Комментарии, 396 отзывов

Этот роман настолько хорош, что хочется его обнять и плакать, а потом снова перечитать и забыть прочие пелевинские снаффы, айфаки и иже с ними, ибо они только тени во мгле. Тут Пелевин не просто плюется в окружающую действительность, чтобы стереть обманывающий нас грим с ее гнусной рожи, он, прошу прощения, ЛИРИЧЕН (не спрашивайте меня, где я это рассмотрела). Из русской классики, буддизма и гомерически-горьких смешков над российскими реалиями, Пелевин сплел эдакий бич Божий и всех им отхлестал - чтоб не думали, будто что-то знают об этом странном мире.

Эта книга у меня одна из любимых, а их и десяти штук нет. Всё мне очень близко в ней, мысли, чувства, юмор. Особенно понравились безысходные ловушки разума и нашего общества, когда ты потасканный занимаешь своё место, как тебя смещают, одни вновь лезут обратно на него, другие не выдерживают этого и действительно начинает носится бык в душе в виде неосвобожденной энергии. Произведение держит качество на протяжении всей книги, держит в тонусе читателя, после уже сложно читать в другом стиле произведения. Появилась мысль, что идея жизни Петра в двух мирах, пришла в голову при чтении Достоевского, когда Раскольников под давлением бед стал странно воспринимать своё окружение, потихоньку сходить с ума, бредить во снах и наяву, автор часто упоминает Достоевского и его произведения, так что вариант, по мне так герои схожи. Очень мощная получилась глава с Сердюком, у меня часто тоже самое происходит, куда не прихожу везде становится хуже, если не становится, значит я чего-то не понял и скоро наступит полный крах. Вот и Сердюк давал клятву надеясь на светлое будущее

Готовы ли вы связать с нашим кланом свою жизнь и смерть? - Готов, - сказал он. - Готовы ли вы будете, как настоящий мужчина, бросить эфемерный цветок этой жизни в пустоту за краем обрыва, если к этому вас призовет ваше гири? - спросил Кавабата и кивнул на гравюру. Сердюк еще раз посмотрел на нее. - Готов, - сказал он. - Конечно. Цветок с обрыва - запросто.

Обычно произведения Пелевина читатель либо не понимает и не принимает, либо находится от них в полной экзальтации. У меня же было какое-то усредненное положение. Прочитав до этого пару его книг, я для себя сделал вывод, что да, автор талантлив, но как-то далек от сферы моих интересов. Не знаю, что произошло, то ли я изменился так с тех пор, то ли роман "Чапаев и Пустота" действительно настолько хорош, но впечатления после прочтения просто потрясающие. Настолько в точку написана книга и так легло все в душу, что слов не хватит передать свой восторг. Я небольшой любитель психоделики, по крайней мере, такие мэтры, как Кафка и Мураками, меня не зацепляли, и не так давно я плевался на "Алису в стране Чудес", но в случае с этим романом Пелевина все по-другому. Это оказалась самая что ни на есть моя тема. И даже немного жаль, что книга так быстро прочиталась.

Когда-то в институтские годы я прочитал эту книгу с удовольствием и немало размышлял над её проблематикой. Сейчас она случайно попалась мне на глаза, и я решил, что разница в 20+ лет – достаточный повод чтобы перечитать. На сей раз читал я долго, периодически откладывая книгу. Как тогда удовольствия не получил, но в итоге результат можно назвать скорее хорошим.

В тот период безвременья, когда книга вышла, она настолько грамотно попала в актуальность, что стала одним из манифестов молодого российского постмодерна. Как сознание главного героя мечется между психдиспансером и гражданской войной, так и сознание России по Пелевину пытается найти своё место между бандитами, западными демократическими ценностями и восточным дао.

Платформа для отсылок в книге фундаментальная. То тут, то там по тексту можно заметить следы Буддизма, Булгакова, Кастанеды и даже Набокова (тут нужно вспоминать Владимир Набоков - Приглашение на казнь ). Находить в этом лабиринте знакомые ключики сейчас было намного интереснее, чем в юности (просто потому, что ключиков нашлось намного больше).

