Читать книгу: «Варианты тишины»

Даже разбитую жизнь можно собрать заново. Если не бояться порезаться.

Глава 1: Вязкая ночь

Ночь в доме была субстанцией плотной и вязкой, как смола на старых соснах. Она обволакивала углы, прятала звуки в вату снов и только изредка позволяла часам на кухне отсчитывать секунды робкими, механическими щелчками. Тишина была хозяйкой, её владения простирались от входной двери до дальней спальни, где Вера спала тем тяжелым сном, который приходит только под утро после двух суток ожидания.

Звук оборвал эту власть не сразу. Сначала ключ, долго и безнадежно царапавший замок, потом – утробный гул двери, впустившей сквозняк, а затем тяжелые, неровные шаги, спотыкающиеся о половицы.

Вера открыла глаза в полной темноте. Сердце стукнуло раз, другой и покатилось куда-то вниз, к самому желудку. Вставать не хотелось. Хотелось, чтобы шаги растаяли, испарились, оказались игрой воображения. Но в прихожей зажегся свет, пробившись тонкой полоской под дверью, и к свету примешалось сопение, кряхтение и сдавленный мат.

Она встала. Прохладный пол обжег пятки, и этот холод, кажется, разом прошел по всем костям, до самого затылка. Накинув халат на голые плечи, Вера бесшумно прошла по коридору и остановилась, прислонившись плечом к дверному косяку. Свет резанул по глазам.

Картина, открывшаяся ей, была до ужаса привычной и оттого особенно страшной. Глеб сидел на шатком стуле, расставив ноги, и вел ожесточенную войну с собственным ботинком. Шнурок, казалось, завязался в мертвый узел самой судьбой, а нога распухла настолько, что щегол сапога не желал поддаваться. Глеб кряхтел, налегая всем телом, готовый вот-вот рухнуть вместе с хлипкой конструкцией.

– Твою ж налево, – шипел он сквозь зубы, дергая за пятку.

Вера вздохнула. Этот вздох не был слышен, он растворился в воздухе, но вместе с ним из нее вышла капля той надежды, что еще теплилась где-то внутри два дня назад. Она просто смотрела.

Глеб, наконец, почувствовав взгляд, поднял голову. Глаза его, красные и мутные, сфокусировались на ней не сразу. На лице расцвела пьяная, кривая улыбка узнавания, которая тут же сменилась наигранным возмущением.

– О! Явилась! – голос его разорвал тишину, как ржавый гвоздь рвет тонкий шелк. – Два дня, блядь, ищем тебя! Где шляешься?

Последний рывок – и ботинок, наконец, слетел. Глеб, не удержав равновесия, вместе со стулом с грохотом повалился на пол, ударившись локтем об тумбу.

Вера смотрела на него сверху вниз. Мутный свет, разбитая фигура на полу, запах перегара и уличной грязи. К горлу подкатил ком, защипало в носу. Одна слеза, предательница, сорвалась и побежала по щеке, оставляя мокрый след. Она не стала её вытирать при нем. Просто развернулась и ушла обратно в спальню, плотно, но без истерики, прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

С пола донеслось ворчание. Глеб, морщась и потирая ушибленный локоть, поднялся на ноги.

– Ой, ой, ой, – скривился он, копируя кого-то невидимого. – Какие мы, блядь, нежные! Слезу пустили!

Раскачиваясь, держась за стены, он побрел на кухню. Яркий свет холодильника ударил по глазам, заставив сощуриться. Внутри было пусто, если не считать начатой бутылки кефира и засохшего сыра.

– Слышь, Вер! – крикнул он в пустоту коридора, не оборачиваясь. – А где у нас?..

Он махнул рукой в воздухе, пытаясь поймать ускользающее слово.

– Во страна, а! – продолжил он уже сам себе, уставившись в светящиеся недра агрегата. – И нефть в ней есть, и газ… ну, в натуре, есть! А народу, нехуй есть!

Взгляд его упал на кастрюлю с борщом, стоящую на нижней полке. Лицо осветилось довольством.

– А вот это – разговор! – пробормотал он, выуживая тяжелую эмалированную посудину.

Путь до стола составлял три шага. Глеб сделал два. Поставив кастрюлю на самый край столешницы, он развернулся к навесному шкафчику за тарелкой. Пальцы плохо слушались, ручка никак не поддавалась. В этот момент тишину ночи разорвал оглушительный, леденящий душу звон. Кастрюля, качнувшись на краю, рухнула вниз. Густой, красный, еще пахнущий свеклой и чесноком борщ растекся по линолеуму огромной лужей, осколки стекла (от разбившейся миски, стоявшей на сушке) блестели, как осколки снаряда.

Глеб замер. Медленно повернул голову, посмотрел на борщ, на опрокинутую кастрюлю, на свои носки, уже впитавшие темную жижу. Бровь его удивленно поползла вверх. Он слегка покачнулся.

– Ну, пиздец, – констатировал он с какой-то философской грустью. – Покушали, блядь.

Он со злостью пнул кастрюлю ногой. Она со скрежетом отлетела к стене. Сухие брызги борща украсили светлые обои прихожей, куда он вышел, шлепая мокрыми носками. В коридоре он стянул их, брезгливо скривился и с силой швырнул один носок в сторону кухни. Тот врезался в стену рядом со свежим пятном и, чавкнув, шлепнулся на пол.

Глеб, стоя босиком на холодном полу, сунул ноги в уличные ботинки, даже не зашнуровав.

– Дошик… – бормотал он, шаря рукой по тумбе в поисках паспорта. – Надо дошик взять… Не, ну блядь, нихуя без меня в этом доме не могут! Ни-ху-я!

Хлопнула входная дверь. Тишина вернулась, но теперь она была другой – звенящей, наполненной запахом борща и разбитой посуды.

Прошла минута. Может, две. Дверь спальни бесшумно открылась. Вера вышла в коридор, босиком, в длинной ночной рубашке. Она остановилась, оглядывая поле боя: разбросанные ботинки, носки на стене, кровавое месиво на полу кухни. Настенные часы с котами показывали два ночи.

Она медленно прошла на кухню, перешагнув через лужу. Взяла тряпку, ведро. Встала на колени прямо в холодный борщ. Глаза ее были сухими, но по щеке, по той же самой дорожке, что и полчаса назад, снова потекла слеза. Она не вытирала и эту.

Взяв пустую кастрюлю, Вера поднесла её к раковине. Эмаль была ещё теплой. Включила воду. Горячая струя ударила в остывший жир на дне, разбивая его на тысячи мелких шариков.

Вода смывала борщ. Смывала вечер. Смывала всё.

Всего четыре часа назад в этой кастрюле кипела жизнь – свежая капуста, молодая картошка, мясо, которое она специально купила на рынке. Она готовила его с мыслью, что Глеб вернется, они сядут ужинать, и будет тепло.

Теперь это все стекало в раковину. Вместе со слезами. Вместе с очередной ночью.

Сознание вернулось ударом. Глеб открыл глаза и увидел небо. Серое, утреннее, с рваными клочьями облаков. Голова раскалывалась так, будто внутри кто-то бил кувалдой по черепной коробке.

Мяч прилетел второй раз. Уже по затылку.

– Ах ты, лохушка! – заорали детские глотки где-то совсем рядом.

Глеб приподнялся на локте, мутным взглядом обвел пространство. Он сидел, прислонившись к дереву, прямо на земле в палисаднике. Собственный двор. Собственная многоэтажка напротив. Метрах в пяти гоняли мяч пацаны, один из них сейчас показывал на него пальцем и ржал.

– Дядя проснулся! Дядя, ты живой?

Глеб попытался встать. Тело не слушалось, было ватным, чужим, налитым свинцом. С третьей попытки он поднялся, цепляясь за ствол, и его вывернуло на пожухлую траву. Пацаны с воплями разбежались.

– Эй! – визгливый женский голос резанул по ушам. – Вы чего творите! А ну пошли вон! А вы, мужчина, совесть имейте! Тут дети играют! Напились и валяетесь!

