь Кларе, но с ней так было нельзя, иначе все испортишь. К тому же, мне показалось, она не любит прикосновения.

В последний день я пригласил ее к себе в поместье, но это оказалось ошибкой. Мне стоило бы бросить этот дом, сжечь его дотла и жить в маленькой избушке у подножья горы вместе с Кларой. Мне стоило бы изгнать всех призраков из кирпичных стен и своего разума. Потому что с Кларой был покой и стабильность. Сердце билось ровно рядом с ней, жизнь казалась спокойной, и краски ее становились теплее и мягче.

А дома… Дома я не находил себе места, превращаясь в безумца. Мне нужно все и сразу в этом доме. Творить музыку, искать, писать. Куда-то идти, что-то делать и наполнять жизнь резкими четкими образами. Оставаясь дома, я становился одержимым ее присутствием, невидимым дыханием и этой загадкой, что она с собой принесла.

С Кларой мне было бы лучше. Она бы спасла меня от нее, поэтому – то я и пригласил ее к себе. В надежде, что ее очаровательный голос и вся ее натура изгонят моего призрака.

ЕВА 1964 год

Слезы катились по щекам, а в груди затаилась злость. Что это вообще значит? Ревность к девушке с фарфоровой кожей и золотыми волосами захлестнула Еву, и она задыхалась от собственных рыданий. С ней ему было бы лучше. Хотел забыть.

Он желал забыть о ней и избавиться от всего, что их связывает! От дома?! Ева с тревогой оглядела комнату, словно не веря, что ЭТИ стены возможно уничтожить. Она бежала по коридору, случайно потушив свечу, в библиотеку. Остановилась у камина, тяжело дыша. Перечитывала запись раз за разом, вновь и вновь натыкаясь на слова восхищения Кларой и слова сожаления о ней, Еве. Она рыдала и злилась. На Клару, на Рафаэля, на себя.

Все они… Его женщины. Все были кем-то.

Ева не была утончённой леди с благородной осанкой и томным взглядом. Не была произведением искусства – из тех, что хочется созерцать молча. В ней не было дерзости, не было той спокойной уверенности, что прорастает в людях с детства. Ни таланта, ни страсти, ни даже толком интереса к чему бы то ни было. Она не читала научных книг, не разбиралась в живописи, не жила в мире идей.

Все они – Эмма, Аделина, Мария, Клара… – были большими, звонкими именами. А она – просто девчонка. Официантка. С тёплыми руками, вечной тревогой в груди и привычкой извиняться за своё дыхание. Дочь набожного отца, случайная тень на стене. Слишком молода и неопытна.

Была никем.

Никем по сравнению с ними.

И она ещё возомнила себя особенной? Для НЕГО?!

Какая же дура. Полная идиотка.

Она перечитывала:

«С Кларой мне было бы лучше».

«Она бы спасла меня от неё».

Он хотел быть спасён.

Он хотел, чтобы его спасли – от неё.

– Я тебя не держу! – крикнула она в бумагу, словно могла докричаться до Рафаэля сквозь чернила, – Это ты меня привёл. Ты сам позвал!

И теперь она не может его отпустить! Может, это ей стоило бы уйти отсюда, сбежать, поджечь дом и навсегда забыть о дневниках. Это ей от него избавляться, а не наоборот. Как же было больно и злостно. Пустышка!

В гневе Ева вырвала последние прочитанные страницы и швырнула их в огонь. Пламя мгновенно лизнуло тонкую иссохшую бумагу, и чернила зашипели, будто крича в последний раз.

Тепло ударило в лицо. Алые языки дернулись вверх, трепеща на грани неистовства. Воздух наполнился запахом горелого времени – пыли, сухих чернил, ветхих слов. Бумага корчилась, скукоживаясь, словно кожа на раскалённом металле.

РАФАЭЛЬ

Кларе понравился дом. Она с любопытством рассматривала каждый угол, будто хотела разглядеть в стенах отблески чужих жизней. Заглядывала в каждую комнату, касалась мелочей – подсвечников, рамок, фарфоровых безделушек – как будто могла оживить их прикосновением. Рафаэль наблюдал за ней с тихим восторгом.

Он предложил выпить чаю с бисквитом, и Клара с улыбкой спросила, могут ли они устроиться в библиотеке – ей хотелось посмотреть книги. Рафаэль кивнул. Он не возражал.

В библиотеке пахло лавандой. Лёгкий, стойкий аромат, который не выветривался, будто цеплялся за шторы, страницы и воздух. Рафаэль снова почувствовал головокружение – лёгкое, но ощутимое. Его сердце невольно сжалось: этот запах был для него слишком живым. Как будто кто-то только что прошёл мимо. Как будто она – та, другая – всё ещё была здесь.

Клара подошла к книжным полкам, проводя пальцами по корешкам.

– У вас замечательная коллекция, – сказала она. – Вы читаете всех этих авторов?

– Когда-то читал, – ответил он, следя за её движениями. – Сейчас, скорее… слушаю, как они дышат.

Клара усмехнулась:

– Поэтично. Значит, книги здесь – живые?

Рафаэль чуть наклонил голову:

– В этом доме всё живое.

Клара, казалось, не уловила смысла. Она отошла к камину и взяла в руки веточку лаванды.

– Как мило… – пробормотала она. – Вы весьма утончённая натура, месье де Ла Круа.

Он не стал говорить, что не он украсил камин сухоцветами. Что лаванда появилась здесь сама – когда, откуда и зачем, он не знал. Когда Клара вновь вернулась к полкам, Рафаэль поспешно собрал все веточки и хотел было бросить их в пустое ложе камина – но тут заметил скомканный клочок бумаги, затерявшийся среди углей.

Он замер. Бумага была обугленной, чернила – размытыми. Большая часть текста не поддавалась расшифровке, но кое-что удалось разглядеть. Имя, которое было ему хорошо знакомо. Клара.

Рафаэль нахмурился. Случайность? Совпадение? Но дальше – фразы. Оборванные, вспоротые пламенем.

«…разговоры…»

«фарфоровая кожа…»

«И сама она напоминала мне мраморную статую…»

Он поднял взгляд. Клара стояла у окна, просматривала книги. Не заметила. Не могла видеть, что он держит.

Он снова опустил глаза к клочку.

«С ней так было нельзя»

«А затем я возвращался в комнату, пожелав Кларе спокойной ночи…»

Рафаэль резко выпрямился и подошёл к письменному столу. Выдвинул ящик, достал дневник. Сердце билось всё сильнее – не от страха, а от чего-то более странного, глубокого… настойчивого.

Он открыл дневник. Страницы за третье марта не было. Кто-то вырвал её – грубо, небрежно, оставив рваный край. И тогда он по-настоящему испугался.Но не призрака, а силы, с которой на него обрушилось желание её разгадать. Той, что здесь была. Присутствие, которое он ощущал кожей, дыханием, в ароматах, в снах и в этих мелочах, что словно кто-то оставил нарочно.

Она читала его дневники. Читает? Прочтёт? Кто она?

После того, как Клара закрыла очередной том, Рафаэль стоял у окна, вглядываясь в темнеющий сад. В его глазах не было покоя.

– Клара… – тихо начал он, не оборачиваясь. – Скажите… вы чувствуете здесь что-то… странное?

Клара подняла брови.

– Что именно?

– Что-то, – сказал он, обернувшись. Его голос звучал серьёзно, почти напряжённо. – Шёпот. Тень в зеркале, едва уловимый запах, будто от чужого платья… взгляды, которые не принадлежат нам.

Она чуть улыбнулась, сбивая неловкость:

– Вы не шутите?

Рафаэль не ответил. Только смотрел. Он был бледен. Лоб напряжён, в висках дрожь.

Клара опустила взгляд и вздохнула.

– Нет. Я… ничего не чувствовала. Разве что в гостиной… был лёгкий запах чайного дерева, может быть. Но это наверняка ароматическая палочка. Больше ничего.

Рафаэль шагнул ближе. Его голос стал тише, доверительнее, но не менее острым.

– Пойдёмте со мной. Я хочу… чтобы вы помогли мне. Просто пройдёмся по дому. По всем комнатам.

Она кивнула без слов. Что-то в его взгляде было слишком серьёзным, чтобы возражать. Они прошли по длинным коридорам, ступая мягко. Рафаэль открывал двери, словно проверял ловушки. Заглядывал в зеркала. Прислушивался.

– Здесь, – он указал на лестницу, ведущую на первый этаж. – Словно по ней кто-то ступает. А если коснуться перил… Вот, коснитесь.

Он взял миниатюрную ручку Клары и положил на гладкую поверхность отполированного дерева.

– Будто касаешься не предмет, а живую плоть. Словно чья-то призрачная рука лежит под твоей собственной. Словно кто-то здесь только что был и внезапно исчез.

– Никого не было, Рафаэль, – Клара говорила мягко, почти извиняющимся тоном.

– А здесь, – он повел ее наверх снова и распахнул дверь в гостевую спальню на втором этаже, – пахнет, будто кто-то только что расчесывал волосы. Знаете этот запах? Тёплый, терпкий. Женский. Здесь нет расчёски, Клара. Нет щётки, нет флаконов. Но этот запах здесь живёт.

Он провёл пальцами по подоконнику, будто ждал, что останется пыль на коже. Но там не было ничего.

– Вы говорите о женщине? – осторожно спросила она.

– Не знаю, кто она, – честно признался он. – Я даже имени её не знаю. Только… чувствую. Порой она ближе, чем вы. Иногда кажется, что она… что она внутри этих стен. В зеркале. Под полом. В строках.

– Рафаэль, вы пугаете меня. Вы говорите о чем-то сверхъестественном?

– Нет же, – запротестовал он, раздраженный ее непониманием, – а может, и да. Право, я не знаю, только ощущаю.

Он достал клочок бумаги и протянул ей.

– Посмотрите. Это из моего дневника. Запись, которую я сделал три дня назад. Но я её не сжигал. И всё же я нашёл это – в камине. Скомканное, обугленное. Я узнал почерк. Это мой почерк, Клара.

Она взяла бумагу. Долго смотрела, вчитываясь. Почерк действительно был его. Чернила едва различимы, но строки – настоящие. Никакой игры.

– Может, кто-то из прислуги…

– Здесь больше нет прислуги, – перебил он. – Я один. Совсем один. И тем не менее… Я чувствую её шаги. Слышу дыхание. Это… не галлюцинация. Этот дом… связан с чем-то. Или с кем-то. С другой стороной.

Клара молчала.

Он не искал подтверждения. Он говорил не для неё – для себя. Он открывал дверь, через которую, быть может, входила она.

– Послушайте, я вам кое-что расскажу, – он говорил медленно, озираясь вокруг, словно пытаясь взглядом поймать невидимку, —если вы, конечно, не против. Если я вас напугал, я отвезу вас домой.

–Хорошо, – немного подумав, ответила она, – я вас выслушаю. Только хочу предупредить, я не верю ни в духов, ни в загробный мир. Я не верю даже в… Бога.

– Ох, поверьте, Бог здесь не причем. Это связь.

В его глазах мелькнула одержимость, и Клара одновременно испугалась и заинтересовалась. Ведомая мужчиной она прошла в гостиную, но в этот раз не почувствовала ничего.

Для Рафаэля же и впрямь в воздухе витал аромат чайного дерева, хотя он уже не разбирал, где какой запах. Они все смешались в один, и он боле уже не отличал ни лаванду от розмарина, ни чайное дерево от розы. Везде пахло ею, и только. Это был ее аромат.

– Вот это, – он начал листать страницы своего дневника, – я писал это перед самым отъездом в горы: «Я проснулся от скрипа. Того самого, который не спутаешь ни с чем – не щелчок мебели, не ветка за окном. Это был шаг. Осторожный, будто человек не хотел нарушить тишину, но забыл, как быть невидимкой. Я лежал, прислушиваясь.