Другая сильная сторона книги – юмор. Пелевин мастерски сплетает культурный пласт анекдотов про Чапаева с общеисторическим контентом, выдавая прекрасные перлы типа

- Я, Василий Иванович, совершенно не понимаю, как это человеку, который путает Канта с Шопенгауэром, доверили командовать дивизией.

или

- А голова твоя где? - На плечах. - А плечи где? - В комнате. - А где комната? - В доме. - А дом? - В России. - А Россия где? - В беде, Василий Иванович.

Они раскиданы по тексту щедро и неплохо воссоздают особый постмодернистский колорит на фоне неопределённого контекста страны времён гражданской войны и времени написания романа.

Однако в юности впечатления были намного ярче. Сейчас всё это показалось уже не настолько животрепещущим и актуальным. Как слепок времени — это отличная книга, возможно даже лучшая из того Пелевина, что я читал (почти всё до Виктор Пелевин - П5: Прощальные песни политических пигмеев пиндостана (сборник) включительно). Однако мне показалось, что второе прочтение в смысловой части ничем сверху меня не обогатило. Возможно я слишком много хочу от постмодерна, но ту же Татьяна Толстая - Кысь я читал неоднократно и каждый раз открывал там какие-то новые грани повествования. Читать же эту книгу третий раз явно незачем. А обычно всё, что я читаю хотя бы два раза, заслуживает быть прочитанным ещё раз.

Вездесущий символизм, масса запутанных сравнений, аллегорий и аллюзий, ускользающий сквозь пальцы (или сквозь мои недостаточно закрученные извилины) смысл - вот чем главным образом прямо-таки напичкан роман.

Но в конце концов, в этом один из сакральных уроков жизни - наощупь, вслепую пробираться через завуалированные смыслы и намёки, извлекая из них крупицы опыта. Вряд ли именно такую идею вкладывал автор в свою историю, но в том то и дело, что среди большого количества тем и идей каждый может найти что-то свое, и дзен-буддистский антураж, в котором выдержано повествование - идеальная почва для этого.

И вместе с тем персонажи вышли русскими до мозга костей. Тем интереснее наблюдать за их развитием и бесшовным совмещением казалось бы несовместимых вещей - переплетение судеб и атмосфера чего-то глубинного, непознаваемого (прямо как русская душа, уж простите за пошлость) заставляет удивляться тому, как автор все это умудрился гармонично и интересно свести во что-то общее и цельное. Понимаю, что изъясняюсь не вполне понятно и четко, но поверьте, после прочтения книги по-другому никак.

Еще я высоко оценил стилистику и писательское мастерство писателя. Для меня это было первое знакомство с Пелевиным, но точно не последнее - у человека явно Талант!

Пелевин лавиной прохладной пустоты влился в мою запечёную голову. Приятно, когда реальность этого мира пошатывается и волной по нему пробегает рябь. Застать врасплох этот мир и зацепить краем глаза отклеившийся ус или облупившуюся краску. И тогда короткие моменты неравнодушия к чему-либо рано или поздно распутываются в пустоту. По крайней мере в отсутствии какого-либо "на самом деле" сомневаться не приходится, отсюда можно плясать в сторону ненастоящести происходящего. И только зацепив это осознание нереальности, держа его за хвост, только после этого шагать в реку жизни, будь там пекло или рай на земле. Хороший спутник в таких делах - смех. Одним его прикосновением можно суровый реализм расплавить в сюр. А про Пелевина мне сказать нечего. Наверное, хорошо, что есть ещё люди, которые ничего не знают. Мне уже всё равно.

У пустоты так много лиц, Так много масок и имён, Её Великое Ничто Следит за мной со всех сторон. Скольжу в себе по пустоте, Меняю шифры и замки, Всегда один и против всех Терзаю сердце и мозги… «Агата Кристи», «Алхимик»

Предупреждение: в тексте содержатся неявные спойлеры!