Какая-то тетка с коляской смотрела на него с таким выражением, будто нашла под ногами дохлую крысу. Глеб сплюнул, вытер рот рукавом куртки и, пошатываясь, побрел к подъезду.

В голове была каша. Последние дни слиплись в один бесконечный ком. Были лица, были руки с рюмками, шумный вокзал, чей-то смех, чьи-то скандалы. Где, с кем, когда – всё перемешалось и потеряло смысл. Осталась только мысль: домой. Там Вера. Там борщ.

Подъезд. Домофон. Глеб, щурясь от тусклого утра, приложил ключ-таблетку к считывателю. Красный огонек. Раз. Два. Он постучал ключом по пластику, потер о куртку, снова приложил – ноль. Со всей дури врезал кулаком по железной двери.

Звук гулко разнесся по подъезду. И вдруг дверь щелкнула и открылась изнутри. На пороге стоял мужик в трениках, с мусорным пакетом в руке. Посмотрел на Глеба, поморщился от запаха, молча посторонился и вышел, бросив через плечо:

– Долбишься с утра пораньше…

Глеб ввалился внутрь. Лестница покачивалась перед глазами, ступени то поднимались, то опускались. Он цеплялся за перила, считал этажи. Первый. Второй. На площадке четвёртого остановился, всматриваясь в номер на двери. Тринадцать. Его квартира. И дверь та же – обшарпанный дерматин, цифры криво прикручены. Напротив, квартира родителей в которой жили уже другие люди лет десять.

Ключ не лез. Он вообще, кажется, был не от этой двери. Глеб надавил плечом – дверь не поддалась. Он отступил на шаг, вгляделся в номер. Тринадцать. Ну тринадцать же!

Глеб забарабанил кулаком по дерматину.

– Вера! – заорал он, и голос его, хриплый и пьяный, разнесся по всему подъезду. – Вера, ёбаный в рот! Опять ключ в двери оставила, дура! Открывай давай!

Он молотил в дверь, пинал её ногой в тяжелом ботинке. И вдруг замок щелкнул. Резко, коротко. Дверь распахнулась.

На пороге стоял мужик. Высокий, плечистый, в майке и семейных трусах, со спокойным, тяжелым взглядом человека, которого разбудили ни свет ни заря.

– Ты че орешь? – спросил мужик без злобы, даже с каким-то скучающим интересом. – Какого хера в дверь ломишься?

Глеб замер. Он смотрел на мужика, потом за его спину, в прихожую. Коврик. Вешалка. Всё своё, родное. И вдруг лицо его исказилось гримасой бешенства.

– Ах ты, сука! – прохрипел он, шагнув вперед. – Понял! Вера! Вера, шмара, любовника привела? Пока я там…

Мужик даже не шелохнулся, только бровь приподнял.

– Ты че, алкаш, попутал? Вали отсюда, пока ментов не вызвал.

– Кого? Ментов? – Глеба прорвало. – Да я тебя сам… Я тебя, падлу, сейчас! Убью! Век воли не видать, понял? Перережу, как барана!

Он провел большим пальцем по горлу, имитируя нож, и тут же этим же пальцем ткнул в сторону мужика, будто уже всаживал лезвие.

Мужик стоял, загораживая проход, и смотрел на этот цирк. А потом за его спиной, в полумраке прихожей, появилась фигура.

Вера. В длинном халате, заспанная, но с широко раскрытыми от ужаса глазами. Она смотрела на Глеба так, будто видела привидение.

– Олег, – тихо сказала она, положив руку на плечо мужику в майке. – Пусти его.

Мужик обернулся к ней, потом снова на Глеба. В его взгляде мелькнуло понимание.

– Это он, что ли? – спросил он у Веры негромко.

Вера кивнула, не сводя глаз с бывшего мужа. В ее взгляде не было злости. Не было даже усталости. Там был страх пополам с какой-то мертвой, всё принимающей обреченностью.

– Заходи, Глеб, – сказала она тихо. – Это Олег. Я замуж вышла. Три месяца уже.

Глеб стоял, открыв рот. Рука, которой он только что резал горло, безвольно повисла. Мир вокруг поплыл снова, но теперь не от похмелья, а от абсолютной, непереносимой ясности.

Глеб перешагнул порог. Остановился в прихожей, обвёл взглядом стены. Коврик у двери. Вешалка. Трещина в плитке, которую он заливал силиконом года три назад. И чужие тапки. Большие, мужские, чёрные, стоят ровно, носками к двери.

Вера посторонилась, пропуская. Олег стоял в проходе на кухню, сложив руки на груди. Смотрел спокойно.

– Проходи на кухню, – сказала Вера. – Сядь. Ты зелёный весь.

Глеб прошёл. Сел на табурет. Уперся локтями в стол. Стол тот же, деревянный, с пятном от утюга. Но скатерть новая, клетчатая. Солонка другая, керамическая, петухом.

Вера встала у плиты, спиной к нему, включила чайник. Олег прислонился плечом к косяку, загораживая выход.

– Ты где был? – спросила Вера, не оборачиваясь.

Глеб молчал. Смотрел на свои руки. Руки лежали на столе, пальцы чуть подрагивали.

Чайник закипел. Вера налила в кружку, поставила перед ним. Обычная кружка, из сервиза, который они покупали вместе в «Икее». Глеб взял, обжёгся, поставил обратно.

Вера села напротив. Помолчала. Потом заговорила, глядя куда-то мимо него, в окно:

– Три года, Глеб. Три года прошло. Я заявление писала. В морги звонила. По больницам ездила.

Пальцы её теребили край скатерти, скручивали ткань в жгут.

– А потом перестала. Потому что нельзя же вечно. Потому что жить как-то надо.

Глеб смотрел на неё. Родное лицо. Другое лицо. Седина на висках, которой раньше не было.

– Я не специально, Вер, – сказал он. Голос сиплый, с хрипотцой. – Так вышло.

Вера кивнула.

– Ты всегда так, – сказала она тихо. – То по делам, то не специально.

Олег кашлянул, привлекая внимание. Глеб повернул голову, посмотрел на него.

– Чай пей давай, – сказал Олег, глядя куда-то в сторону окна. – И адрес вспоминай. Своих там, может, родственников. Или друзей.

Глеб смотрел на него. Долго. Потом перевёл взгляд на Веру.

– Это кто? – спросил он.

Вера подняла глаза.

– Это Олег. Мой муж. Три месяца, как расписались.

Глеб снова посмотрел на Олега. Тот стоял, не двигаясь, сложив руки на груди. Потом перевёл взгляд на Веру. На скатерть. На свои руки.

– Три месяца, – повторил он.

Помолчал.

– А я?

Вера ответила не сразу. Посмотрела в окно, где начинал накрапывать дождь. Первые капли били по стеклу редко, с промежутками.

– А ты пропал, – сказала она.

В кухне стало тихо. Только дождь за окном набирал силу, переходил в ровный, спокойный шум.

Олег отлепился от косяка, подошёл к плите, налил себе чаю. Сел на третий табурет, тот, что у стены. Треугольник: Глеб у окна, Вера напротив, Олег сбоку, между ними и выходом.

– Я поживу пока, – сказал Глеб, глядя в стол.

Олег поперхнулся чаем, закашлялся. Вера медленно подняла глаза на бывшего мужа.

– Где поживешь?

– Здесь, – Глеб обвёл рукой кухню. – У себя.

Вера и Олег переглянулись.

– Глеб, – сказала Вера. Медленно, будто разговаривала с тяжелобольным. – Здесь теперь живём мы. Я и Олег. Это наша квартира. По документам.

Глеб поднял на неё глаза. Посмотрел долго, не мигая.

– По документам, – сказал он. – А по жизни я кто?

Глеб встал. Пошатнулся, опёрся рукой о стол. Пошёл к выходу.

Олег не шелохнулся. Только голову чуть повернул, провожая взглядом.

В дверях Глеб остановился. Обернулся. Посмотрел на Веру. На Олега. На кухню. На стол, за которым сидели трое, а теперь осталось двое.

Ничего не сказал. Вышел в прихожую.

Щёлкнул замок входной двери.