В коридоре раздался второй шаг – мягкий, будто босой. Я поднялся. Был почти наг, что-то на грани сна и реальности. Уязвимость кожи – не от холода, от ощущения, что я не один. Не надел ни халата, ни обуви – так и пошёл, будто бы нельзя было терять времени, будто сон мог уйти, если загромоздить его лишним.

Шаги, казалось, вели меня. Я не спешил – они были редкими, ленивыми, будто кто-то просто… шёл. Не зовя, не убегая.

Я шёл за этим звуком, как по следу запаха, по остаточному теплу в кресле. Всё тянуло в библиотеку. Там всё всегда сжимается.

Там она.

Я не знаю, кто она, но именно там я чувствую её сильнее всего. Словно она приходит в эту комнату чаще, чем я.

Я вошёл и остановился. Ничего. Ни звука, ни движения. Но воздух… он был насыщен. Как бывает после присутствия человека. Дышать стало труднее, но не из страха. А странного, липкого ожидания. Будто я вот-вот услышу её голос. Или коснусь её руки.

Я чувствовал, что она – здесь. Прямо сейчас. Она стоит передо мной.

Медленно тянется рукой и касается моей груди – так осторожно, будто проверяет, живой ли я. Вот её ладонь оставляет после себя тепло. А потом – дыхание. Оно касается моих губ. Нежное, влажное, как дыхание перед поцелуем.

Она будто что-то шепчет. Едва слышно. Моё имя? Слова на неизвестном языке? Или просто звук – как лепет дождя по стеклу. Я наклоняюсь ближе, но не слышу, а только чувствую… как сердце колотится. И не знаю – моё ли это сердце. Я хочу дотронуться до неё, но туман между нами становится гуще, туман, в который невозможно войти до конца»

– Все это вам приснилось, похоже, – сказала Клара, осторожно коснувшись его плеча, – вы сами говорите, все было затуманено.

– Да, так может показаться. Эти ведения в основном приходят ночью, однако и утром, и днем я чувствую их отголоски. Как эти веточки лаванды, например. Или запахи. В каждой комнате – свой. Однако ее выдают не только ароматы. Вот например еще отрывок из моего дневника:

«Прошлой ночью в библиотеке я вновь услышал шорох ткани – как будто кто-то прошёл мимо книжных полок, коснувшись их подолом платья. Я затаил дыхание. И в тишине, густой, как воск, раздался вздох – лёгкий, прерывистый, такой, как если бы кто-то стоял за спиной и невольно выдал себя»

Рафаэль закончил читать, и в комнате повисла тишина. Клара сидела напротив него в кресле, немного подалась вперёд, словно пытаясь вслушаться в эхо его слов, всё ещё дрожащих в воздухе.

Она провела ладонью по подбородку, потом прижала пальцы к губам.

– Вы… записали это в ту же ночь, когда услышали шорох? – тихо спросила она. – И всё ещё не нашли объяснения?

Рафаэль покачал головой.

– Нет. Каждая попытка разума изгнать это – тщетна. Потому что это… не пугает. Это манит. Как голос сквозь воду. Как чьё-то дыхание на затылке, когда ты точно знаешь – ты один.

Клара нахмурилась, но в её взгляде не было осуждения. Только серьёзность и осторожное участие.

– Это звучит, как… кто-то, кто очень хочет быть услышанным. – Она чуть сжала подлокотники. – Но почему здесь? Почему вы?

Рафаэль посмотрел на открытый дневник.

– Я не знаю. Бывает, я думаю: что, если не я выбрал дом, а он – меня? Вы думаете, я сумасшедший?

Он замолчал, сжимая переплёт.

Клара так не думала, но и поверить в его слова не представлялось возможным. Точнее, она знала, что Рафаэль не врет, просто придает всему этому неправильное значение. Наверняка, под полом бегают мыши, а тени – всего лишь обман зрения. Насчет лаванды и страниц дневника в камине она не знала, но предполагала, что и этому найдется объяснение.

Проводив девушку до ее повозки, Рафаэль вернулся в библиотеку за письменный стол. Вытащил из кармана брюк скомканные листы бумаги, развернул их и положил перед собой.

« 9 марта 1863 года

Сегодня я нашёл клочок бумаги в камине. Он лежал в золе – обгоревший, смятый, едва различимый, словно кто-то хотел стереть его существование.

На нём – знакомый почерк. Мой. И запись, которую я точно помню: третье марта, строки о Кларе, о её фарфоровой коже, о тех ночах в горах… Но я ничего не сжигал. Я берег каждый лист, и особенно – эту запись. Еще сухоцветы… лежали на каминной полке, словно кто-то принес мне подношения. Я не увлекаюсь собирательством цветов, и память моя весьма хороша, чтобы стереть воспоминания о том, что это я принес цветы.

Рассказал все Кларе, потому что уже нужно было кому-то сказать. Удостовериться, что я не теряю рассудок. Думаю, мои слова ее напугали, однако она не оставила меня. Кажется, она даже настроена разобраться и найти решение этой специфической проблемы. Конечно, она склоняется к рациональным объяснениям, – она не верит в сверхъестественное или что-то потустороннее, одним слово ненаучное.

«Я не склонна верить в призраков, месье, но всё это – безусловно, странно. Возможно, дело в акустике дома… или в нервном напряжении. Мне бы хотелось разобраться – с научной точки зрения.»

С другой стороны, она знакома со спиритуализмом и предложила провести эксперимент со спиритической доской, на что я, естественно, согласился. Клара предупредила, чтобы я не ждал от сеанса многого, – все это сугубо ради моего успокоения, – но мне и не нужно многое, мне нужно хоть что-то, что докажет: я в этом доме не один.

Откуда взялись сухоцветы и мои собственные рукописи в камине? Это ты их там оставила?»

ЕВА

Ева проснулась в кресле. Огонь в камине давно погас, оставив после себя лишь тлеющие угли, тихо потрескивающие в золе. На груди у неё лежал раскрытый дневник, корешком вверх. Она лениво распахнула глаза, потянулась, будто ещё не до конца проснувшись, – и вдруг осознала, где находится.

Вскочив, как от удара током, Ева услышала, как книга с глухим стуком упала на пол. Она наклонилась, чтобы поднять её – и взгляд упал на раскрытые страницы:

«Это ты их там оставила?»

Слова, написанные прямым обращением, сжали сердце в тугой узел. Казалось, они прозвучали у неё в голове – голосом мягким, обволакивающим, как тёплое море. Голосом дома. Голосом Рафаэля.

И тут же – всплеск тревоги.

Сквозь занавески в комнату лился солнечный свет, ясный и безжалостный. Он говорил об одном: Ева провела в доме всю ночь. Она метнулась к наручным часам – стрелки неумолимо приближались к десяти.

Отец её убьёт.

Охваченная паникой, Ева схватила вещи и поспешно огляделась, чтобы убедиться, что ничего не забыла. Она уже почти бросилась к выходу из библиотеки, но вдруг остановилась.

Комната при свете дня выглядела иначе. Яркое солнце, врывающееся в окна, лишило ее всей прежней тайны. Вместо чарующего полумрака – резкие контрасты, выжженные углы, мёртвая, безжизненная тишина.

Да и само поместье показалось ей пустой оболочкой. Разбитые стёкла в книжных стеллажах теперь казались зияющими пустотами. Половицы под ногами скрипели не уютно, а жалобно, будто стонали от времени. В углах плясала паутина. А шторы – те самые, что вечером развевались, будто от чьего-то невидимого движения, – теперь висели уныло, обрывками, трепеща в сквозняке.

Но она все еще чувствовала его. Того, кто прячется за глухими стенами. Того, кто тайно наблюдает и словно ведет к чему-то. Она все еще чувствовала Рафаэля.

– Дура! – прошипела Дита, как только Ева вошла в их спальню. Подушка с силой полетела ей в лицо. – Тебе повезло, что отец ушёл на службу рано и не стал нас проверять. Представляешь, что было бы, если бы он…

– Тише ты, – отрезала Ева. Глаза её горели странным светом, который Дите был незнаком. Словно сестра где-то потеряла себя… или, наоборот, нашла. – Я уже здесь.

Она села на край кровати и, почти не моргая, уставилась в глаза младшей. Слова толпились у горла, обжигали, щекотали, щипали изнутри – и никак не вырывались наружу. Её взгляд был странным, напряжённым, одержимым, и это испугало Диту.

– Что? – не выдержала та.

– Это портал, – прошептала Ева с почти торжественной улыбкой. – Камин. Он – портал. Я нашла его в старом поместье.

– О чём ты говоришь? – нахмурилась Дита, исподлобья глядя на сестру.

– О доме, который стоит заброшенным уже сто лет. В лесу. Я нашла его – случайно, когда разносила брошюры с новым меню по соседям. Он будто позвал меня. И с тех пор я прихожу туда каждую ночь. Я… я нашла там дневники. Он был там. Рафаэль.

– Где ты была? – голос Диты дрогнул, как струна.

– Это трудно объяснить. Но ты должна поверить мне. Я нашла дневники мужчины, Рафаэля де Ла Круа. Он жил там в прошлом веке. Писал о женщинах. О любви. О своих чувствах. Однажды ты, может быть, сама поймёшь, но пока… тебе ещё рано. – Ева запнулась, будто очнулась, но тут же вернулась в свои странные мысли. – Он всё это время был в доме. Просто… мы не можем увидеть друг друга. Мы существуем параллельно. Он – в 1863, я – в 1964. Но мы чувствуем друг друга. Мы пересекаемся, понимаешь?

Дита отрицательно покачала головой. Её губы дрожали.

– Мы находимся в одном доме, но в разное время, – продолжала Ева. – А камин – это портал. Я оставила ему кое-что… страницу из дневника. Бросила в огонь. А потом он… он написал, что нашёл её у себя, в прошлом. То, что я сделала – отозвалось там. И ещё лаванду… Я оставила на каминной полке лаванду. Хотела, чтобы он почувствовал аромат.

– Ева, ты бредишь… – прошептала Дита. И тут же получила лёгкий щелчок по губам.

– Слушай, дурочка. Не перебивай. Это важно. Он ищет меня. Он не знает, где я, но я знаю, где он. Ты можешь считать меня сумасшедшей, но пошли со мной. Просто пошли. Я всё покажу, и ты сама во всём убедишься.

Дождь закончился, небо прояснилось, и по тропинке, ведущей в глубину леса, шли две фигуры. Дита куталась в куртку, спотыкалась и фыркала, а Ева шла впереди, будто ведомая внутренним компасом, как сновидица.

– Ну и вот это он, твой волшебный замок? – буркнула Дита, когда впереди показались обветшалые стены, облупившаяся лепнина, выцветшие двери. – Это даже не страшно. Это… просто гадко.

– Не смотри глазами, смотри сердцем, – ответила Ева почти шёпотом.

Они вошли. Половицы под ногами жалобно скрипнули. Пыль закружилась в воздухе, будто духи, встревоженные вторжением.

– Вот, – Ева подошла к камину. – Сюда я бросила страницу. А вот лаванда. Видишь? – Она показала высохший пучок, почти рассыпавшийся в пепел. – Он её почувствовал. Он упомянул её.

– Плесень, грязь, треснувший мрамор… Вот что я вижу, – мрачно сказала Дита. – А ты уверена, что не читала слишком много романов?

Ева открыла один из дневников, раскрыла нужную страницу. Чернила поблёкли, бумага потрескалась. Но слова были.

– Вот. Он пишет о листке, который нашёл в камине. С цитатой, которую я оставила. Ты не веришь?

– Я не понимаю. И мне страшно, Ева. Этот дом… уже и не скажешь , что здесь когда-то жили люди.

– А мне… здесь спокойно. Особенно по ночам. Мне кажется, он дышит. Он зовёт. – Ева погладила трещину в стене, как будто по коже любимого. – Он знает меня. Я чувствую это.

Дита морщилась от вида облупившихся стен, пыльных столешниц и скрипучих лестниц. Все в этом доме для нее казалось мертвым и бездыханным. Ничего в нем не говорило о чужом присутствии, никакой загадки и никакой мистики.