А вы встречались когда-нибудь со своей внутренней Пустотой? Впрочем, нет, лучше так – как изменило вас это пренеприятнейшее событие? Потому что каждому человеку свойственно в один не самый прекрасный момент своего существования задуматься о бессмысленных и безответных вопросах о месте личности в мире, смысле жизни и прочей экзистенциальной ерунде… А потом люди обычно делятся на две группы. Первая, к которой я отношу и себя, загоняет подобные мысли куда-нибудь в дальний угол сознания и возвращается к надёжной и приземлённой обыденности. А размышления о недобром и вечном если и всплывают на поверхность в меланхолично-депрессивные моменты, то форму принимают философскую и отвлеченную, нисколько не мешающую восприятию окружающего мира. Короче, мы сводим идею к бессодержательной диалектике, тем самым избавляясь от неё на неопределённый промежуток времени.

Есть ещё представители другой группы, к которым отнесём и главного героя романа – тонко чувствующего и страдающего петербургского интеллигента. Они столкновения с Пустотой не выдерживают. (Обойдём стороной вариант, что именно они – молодцы, и их путь единственно верен, потому что позволяет отречься от материального мира.) Вся эта софистика с реальностью, которой нет, потому что всё вокруг – иллюзия, созданная чьим-то больным воображением, сводится к простейшей идее бегства от реальности. Куда деваться человеку, который не способен принять окружающую действительность? Как ему спрятаться от «быка, который мечется в музейном зале воспалённого сознания», круша всё на своём пути? Лучший вариант – стереть мир вокруг и на его месте создать новый, с абсурдными метафизическими законами, и поселиться в нём, пока граница между сном и явью не сотрётся окончательно.

Концовка романа оставляет в сознании чёткий образ – ярко освещенная комната с белыми стенами, внушительная фигура Тимура Тимуровича, участливо склонившегося над пациентом, неподвижно лежащим на кушетке. На губах последнего – тень от блаженной улыбки, а глаза незряче устремлены в невидимые дали. Во Внутреннюю Монголию, не иначе. Классическое завершение постмодернистского эксперимента с сознанием. Можно, безусловно, развить идею до почти религиозной концепции «вечного кайфа» в некоем пространстве Нигде и порадоваться подобному счастливому исходу. Однако с чисто практической точки зрения та трактовка сюжета, которая за реальность принимает современный мир с дурдомом номер 17, выглядит логичной и закономерной. Чапаев, Анна и Котовский вполне могут быть следователем, адвокатом и свидетелем в пространстве самосознания, ищущего выход (а точнее, вход) в безграничные миры, существующие исключительно у нас в голове. А Петька, четвертый, старательно бьётся лбом в наглухо запертые двери в попытке уйти от преследующей его Пустоты. И у него получилось, тут уж ничего не скажешь. К добру или к худу, но переход из реальности в сон (или в обратную сторону) прошел почти идеально.

Вопрос о том, что есть реальность, а что – сон, Пелевин оставляет открытым, и правильно. В этом и состоит основная прелесть романа: сюжет, постоянно перетекающий из одной реальности в другую, заставляет задуматься о тех самых экзистенциальных вопросах. Замечательна и форма, в которую автор воплощает идею Пустоты. Чудесны маленькие истории-зарисовки с Кавабатой, Шварценеггером и галлюциногенными грибочками. Они скрепляют магистральную линию деталями и аллюзиями, постоянно вплетающимися в ткань повествования, сдобренного, кроме психологизма, политикой и социальными проблемами. В какой-то момент традиции магического реализма переходят в фантасмагорию с Буддой, загробным миром и прочей сверхъестественной чушью – напрашивается аналогия с усугубляющимся психозом пациента. Зато идея катарсиса и закольцованности событий, хоть и не нова, но смотрится очень органично. И просто прекрасен вопрос анкеты, настигающий читателя, когда тот уже расслабился и приготовился закончить произведение прагматической ноткой:

«102. Кто создал Вселенную? а) Бог; б) Комитет солдатских матерей; в) Я; г) Котовский.»

