Читать книгу: «Роyd-Myви»

© Виктор Тао, 2025

ISBN 978-5-0068-4309-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ДЕМОНЫ ЭБОЛА

Антивирус

безмятежен, на последнем дыхании – легкий как смог, тонкий как сигарета – пепел тающий солнечной высью. невесомость в нимбах святых выпускниц, кофейных зёрен на уличном столике…

пожиратели кино, еды и рекламы. сточные канавы грезят сиянием – фриланс на игле у жизни, чей танец не отмыть до бела, даже за донейшн. видения, которые говорили, что мы станем ангелами

…на опен-эйре окурки и раскрошенное печенье. подруга бесится пытаясь снять с себя селфи, фрики предлагают минералку и алкоголь. последний энвой это воин обнявший ребёнка, улыбка отца и хрупкое мороженое

Поцелуй

Бриллианты сияющие от боли так похожи на наши сердца, что даже демоны пожалели, что связались с нами! Играем в прятки в случайном теле – найди меня, спаси от снайперов ослепших от счастья. От гимнов, впавших в пафос в честь павших и их убийц – копы в пролёте, а мы в ударе. Как боги под кайфом, как рыбы в немом кино.

Дух среди дежавю и витрин, ветер-брат обнимающий за колени… день ослеплён, шизофреничен и юн: вкус яблок хрустящий в костях и угнанный ветер из сердца ангела

Дешевый трюк

Пейзажи в багровых тонах —

в соитии цикад, треске бригантин

сгорающих в небесном экстазе. В фотонных

сумерках бродяги скучают при демонтаже

вселенной – агнцы в законе под волчьими

звездами, сердце Иисуса сгорающее

на Вудстоке

Вечный огонь в смуглых душах

язычников, шахидов под кайфом. Лавэ,

что потратил на умирающих шлюх. Слоняюсь

по улицам в пустыне граффити: сияют дни

беззвездностью измерений, призраки

льющиеся с дисплеев…

День-эфиоп, полный света и тьмы.

Друзей наполовину живых. И мертвых,

наполовину забытых. Поэзия умирающая

на черном снегу, в слабоумии озарений:

войти в эту реку дважды нельзя,

но вернуться можно

Выходные, пустая кредитка.

Свет лоснящийся сонным безмолвием,

техногенной свежестью…

Никотин

Понедельник с перламутровыми ногтями,

поезд увозящий нас – экспрессо, американо…

нищих всегда больше чем денег, а надежд – чем

живущих. Смертельное пшено, которым

Он кормит нас словно черных куриц.

Беспилотники на орбите,

бриз сметает память со своих страниц:

любая война это кровосмешение, вирусный

сериал в котором мы тут снимаемся —

сколько не глуши мотор, сердце

остается одиноким.

Дуновения наглаживают воротник

рубашки… патрули и маршрутки подбирают

поздних влюблённых – пахнет жасмином

в вечернем парке. Твоими снами

в середине лета…

но мне всё равно

Summer in the Sity

Конец гранжа и начало лета. Нас накрыло теплом и блаженством безделья. Ставками принятыми онлайн. Твой прикид, моя кредитка: творим любовь из духа святого. Чувство вины и снега… лето кончило в нас – ласточки поселились в коже как в пляжной глине, в речной долине – Пенсильвания это открытка из 60-х и полумёртвый зной…

Тела сливаются с небом… время невесомое словно фейк, желания черные как Гарлем: секс слаще сахара, дешевле сигарет – музыка умноженная на ноль, Джон Уик поимевший Эйнштейна…

Банка энергетика и сланцы, шиповник и свербящие цикады… ветер веет на маму-шамана, поцелуй ангела горький словно бессмертие – в жадном сердце, сиянии одиночества

Люди-кошки

гитара играла, изгибая ночь, комнаты

притихли в надире, в космических печах…

шелест лип и жидкий неон, сырость

сердец скользких от крови

одни в этом городе, в ночных терриконах —

среди бессонницы, созвездий… или просто

потеряли головы – обрели покой

в амнезии отчуждения. боли

Не самый удачный день

мир… беспилотники ищут цели, прежде

чем разложить нас на свет – идеальная форма

которая не исчезнет: купи меня, если успеешь.

менты, холеные иномарки… мрак застающий

нас уже спящими. пора будить – добрым словом

и контрольным в голову: здравствуй Белоснежка,

путана-воровка, которую я не знаю кому спихнуть.

в бэушной «тачке», с годовой страховкой

(чего, бл., не сделаешь ради селфи). голое лето

в плавном безделье, духота и не пахнет морем…

что-то тронуло меня в твоем полу-жесте.

друга грубоватая рука, шорох ветра —

земля принадлежит солдатам, тополиному

пуху… жизнь стынет, но мгновения еще не

холодны. еще на своем месте фотоны постепенно

тускнеющие – хочу запечатлеть это,

но (уже) не могу.