– Ты можешь считать меня сумасбродной, – тихо сказала Ева, закрывая дневник, – дурой, больной на голову, кем хочешь. Только… не говори об этом отцу. Пожалуйста.

Дита молча кивнула. Лицо у неё было хмурое, испуганное, как у ребёнка, которого заставили пройти по кладбищу среди ночи. Она не верила, но что-то в голосе сестры заставляло слушаться.

Они вышли из поместья в молчании. Солнечный свет снова пробивался сквозь крону деревьев, играя на мозаике пыли, что летела за их спинами, как легкий шлейф воспоминания. Дом остался позади – недвижимый, серый, обшарпанный, будто ничего живого в нём и не было.

– Ладно, – первой нарушила тишину Дита, – я пойду в школу, а ты…

– Мне на смену, – Ева вздохнула и опустила взгляд. – Надо умыться хотя бы.

– Погоди, Ева, – окликнула сестру Дита, – хотя… ничего. Пока.

Ева задержалась на секунду, посмотрела через плечо. Дом стоял на месте, и только в одном из окон, ей показалось, на миг дрогнула тень – слишком высокая, чтобы быть её отражением. Но когда она пригляделась, ничего уже не было.

ДНЕВНИК РАФАЭЛЯ

10 марта 1963 года. Утро.

Снилось, что я сижу в кресле у окна. Вижу только силуэт – тонкая фигура в тени. Она подошла. Коснулась моей груди, так осторожно, как будто боялась разрушить. Прижалась лбом к моей щеке. Дышала в мои губы, шепча слова, которых я не запомнил, но ощущение осталось, будто знал их всегда.

12 марта 1863 года

Сегодня она пришла утром, при свете солнца. Сегодня я впервые почувствовал ее полностью, а не полупустые отголоски ночи.

Сейчас, глядя на строчки со страниц, найденных в камине, я чувствую, как между мной и ею тянется нить. Тонкая, но упругая, как волос. Она пульсирует, как живая. Я боюсь её оборвать.

Я боюсь, что тогда исчезнет не только она – но и я сам.

Порой мне кажется, что всё это – не моя жизнь, а её сон. Что я существую лишь постольку, поскольку она меня видит. Думает обо мне. Шепчет во сне.

Я слышал её голос. Не в мире, но в себе. Как эхо. Как отголосок прошлого или будущего. Как если бы в этой комнате кто-то дышал вместе со мной.

Я жду завтра. Завтра придет Клара, чтобы провести один из ее экспериментов с доской. Может так я получу хоть какие-то ответы»

Ева читала строки, и пальцы её дрожали, едва касаясь поблекших чернил.

Никакая доска не поможет, глупый. Она здесь. Совсем рядом. Она настоящая. Не призрак, которого нужно вызывать через шарлатанские приблуды.

– Я из твоего мира, – шептала она в полумраке, при уже ставших привычными свечах и огне в камине. – Просто посмотри внимательнее.

И тут Ева вдруг осознала: сейчас Рафаэль ещё ничего не понимает. Он только наблюдает за ней, впервые замечает её. Для него она – незнакомка, загадка, а она уже читала его как открытую книгу. Точнее – как дневник. Она знала, откуда он. Знала, что он чувствовал, думал, как смотрел на женщин. И была готова – телом, духом – отдаться ему едва только почувствовала его присутствие.

Он думает, что это она ведёт его. Что она стоит над ним, управляет их связью. Но нет – именно она находится в его власти. Он ещё не осознаёт этого, но однажды позовёт её. Для него это будет позже. Для неё – уже случилось.

Прочитав об эксперименте со спиритической доской, Ева решила провести свой. Теперь, когда завеса между мирами чуть приподнялась, она чувствовала себя увереннее. Хоть туман всё ещё мешал разглядеть истину, он уже не пугал её – он звал.

Дита по-прежнему не верила ей, упрямо сопротивляясь «сказкам» сестры. Но однажды ей придётся поверить. Когда Ева не вернётся… Тогда она поймёт. И, быть может, уже Дита будет искать путь к сестре – в тенях поместья, в порталах и тайнах, которыми оно наградит её. Однажды дом позовёт и её.

Ева взяла карандаш и клочок бумаги – вырванный листок из блокнота, куда обычно записывала заказы клиентов. Она знала, что сегодня снова останется ночевать. Поэтому не торопилась.

Писала старательно, стараясь сделать каждую букву чёткой и разборчивой, хотя руки подрагивали от волнения. Возможно, уже через несколько минут она прочтёт в дневнике о своем новом послании.

ДНЕВНИК III

Глава первая

Нет больше отцовского дома. Нет никаких молитв. Лишь тишина столетнего поместья, облупившиеся стены, истлевшие от времени обои, шелест ветра в пустых оконных рамах. Всё, что некогда было живым – затихло, осыпалось, стёрлось.

Остался только он, хозяин этих развалин.

Хозяин, к которому ведут трещины в полу, затоптанные ступени и шелест заплесневевших книг. Он – не в теле, но в доме. Он – сам дом.

ДНЕВНИК РАФАЭЛЯ

Я ждал тебя слишком долго, чтобы отпустить.

Я получил твое послание, Ева. Почти ничего, кроме имени, я не узнал о тебе. Оно такое… Едва ли тебя назвали так без причины. Я сохраню те уцелевшие строки твоего письма: «Я настоящая, и ты настоящий. Нам нужно лишь дотянуться друг до друга сквозь время»

Больше ничего не сохранилось, но теперь я прозрел. Теперь я все вижу, Ева. Не ты пряталась от меня, а я затерялся в своей собственной тюрьме. В вольере с призраками, среди которых ты – самый прекрасный.

Я потерял счет времени от одиночества и тоски, но ты напомнила мне, кто я есть. Я больше не покидаю этот дом. Я ищу тебя в его дыхании, в хрипах половиц, в зыбком движении пыльных занавесей.

Жду, когда ты проявишься.

Знаю, ты читала предыдущие два дневника, но этот будет последним. Обещаю. Он весь – для тебя, о тебе и про тебя. Ты его владелица, он по праву принадлежит тебе. Это письмо. Длинное, откровенное письмо, дочитав которое, ты сможешь выбрать.

Когда он я нашел твое послание там же, где и вырванные страницы дневника, все изменилось. Стоило мне узнать твое имя, как я очнулся. От долгого – долгого сна. Или забвения, называй, как хочешь. Ты поймешь позже то, что я пытаюсь сейчас донести. А может, и не поймешь, но это и неважно. Самое главное, – выбор, который тебе придется сделать.

Ты дрожишь. Не бойся. Поверь мне, я тоже был напуган. Я не знал, что со мной происходит. Не знал, что это за трепет, который сжимает сердце изнутри, словно рука, сотканная из эфира. Не знал, как может имя – простое человеческое имя – стать обетом.

В те дни, когда ты ещё не появилась, я искал тебя, не зная, что ищу. Шепоты в стенах, чужое дыхание в пустых комнатах, ароматы цветов, будто из сна. И тогда я испугался, Ева. Страх, не перед тобой – перед собой. И ведь я даже захотел, чтобы ты исчезла. Чтобы больше не звала меня и не тревожила мою затянувшуюся смерть.

Я молился. Просил избавить меня от наваждения. От искушения. От желания.

Но ты осталась. Даже когда я пытался изгнать тебя, ты становилась ближе. Даже когда я сжигал остатки своей памяти, ты оживляла её.

Теперь я знаю, что никто не пришёл. Это я раскрыл дверь.

И я не могу её закрыть.

Я не знаю, что во мне так тянется к тебе. Это уже не разум. Не душа. Быть может, сама плоть дома, в которую я растворился, помнит тепло твоих шагов и жаждет вновь их услышать.

ЕВА 1964 год

Ева закрыла дневник, но руки её продолжали удерживать его. Бумага хранила тепло, как кожа. Странное, зыбкое тепло, от которого внутри у неё поднялась слабая, медленная дрожь.

Слова, отпечатанные чернилами, были почти физическими: они впивались в запястья, проникали в лёгкие, шевелили волосы на затылке. Необъяснимо, нелогично, но так по-настоящему.

Записи в третьем дневнике не были похожи на предыдущие. Словно до его первой записи прошло много лет или автор сменился. Или изменился. Что-то изменило Рафаэля до неузнаваемости.

Его прямые к ней обращения отзывались ледяным жаром где-то глубоко внизу живота. Каждый раз, читая своё имя, выведенное его рукой, Ева вздрагивала – словно из темноты кто-то окликал её по-настоящему.

С этого момента она уже не могла сделать и шага без острого, почти телесного ощущения: он рядом. Он идёт за ней по пятам, вдыхает вместе с ней и будто вторит каждому её движению.

Рафаэль приблизился, стал ближе, чем когда-либо. А вместе с ним – и сам дом. Старое поместье словно проснулось окончательно. Стены сдвигались, лестницы изгибались под её шагами, пространство менялось – не пугая, а ведя. Теперь она шла туда, куда звал её дом. Все это было похоже на затуманенный сон, видение, но не на реальность.

Ева стояла у камина в библиотеке и смотрела туда, где оставила послание. Сердце сжималось от мысли о том, что от него ничего не осталось. Рафаэль смог прочесть лишь имя и одну строчку. Ничего больше он не узнал: ни просьбы спасти ее, ни пылких, почти безумных, признаний в любви. Ни раскаяний в том, что Ева хочет покинуть родной дом. Ни размышлений о том, как бы ей попасть на ту сторону, его сторону.

«Я настоящая, и ты настоящий, нам нужно только дотянуться друг до друга.

Я больше не принадлежу своему миру. Он стал для меня пустым, лишённым смысла. Я не боюсь уйти, боюсь остаться. И если ты зовёшь меня – я приду.

Но как?

Скажи мне, что ты чувствуешь. Я оставляю тебе всё: свои сомнения, своё желание, своё сердце. Я бы закричала от боли этой связи – но она сладка. Мучительна, но необходима.

Я люблю тебя. Без причины, без времени, без объяснений. Я тону в тебе, не зная, куда ведёт глубина. Если ты можешь – прими меня. Если ты не хочешь – скажи. Только не молчи. Только не исчезай.

Твоя Ева»

Почерк её был неровным, будто рука дрожала от спешки – не времени, но желания. Казалось, каждое слово она писала, прикасаясь к нему сквозь бумагу, стремясь наугад дотянуться, стать ощутимой. Она торопилась – не убежать, а быть узнанной. Хотела, чтобы он прочёл, чтобы почувствовал, чтобы увидел её. Но сквозь щель между мирами прошёл только обрывок – имя, выведенное с надеждой.

Услышав скрип половиц, она обернулась. Пламя свечей дрогнуло, и в сердце прокрался холод. Внезапный страх перед тем, что теперь её ждёт. Теперь, когда дом стал не просто пристанищем, не просто местом, а живым существом, Ева ощущала благоговейный ужас при каждом его дыхании. Дверь отворилась сама, и шёпот – едва уловимый шелест – позвал её.

Коридор вывел к гостевой спальне, пропитанной воспоминаниями о страсти Рафаэля и Эммы. О прикосновениях длинных, властных пальцев, скользящих по коже, оставляющих дрожь. О мягком шелесте простыней, натянутых, как нервы. О дыхании, горячем, как пламя, и голосе, что мог обжечь. И сладком тянущем ощущении внизу живота.

Ева поставила на пол свечу и села рядом, приподняв юбку. Страницы дневника шуршали под ее пальцами, строки дрожали в унисон свету от пламени.

ДНЕВНИК РАФАЭЛЯ

Я буду вести тебя, если ты не против.

Впервые я уловил тебя здесь, в этих покоях. Впервые ощутил твой взгляд, пронизывающий сквозь тончайший, почти неощутимый барьер. Стекло между мирами дало трещину, и твоё присутствие, как дым, просочилось в мой дом, в мои сны, в самую сердцевину моего сознания. С тех пор – сколько бы времени ни миновало – я не переставал ждать: нового знака, новой тени, нового дыхания.