«Чапаев и Пустота» - роман, над которым очень сложно размышлять рационально. Он вносит такой сумбур в повседневные мысли, что это сравнимо лишь с теми же экзистенциальными вопросами. Тем не менее, приятно дергать за ниточки и смотреть, куда приведёт та или иная теория, никуда, в конечном итоге, не ведущая. В конце концов, о чём рассуждать, если «для тебя карма…, для меня дхарма, а на самом деле один хрен. Пустота. Да и её на самом деле нету».

Толком не имея представления о творчестве Виктора Пелевина, я полагал, что «Чапаев и Пустота» – история об экзистенциальном кризисе Василия Ивановича. Именно поэтому роман оказался для меня полон сюрпризов, первым из которых стал главный герой по имени Пётр Пустота. Об этом я узнал из отзывов, которые решил почитать перед погружением, так сказать. Ещё одним сюрпризом стало некое особое расположение духа, которое дарит роман. Какое-то философско-ироническое с вкраплениями безразличия и отчуждённости. Чтобы перейти к следующему сюрпризу, давайте поговорим о сюжете. Значит, у нас есть две временные линии: действие одной происходит примерно в 1918 году, а второй – в конце ХХ века. Обе рассказывают о Петре, но в разных обстоятельствах: в первом случае Пётр общается с Василием Ивановичем Чапаевым, Анной и Григорием Котовским, а во втором – с Петром общаются санитары дурдома. И в этом то и заключается очередной сюрприз: обычно сюжетный ход с психлечебницей я встречаю в сериалах в качестве филлера, и необходим он, чтобы подвергнуть реальность происходящего вокруг главных героев сомнению. Сходу могу вспомнить «Тайны Смолвилля» и «Сверхъестественное», частично сюда подходит ещё «Лунный рыцарь». Но «Чапаев и Пустота» выстраивает вокруг этого весь свой сюжет. И если в начале книги читатель уверен, что линия из прошлого является плодом больного сознания главного героя, то ближе к середине эта уверенность сильно пошатнётся. А после финале вопрос, какую же из сюжетных линий можно считать главной и «реальной», становится слишком сложным, да и, по правде говоря, бессмысленным. Книга написана отличным языком, благодаря которому я её и дочитал. Не люблю сюрреализм, плохо переношу размытость сюжета, но лёгкий слог Пелевина, помноженный на его чувство юмора, буквально пронесли меня через роман. В итоге испытываю к прочитанному двойственные ощущения. С одной стороны было весело, когда автор мельчайшую деталь разжёвывал на атомы, как, например, когда описывает левый глаз Шварценеггера, который ясно выражает очень сложную гамму чувств, среди которых сила, жизнелюбие, моральная поддержка, ирония и так далее. А с другой стороны было грустно, когда внутри простой фразы: «Что меня всегда поражало, так это звездное небо под ногами и Иммануил Кант внутри нас» скрывался целый ворох подтекстов, в которых легко заблудиться, пытаясь осознать, при чём же здесь Шопенгауэр. А грустно было от понимания, что целый громадный пласт романа, скорее всего, остался мною незамеченным, так как я не знаком с философией в достаточной мере. Сюрпризов было ещё много: и тот же Шварценеггер, и японцы, и дзен-буддизм, и философско-теологические размышления в рамках понятийного аппарата криминальных элементов, и анекдоты про Петьку и Чапаева, и философские переосмысления анекдотов про Петьку и Чапаева, и много чего ещё. Хотя главным сюрпризом, наверное, для меня стал тот факт, что

Опыт знакомства с автором оказался интересным, позже обязательно прочитаю что-нибудь ещё из его творчества. Только дождусь подходящего настроения.