Вера сидела неподвижно, глядя в одну точку на скатерти. Олег смотрел на неё.

Дождь стучал по стеклу.

– Ну и дела, – сказал Олег.

Вера молчала.

Глава 2: Заложенный подвал

Дождь перестал так же внезапно, как начался. Глеб вышел из подъезда и остановился, глядя на мокрый асфальт, в котором дробилось утреннее небо. В груди саднило, будто там, за ребрами, кто-то провел наждачной бумагой. Он сунул руку в карман куртки, нащупал смятую пачку – пусто. Спичек тоже не было.

Ноги понесли сами. Годы протоптали тропу так глубоко, что даже провал в три года не мог её загладить. Налево, вдоль дома, через арку, мимо помойки, где вечно копошились бродячие собаки, – и вот он, знакомый двор-колодец.

Глеб остановился у входа в арку. Прислушался к себе. Сердце колотилось где-то в горле, но не от быстрой ходьбы – от того, что сейчас он увидит своих. Толик, наверное, уже там. Колян, если не налился до беспамятства. Сядем, разопьем, он расскажет, как съездил, как всё вышло само собой, не спросившись. А Вера… Вера подождет. Куда она денется.

Он шагнул в арку.

Двор встретил его тишиной. Глеб протер глаза, подумал спросонья, что ошибся местом. Скамейка, та самая, на которой они просиживали годами, была сломана. Доски выгнулись горбом, одна торчала ржавым гвоздем к небу. Вокруг ни души. Только голуби копошились в луже да бабка у дальней стены перебирала тряпье в тележке.

Глеб постоял, глядя на скамейку. Хотелось сесть, но садиться было некуда и незачем.

– Эй, – окликнул он бабку. – А где тут… ну, мужики?

Бабка подняла голову. Посмотрела на него долгим, мутным взглядом, скользнула по лицу, по мятой куртке, по грязным ботинкам. Отвернулась, будто не слышала.

Глеб сплюнул. Пошел дальше, туда, где за углом был подвал с выбитым окном. Там, бывало, ночевали, когда менты забирали на точках.

Окно было заложено кирпичом. Свежим, красным, на цементе.

Глеб смотрел на кирпичи и не понимал. В голове ворочалось что-то тяжелое, не желающее оформляться в мысль. Он полез в карман за сигаретой, вспомнил, что нет, выругался сквозь зубы и побрел дальше.

У ларька, где раньше брали «на розлив», теперь сверкала вывеска «Разливное пиво». Пластиковые двери, новенький козырек. Глеб зашел внутрь. За прилавком стояла незнакомая девка, красила ногти.

– Спичек дай, – сказал Глеб.

Девка подняла глаза, поморщилась:

– Спичек нет. Зажигалки вон, на витрине. Двадцать рублей.

Глеб пошарил по карманам. Мелочь нашлась, сколько – он не считал. Высыпал на прилавок. Девка взяла сколько надо, подвинула зажигалку.

– Слышь, – Глеб замялся. – А где Толик? Ну, который тут раньше сидел? Торговал.

Девка посмотрела на него с любопытством.

– Какой Толик? Я тут три года работаю, никакого Толика не знаю.

Глеб вышел. Зажигалку сунул в карман, но рука не вынималась, так и осталась там, сжатая в кулак.

Три года. Опять эти слова. Вера говорила. Теперь эта девка.

Он шел по двору, сам не зная куда. Ноги гудели, ботинки промокли насквозь, носки хлюпали при каждом шаге. Остановился у помойки. Посмотрел на бак, переполненный, с вываливающимися наружу пакетами. И вдруг понял, что ищет. Не Толика. Не Коляна. А себя – того, который был здесь вчера. Который знал, где сесть, куда пойти, у кого стрельнуть.

Того Глеба здесь не было.

– Эй, дядь! – окликнул его детский голос.

Глеб обернулся. У стены дома, на корточках, сидел пацан лет десяти и рисовал мелом на асфальте. Смотрел на Глеба без страха, с любопытством.

– Вы кого ищете?

Глеб хотел ответить «не твое дело», но почему-то сказал:

– Мужиков ищу. Тут сидели раньше.

Пацан пожал плечами:

– А, алкашей? Так их давно нет. Скамейку сломали, чтоб не сидели. А дед Толя, который в подвале жил, он помер в прошлом году. Я сам видел, как увозили.

Глеб смотрел на пацана. Губы шевельнулись, но звук не вышел.

– А Колян? – выдавил он наконец.

– Не знаю, – пацан снова уткнулся в рисунок. – Уехал кто-то, посадили кого-то. Мне мама не велит с ними разговаривать.

Он поднял голову, посмотрел на Глеба внимательно, прищурился.

– А вы, дядь, тоже алкаш?

Глеб не ответил. Пошел прочь, к арке, чтобы выбраться из этого двора, который стал чужим за одну ночь.

У арки остановился. Прислонился лбом к холодной, мокрой стене. Закрыл глаза. Перед глазами стояла Вера в дверном проеме, за спиной у того мужика. «Три месяца, как расписались». А пацан сказал: «Дед Толя помер в прошлом году». А девка: «Три года работаю».

Глеб открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Руки дрожали.

– Ничего не понимаю, – сказал он вслух. Голос прозвучал сипло, будто чужой.

Он вышел из арки и побрел вдоль дома, туда, где за углом, в соседнем дворе, был еще один подвал. Может, там кто-то остался. Может, Толик просто перебрался. Может, он всё перепутал и сейчас увидит знакомые лица, и всё встанет на место.

Он не заметил, как прошел два квартала. Очнулся у палатки с шаурмой. Запах жареного мяса ударил в нос, и желудок свело судорогой – Глеб вспомнил, что не ел со вчерашнего дня. А вчера… А что было вчера?

Денег не было. Он постоял, глядя, как вертится мясо на гриле, и пошел дальше.

В подвал вела железная дверь, наполовину врытая в землю. Раньше она была открыта, висела на одной петле. Сейчас висел замок. Новый, блестящий, с дождевыми каплями.

Глеб постучал. Тишина. Ударил ногой – дверь даже не дрогнула.

Из окна соседнего дома высунулась бабка:

– Чего стучишь? Нет там никого! Заварили всё, год как заварили!

Глеб поднял голову:

– А где они?

– Кто? – бабка всматривалась подслеповато.

– Ну, эти… которые тут жили.

– А шут их знает, – бабка махнула рукой. – Разогнали кого, разъехались кого. Время сейчас другое, милок. Ты сам-то кто?

Глеб не ответил. Пошел прочь.

Время другое. Три года. Замуж. Помер. Заварили. Сломали.

Слова падали в голову, как камни в колодец, и тонули без всплеска.

Он сел на лавочку у соседнего дома, уже без разбора, чья она. Руки снова полезли за сигаретой. Пусто. Он сжал пустую пачку, смял, бросил под ноги.

Мимо прошла женщина с коляской. Глянула на него, ускорила шаг. Глеб проводил её взглядом и вдруг поймал себя на мысли, что смотрит на коляску. Раньше не смотрел. Раньше было плевать.

– Глеб? – голос раздался сбоку, неуверенный, будто спрашивающий у пустоты.

Глеб повернул голову. Перед ним стоял мужик в старой болоньевой куртке, с опухшим лицом и мутными глазами. В руке – авоська с пустыми бутылками.

Глеб всмотрелся. Что-то знакомое было в этом лице, в этих бровях, в этом взгляде исподлобья.

– Колян? – сказал Глеб, и сам удивился, как сел голос.

Колян сделал шаг назад. Перекрестился.

– Мать честная… Глеб? Ты? Живой?

Глеб смотрел на него и не понимал, почему Колян крестится. Будто привидение увидел.

– Ты чего? – спросил Глеб. – С ума сошел?

Колян подошел ближе, но остановился в шаге, будто боялся прикоснуться. Смотрел в лицо, в глаза, в куртку, в ботинки.

– А мы ж тебя… – начал он и замолчал.

– Чего – меня?

Колян оглянулся по сторонам, будто ища поддержки у пустого двора. Переступил с ноги на ногу. Бутылки в авоське звякнули.