Теперь я вижу: ты не появилась случайно. Я сам… подвёл тебя к тому, кем был когда-то. Через строки и тени я привел тебя в свое прошлое, к тому Рафаэлю. Сам. Я показал тебе дневники. Ты была там, в моменты моей близости с Эммой, – не потому что случай повёл тебя туда, а потому что я сам впустил тебя, раскрыл путь. Всё это был я. Я отворил портал.

Я знаю, как тебе нравилось читать мои рукописи. Я был рядом. Наблюдал за тобой из самого сердца этого дома, сквозь трещины в штукатурке, из глубины дерева, что скрипело под твоими шагами. Я чувствовал тебя каждой щёлкой, каждым холодным камнем, каждым шелестом.

Я ощущал, как ты склонялась над страницами, как замирала, встретив своё имя. Как будто в этих буквах – твоё отражение, уже знакомое, и всё же пугающее. Я слышал, как изменялось твоё дыхание, когда ты доходила до откровенных строк.

Я был рядом. Когда ты думала, что одна. Здесь, на кровати. На столе кухни. Когда снимала с себя платье, оголяя нежную кожу. Я чувствовал, как замедлялось твоё дыхание, стоило тебе остаться наедине с моими записями. Как ты скользила пальцами по строчкам, словно в этих словах была чья-то кожа. Моя кожа.

Ты склонялась над дневником и задерживала дыхание, будто я мог услышать, как бешено бьётся твоё сердце. Я наблюдал, как ты касалась себя – едва, чуть-чуть, с затаённым трепетом. Будто хотела ощутить меня – и боялась, что действительно почувствуешь. Я чувствовал, как твоё тело отзывалось на каждую фразу, как ты прижимала ладонь к груди, к животу… Как откидывалась назад, закрывала глаза и позволяла себе думать обо мне.

Ты не называла это желанием – но я знал. Я был с тобой в этот момент, в каждом твоем движении, в каждом твоем напряжении и освобождении. Я – воздух, которым ты дышишь, когда читаешь эту запись.

Сейчас я здесь, моя Ева.

ЕВА 1964 год

Она не могла читать дальше. Строки словно врастали в кожу, щекотали под рёбрами, вызывали дрожь между бёдер. Слова уже не принадлежали бумаге – они жили внутри неё, откликались жаром под кожей, в пульсе, в дыхании. Она чувствовала его всюду.

Он был за её спиной, в изгибе шеи, в тишине комнаты. В щелях паркета и в шелесте старинных обоев. Ева закрыла глаза, и в темноте он стал ещё ближе.

Он не имел плоти, но был весомее любого тела. Его дыхание обволакивало грудь, скользило по ключицам. Руки сами потянулись к одежде, и вот она уже сидела полураздетая, со сползшей блузой, и ощущала, как его прикосновения разливаются по коже медленно, как вино – от губ к горлу, к животу, к бедрам. Он знал, где коснуться, знал, как затаив дыхание, она поддаётся вперед, в воздух, в пустоту.

Пальцы её дрожали, когда она касалась себя – будто повторяла его движения, продиктованные изнутри. Он вёл её – незримый, тёмный, полный страсти. Он знал, что она его хочет. Как силу, что поглощает, проникает, растворяет.

Она прошептала его имя – и воздух сжал её в объятии, тугом и нежном. И дом, казалось, стонал вместе с ней – дерево вздыхало в стенах, трещали балки, будто он, Рафаэль, тоже не мог сдержаться.

Это было не первое прикосновение и не последнее. Это была не просто страсть, но слияние. Как будто с каждым её движением он становился более реальным, а она – менее. Он впивался в неё не телом, а памятью, желанием, тоской веков.

Когда всё стихло, Ева лежала на полу, в лунном свете, не зная, кто она теперь – девушка из плоти или ответ на его молитву. Он остался в ней – теплой тенью на внутренней стороне бёдер, эхом, вибрацией, медленно угасающим колоколом под рёбрами.

Она не знала, как долго пролежала так – может, минуты, может, часы. Всё потеряло форму. Растворилось. Оставалась только странная сладкая истома и уверенность в том, что она теперь и вправду стала частью чего-то большего. Не пленницей, но избранной. Не просто читающей чужие письма, а откликнувшейся на зов.

В какой-то миг ей показалось, что пол под ней податлив – будто он стал телом, а не деревом. Она прижалась щекой плотнее, и дом будто вздохнул под ней. Ласково, принимающе. Всё вокруг – и стены, и потолок, и занавески, что трепетали от невидимого ветра, – стало Рафаэлем.

Теперь Ева знала: всё было на месте. Она должна быть здесь. Всё её существование – только ради этой встречи, этого касания сквозь время, через шорох страниц и запах старых чернил. Она не хотела возвращаться. Не к себе, не в обычную жизнь, не в холодную постель. Она не хотела, чтобы он исчез. Решение было принято: той жизни у нее больше нет, она остается.

– Не уходи, – прошептала она в пустоту, не уверенная, откуда приходит голос – из неё или из самого дома.

Пламя свечи вытянулось в одну сторону, к двери, и Ева поняла: он снова звал её. Теперь не в дневник. А вглубь. Вглубь дома. Вглубь себя.

Она поднялась, не застегивая пуговиц, с телом, всё ещё налитым его присутствием. С дневником, прижатым к сердцу.

ДНЕВНИК РАФАЭЛЯ

Мне необходимо исповедаться перед тобой, моя прекрасная Ева. Как я уже сказал: всему виновник – я. Твоему появлению в моей жизни. Я сам привёл тебя, сам же стал жертвой собственного безумия. Это замкнутый круг, не имеющий выхода, кроме тебя.

Время для нас текло по-разному. Твоё – живое, текучее, солнечное. Моё – застывшее, как лужа подо льдом, вязло между проявлениями, в неделях и месяцах без твоего дыхания. Я тихо сходил с ума, неспособный понять, кто ты: наваждение или судьба. Порой мне казалось, что нужно тебя изгнать, вырвать из себя, потому что твой призрак пленил меня, завлёк в свою тень, увёл за грань реальности.

Но когда я нашёл вырванную тобой страницу из моего дневника, всё изменилось. Я стал одержим. Само осознание того, что ты – где-то, что ты дышишь тем же воздухом, касаешься мира, в котором меня уже нет – опьяняло. Мне стало жизненно необходимо коснуться тебя, дотянуться через вуаль, сорвать её и увидеть – действительно ли за ней стоишь ты.

Послание с твоим именем стало откровением, и вместе с ним пришло ожидание. Я стал ждать – покорно, как пёс у дверей, вслушивающийся в шорохи и шаги. Но тебя не было. Призрак исчез, а я не мог вернуть прежнего себя. Я замкнулся в поместье, в его ещё живых стенах, среди мебели, которую не касались чужие руки, в доме, который ещё не знал, что станет руинами.

Я не смог смириться с твоим исчезновением. Не переставал звать, надеяться, докричаться сквозь ткань времен. А потом… я даже не заметил, как перестал быть собой. Как растворился, как стал тем, кем стал. Я спал столетие, в доме, ставшем частью меня, пока не почувствовал: ты рядом. Ты – ещё не знающая меня. Ева, ещё не прикоснувшаяся к моим словам.

Я позвал тебя, не надеясь, что ты услышишь. Но ты пришла. Перешагнула порог, не испугавшись ни тьмы, ни запустения, ни шепчущих стен. Я не мог показаться, но ты почувствовала – уловила мою тень. И тогда я привёл тебя туда, где сердце моё билось раньше – в библиотеку. Шепотом, дыханием, трепетом. Так, как мог. Я нашёл тебя – и не смог позволить себе отпустить. Оставил тебе первый дневник, с надеждой, что ты коснёшься его, а значит прикоснешься ко мне. И ты коснулась. Я боялся, что ты не вернёшься. Но ты вернулась. И в этот миг я окончательно пробудился.

Так что, да – это я виноват. Я втянул тебя в эту завесу тайн, вплёл нас обоих в круг, который сам начертал. Я обрёк тебя на искушение, на безумие, сладкое, как сон, но чуждое покою. Надеюсь, ты сможешь простить меня, ведь я уже не в силах тебя отпустить.

ЕВА 1964 год

Ткань скользнула по телу, и блузка упала на пол, оставив после себя ощущение прохлады на коже. Ева словно и не заметила этого. Глаза слезились, но нет от грусти, а от предвкушения свободы. От любви, безумной, но все же любви, переполнявшей ее тело.

Простить Рафаэля… Она тихо рассмеялась, поглаживая кончиками пальцев последние прочитанные строчки. Да она должна благодарить его за то, что позвал ее, впустил в свой дом и отворил для нее свою душу.

– Обрек меня? – зашептала она в пустоту, хотя знала, он слышит ее. Всегда слышал. – Ты спас меня. С самого первого дня я готова была предложить тебе свое тело, свой разум, свое сердце. Все без остатка. Я готова обнажиться перед тобой физически и духовно, слившись с тобой в единое целое. Если ты думаешь, я пострадала от того, что узнала тебя, ты ошибаешься. Я исцелилась. Открыла глаза и ступила в мир, о котором и не подозревала раньше. Мне не нужно ни за что тебя прощать, а тебе – просить прощения. Просто будь со мной, а лучше забери меня к себе.

Призрачные пальцы коснулись обнаженных ключиц, и Ева замерла, сдерживая стон на губах. Касание поднялось выше, и шею пронзила сладкая боль, словно ее укусили. Но не с силой, а нежностью и желанием. Фантазия на лестнице стала реальностью, и блаженство растекалось по венам, а слезы катились по щекам.

Рафаэль вел ее на кухню, и она безропотно подчинялась ему. Скинула туфли в коридоре и босыми ногами ступала по холодному пыльному полу, шаг за шагом становясь ближе к нему.

Лунный свет пробивался в окно, заливая кухню серебряным светом, заменяя солнечный. Еве не нужно было всматриваться или освещать себе путь свечой, и она оставила ее на подоконнике. Сама же забралась на столешницу, скрестив ноги, и раскрыла дневник.

ДНЕВНИК РАФАЭЛЯ

Моя Ева. Я готов шептать эти слова тебе на ухо вечно, касаясь губами теплой кожи, вдыхая ее аромат. Ты пахнешь летним садом и свежестью ветра. Волосы мягкие и гладкие, я спрячу в них свои объятия, уткнусь лицом, чтобы раствориться. Подрагивающие от предвкушения плечи заставляют меня к ним прикоснуться, едва – едва, кончиками пальцев.

Я помню тебя на этом столе. Обнаженную и искушенную, с улыбкой на лице от собственных прикосновений. Твою вздымающуюся грудную клетку и прерывистое дыхание. Твою ладонь, скользнувшую вниз под юбку, к внутренней стороне бедер. Содрогание всего твоего тела и сладкий – сладкий стон наслаждения. Ты открыла себя в тот момент, и я не мог оторваться от тебя. Хрупкой, но сильной и такой храброй.

Как мне отпускать тебя после такого?

Я знаю, что ты чувствовала меня в том момент, но боялась принять это, а сам я и не мог проявиться. Но если ты пойдешь за мной дальше, будешь следовать моим указаниям, я встречу тебя. Смогу коснуться по настоящему, плоть к плоти.

Моя Ева

От этих слов вся она содрогалась и покрывалась мурашками, и тело ее отзывалась на его зов. Ева готова сделать все, что угодно и пойти куда угодно, лишь бы дойти до него. Узнать Рафаэля и перестать быть Марией, Аделиной, Эмой и еще кем-то, а предстать перед ним Евой. Его Евой.

Больше не было дат и подписей. Время исчезло, остановилось и потекло по новому, полностью стирая все грани. Повествования слились воедино, и написанное в дневники уже не казалось ей чем-то осязаемым. Теперь слова звучали в ее голове, и голос Рафаэля ласкал лучше рук. Глубокий и обволакивающий, бархатистый, раскатистый, словно гром. Он звал, призывая идти дальше. И Ева шла.