Много воды утекло с тех пор, как эта книга стала для меня любимой, настольной, в буквальном смысле довольно сильно изменившей мою жизнь. Мало что есть добавить к моей первой рецензии на нее... так, кое-какие детали вроде бы стали лучше заметны. Ну например, тот момент, что автор явно поиздевывается над своим героем, и отнюдь не выставляет его в бравурном свете, как это зачастую случается, мол, такой вот я недотепа, но на самом деле, очень даже ого-го-го, так вот здесь такого нет, а если и кажется, что есть, то это и правда только кажется. Вот например, знаменитое рассуждение Петра, лежащего в психушке:

Кстати, меня всегда поражала одна черта, свойственная людям, не отдающим себе отчета в собственных психических процессах. Такой человек может долгое время находиться в изоляции от внешних раздражителей, не испытывать никаких реальных потребностей - и в нем, без всякой видимой причины, вдруг возникает самопроизвольный психический процесс, который заставляет его предпринимать непредсказуемые действия в окружающем мире. Дико, должно быть, это выглядит для внешнего наблюдателя: лежит себе такой человек на спине, лежит час, другой, третий, и вдруг вскакивает, сует ноги в шлепанцы и отбывает в неизвестном направлении только потому, что его мысль по неясной причине (а может и вообще без причин) устремилась по некоему произвольному маршруту. А ведь таких людей большинство, и именно эти лунатики определяют судьбу нашего мира.

Петька в буквальном смысле лежал, то есть, находился в лежачем положении, размышляя таким образом, потому что в больнице был тихий час, а ему просто не спалось, но он все равно лежал в своей койке. И вот, буквально через абзац мы наблюдаем как Петька, доселе праздно лежавший на спине, вскакивает, надевает тапочки и покидает палату, что и наблюдает из-под одеяла его сосед по палате Мария. В общем, с ним происходит именно то, о чем Петр еще недавно с такой самонадеянной отрешенностью думал как поступают какие-то абстрактные странные люди, не отдающие себе отчета в собственных психических процессах.

Или вот еще, уже под конец книги, про подземный смех.

- Год, кажется, назад, в Петербурге, был преинтересный случай. Знаете, приезжали какие-то социал-демократы из Англии - конечно, их ужаснуло то, что они увидели, - и у нас была с ними встреча на Бассейной. По линии Союза поэтов. Там был Александр Блок, который весь вечер рассказывал им про эту самую тайную свободу, которую мы все, как он выразился, поем вослед Пушкину. Я тогда видел его в последний раз, он был весь в черном и невыразимо мрачен. Потом он ушел, и англичане, которые, конечно, ничего не поняли, стали допытываться, что же это такое - secret freedom. И никто толком не мог объяснить, пока какой-то румын, который почему-то был с англичанами, не сказал, что понимает, о чем речь. - Вот как, - сказал Котовский и посмотрел на часы. - Не волнуйтесь, уже недолго. Он сказал, что в румынском языке есть похожая идиома - "хаз барагаз" или что-то в этом роде. Не помню точно, как звучит. Означают эти слова буквально "подземный смех". Дело в том, что в средние века на Румынию часто нападали всякие кочевники, и поэтому их крестьяне строили огромные землянки, целые подземные дома, куда сгоняли свой скот, как только на горизонте поднималось облако пыли. Сами они прятались там же, а поскольку эти землянки были прекрасно замаскированы, кочевники ничего не могли найти. Крестьяне, натурально, вели себя под землей очень тихо, и только иногда, когда их уж совсем переполняла радость от того, что они так ловко всех обманули, они, зажимая рот рукой, тихо-тихо хохотали. Так вот, тайная свобода, сказал этот румын, - это когда ты сидишь между вонючих козлов и баранов и, тыча пальцем вверх, тихо-тихо хихикаешь. Знаете, Котовский, это было настолько точное описание ситуации, что я в тот же вечер перестал быть русским интеллигентом. Хохотать под землей - это не для меня. Свобода не бывает тайной.

Это то, что Петр говорил Котовскому, и самое забавное, что уже через несколько часов он и помнить не помнил о своем высокомерном заявлении, что свобода не бывает тайной, но мы-то помним! Ну вот, поползли они, значит, с Чапаевым, под землей от разошедшихся ткачей, Петька философтсвовал, тыкал вверх пальцем и зажимая рот, заходился от безудержного смеха над этими самыми ткачами, от которых они так своеобразно удирали.