– Похоронили мы тебя, Глеб, – сказал он тихо. – Мысленно. Два года назад. Или три… А ты вон он.

Глеб молчал. Смотрел на Коляна. На его опухшее лицо, на седину в волосах, которой раньше не было. На морщины у глаз, глубокие, как трещины на асфальте.

– Садись, – сказал Глеб, освобождая место на лавке.

Колян сел. Поставил авоську между ног. Посмотрел на Глеба и быстро отвел глаза.

– Ты где был-то? – спросил он.

– Не помню, – сказал Глеб.

Колян кивнул, будто это был самый обычный ответ.

– Бывает. С Колей Таракановым тоже было. Уехал в Тверь в командировку, а вернулся через пять лет. Тоже не помнил. Спился вусмерть и помер в прошлом году.

Глеб слушал и смотрел, как во дворе голуби клюют рассыпанный корм.

– А Вера, – сказал он вдруг. – Замуж вышла?

Колян покосился на него, вздохнул.

– Давно, Глеб. Ты не тяни. Она баба молодая, чего ей одной куковать. Три года ждала, по моргам ездила. Потом перестала.

– Три года, – повторил Глеб.

– Ну да. А ты как думал?

Глеб не отвечал. Он думал, что вчера пил с Коляном. Или позавчера. Или неделю назад. А Колян говорит – три года. И сам Колян… Глеб посмотрел на него ещё раз. Колян был старый. Совсем старый. Хотя они ж ровесники.

– Слышь, Коль, – сказал Глеб. – А сколько нам лет?

Колян усмехнулся, показав редкие зубы:

– А ты чё, год рождения забыл? Мне пятьдесят два. Тебе, стало быть, пятьдесят один. А чё?

Глеб замолчал. Он помнил, что ему сорок восемь. Твердо помнил. Сорок восемь исполнилось перед тем, как… Перед чем?

– Коль, – сказал он медленно. – Какой сейчас год?

Колян посмотрел на него долго, внимательно. В глазах его мелькнуло что-то похожее на жалость.

– Глеб, ты чё? Совсем плохой? Две тысячи двадцать четвёртый на дворе.

Глеб закрыл глаза. В груди зашевелилось что-то большое, холодное, поднимающееся изнутри. Он попытался вспомнить, какой год был тогда, когда он в последний раз видел Веру. Когда уходил. Когда садился в поезд. Две тысячи двадцать первый? Двадцатый? Он не помнил. Провал. Чёрная, абсолютная пустота.

– А я помню, – сказал он вслух. – Я помню, как вчера с тобой пил. На точке. У ларька. Ты ещё бутылку разбил.

Колян вздохнул.

– Так то, Глеб, три года назад было. Или четыре. Я уж и не помню. Мы тогда с тобой каждый день пили. Все дни перемешались.

Глеб молчал. Сидел, смотрел перед собой. В голове было пусто и холодно, как в том подвале, который заложили кирпичом.

Колян поерзал на лавке.

– Ты это… идти куда-то собираешься? Или как?

Глеб повернул к нему голову. Посмотрел пустыми глазами.

– А куда идти?

Колян пожал плечами.

– Ну, не знаю. Жить где-то надо. Документы есть?

Глеб похлопал по карманам. Во внутреннем кармане куртки нащупал что-то твердое. Вытащил. Паспорт. Старый, потрепанный, в грязной обложке. Открыл. Фотография смотрела на него чужим, более молодым лицом. Год рождения. Прописка. Та самая квартира, где теперь живет Олег.

– Есть, – сказал он.

– Ну и ладно, – Колян поднялся, подхватил авоську. – Пошли, что ли. Тут недалеко хата есть, можно перетереть, обмыть встречу. У меня немного есть.

Глеб смотрел на него снизу вверх.

– А Вера?

Колян поморщился.

– Глеб, ты брось. Вера – прошлое. Там теперь другой хозяин. Ты сам видел.

Глеб вспомнил. Мужик в майке. Спокойные глаза. «Чай пей давай. И адрес вспоминай».

– Видел, – сказал он.

– Ну вот. Пошли.

Глеб поднялся. Ноги слушались плохо, колени дрожали. Он сделал шаг за Коляном, потом остановился.

– Коль, – окликнул он.

Колян обернулся.

– А че мыть будем?

Колян усмехнулся:

– Встречу, Глеб. Трёхлетней давности встречу.

Они пошли через двор. Глеб оглянулся на лавку, где только что сидел. Показалось, что там остался сидеть кто-то другой – тот, кто ещё верил, что всё можно вернуть.

Но лавка была пуста. Только голуби копошились в пыли.

В подъезде пахло кошками и кислыми щами. Колян поднимался медленно, держась за перила, на втором этаже остановился перевести дух. Глеб ждал сзади, глядя на его согнутую спину.

– Ты чего такой старый стал? – спросил Глеб.

Колян обернулся, хрипло рассмеялся:

– А ты в зеркало давно смотрелся?

Глеб промолчал. Зеркала он не помнил с тех пор, как… Давно.

Квартира была на третьем этаже, дверь обшарпанная, с цифрами, написанными фломастером. Колян долго возился ключом, матерясь сквозь зубы, наконец открыл.

Внутри было темно, пахло перегаром, сыростью и еще чем-то сладковатым, тошнотворным. Глеб перешагнул порог и остановился.

В комнате, на продавленном диване, сидели двое. Мужик в тельняшке, лысый, с синими наколками на руках, и женщина неопределенного возраста, в халате, с растрепанными крашеными волосами. На столе стояла початая бутылка, лежал раскрошенный хлеб и селедка на газете.

Мужик поднял голову, посмотрел на Глеба мутным взглядом.

– Это кто? – спросил он Коляна.

– Свой, – Колян прошел к столу, поставил авоську. – Глеб. Помнишь, я рассказывал? Пропал года три назад.

Мужик всмотрелся. Женщина тоже уставилась на Глеба с любопытством.

– А, – сказал мужик. – Воскрес, значит. Бывает. Садись, Глеб. Наливай.

Глеб стоял в дверях, не в силах сделать шаг. Он смотрел на эту комнату, на этих людей, на бутылку, на селедку на газете. И вдруг с чудовищной, режущей ясностью понял: это и есть его дом. Теперь. Здесь.

Ни Веры. Ни квартиры. Ни прошлого. Только этот стол, эти люди, эта бутылка.

Он шагнул вперед. Сел на табурет, который скрипнул под ним. Женщина подвинула ему граненый стакан, мутный, с разводами.

– Наливай, – сказала она. – С прибытием, что ли.

Глеб взял бутылку. Водка плеснулась о стенки. Он налил полный стакан, до краев.

Мужик в тельняшке поднял свой:

– Ну, давай. За то, чтоб не пропадать.

Все выпили. Глеб тоже. Водка обожгла горло, покатилась внутрь горячим комом. Он занюхал рукавом, крякнул.

Женщина закусывала селедкой, чавкала. Колян полез в карман за сигаретами.

Глеб сидел и смотрел в одну точку на стене. Там, над диваном, висел старый календарь. Две тысячи двадцать второй год. Ноябрь.

Он перевел взгляд на окно. За окном светило солнце, блики прыгали по мокрому асфальту. Хороший день. Тёплый.

Глеб налил ещё.

Глава 3: Чекушка в рюкзаке

Солнце било в глаза сквозь редкие кроны тополей, и Глеб зажмурился, переворачиваясь на лавке. Спина затекла, шею свело – спать на голых досках организм отвык за те годы, которых, как выяснилось, не было. Или были.

Он сел, свесив ноги, и долго смотрел на свои ботинки. Сырые, грязные, в засохшей бордовой каше – то ли борщ, то ли грязь, то ли кровь. Память ворочалась где-то в затылке тяжелым, не желающим просыпаться зверем. Вчера… или не вчера… был Колян. Точно был. Или не точно? Какая-то хата, бутылка, селедка на газете. А до этого – двор, пацан с мелом, бабка с тележкой. А до этого – дверь. Чужая дверь с родным номером. И Вера за спиной у мужика в майке.