В мастерской держался запах розмарина, и если к другим ароматам она уже привыкла, то здесь он опьянял ее. Окно было открыто, занавески подрагивали, колышущие ночным ветром, подзывая к себе. Стопы касались бумаги на полу, сопровождая ее шаги тихим шуршанием.

Теплые, почти горячие, губы коснулись ее груди, и Ева вздрогнула, никого перед собой не увидев. Протянула руку, словно хотела коснуться щеки и… коснулась. Пальцы уперлись во что-то живое, почти видимое, но неуловимое. Поцелуи рассыпались по всему бюсту, заставляя дрожь усиливаться, а желание возрастать. Ева попятилась назад, пока не наткнулась на кресло в углу. Словно подталкиваемая руками, она медленно опустилась в него, почувствовав давление на плечах, затем на животе и бедрах. Слегка раздвинула ноги, боясь впускать его в себя, но изнывая от бесконечного желания, и почувствовала, как пальцы сжимают плоть, поднимаясь выше, глубже.

Никого. Здесь больше нет никого, кроме тебя и меня. Ни Марии, ни Аделины, только мы. Их никогда и не было, тех, других. Только ты в их глазах. Твоя душа в чужих оболочках. Не переживай, моя дорогая, нет необходимости меня ревновать. Ни к Кларе, ни к Эмме, ни к кому-либо еще. Я твой вот уже сотню лет.

Не бойся и прикоснись к себе так, как ты этого хочешь. Ощути свое собственное тепло и отпусти напряжение в теле. Забудь о доме, семье и проблемах. Теперь их нет, любовь моя. Теперь есть только ты. Узнай себя, как я знаю тебя, взгляни внутрь своего сердца. Прислушайся к своему телу и дай ему то, что оно требует. Или позволь мне позаботиться о тебе. Я с радостью возьму все в свои руки.

Избавься от лишней ткани, предоставь свое тело воздуху, дай коже дышать. Я люблю впадины на твоих бедрах, люблю родимое пятно на животе и шрамы на коленках. Выступающую влагу и неровное дыхание от возбуждения. Люблю твое смятение в глазах, когда ты осознаешь, что можешь доставить себе бесконечное удовольствие. Твою улыбку, когда думаешь обо мне.

Юбка лежала на полу, скомканная и влажная. Ева сидела в кресле, откинувшись на его спинку, закрыв глаза. В ее фантазиях над ней нависала мужская фигура, каштановые волосы щекотали грудь, сильные руки упирались в подлокотники, а тягучий голос шептал нежности. В реальности же Рафаэль касался ее невесомо, невидимо. Гладил ее, запуская стаю мурашек, целовал, обжигая, нашептывая что-то через шелест листьев за окном.

Тонкие пальцы нежно легли между ног. Туда, где было жарче всего. Ева выгнулась и силой схватилась за подлокотники. Волна внезапного наслаждения поднялась к горлу, перехватив дыхание. Плавный и бережный толчок внутрь, а за ним рваный вздох. Призрачная рука легла на рот и слегка надавила на губы, заставляя молчать. Пальцы внутри задвигались быстрее, и на глазах выступили слезы. Блаженство наполнило ее до краев. Казалось, что вместе с каждым толчком в ней появлялась новая глубина, будто он открывал дверцу в незримую комнату, прячась в ней, пока она раскрывалась всё больше.

Шея запрокинулась, и она чувствовала – губы касаются кожи, скользят вниз, к ключицам, к груди, к соскам, затвердевающим от холодного воздуха и жара призрачных поцелуев. Невидимый язык обвёл их кругами, лёгкий укус, и её тело выгнулось, не выдержав этого тонкого мучения.

Она пыталась удержать дыхание, но оно сорвалось стоном в невидимую ладонь, тихим, болезненно сладким. Слёзы катились по щекам, и ей казалось, что это не от напряжения, а от полноты – тело не умело вместить всё то, что сейчас происходило с ней.

Пальцы внутри двигались всё глубже, и каждый раз, когда она думала, что достигла предела, он находил новый, ещё более запретный уголок её желания. Вторая рука легла ей на живот, прижимая вниз, заставляя ощущать себя полностью – наполненной, распятой на собственных чувствах.

Она ощущала его бёдра у своих коленей, их вес, их движение, хотя знала – в комнате пусто. В груди поднималась волна, как шторм в море, и она понимала: ещё миг – и её разорвёт на куски.

Рафаэль шептал ей прямо в ухо – слова, которых она не запоминала, только чувствовала вибрацию голоса в костях, в сердце, внизу живота. Его дыхание обжигало её висок, пока пальцы толкали её изнутри.

Её спина выгнулась дугой, волосы упали на плечи. Она прикусила губу, но не смогла сдержать крика, он сорвался и растворился в комнате.

Кресло под её телом скрипнуло. Она будто рухнула в бездну, но в этом падении её держали невидимые руки – крепко, надёжно, так, что она не боялась.

Открыла глаза и снова увидела пустоту: темную и холодную. Дрожа, она поднялась с кресла, но не сумев удержаться на ногах, рухнула в него обратно и рассмеялась.

За окном светало, но Ева даже и не думала о том, чтобы возвращаться домой. Она уже и забыла, что жила где-то помимо заброшенного поместья. В ней больше не было места отцу и сестре, пропитанной жиром бекона закусочной и бесконечным молитвам. Ничего из этого для нее уже не существовало. Хватит. Теперь есть только она и Рафаэль.

Но вдруг… Ее тело сковал моментальный страх. Что, если… Нет, она заставила себя об этом не думать, иначе может передумать. А если это случится, ее жизнь обречена. Она найдет способ спасти и ее тоже, но позже, когда сама окажется на свободе. Да, она оставит послание, след. Что-нибудь.

Рафаэль вел, и Ева подчинялась, со скрипом ступая по половицам. В библиотеке горели свечи, создавая тень в углу. Она была неподвижна, но Ева знала, кто в ней скрывается. Медленно этот темный сгусток обретал человеческий силуэт, и можно было разглядеть голову и руки. Длинные пальцы перебирали что-то, пока еще бесформенное. А затем Ева увидела, что в руках тень Рафаэля держит книгу, переворачивая страницы одну за другой.

Тень парит к столу и усаживается на стул, берет такое же, как и она сама, перо и начинает писать. Не книга. Дневник. Ева посмотрела на третий дневник в своих руках, страницы его были пусты, но одна за другой чернильные буквы проявлялись на пожелтевшей бумаге.

Твоя кожа… ты сама даже и не подозреваешь, насколько прекрасен каждый сантиметр твоего тела, насколько оно желанно для меня. Насколько недоступно… Знаешь, я давно перестал испытывать чувство жажды, да и потребности в еде больше нет, но я знаю, что такое настоящий голод. Что это значит – чувствовать нечеловечески огромное желание, особенно к тому, кто так рядом, но недоступен.

Ты так красива в тусклом свете свечей и легкой серебряной вуали луны. Должно быть, совсем продрогла, бродя по холодной сырости дома совсем нагая. Подойди к камину, разожги огонь. Пусть его жар согревает тебя, пока этого не могу сделать я. Однако знай, Ева, что этому придет свое время. Всему свое время.

Там, в мастерской, ты была бесподобна, но я вынужден остановиться. На время, я не посмею оставить тебя насовсем. На сегодня нам стоит закончить с нашей игрой, пока я не в силах тебя вести дальше. Оставайся со мной, я буду наблюдать за тобой издалека, коснусь твоего плеча, поцелую подрагивающие во сне губы. Следующее утро тебе понравится своей безмятежностью и неторопливостью. Больше не нужно будет убегать, возвращаться, бродить в темноте… Ты, конечно, в праве вернуться к себе, но мне кажется, тебе это больше не нужно. Здесь твой дом. Я – твой дом.

ДНЕВНИК III

Глава вторая

Огонь в камине давно погас.

Ева проснулась на полу, укутавшись в шелковую простынь, о которой не помнила. Голова гудела от странных образов, тело было ломким, как после лихорадки, но удивительно лёгким. Окно в библиотеке было распахнуто, и в бледном утреннем свете клубилась пыль, танцуя в воздухе. Всё вокруг казалось зыбким, как будто дом ещё не определился – быть ли ему явью или остаться в её сне.

Она села, потянулась, и кости отозвались треском – тело не простило ей сна на полу. Но было в этом пробуждении что-то домашнее. Почти счастливое. Первое, что бросилось ей в глаза – стеллажи с книгами. Стекла, что прежде были покрыты паутинами трещин или вовсе разбиты, теперь были целы. Отражая в себе солнечный свет, они радостно поблескивали, словно подмигивали девушке. Она улыбнулась и непременно поднялась с пола. В этот раз комната выглядела… живой. Яркой, уютной, а не безжизненной, как пару дней назад. Ей уже доводилось видеть дом с солнцем за окном, а не с луной. Но теперь теплом в нем отзывался уют.

Тихо ступая босыми ногами по деревянному полу, она подошла к книжным полкам. Несколько томов лежали неровной стопкой, среди них – небольшие карточки, заложенные между страниц. На письменном столе – кавардак. Хотя, зная, кому он принадлежал, Ева предпочла бы назвать это творческим беспорядком.

На нем, под тяжелым пресс-папье, она заметила небрежно подложенный лист. Бумага была частично обуглена, как будто кто-то пытался её сжечь, но передумал. Почерк – быстрый, нервный, почти сердитый.

«…если Том решит остаться в Лионе – пусть остаётся. Я больше не собираюсь писать ему первым. Странно, не правда ли? Мы делим одинаковое лицо, но живём как чужие. Иногда я думаю, что он счастлив, а я просто всё время думаю. Это ведь тоже болезнь, верно? Ты ведь знаешь, дорогая Бет, я не…»

Она провела пальцем по оборвавшимся на полуслове строчкам. Том. Рафаэль говорил о брате. Интересно, что он имел в виду, и кому было адресовано это письмо. И почему он его так и не отправил? Ева улыбнулась, подозревая, что вскоре узнает ответы на все свои вопросы.

На одной из полок между книгой о французской философии и учебником биологии, Ева нашла старый блокнот. Первая страница была исписана заголовками – аккуратными, с выровненным полем:

1.      Монтень – Опыты

2.      Паскаль – Мысли

3.      Пруст – По направлению к Свану

4.      Флобер – Жизнь г-на Буарэ

5.      Рильке – Письма к молодому поэту (перечитать)

Что-то в этом списке было трогательно правильным – как будто он писал его в одиночестве, с чашкой кофе, в тишине. Как будто верил, что прочитанное изменит что-то в нём. Или, наоборот, поможет сохранить.

Подобные мелочи вдруг делали Рафаэля пугающе живым.

Там же за стеклом, стояла тонкая папка с карточками. Среди них – пожелтевшая фотография. Ева осторожно вынула её. Трое мужчин. Они стояли на фоне сада, окружённые роскошной листвой. Двое – юноши лет восемнадцати, не больше, оба в светлых рубашках. Один с копной вьющихся каштановых волос и тенью иронии в уголках губ. Другой – более сдержанный, тёмные глаза, напряжённая осанка, словно не привык быть в кадре.

Между ними – высокий мужчина. Очевидное сходство во внешности говорила о том, что он, скорее всего, приходился мальчишкам отцом. В нём было что-то гранитное, тяжёлое. На обороте тонким карандашным почерком было выведено: «Сады 1955 г. Том, отец и я. Матери нет уже десять лет».

Она вглядывалась в лица. Кто из них Рафаэль? Тот, кто улыбается? Или тот, кто прячет взгляд? Юноши были слишком похожи, словно близнецы. Возможно, они и были близнецами. Сердце ее заклокотало.

Ева ходила по дому медленно, будто впервые. И в то же время – как будто давно уже принадлежала ему. Ни тревоги, ни спешки. Она касалась стен, проводила пальцами по перилам, легко толкала двери – и те не сопротивлялись, открывались перед ней с протяжным скрипом, почти приветствием.