сладких снов тебе, зай…

Мосты любви

холодильник, пиво, футбол:

добрый вечер начинается не с кофе…

лайфхаки из Маха напоминают жетоны

в сломанных игровых автоматах – но

те хоть реально были полезны

город – улицы заглатывают его

пустоту, выпускают кровь: бухло сегодня

пас… отныне и вовеки – свободный столик

в «Кафе Мюллер» (бодрящий кошмар

в сумасшедшем доме)

пыльный смартфон полный

жизни и спама… в тиши бульваров

ночь заблудилась потеряв дорогу: не

гнется теперь старый тис, не узнает старый

пес… временный мир с Создателем

…гарь натянута над побережьем, солнце…

миражи струятся в сонной неге, словно кто-то

сжигает мосты – мосты любви

Мишени

на палящем солнце стояли в скорости

света. твои волосы на ветру – трепет воздушных

змеев, сияющее побережье… время это прямой

угол: можно быть внутри него, или снаружи.

лодочный стук бамбука. термические

глаза сновидений… в карманах голяк: рай

авиалайнеров и кладбище неба…

перекресток. жара, алкоголь… в апатичной

уличной толпе: кто бы ещё назвал тебя леди,

если не бомж… ты отводишь волосы со лба —

в лиловой тишине, в солнечном полу-аду

Пустоши

Масличный сад, бездорожье

пакует синеву в целлофан. Порог

выстилает степь: пыль, топот, в окнах

шепот (отец бессильно опускает голову)

Вакуум зеркала. Мел. Жара. Штиль

пересчитывает песчинки: утром встану рано.

Выйду в рассвет – территория памяти намывает

сны: будущее совершенно голое

Она похожа на грозу.

На трепет вспугнутых птиц,

остывшие объятия статуй…

Стоят электрички, время.

Зеркала дают сбой

В пустой кофейне, на краю залива…

пространство прикормленное ущербностью

зноя, шорох вентилятора под потолком

золотая пыль в зрачках

Курьер

В амфетамине улочек —

горький как кофе, худой как

Лу Рид. Слоняюсь среди рахитичной

архитектуры, с мучительной роскошью

боли: это раздражает. Св. Петербург —

классические силуэты мажут дуновения

косметикой непорочности: веду себя

как проститутка – но ничего

поделать не могу

День. Улица. Смартфон. Ап… как

послушные псы возвращаются воины,

скрипят полозья в аспирине ночи: склейка

за склейкой помаргивает экран, шепчет что-то

в самое ухо… струйки пота стекающие под

футболку: я знаю, это всего лишь

фильм – но мне заходит

Дружелюбный асфальт, голуби кочующие

по тротуарам. В мазуте воздуха полно тепла

и лени – в жимолость укутывает вечер плечи —

в аромате апатии, толчее развлечений.

Изгиб канала распятый солнцем: голый

как вечность, прекрасный как ренессанс

Обнимал нежно как друга.

Целовал в мертвую морду.

Радуга

Стаи птиц обживают крыши,

тихий миндальный воздух. Все еще

целишься в самолетик, ползущий по небу.

Овеянный прекрасным светом смерти…

Бог влюблен в меня. В мои

руки… молчаливый ветер

тишина примеривающаяся к падению

Цветок для Кристины

Пейзаж в окне, почти бесплотный —

нарывает май, опираясь о подоконник,

тишина усыпанная черной парчой

Созвездия распахнули ворота: сигареты

обрастали позолотой (время остановилось,

прикинулось мертвым) стена исцарапанная

признаниями – ещё недавно канаты натирали

безмолвие парусов, Гончих Псов

Комнаты полные соломенных

строчек, блестят полы скудоумием солнца —

притомился, сидел на коленях у ангела…

Вышли в поле ворота – день лежать

неохота… не болит голова, не спорят две

вечности за околицей – в поле: бог пыли

задёрнул зеркала, и смерть ещё мала,

как жизнь – не распустилась

бесплотной прялкой дремлет свет

сто комнатные дни гуляют эхом

36,6°

Сидели допоздна, молились огню —

розы в отвесной неге падения. Собираем

блаженство как пчёлы пыльцу, на нас лежат тени

Москвы и Беслана… Пушкин всемирный

как «ёб вашу мать»

Разбитые окна, тротуары. Энергетик,

чтобы не вырубиться – призрак тронутый

сладким кумаром… дроны сканируют синеву: ангелы

слизаны огнём – бездонны как боль, незабываемы

как проклятие… это точно просчитанный,

прекрасный мир – и нам даже

заплатили вперёд

Virginia Slims

Скамейка, пивные банки.

Кафедральный бриз тянущий вверх деревья…

Духота жуёт перекрестки, тенты летних

кафешек – денег нет, а время не ждёт,

просто подворачивается под руку…

Матовость пыли. Травы. Черная марлевая

повязка: это предохраняет. От слов влекущих

заразу опустошения. В наших телах черные

кости, милая. Что-то траурное в блуде

дневного зноя, пустота и теплая

но-шпа ветра

Тени выдуваются из-под легких

ног. Каре байков, медленно съезжающее

с пустыря: улицы готовы к изнасилованию.

Бензоколонки дымящие в сторону моря.

Духота сигарет, кочегарок… в пандемии зари,

одни: неоновый кот заражен бессмертием,

и мы глядим в его холодные глаза