Глеб провел ладонью по лицу, будто пытаясь стереть наваждение. Ладонь была шершавая, колючая – небритая уже несколько дней. Или лет. Он сунул руку в карман, нащупал паспорт. Вытащил, раскрыл. Фотография смотрела чужими глазами. Прописка – та самая, тринадцатая квартира.

Он закрыл паспорт и уставился в пустоту.

Идти больше некуда. Не к Коляну же, который то ли был, то ли нет, в ту хату, где чавкала женщина и висел календарь две тысячи двадцать второго года. Вера – единственная зацепка за нормальную жизнь. Даже если та жизнь теперь с другим. Хотя бы в долг попросить. Хотя бы объяснить. Хотя бы посмотреть в глаза.

Глеб поднялся. Ноги гудели, но слушались. Он пошел через двор, мимо сломанной скамейки, мимо подвала с кирпичной кладкой, мимо ларька, где девушка красила ногти и не знала никакого Толика. Солнце поднималось выше, день обещал быть теплым. Ранняя осень, или позднее лето, или что там сейчас – Глеб не знал. Он знал только, что надо идти.

Подъезд пахнул кошками и хлоркой – убирали недавно. Лифт не работал, и Глеб пошел пешком, держась за перила, считая ступени. Первый. Второй. Третий. Четвёртый. Площадка знакомая до каждой царапины на стене, до каждого пятна на полу. Дверь тринадцатая. Дерматин, цифры криво прикручены.

Глеб постоял, собираясь с духом. Нажал кнопку звонка.

Тишина. Он позвонил еще раз. Потом шаги. Неуверенные, медленные. Щелчок замка.

Дверь открылась.

Вера стояла на пороге. В халате, накинутом на плечи, с мокрыми волосами – только из душа. Лицо ее, когда она увидела Глеба, изменилось так быстро, что он не успел проследить все фазы. Сначала удивление – широко раскрытые глаза. Потом недоверие – она моргнула, будто проверяя, не мерещится ли. Потом боль – губы дрогнули, сжались в нитку. И наконец гнев, который прорвался наружу не криком, нет – страшным, сдавленным выдохом.

– Ты…

Она сделала шаг назад, впуская его в прихожую, и вдруг накинулась, заколотив кулаками по груди, по плечам, по куртке. Удары были слабыми, женскими, но Глеб стоял не шелохнувшись, принимая их, как принимают наказание.

– Где ты был?! – голос ее срывался, переходил в визг, в плач. – Год! Целый год, скотина! Я все морги обзвонила! Заявление написала, что пропал человек! Ты понимаешь, что я пережила? Ты понимаешь?!

Глеб молчал. Он смотрел на нее и не узнавал. Под глазами – черные круги, на висках – седина, которой раньше не было. И морщины. Много морщин, будто за одну минуту пролегли.

– Вер… – начал он, но она перебила:

– Не смей! Не смей ничего говорить! Год! Я думала, ты умер! Лежишь где-нибудь в канаве, и собаки тебя грызут! А ты… ты…

Она закрыла лицо руками и зарыдала. Плечи ее тряслись. Глеб протянул руку, хотел погладить по голове, но она отшатнулась, будто от удара.

– Не трогай! – выкрикнула она сквозь слезы. – Не прикасайся!

Глеб опустил руку. Стоял в прихожей, не зная, куда деть себя, глядя на знакомые стены. Коврик у двери. Вешалка. Трещина в плитке. И вдруг он увидел. У стены, рядом с тумбочкой, стояли мужские тапки. Большие, черные, носками к двери. Те самые. Или другие?

– Вер, – сказал он тихо. – А у тебя…

Она подняла голову, вытерла слезы рукавом халата. Проследила за его взглядом.

– Тапки? Наташка просила передать своему, забыла забрать. А что?

– Ничего, – Глеб отвел глаза.

Она взяла себя в руки. Шмыгнула носом, запахнула халат.

– Проходи на кухню. Есть будешь?

Глеб кивнул. Он вдруг понял, что дико голоден. Вчера… или когда там… он ел только селедку, и то не факт.

Кухня была той же. Стол, табуретки, шкафчики, плита. И запах – запах борща. Свежего, только что сваренного. Вера поставила перед ним тарелку, налила полную, ложку положила. Глеб вцепился в еду, забыв обо всем. Она села напротив, смотрела, как он жует, и молчала.

Он ел и краем глаза замечал детали. На подоконнике – новая кружка, керамическая, с петухом. Такая же была у Коляна в хате? Нет, у Коляна была другая. Или была? Глеб уже не был уверен. На стене – старые часы с котами, тикают, показывают одиннадцать утра. В углу – швабра с тряпкой, еще влажной.

– Доел? – спросила Вера, когда он отодвинул пустую тарелку.

Глеб кивнул.

– Рассказывай, – сказала она. – Только без бреда. Где ты был?

И Глеб рассказал. Про поезд, из которого выпал кусок жизни. Про то, как очнулся в палисаднике, как долбился в свою дверь, как открыл мужик в майке и Вера стояла у него за спиной. Про дворы, про заложенный подвал, про пацана с мелом, про Коляна, про календарь 2022 года, про хату, где пили и чавкала женщина.

Вера слушала молча. Лицо ее становилось все более напряженным, брови сошлись к переносице. Когда он закончил, она долго смотрела в окно, потом перевела взгляд на него.

– Глеб, – сказала она тихо. – Ты понимаешь, что несешь? Какой мужик? Какая Вера за его спиной? Я одна живу. Год одна. Никого у меня нет и не было.

Глеб открыл рот, но она остановила его жестом.

– Ты пропал год назад. Тринадцатого сентября. Помнишь? Нет, не помнишь. Ты вообще ничего не помнишь. Я тогда перерыла все – больницы, морги, полицию. Писала заявление, что пропал человек. Меня твой Колян утешал, между прочим. Который, по-твоему, встретил тебя вчера.

– Колян? – Глеб не понимал.

– Колян. Он сейчас работает, завязал. В магазине сторожем. Я его неделю назад видела, он спрашивал, не нашелся ли ты. Сказал, что тебя не видел с тех пор, как ты пропал. И это, Глеб, был год назад.

Глеб молчал. В голове ворочалось что-то тяжелое, не желающее складываться в картину.

– А Колян, – сказал он медленно, – он не пил? Не был в той хате?

Вера посмотрела на него с жалостью.

– Глеб, послушай себя. Ты говоришь про хату, про календарь, про мужика в майке. Это все у тебя в голове. Белая горячка называется. Алкогольный психоз. Ты год пил, Глеб. Где-то шатался, ночевал где придется, пил. А теперь память отшибло, и мозг заполняет дыры тем, что насочинял.

– Я не пил год, – сказал Глеб упрямо. – Я был… я не знаю где, но не год. Я помню, как вчера…

– Ты ничего не помнишь, – перебила Вера. – Ты сам сказал, что не помнишь, что было вчера. Ты помнишь какой-то бред, который тебе приснился. Или привиделся. Это болезнь, Глеб. Тебя лечить надо.

Она встала, подошла к окну. Постояла, глядя во двор. Потом решительно повернулась, взяла телефон.

– Наташ, привет. Да, это я. Слушай, он нашелся. Глеб. Да. Нет, не в себе. Говорит, что я замужем, что мужика какого-то видел, что три года прошло. Кошмар, да. Слушай, а Максим не мог бы приехать? Прямо сейчас? Ну да, он же у тебя… Да, спасибо огромное. Ждем.

Она положила трубку, посмотрела на Глеба.

– Сейчас Наташа с Максимом приедут. Максим – брат Наташин, психотерапевт. Он разберется.

– В дурку меня хочешь сдать? – Глеб вскочил, табуретка опрокинулась. – Не поеду я никуда! У меня паспорт есть, я сам…

– Сядь, – сказала Вера устало. – Никто тебя никуда не сдает. Максим просто поговорит с тобой. Он поможет. Если не хочешь лечиться – дело твое, но хотя бы пойми, что с тобой происходит. Или ты хочешь так и жить – с тараканами в голове?