Нигде не было пыли под её ногами. Ни одна паутина не цеплялась за плечи. Воздух, хотя и пах древностью, был странно свеж. Её шаги звучали уверенно, будто дом знал их наизусть.

В прихожей, где вчера всё казалось серым и мёртвым, теперь виднелись едва заметные детали: тонкая резьба на раме зеркала, тёмный гранат в старинной ручке комода, завядший цветок в фарфоровой вазе – не сгнивший, а словно засушенный с любовью.

И с каждой комнатой, с каждым взглядом на мелочи, в ней росло странное чувство: она здесь не гость.

Дом больше не хранил тайны, а делился ими. Как будто она вернулась после долгого отсутствия, и теперь снова может расправить плечи, пить воду из старинного графина, листать книги в библиотеке, касаться шелка старых занавесок без страха быть пойманной.

Дверь распахнулась мягко, как будто сама поддалась её намерению выйти. Ева ступила босыми ступнями на каменные плиты крыльца, и только тогда вспомнила – на ней ничего не было. Только кожа, дышащая на утреннем воздухе. Но стыда не возникло, как не возникло и холода.

Ветер прошёлся по её телу с тихим, почти интимным прикосновением. Он не обжигал, не тормошил – просто гладил. Ласково коснулся бёдер, прошёлся по животу, защекотал между лопаток.

Она приподняла лицо, закрыла глаза. Солнце – ещё низкое, алое, тёплое – упало на шею, на грудь, осело на плечах. Кожа зажглась изнутри, будто напитанная чем-то невидимым. Запах – не снега, не сырости. Земля не мерзла под ногами. Вокруг не было ни одного сугроба, ни льда. Только мягкая трава, тёплая, как плоть. Зелёные листья на кустах. Редкие цветы, едва распустившиеся на ветках, будто проснулись вместе с ней. Словно на дворе стоял конец ее любимого мая, а не начало января со вчерашним хрустящим снегом под ногами.

Ева не удивилась по-настоящему. Это было как сон, где невозможно задать лишние вопросы – тело всё понимает само. Она догадывалась: это – переход. Ещё один. И сопротивляться ему не хочется.

Она сделала шаг, потом другой. Пятки мягко пружинили на земле, травинки щекотали икры. Лёгкая дрожь пробежала по телу. Ощущение было странно приятным, почти сладким. Воздух будто наполнялся ею, а она наполнялась воздухом.

Девушка обогнула дом – впервые увидела его по-настоящему. Окна смотрели в разные стороны, как глаза молчаливого существа. Дом дышал – и это было видно даже снаружи. Вдруг она заметила, что поместье предстало перед ней не развалиной, не призраком. Оно стояло крепко, словно еще не было заброшено.

Позади, за изгибом стены, открылся сад. И она замерла.

Он был не мёртв. Кусты, которые в её памяти были сухими, теперь зеленели, как будто их каждый день поливали дождём и питали солнцем. Ветви гнулись от нежных соцветий. Между деревьями пробегали лучи, оставляя на траве длинные полосы света. Всё было чуть приглушённым, как сквозь лёгкий туман.

Ева сделала ещё шаг, её тело как будто стремилось вперёд, в это утро, в этот живой пейзаж. Ветер подхватил прядь волос и обвил ею шею. Пальцы коснулись ближайшего ствола – кора была тёплой. Внутри неё разлилось странное спокойствие. Как будто она была не просто частью этой земли, а её продолжением.

Она изучала дом, чтобы узнать его лучше перед встречей с ним. Чувствовала, что должна.

Вскоре стемнело, и Ева не заметила, как ускользнул от нее световой день. Она не могла не улыбнуться приближающейся ночи, этой долгожданной тьме, в которой просыпается дом.

Она укуталась в простынь как в полотенце, скрывая грудь, и опустилась в кресло. За окном вдруг засвистела вьюга, и холодный воздух просачивался сквозь щели прохудившейся рамы. Дрожь прошла по обнаженному телу, и Ева почувствовала, что вернулась зима. Огонь в камине трещал, успокаивая, принося умиротворение в эту последнюю одинокую ночь. Последнюю наедине с дневниками Рафаэля.

Страницы в третьей тетради все еще были пусты, и она покорно ждала, когда придет время. Когда хозяин дома проснется. Минуты тянулись слишком долго, и Еву уже начало клонить в сон, когда невидимые часы вдруг пробили… полночь? Она не была уверена, но считала, что все часы отбивают лишь полночь и полдень.

Открыла дневник.

ДОМ

Всё, что неподвижно, со временем перестаёт существовать. Не разрушается, но становится фоном. Стены срастаются с тенью, воздух – с памятью, а само бытие – с бессмыслием.

На сотню лет

Один звук.

Один вздох.

Одна мысль.

Падение книги.

Скрип половиц.

Почему я остался?

Дни сливаются в толщу. Свет растворяется, становится серым. Время больше не течёт – оно давит, лежит сверху, как земля на груди.

Не всегда было так. Когда-то кто-то пел в этой кухне, смеялся, переворачивал лепёшки на сковороде. Где-то наверху – скрип кровати и голос, позвавший мать. Папка с бумагами в левом ящике, ключ от чердака под сломанной доской.

Когда-то кто-то засыпал в этой кровати, держась за чужую ладонь. Он не думал о вечности. Лишь бы темная ночь прошла, и снова утро. Солнечное, доброе и мягкое утро. Лишь бы все были живы.

Ребенок, боящийся темноты и длинных щупальцев монстра под кроватью.

Когда-то этот дом знал, что такое семья.

Детство пахло абрикосовым джемом, пузырящимся в кастрюле на кухне, отдающим стенам свой аромат. Двери хлопали. Отец ругался за не потушенную на ночь свечу. Бет зажигала ее вновь и оставалась, пока братья не уснут.

Когда-то дом был не тем, что чувствует,

а тем, что вмещает.

Но если всё разрушается, почему не разрушилось это? Если тело поддаётся тлению, почему осталась воля? Почему желание живёт, даже если его некому выразить?

Никто не открывал эту дверь с тех самых пор. Покои, где дышали не стены, а страх. Где детство – это плен, а любовь – тень от руки, не сумевшей защитить.

Где сосредоточилось его существо и образовало сердце, сплетенное из нитей энергии, желания и… страха. Страха быть заточенным в этих стенах навечно.

Комната, где все еще была жизнь, куда ветру было невозможно просочиться, где не было места холоду. Комната, где было тепло. Тепло от дыхания, живого и настоящего.

Руки. Пальцы. Длинные, тонкие, кожа отдает бледно-розовым, сквозь нее виднеются фиолетовые и красные сосуды . Он рассматривал их, как чужие, вращая ими, словно не верил, что они – часть его. Линия жизни на ладони, красные отметины на запястьях, родинки.

Теплые внутри и холодные снаружи стены поманили к себе эти руки, моля о прикосновении. Чтобы почувствовать, что за ними слышится чье-то дыхание.

Самое страшное – не пустота. Страшнее – невыносимо долгое присутствие себя самого, когда остаётся только эхо от собственных мыслей, заточивших тебя здесь.

Ручка двери повернулась, но замок не поддался, убивая всякую надежду избавиться от одиночества. Со вздохом он поднялся на ноги и снова осмотрел свои руки, а затем и ноги, облаченные в черное. Щека коснулась шершавого дерева, ухо прислушалось, ладонь легла на стену рядом. Он чувствовал, что на той стороне происходит то же самое, повторяя все его движения, словно отражение в зеркале.

Однажды по лестнице прошли босые ноги, и стало тише. Будто кто-то вспомнил забытую мелодию и тихо напевает её, не зная слов. Будто на пыльном столе снова появились тени от движущихся рук.

Комнаты все открыты, кроме одной.

Но закрыто не дерево. Закрыто то, что не должно было выжить.

– Тише, – сказала тогда женщина, накрывая ладонью горячий лоб.

Ребёнок всхлипывал сквозь сон, а в соседней комнате гремел отец. Штора колыхалась от ночного ветра. Шепот на ухо: «Я рядом. Не бойся»

Всё было уже тогда: и страх, и утешение, и одиночество и нежность, которой всегда мало.

И вот теперь, когда все кончено. Когда все, что было дорого – истлело и рассыпалось, она возвращается. Любовь, замершая в ожидании на десятилетия, но при этом пришедшая так внезапно. Причина, по которой осталась эта комната, запертая. Она одна не звала и не шептала, и не впускала, не желая быть потревоженной.

Все остальное в доме влекло к себе и с распростертыми объятиями принимало гостью, демонстрируя себя. Она с легкостью открывала любые двери и могла увидеть, что находится в каждой из комнат, это было легко. Но эта дверь. Одна единственная во всем поместье.

Темнота его не пугала, он привык жить в ней последние сто или больше лет. Он кутался в нее, как в одеяло, чтобы не видеть того, чем он стал. Но вот она… Он понял, что и для нее в темноте нет опасности. Почти. Все же ей было страшно, глубоко внутри себя, и это вызывало на его вытянутом лице тень улыбки. Осознание пришло не сразу, но ему вдруг стало ясно, что теперь он не одинок, и вскоре ее можно впустить.

Это будет нелегко, но он отопрет для нее двери, и все закончится. Невидимые оковы спадут, и он снова обретет свой привычный облик.

Стенами и лестницами он вел ее, и вот наконец на той стороне вновь послышался ее голос.

ЕВА

«Да, теперь можно»

Ева стояла напротив двери, что была заперта все это время. О том, куда она ведет, она догадалась почти сразу, почувствовав, что за ней кто-то находится. Хоть и не была уверена, но она предполагала, что он прячется за этой дверью. В своих покоях, в которые не впустил ни одну из своих женщин, о которых Ева читала в дневниках.

Стены и пол задрожали, и от вибрации задребезжали хрупкие стекла в оконных рамах. Дом вздохнул, и Ева прислонилась к двери, положила ладонь на металлическую ручку, но не торопилась открывать ее. Прежний страх вновь нагнал ее и кольнул под ребрами. Она подумала о сестре, и в желудке что-то с болью сжалось, а к горлу подкатил ком тошноты.

Она отпустила дверную ручку и отошла на пару шагов назад. Дом задрожал сильнее, и Ева испугалась, что ей не хватит времени. Пустившись бегом по коридорам, она чувствовала пробирающий холод на обнаженном теле, но не остановилась.

У Диты всегда были холодные пальцы, даже летом. Она прикладывала их к шее Евы, смеясь, и Ева вздрагивала, но никогда не убирала руку.

Они лежали на полу, под кроватью, где отец не замечал. Дышали пыльным ковром, придумывали, кто станет невидимкой, и кто кого будет спасать, если вдруг наступит конец света.

Правильно ли Ева поступила, рассказав ей о доме и приведя ее сюда? Ей казалось, что да. Даже несмотря на то, что Дита не поверила старшей сестре, Ева чувствовала, что то была необходимость, а не порыв чувств.

Когда дело было сделано, Ева вернулась к комнате Рафаэля. На этот раз она шла медленно, ведя рукой по стене, словно утешая поместье своими поглаживаниями.

– Тише-тише, я уже совсем рядом.

Перед тем, как дверь отворилась с тихим скрипом, тело дома успокоилось, утихомирилось, унялась дрожь. Еву встретили тишина и запах сырости, как после дождя. Сердце почти остановилось, когда перед ней предстал его силуэт.

Он стоял в полумраке, будто не был частью этого мира, а остался чем-то отголосочным, ещё не до конца воплотившимся. Высокий, узкий в плечах.

Тёмные, небрежные волосы, будто их давно не касалась ни щётка, ни рука, доставали до лопаток. Лицо – как из старой фотографии: бледное, с запавшими щеками и тенями под глазами, но странным образом прекрасное, как картина, которую боишься потревожить взглядом.

На нём была чёрная рубашка, почти неотличимая от теней за его спиной, а пальцы, чуть согнутые, будто всё ещё держали перо, были тонкими и сухими, но живыми, словно могли говорить без слов.

Он был не похож ни на одного мужчину, ни на того, кого можно было бы встретить на улице, ни на того, кого можно было бы придумать. В горле пересохло. Она не могла двинуться, не могла говорить. Только стояла, вглядываясь, вживаясь в его очертания.

Рафаэль, – настоящий и живой Рафаэль, – смотрел на Еву призрачным взглядом и, кажется, улыбался. Она сделала шаг вперед, он тоже шагнул ей навстречу, вытянув руки. Между ними – считаные сантиметры. Еще чуть-чуть, и они наконец коснутся друг друга. По-настоящему. Плоть к плоти.

Он коснулся её руки – осторожно, как будто примеряясь. Холод его кожи был не смертным, а иным. Таким, каким бывает забвение. Мужские пальцы гладили ее предплечья, поднимаясь выше, к плечам, словно не веря, что это происходит. Ева стояла, затаив дыхание, позволяя Рафаэлю исследовать ее, привыкнуть к ней.

Ей и самой нужно было привыкнуть, поэтому она не колыхнулась. Хотела прикрыть глаза, но передумала, не в силах перестать смотреть. После столького времени ограничения фантазиями и воображением, она просто не имела права не смотреть на него. Ее глаза желали насытиться его видом.

Все, что осталось позади, за некогда запертой дверью, растворилось. Исчезло в пустоте прошлого, и все, что было важно теперь – стояло перед ней.

Его руки дошли до ее шеи, затем до подбородка. Погладили щеки, заправили волосы за уши. Рафаэль приблизился, и Ева вдруг почувствовала тяжесть всех лет, что он провел в одиночестве среди этих стен. Еще шаг, и между ними не осталось места. Рафаэль склонился над Евой и медленно поцеловал ее, не спеша отрывать свои губы от ее.

Его силуэт, хоть и осязаемый, будто слегка колебался, как отражение в воде. Черты его лица оставались ясными, и всё же – слишком правильными, слишком нетронутыми временем, будто само время уступило ему.

Он не исчез, как мимолетное видение, как тень в библиотеке. Не растаял, не обратился в пыль, а остался. Не как сон, не как фантазия, и это заставляло сердце Евы биться чаще. И, вместе с тем, он все же казался тем, кто не обязан был оставаться.

Молчание, что повисло между ними, было не пустым, а наполненным. В нём жили отголоски шагов по пустым коридорам, дыхание за стенами, шёпот, ускользающий прежде, чем его можно было разобрать.

Он смотрел на неё, и в его взгляде читалась нежность, но за ней – что-то более глубокое. Тяжёлое, древнее, не до конца объяснимое, но до боли знакомое. Такой взгляд она уже видела. В отражении в зеркале.

Когда он повёл её за собой – не спеша, не уверенно, но с каким-то тихим знанием – Ева пошла. Ни слова не было сказано. Ни одного взгляда назад.

Дом замер, а время, казалось, свернулось в кольцо. И только свет за окном чуть дрожал, как пламя, которое могло погаснуть в любой момент.

Выбор был сделан давно, еще в самом начале. Одна потерянная душа вдруг нашла вторую такую же истерзанную и измученную. И теперь, когда души вместе, они сольются воедино, и уже никогда не вспомнят одиночества.

ЭПИЛОГ

Дита

Ночь всегда хранит в себе две стороны. Для одних она мягкая, обволакивающая, словно сама земля раскрывает объятия и бережно ведёт туда, куда нужно. Для других – пустота, чёрная до ужаса, в которой каждый шаг отзывается чужим эхом, каждое дерево кажется чужим, каждое дыхание – не своим.

Дита не спала вторые сутки. Глаза болели от слёз, тело дрожало от бессонницы, но страх не отпускал её ни на минуту. Сестра исчезла. Два дня – и ни слуха, ни вести. Только пустая кровать и тишина, которая теперь давила так же сильно, как крик.

Отец был невыносим. Он метался по дому, как загнанный зверь, требовал, кричал, стучал кулаками по столу. Его голос срывался, становился хриплым, а в глазах горело что-то почти безумное. Каждый час он допрашивал Диту – где Ева, что она замышляла, что скрывала? Но Дита и правда ничего не знала. Каждый раз она повторяла это, каждый раз чувствовала, как его злость превращается в удар – словом, взглядом, рывком за руку.

– Ты знала, – говорил он, низко, почти сквозь зубы. – Ты точно знала.

Но она молчала. Даже когда внутри всё сжималось, и хотелось выкрикнуть хоть что-нибудь – только бы прекратить этот нескончаемый допрос.

А ночью, когда отец наконец затихал, она оставалась одна – и тогда в голове начинал звучать её собственный голос. Вспоминались слова Евы. Тот дом, о котором она говорила. Тот дом, где живёт он. Дита прижималась лбом к холодному стеклу окна и смотрела в темноту. Ночь стояла глухая, вязкая, без единого огня. Там, в полях и за лесом, где-то стоял этот дом.

Единственный визит в заброшенное поместье до сих пор вызывал дрожь и чувство беспокойства. И мысль о том, что Ева могла быть там все эти два дня казалась безумной. Она сошла с ума, если видит в этой развалюхе нечто прекрасное и волшебное. Боже, она не в порядке.

Резко подскочив с кровати, Диту пронзило осознание. Ева и впрямь сошла с ума, с ней что-то не так. Ее сестра больна, и ее нужно вытащить из этого кошмара, пока это не закончилось плачевно.

Вглядываясь в ночь через холодное стекло, Дита боялась даже думать о том, чтобы отправиться в поместье. Там было слишком тихо, слишком темно, слишком пусто. Не мистично, не загадочно – просто жутко, по-настоящему страшно. Но чем дольше она стояла у окна, тем сильнее понимала: иначе она потеряет сестру.

Она надела пальто, тихо взяла фонарик и выбралась за дверь.

Дорога вела через поле, потом через узкую тропку в лес. Ветви тянулись к ней, цепляли за волосы, за рукава. Ночь глотала её шаги. В груди жила паника: стоило отвернуться, и начинало казаться, что за спиной кто-то есть.

Фонарик выхватывал лишь куски пути: мокрые корни, пятна сырой земли, припорошенной снегом, облезлую кору. Дита то и дело сбивалась, шла не туда, останавливалась, прислушивалась. Несколько раз сердце заходилось в бешеном ритме: я потерялась. Казалось, лес закрылся за её спиной, и дороги назад уже нет.

Что, если она заблудится и не сможет отыскать дорогу домой? Что будет думать отец? Что скажут в школе, как отреагируют одноклассники? Ее место за партой навсегда останется пустым или его займет кто-то другой?

Она заплакала от бессилия, но всё равно пошла дальше. Лес будто издевался над ней, повторяя те же самые стволы, те же самые ветви. И вдруг, за очередным поворотом, за мрачными деревьями – она увидела.

Дом.

Он стоял, как огромная тень, чёрный и чужой. Окна пустыми глазницами смотрели прямо на неё. Стекло было выбито, рамы перекошены. С крыши свисали лохмотья старой черепицы. Дита остановилась, не в силах сделать шаг ближе.

Калитка была закрыта. Кованая, вся в ржавчине, будто её держали веками и никогда не открывали. В свете фонаря металл казался чёрным и живым, и Дите почудилось, что узоры на прутьях шевелятся. Она протянула руку и дёрнула за холодную ручку. Калитка дрогнула, издала зловещий металлический скрежет, но не поддалась.

Сердце ухнуло вниз. Она отступила на шаг, глядя в темноту двора. Тишина стояла мёртвая, только ветер шевелил сухие ветки. Дита прижала ладонь к губам, почти готовая развернуться и убежать обратно в лес.

И вдруг – звук. Тихий, неразборчивый, словно где-то за стенами что-то скользнуло или стукнуло. Она замерла, вцепившись в фонарик так, что затекли пальцы.

– Ева?.. – позвала она, хрипло и нерешительно.

Никакого ответа. И никакого шума. Дом опять погрузился в глухое молчание.

Она снова попробовала открыть калитку. Металл лязгнул, скрежетнул, и звук отозвался в ночи так громко, что Дита вздрогнула. Казалось, что весь лес услышал этот мёртвый звон. Калитка лишь дрожала в петлях, но не открывалась.

Дита ощутила отчаяние. Но остановиться не могла. Оглянувшись назад, в тьму леса, она собрала юбки в кулак и решилась. Подошла к ограде и, цепляясь за холодные железные прутья, стала карабкаться вверх. Металл впивался в ладони, морозный воздух обжигал лёгкие. На секунду ей показалось, что платье зацепилось намертво и она останется висеть, но, сделав рывок, она перелезла и неуклюже спрыгнула вниз, ударившись о землю.

Двор встретил её пустотой. Под ногами хрустели осколки стекла и гнилые листья. Сломанные доски лежали кучами, земля местами заросла бурьяном, несмотря на зиму. Дом стоял мрачной громадой, окна зияли провалами, где когда-то было стекло.

Она подняла фонарь и пошла вперёд, к крыльцу. Дерево под ногами глухо стонало от мороза, каждая ступенька будто предупреждала её, чтобы не поднималась. Балясины на перилах были надломлены, а железная ручка двери почернела от времени.

Дита дотронулась до неё, но ручка не повернулась. Дверь оказалась запертой. Она подёргала сильнее, в отчаянии толкнула плечом – бесполезно. Затем резко остановилась и прислушалась, прислоняясь лицом к двери. Тишина, ни единого звука больше.

Сердце колотилось всё быстрее, но уйти обратно в темноту леса было страшнее, чем оказаться внутри. Тогда Дита решила обойти дом. Обходя, она освещала фонарём черноту окон, вглядывалась в провалы, надеясь увидеть в одном из них сестру. Стекло в рамах давно выбилось, и только кое-где сверкали острые осколки. Она посмотрела на верхние этажи в надежде увидеть свет в какой-нибудь из комнат, но все обволакивала чернота.

Наконец она нашла окно, в котором створка была полностью разбита. Долго колебалась, но решилась. Аккуратно положила фонарь в карман пальто, подтянулась, стараясь не зацепиться одеждой, и осторожно пролезла внутрь, пригибаясь, чтобы не порезаться о зазубренные края стекла.

Едва ступила на пол, в нос ударил запах гнили и сырости. Вытащив фонарь, она поняла, что оказалась на кухне. Вернее, в том, что когда-то было кухней.

В углу стояла старинная плита – массивная, чугунная, почерневшая, словно обугленная временем. Перед ней – разваленный стол, наполовину заваленный мусором: обломками досок, сгнившими тряпками, ржавыми жестянками. Вокруг валялись обрывки штукатурки, скопления грязи, какие-то тёмные комки, которые Дита не решалась рассматривать внимательнее.

Шкафы вдоль стен были пусты, дверцы их висели криво на петлях, будто кто-то пытался вырвать их силой. В одном из углов громоздилась куча битого стекла, блестевшего в луче фонаря, как лёд.

Стены были в похабных надписях и непристойных рисунках, сделанных местными подростками – вандалами баллончиками с краской. Где-то валялись полуразбитые пивные бутылки и фантики от чего-то съедобного. Что же Ева нашла в этой дыре?

На остатке подоконника, где ещё торчали ржавые гвозди, она заметила свечу. Маленькая, покосившаяся, с наклонившимся вбок огарком, будто забытая кем-то совсем недавно. Сердце Диты кольнуло – что-то живое здесь было, оставленное рукой, не временем.

Сжав фонарь, она прошла дальше. Вдруг луч света выхватил из тьмы пару туфель. Они лежали набок, чуть припорошенные пылью, но Дита узнала их сразу. Туфли Евы. Воздух в лёгких застыл, горло сжало, и только гул крови в ушах заполнил всё.

Она подхватила туфли и пошла дальше, дрожащей рукой освещая путь. Так она вышла в прихожую. На полу, брошенная, валялась блузка. Та самая, которую Дита видела на сестре совсем недавно. Ноги подкосились, она присела и прижала ткань к груди.