Глеб стоял, тяжело дыша. Потом поднял табуретку, сел.

– Ладно, – буркнул он. – Пусть приезжают.

Они сидели молча. Вера смотрела в окно, Глеб – на свои руки, лежащие на столе. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, спрятал под стол.

Звонок в дверь прозвучал неожиданно громко. Вера пошла открывать. Вернулась с Наташей и мужчиной в очках, с аккуратной бородкой, в легкой куртке. Мужчина нес небольшой портфель.

– Здравствуйте, – сказал он, протягивая Глебу руку. – Максим. Очень приятно.

Глеб пожал руку, не вставая. Ладонь у Максима была сухая, теплая, уверенная.

– Чай будешь? – спросила Вера у Наташи.

– Давай, – та кивнула и села на табуретку у стены, внимательно разглядывая Глеба.

Максим сел напротив Глеба, положил портфель на колени, но не открывал. Посмотрел спокойно, доброжелательно.

– Рассказывайте, Глеб. Что случилось?

Глеб покосился на Веру. Она стояла у плиты, спиной к нему, ждала, пока закипит чайник.

– А она уже рассказала, – буркнул он.

– Я хочу от вас услышать, – мягко сказал Максим. – Своими словами.

Глеб помолчал. Потом заговорил. Снова про поезд, про провал, про палисадник, про дверь, про мужика в майке. Про Коляна, про подвал, про пацана. Максим слушал не перебивая, только изредка кивал. Когда Глеб дошел до календаря 2022 года, Максим чуть приподнял бровь, но ничего не сказал.

Глеб закончил. На кухне стало тихо. Чайник закипел и щелкнул, отключаясь. Вера разлила чай по кружкам, поставила перед Максимом, перед Глебом, села сама.

– Глеб, – сказал Максим спокойно. – Вы можете назвать сегодняшнее число?

Глеб задумался. Пятнадцатое? Шестнадцатое? Он посмотрел на часы с котами, но они показывали только время.

– Не знаю, – признался он.

– А месяц?

– Сентябрь? – неуверенно сказал Глеб. – Или октябрь?

– Сентября пятнадцатое, – сказала Вера тихо. – Год две тысячи двадцать третий.

Максим кивнул.

– Глеб, вы говорите, что видели у Коляна календарь за 2022 год. Это возможно, если календарь старый. Но вы утверждаете, что прошло три года, а календарь был 2022. Если бы прошло три года, какой год должен быть сейчас?

Глеб посчитал. 2022 плюс три – 2025. А Вера сказала – 2023.

– Не сходится, – сказал он тихо.

– Не сходится, – подтвердил Максим. – Вы помните, как попали в тот подвал, где якобы жил Колян?

– Не помню. Просто оказался там.

– А как нашли Коляна?

– Он сам меня нашел. На лавке.

– На какой лавке?

– У дома, где… – Глеб запнулся. Он вдруг понял, что не может вспомнить, у какого именно дома. Двор был знакомый, но какой – нет.

– Вы понимаете, Глеб, – мягко сказал Максим, – что все ваши воспоминания о последних днях – это скорее всего конфабуляции? Так называемые ложные воспоминания. Мозг не терпит пустоты. Если реальность выпала, он заполняет пробелы тем, что насочинял сам. Вы могли видеть лица знакомых людей, слышать голоса, даже ощущать запахи – но на самом деле ничего этого не было.

Глеб молчал. Он смотрел на свою кружку, на чай, на пузырьки воздуха, поднимающиеся со дна.

– А мужик? – спросил он, не поднимая глаз. – В майке. На пороге.

Максим пожал плечами.

– Могло быть всё что угодно. Сосед, который зашел за солью. Дальний родственник. Или просто галлюцинация – вы же были в тяжелом состоянии. Вы помните его лицо?

– Смутно.

– А Веру за его спиной помните?

– Отчетливо.

Максим посмотрел на Веру. Та сидела, вцепившись пальцами в кружку, побелевшими костяшками.

– Это характерно, – сказал Максим. – Образ близкого человека часто встраивается в ложные воспоминания как якорь. Вы хотели вернуться домой, хотели увидеть Веру, и мозг дорисовал картинку. Но поскольку она была не одна (в реальности или в вашем воображении), вы дорисовали и мужчину.

Глеб поднял голову. Посмотрел на Максима долгим взглядом.

– Вы хотите сказать, что я всё это придумал?

– Не придумали, – поправил Максим. – Ваш мозг это сконструировал. Это большая разница. Вы не виноваты, вы болеете. Алкоголизм, особенно в тяжелой форме, разрушает структуры мозга, отвечающие за память. Корсаковский синдром называется. Человек помнит далекое прошлое, но не помнит, что было вчера, и заполняет пробелы вымыслами.

Глеб перевел взгляд на Веру. Она смотрела на него, и в глазах ее была такая боль, что он не выдержал, отвел глаза.

– И что теперь? – спросил он хрипло.

– Теперь лечиться, – сказал Максим. – Добровольно, конечно. Я могу дать направление в наркодиспансер, там подберут терапию. Это долго, но это работает. Память, скорее всего, не восстановится полностью, но вы хотя бы перестанете видеть то, чего нет.

– А если я не пойду?

Максим развел руками.

– Тогда будете жить так. С тараканами. Год, два, десять. Только учтите: алкоголь разрушает мозг дальше. Галлюцинации станут ярче, потом добавятся страхи, агрессия. Итог вы знаете.

Глеб посмотрел в окно. Солнце светило ярко, блики прыгали по стеклу. Хороший день. Теплый.

– Ладно, – сказал он. – Я подумаю.

Максим кивнул, поднялся.

– Думайте. Но недолго. Вера, я позвоню, скажу, куда обратиться.

– Спасибо, Максим, – Вера тоже встала. – Наташ, вы идите, я провожу.

Наташа поднялась, бросила на Глеба сочувственный взгляд, вышла за Максимом. Вера пошла провожать. Глеб остался один.

Он сидел, глядя в одну точку на стене. Потом встал, подошел к окну. Во дворе, на лавочке, сидели люди – бабки, мамаши с колясками, пацаны с мячом. Обычный двор, обычная жизнь.

И вдруг он увидел.

У стены дома, на корточках, сидел пацан. Тот самый. В той же куртке, с тем же мелом в руке. Он рисовал на асфальте, поднимал голову, смотрел на окна. И вдруг посмотрел прямо на Глеба. Улыбнулся. Помахал рукой.

Глеб замер. Сердце заколотилось где-то в горле.

– Вера! – крикнул он хрипло.

Вера вошла на кухню:

– Чего?

– Смотри, – Глеб показал в окно. – Вон там, пацан. Видишь?

Вера подошла, прищурилась, всмотрелась.

– Где?

– Да вон же! У стены, с мелом!

Вера смотрела долго. Потом перевела взгляд на Глеба.

– Там никого нет, Глеб.

– Нету, – сказал Глеб. Голос сел, пришлось откашляться. – Ушел. А был… ну, показалось, наверно.

Вера молчала долго. Потом вздохнула, запахнула халат.

– Постелю тебе на диване, – сказала она устало. – Завтра к врачу пойдем.

Глеб кивнул. Вышел из кухни, прошел в комнату. Диван был старый, знакомый, с продавленными подушками. Вера принесла подушку, плед, бросила молча. Постояла в дверях, глядя на него, хотела что-то сказать, но только махнула рукой и ушла в спальню. Щелкнул замок.

Глеб лежал на диване, глядя в потолок. В комнате было темно, только из кухни пробивалась полоска света. Где-то за стеной тикали часы с котами. За окном – редкие машины, далекий лай собаки.

Он ворочался долго. Плед сбился, подушка казалась то слишком высокой, то слишком плоской. Сон не шел. В голове мешались лица – Вера с мокрыми волосами, Максим в очках, пацан с мелом. Колян в авоське с бутылками. Мужик в майке на пороге.

Глеб сел. Посидел, свесив ноги. Прислушался – в спальне тихо. Встал, босиком прошел к шкафу. Старый, рассохшийся, со скрипучей дверцей. Открыл осторожно, чтобы не скрипнуло. Пошарил рукой на верхней полке, среди пыльных коробок и старого тряпья.