– Ева! – закричала она. Голос её дрогнул, эхом разлетелся по пустым коридорам. Ответом была мёртвая тишина.

Она медленно пошла дальше, ступая будто сквозь сон. Перед ней возросла лестница. Та же разруха, мусор, грязь, но в этой мертвой тишине ступени казались живыми. Дита поднялась наверх.

Длинный коридор встретил её запертыми дверями. И стены, ободранные, с клоками сырой штукатурки, и ни малейшего следа Евы. Дита подергала каждую ручку, но все ближайшие комнаты были на удивление заперты.

Кроме одной. Дита остановилась на пороге, крепко сжимая фонарь, и боялась шагнуть дальше.

Первые же мгновения насторожили: в воздухе витал знакомый аромат. Сладковатый, чуть терпкий, будто смесь сушёной лаванды и лёгких духов. Сердце Диты сжалось. Этот запах принадлежал Еве. Она знала его слишком хорошо – иногда он оставался на её платке или в волосах, когда они сидели рядом. Теперь же он будто впитался в воздух комнаты.

Глаза привыкали к свету фонаря, и перед ней постепенно проявлялись детали. Комната оказалась больше остальных, но не разрушенной до конца. Стены потемнели, местами облупилась штукатурка, и всё же здесь не было того запустения, что внизу. На столе у окна лежала куча книг – раскрытые, словно их кто-то недавно читал. На некоторых – закладки из пожелтевших обрывков бумаги. На столешнице поблёскивала чернильница с засохшими каплями, а рядом, среди хаоса страниц, Дита заметила фотографии. Маленькие, выцветшие, с неровными краями. Люди на них были чужими: незнакомые лица, застывшие в старомодных позах, смотрели в объектив пустыми глазами.

Ей стало холодно. Она почти слышала, как эти фотографии шуршат в темноте, будто хранят свои тайны.

Кровать у стены притягивала взгляд. Древнее резное изголовье, тяжёлая рама – всё выглядело так, будто здесь никто не жил десятки лет. Но бельё опровергало это впечатление: простыня была свежей, пусть и смятой, словно кто-то недавно ворочался во сне. Одеяло сбилось в комок, угол наволочки соскользнул. Эта мелочь поразила Диту сильнее всего. Она медленно подошла ближе, коснулась пальцами ткани – и по спине побежали мурашки. Она ожидала пыли и сырости, но вместо этого почувствовала мягкость и тепло.

Дита вглядывалась в каждую деталь: ветхую занавеску на окне, старый стул у кровати, полуразбитый шкаф. Всё говорило о прошлом, о заброшенности, и только запах духов и сбившееся бельё – о настоящем.

Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Ей хотелось закричать, позвать сестру, но она боялась услышать собственное эхо. Или – что хуже – не услышать ничего.

Дита стояла посреди странной комнаты, и сердце её колотилось так, что дрожали пальцы. Она не знала, куда идти дальше, но ноги сами вывели её в коридор. Слабый свет фонаря скользил по стенам, цеплялся за двери и обрывки обоев, пока она, почти не замечая, не оказалась у массивной створки, приоткрытой и тянувшей внутрь.

То, что открылось её взгляду, не походило ни на спальни, ни на залы, что она уже видела. Комната была огромной и тёмной. Повсюду валялись книги – на полу, на столе, в открытых шкафах с покосившимися полками. Некоторые страницы торчали наружу, обрывки хрустели под ногами. Пахло гарью и чем-то пряным.

В углу догорали свечи, их огарки растеклись на столешницу и каменный пол, словно воск замер в вечности. От камина ещё исходило слабое тепло, будто кто-то совсем недавно сидел здесь. И правда: напротив стояло кресло, его обивка была истёрта, но вмятина на сиденье говорила, что оно ещё служило кому-то.

На полу, рядом с креслом, была простыня, сброшенная небрежно, как ненужная. Чуть поодаль Дита заметила рюкзак. Узнала его сразу – он принадлежал Еве. Горло сжалось, дыхание стало рваным. Её сестра действительно была здесь. Её верхняя одежда висела на спинке стула, обувь стояла неподалёку, как будто она сняла её, чтобы отдохнуть.

– Ева! – сорвалось у Диты, и её голос раскатился по тёмным коридорам. – Ева!

Она бросилась вперёд, схватила рюкзак и прижала его к себе, будто это была сама сестра. Слёзы застилали глаза. Дита бегала по дому, освещая путь фонарём, снова и снова выкрикивала имя Евы. Ей казалось, что вот сейчас сестра отзовётся, выйдет из тени, из какой-нибудь комнаты. Но в ответ раздавалась только мёртвая тишина и эхо её шагов.

Вдруг сверху или сбоку раздался странный звук – будто что-то упало или скрипнуло. Дита замерла, сердце ухнуло в пятки. Тишина снова сомкнулась, но ей стало так страшно, что она решилась бежать.

Она поспешила к выходу, не разбирая дороги. Слезы текли по щекам, она всхлипывала, задыхалась. Она вернулась домой тем же путём, что и пришла, через окно. Оцарапала ноги и зацепилась юбкой, когда перелезала через забор, но все же сохранила рюкзак и его содержимое в целости. От страха Дита не заметила, как вновь оказалась в их с сестрой спальне.

Не раздеваясь, она рухнула на пол между двух кроватей и вывернула рюкзак Евы. Из него посыпались привычные вещи: запасная одежда, какие-то бумаги, расческа. Пакетики с сушёными травами, их запах ударил в нос. Какая-то тетрадь. Дита рывком отодвинула всё это, пока не заметила маленький сложенный листок.

На нём аккуратно было выведено её имя: «Дита».

Дрожащими руками она раскрыла листок:

Дита, прости, что ушла так. Не ищи меня. Я там, где мне наконец спокойно. Всё то, о чём я мечтала, стало реальностью. Ты пока не поймёшь, но однажды я приду за тобой, и у тебя тоже будет своя свобода. Береги себя. Я всегда с тобой.

Потом началась жизнь без Евы.

Сначала поиски. Отец кричал, рвал волосы, бегал к соседям и в полицию, обвинял всех подряд. Но через несколько недель все смолкло, как будто на дом опустилась печать молчания. Соседи шептались, что старшая дочь ушла из жизни сама. Записку, найденную Дитой, прочитали вслух – и в ней все увидели прощание, последнее слово перед смертью.

Отец принял эту версию, хотя и не смирился: в его гневе теперь жила пустота, в глазах – усталость. Он стал ещё жестче к младшей дочери, будто Ева оставила на ней свой грех.

А Дита жила – но не жила. Школа, дом, нескончаемые упрёки. Каждый вечер она брала ту самую записку и перечитывала строки, пытаясь понять, что они значат на самом деле. Иногда ей казалось, что буквы меняются, становятся иными, будто кто-то шепчет сквозь бумагу.

Прошли годы.

Отец состарился, его злость выгорела, и в доме осталась лишь тишина. Евы будто бы и не существовало. Только Дита и ее отец. Второй словно забыл о существовании старшей дочери, а вот Дита не могла выбросить из головы тот день, когда она нашла записку. Ева жила в ее сердце и мыслях все эти годы, и сама Дита постоянно цеплялась за предположения и версии. Первое время она не верила в самоубийство сестры, хотя иногда ей казалось, что в конце концов Ева потеряла рассудок. Из-за книг и историй, которые она себе напридумывала. А Дита не сумела ее спасти. Сначала она искала в словах скрытый смысл, но в конце концов страшная мысль о суициде стала единственной правдой. Смущали только слова о том, что Ева вернется за ней. Что она ее спасет. Однако со временем и эти слова выветрились, оставшись блеклым следом присутствия Евы.

Когда отец в очередной раз заставил дочь прийти в церковь на воскресную службу, кто-то обронил весть о том, что заброшенное поместье выкупил один из приезжих богачей и планирует построить на его месте дом отдыха. Сама не зная почему, но Дита почувствовала что-то странное. Словно ей было жаль, что дом забирают. Хотя, с чего бы? Он простоял руинами больше ста лет, а со дня исчезновения Евы Дита не ступала за порог дома вот уже одиннадцать лет. И даже старалась сторониться его, держаться подальше физически и мысленно.

Но сейчас в ней что-то пробудилось. Что-то похожее на ревность. Это дом ее сестры. По крайней мере его образ крепко накрепко сцепился с образом Евы, и они стали неотделимым целым для Диты.

Тем же вечером девушка решила вновь посетить поместье, вызывающее в ней страх и ненависть за то, что оно украло у нее сестру. Тело Евы так и не нашли, но Дита верила, что именно дом стал местом ее смерти. Где-то в своих недрах он до сих пор прячет сестру и не желает отпускать, а Дита боится найти.

Ночью Дита снова отправилась к дому. Днём подойти не удалось – весь двор был полон чужих голосов и металлического шума: рабочие возились с ограждением, вбивали колья, устанавливали таблички «Частная территория». Слишком много глаз, слишком много лишних слов. Но с наступлением темноты всё стихло, и лишь луна светила на пустое пространство, где недавно кипела жизнь.

Ограждение оказалось низким и шатким; Дита легко перелезла через него и оказалась на знакомой земле, которую почти не узнала. Летняя ночь меняла всё вокруг: густая трава мягко стлалась под ногами, листья деревьев шевелились тихо, как будто приветствуя её. Не было ни той сырой духоты, ни гнетущего холода, что когда-то встречали её здесь; напротив, всё выглядело ухоженным и живым, словно дом и двор пережили обновление. Воздух пах влажной зеленью, цветами и чем-то ещё, лёгким, почти незримым.

Крыльцо не внушало больше страха. Дверь поддалась сразу, без скрипа, и Дита переступила порог. Внутри царила та же заброшенность, но не мёртвая – она была какой-то упорядоченной. На полу лежала лишь пыль, не было больше гор мусора и хаоса; стены всё так же облупленные, но в их трещинах больше чувствовалась старость, чем угроза. Изредка в воздухе доносился аромат трав – тонкий, как память.

Дита шла медленно, вглядывалась в комнаты, и сердце её стучало уже не от страха, а от странного чувства узнавания. Теперь комнаты не казались чужими: они были пустыми, но открытыми, доступными, будто ждали, когда в них войдут. В какой-то миг, остановившись на пороге, она вдруг словно почувствовала, как кто-то берет её за руку, вкладывает тёплую ладонь в её ладонь. Ева. Дита закрыла глаза – и дыхание перехватило, так сильно нахлынуло воспоминание.

Она продолжала идти дальше, и каждая комната отзывалась чем-то своим. На кухне сохранился старый запах золы; в спальне сквозь щель в потолке падал узкий луч лунного света; где-то в глубине коридора поскрипывали доски, хотя шагов не было.

И вот – библиотека. Здесь перемены были ещё заметнее: книги больше не валялись в хаосе, не гнили кучами на полу. Они стояли ровными рядами, старые корешки тянулись ввысь, будто сами тянулись к глазам и рукам. Пыль лежала нетронутым слоем, но в этом порядке было что-то торжественное, странное. Стол у камина, заваленный прежде хламом, теперь был почти чист; кресло напротив стояло так, словно кто-то недавно сидел в нём.

Дита подошла ближе и провела пальцами по книгам. Между ними она заметила три тетради, аккуратно сложенные одна на другую. Бумага была не новой, но и не такой старой, чтобы рассыпаться от прикосновения. Она схватила их, сердце бешено заколотилось. В памяти всплыли рассказы Евы – про дневники какого-то Рафаэля.

Дита отложила две тетради и повернула к себе обложкой ту, на которой белой краской была выведена цифра один. Может, Ева и не сошла с ума, и выдумки о мужчине оказались не такими уж и выдумками? Может, сестра нашла в этих записях что-то такое, что могло бы объяснить ее поступок? И есть ли вероятность, что раскрыв тетрадь, Дита найдет хоть какие-нибудь ответы?

На первой странице посвящение: сестре, которую я оставила. А ниже имя автора – Ева де Ла Круа.