Пальцы нащупали брезент. Рыбацкий рюкзак. Тот самый, с которым он ездил на Волгу много лет назад. Глеб стянул его вниз, поставил на пол. Расстегнул молнию – она заела, пришлось дернуть. Внутри, в самом низу, под рваной сеткой и засохшими червями в спичечном коробке, лежала она.

Чекушка.

Глеб вытащил ее, повертел в руках. Стекло было холодным, жидкость плескалась тускло, без цвета. Он открутил пробку, понюхал. Водка как водка. Паленая, дешевая, но своя.

Сел на пол, спиной к шкафу. Сделал глоток. Обожгло горло, покатилось внутрь теплом. Сделал еще. Сидел, смотрел в стену, где в темноте угадывались обои в цветочек, те же, что были десять лет назад.

– Вот страна, а, – прошептал он одними губами. – Дожили…

Помолчал, глядя в одну точку. Сделал еще глоток. В голове начало теплеть, мысли расползались, как тараканы от света.

– Не, вот каждому дай, – зашептал он снова, глядя куда-то сквозь стену. – Каждому, блин, дай – и живут. А я чё?

Он поднес чекушку к губам, допил почти до дна. Осталось на донышке.

– А потом удивляются, – сказал он совсем тихо, почти беззвучно. – Ну!

Он сидел на полу, прислонившись спиной к шкафу, и смотрел в стену. В спальне было тихо. За окном проехала машина, осветив потолок фарами, и снова стало темно.

Глеб поставил пустую чекушку на пол рядом с собой. Посидел еще немного, потом закрыл глаза.

Глава 4: Оранжевая «копейка»

Он открыл глаза и некоторое время просто смотрел в небо. Серое, низкое, с быстрыми рваными облаками. Было прохладно, но не холодно – та особенная утренняя свежесть, которая бывает только в конце лета, когда осень уже дышит в спину, но еще не решается шагнуть.

Глеб приподнялся на локте. Лавка. Та же самая? Он огляделся. Двор был узнаваем и неузнаваем одновременно. Дома те же, но какие-то другие. Присмотрелся – на стене не было кондиционеров. Ни одного. Окна деревянные, старые, с белыми наличниками, которые он помнил еще с детства, но которые исчезли давно, когда ставили пластик.

Он сел. Голова гудела, но не так, как обычно после пьянки, – глухо, отстраненно, будто болела не у него, а у кого-то другого.

Из подъезда вышла женщина. Широкие брюки, кофта с дурацкими подплечниками, на голове косынка. Она прошагала мимо, даже не взглянув, и Глеб машинально отметил, что таких одежд не видел лет двадцать, а то и больше.

Он встал. Ноги слушались плохо, но идти можно было. Сделал несколько шагов к арке и замер.

На углу, там, где сейчас стоял ларек с шаурмой, был пустырь. Ни ларька, ничего. Только старая рекламная тумба, оклеенная обрывками афиш. Он подошел ближе. «Ансамбль „Самоцветы“», «Лекция о вреде алкоголизма», «Прием стеклопосуды».

Глеб провел рукой по шершавой бумаге. Она была настоящей. Не сон, не галлюцинация. Он отошел, оглянулся на дом. Тот же, его дом. Но другой.

Из подъезда, из того самого, где была тринадцатая квартира, вышла девушка.

Глеб смотрел и не верил глазам. Вера. Молодая. Очень молодая – лет восемнадцать, может, девятнадцать. Длинные волосы собраны в хвост, легкое платье в цветочек, туфельки на невысоком каблуке. Она шла быстрой, легкой походкой, с сумкой через плечо, и что-то напевала себе под нос.

Глеб рванул с места. Ноги понесли сами, переставлялись как чужие, но он успел перехватить ее у выхода из арки.

– Вер! – выдохнул он, схватив за руку.

Девушка дернулась, испуганно вскрикнула, попыталась вырваться.

– Пустите! Вы кто?

Он смотрел в ее лицо. Чистое, без морщин, без той усталости, которую он привык видеть. Глаза большие, испуганные, смотрят на него как на чужого.

– Вер, это я, Глеб! – он не отпускал, боялся, что если отпустит – исчезнет. – Ты что, не узнаешь?

– Отпустите, пожалуйста! – она вырывалась, озираясь по сторонам. – Артем!

Из арки вылетел парень. Крепкий, плечистый, в джинсах и простой майке. Он с разбегу врезался в Глеба, отшвырнул его к стене, заслонил собой девушку.

– Ты чего, дед? – голос молодой, злой. – Охренел совсем?

Глеб ударился спиной, сполз по стене, поднял голову и замер.

Артем. Молодой, здоровый, злой. Тот самый Артем, который пропал в девяностых. Которого искали, но не нашли. Который был первым.

– Артем… – выдохнул Глеб.

Парень нахмурился.

– Ты меня знаешь?

Глеб смотрел на него снизу вверх и не мог вымолвить ни слова. Он знал этого человека. Двадцать с лишним лет. Но для Артема он был чужим – старым, грязным, страшным алкашом, который пристал к девушке.

– Ты… – голос Глеба сел, пришлось откашляться. – Ты Артем. Мы… мы дружили. Потом ты пропал.

Артем переглянулся с Верой. Она все еще жалось к стене, сжимая сумку.

– Слышь, дед, – Артем шагнул ближе, но уже без злости, скорее с брезгливой жалостью. – Ты иди проспись. И к людям не лезь. А то в следующий раз по-другому поговорим.

Он взял Веру за руку, и они пошли прочь. Она оглянулась один раз – быстро, испуганно – и снова отвернулась. Артем что-то говорил ей, успокаивал, обнимал за плечи.

Глеб сидел на земле у стены и смотрел им вслед. Молодые. Красивые. Вместе.

Он поднялся не сразу. Сначала просто сидел, глядя в одну точку на асфальте. Потом, когда ноги окрепли, встал и побрел прочь, сам не зная куда.

Вышел на площадь. Ту самую, где в молодости они тусовались с пацанами, пили портвейн, курили «Приму», провожали девчонок. Площадь была почти такой же, как в его памяти. Почти.

Он остановился у фонтана. Фонтан работал, вода журчала, по краям сидели люди. Молодые, старые, с детьми. Все в одежде, которая резала глаз – широкие брюки, кофты с подкладными плечами, у женщин дурацкие косынки и огромные сумки.

– Молодой человек, не подскажете, который час?

Глеб обернулся. Старушка с авоськой, в которой торчали батон и бутылка кефира, смотрела на него вопросительно.

Он машинально глянул на запястье. Часов не было.

– Не знаю, – сказал он хрипло. – Извините.

Старушка покачала головой и пошла дальше.

Глеб подошел к газетному киоску. В стекле витрины увидел свое отражение – старый, опухший, небритый, в грязной куртке. И рядом с отражением – газеты. «Правда», «Известия», «Труд». Дата на «Правде» – 16 августа 1991 года.

Он смотрел на дату и не понимал. Не мог понять. В голове было пусто и холодно.

– Мужик, дай прикурить, – кто-то тронул за плечо.

Глеб обернулся. Пацан лет семнадцати, в кожаной куртке, с кассетником в руках, протягивал мятую сигарету.

– Не курю, – сказал Глеб.

– А чего тогда стоишь? – пацан пожал плечами и отошел к другим.

Глеб побрел дальше. Сам не заметил, как ноги принесли обратно, к тому же двору, к той же лавке. Он сел. Руки дрожали. Он спрятал их в карманы и вдруг нащупал что-то твердое.

Вытащил. Чекушка. Та самая, недопитая. Осталось на донышке.

Он смотрел на бутылку долго, вертел в руках, читал этикетку – дешевая водка, каких полно в любом ларьке. Только здесь, в этом времени, таких этикеток еще не было.

Или были? Он уже не знал.

Скрутил пробку. Сделал глоток. Водка обожгла горло, покатилась внутрь теплом. Он сидел на лавке, пил и смотрел, как по двору ходят люди из другого времени. Как женщина выгуливает собаку – смешного лохматого пса, каких теперь не держат. Как пацаны гоняют мяч, и у них не телефоны в руках, а просто мяч. Как из окон доносится радио – «Русское радио»? Нет, что-то другое, старое.

Он допил остатки. Пустая чекушка валялась под ногами. Глеб поднял ее, повертел, бросил обратно.

– Вот страна, а, – сказал он вслух. Голос прозвучал сипло, будто чужой. – В прошлое и без загранника летаем.

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривая, невеселая. Мысль пришла не сразу, выползла откуда-то изнутри, тяжелая, липкая: а ведь можно найти себя. Того, пацана, который сейчас где-то гоняет в футбол или курит за гаражами. Можно подойти, сесть рядом, сказать: «Слышь, мелкий, не пей ты эту дрянь, не связывайся с теми, с кем не надо, береги Веру, когда она появится». Или просто погладить по голове, как отец никогда не гладил.

Отец.

Глеб поднялся. Ноги слушались плохо, но идти можно было.

Подъезд пах так же, как тридцать лет спустя, – кошками, сыростью и вареной картошкой. Те же ступеньки, те же царапины на стенах, те же почтовые ящики, только без домофона, просто щели, куда газеты бросали. Четвертый этаж. Двенадцатая квартира.

Он постоял перед дверью. Старая, обитая дерматином, с цифрами, выведенными масляной краской от руки. Сердце колотилось где-то в горле, мешало дышать. Он поднял руку и постучал.

Шаги. Те самые, которые он помнил с детства – тяжелые, уверенные, чуть шаркающие. Щелчок замка. Дверь открылась.

Глеб смотрел и не верил глазам. Отец. Молодой. Лет сорок пять, не больше. В тренировочных штанах, в майке, с газетой в руке. Волосы темные, без седины. Лицо чистое, без тех глубоких морщин, которые Глеб помнил по больничным фотографиям.

– Вам кого? – спросил отец. Голос тот же. Родной. Чужой.

Глеб открыл рот и понял, что не может вымолвить ни слова. Стоял, смотрел, и где-то внутри, в груди, поднималось что-то горячее, сжимало горло, лезло в глаза.

– Вы… – начал он и замолчал.

Отец смотрел на него с недоумением, чуть прищурившись. На лице читалось: алкаш местный, мало ли их тут шастает.

– Я к Глебу, – выдавил Глеб наконец. – К сыну вашему. Мы… друзья.

Отец моргнул, и что-то в его лице изменилось – подозрение сменилось легким удивлением.

– А он с пацанами гуляет, – сказал отец. – На поле, за домами. В футбол гоняют. А вы заходите, подождите, если хотите. Чайник поставлю.

– Нет, – Глеб отшатнулся, будто от удара. – Я сам… Я найду. Спасибо.

Он повернулся и пошел вниз, почти побежал, чтобы отец не увидел его лица. На лестнице остановился, прижался лбом к холодной стене, зажмурился. В груди саднило, будто там, за ребрами, кто-то провел наждачной бумагой.

Потом выдохнул и пошел дальше.

Дворы текли мимо, знакомые и чужие одновременно. Вот здесь был гараж, где они курили первые сигареты, давясь и кашляя. Вот здесь стояла будка с водой – раньше за ней выстраивались очереди, пока не провели воду в дома. Вот здесь, за этим углом, он в первый раз поцеловал девчонку – не Веру, другую, имя уже стерлось из памяти.

Он вышел к дороге и остановился.

У обочины стояла «копейка». Оранжевая, ржавая, пыльная, с номерами, которые сейчас уже не увидишь. Из подъезда как раз выходил Артем. Молодой, здоровый, в тех же джинсах и майке, что и утром. Он открыл дверцу, нагнулся, сказал что-то в салон и полез внутрь.

Глеб рванул вперед. Ноги сами понесли, руки уже поднялись, чтобы закричать, замахать, остановить. И вдруг он замер.

Руки водителя на руле. Пальцы в наколках. Синие узлы, перстни, кресты. Блатные. Зековские.

«Если я его спасу, – подумал Глеб. – Если крикну, если вытащу…»

Машина тронулась. Артем даже не оглянулся. «Копейка» выехала со двора, свернула за угол и исчезла.

Глеб стоял с поднятой рукой, как идиот. Опустил. Смотрел на пустую дорогу.

– Тогда они будут вместе, – сказал он тихо. – Тогда меня не будет.

Он провожал взглядом исчезнувшую машину и видел перед собой другое: Веру с мокрыми волосами, Веру на коленях перед разлитым борщом, Веру, закрывающую дверь спальни. И себя. Себя не было.

Он постоял еще минуту, запоминая номер. Потом развернулся и пошел дальше.

Пивная была на углу, возле гастронома. Мужики стояли прямо на улице, прислонившись к стене, держали в руках запотевшие кружки. Глеб подошел, встал рядом.

– Здарова, мужики, – сказал он.

Ему кивнули, подвинулись. Кто-то протянул кружку. Он взял, выпил залпом, обжигая горло холодной пеной. Поставил пустую, вытер рот рукавом.

– Жизнь, – сказал кто-то рядом.

– Жизнь, – согласился Глеб.

Пили долго. Говорили ни о чем – о работе, о футболе, о том, что водка опять подорожала, о том, что скоро зима, а дров нет. Глеб слушал вполуха, пил, и мир вокруг плыл, качался, терял очертания.

Когда подошли двое в форме, он уже с трудом стоял на ногах.

– Так, граждане, – сказал один, молодой, с красным лицом и усами. – Нарушаете. Расходитесь.

Мужики заворчали, но начали потихоньку разбредаться. Глеб тоже двинулся, но ноги заплелись, и он чуть не упал. Усатый поддержал его за локоть.

– Осторожнее.

– Извините, товарищ полицейский, – сказал Глеб, пытаясь выровняться. – Всё, уходим. Сейчас.

Усатый замер. Второй, стоявший чуть поодаль, тоже обернулся.

– Ты чего? – спросил усатый, вглядываясь в лицо Глеба. – Какой полицейский? Ты что, с луны свалился?

Глеб моргнул, пытаясь понять, что сказал не так. И вдруг до него дошло. Полицейский. Милиция. Двадцать первый век. Здесь другое.

– Извините, – сказал он быстро. – Извините, товарищ милиционер. Глупая шутка. Сорвалось. Голова…

Усатый смотрел на него с подозрением, но уже не зло, скорее с брезгливой жалостью.

– Иди проспись, – сказал он и отпустил локоть.

Глеб кивнул, сделал шаг, остановился. В голове, сквозь мутную пелену опьянения, пробилась мысль. Машина. Артем. Наколки.

– Товарищ милиционер, – сказал он, поворачиваясь. – Тут такое дело… Я бандитов видел.

Усатый нахмурился, подошел ближе.

– Каких бандитов?

– Разборки у них были, – Глеб говорил быстро, сбивчиво, боясь, что слова разбегутся, как тараканы. – Они человека в багажник запихнули. Пацана молодого. Я его знаю.

– Где? Когда?

– Тут, недалеко. Оранжевая «копейка», номер… – Глеб назвал цифры, которые успел запомнить. – У водилы пальцы в наколках, я видел, когда он за руль садился. А пацан – Артем, Свягенцев фамилия. Мать у него управдом. Хороший мальчик, не бандит.

Усатый переглянулся со вторым.

– Пойдем, – сказал он коротко. – В отделении разберемся.

Отделение было старым, с высокими потолками и вытертым линолеумом. Глеб сидел на скамейке в коридоре, сжимая руки в кулаки, чтобы не дрожали. Водка выветривалась, оставляя после себя тошноту и пустоту.

За дверью кабинета говорили. Слова долетали обрывками:

– ДПС остановила по ориентировке… Те самые… Оружие, деньги… И парень с ними, живой… Не в багажнике, на заднем сиденье… Свягенцев этот… Успели, слава богу…

Глеб слушал и смотрел в одну точку на стене. Там, в тридцать первом веке, висело объявление о прививках.

Дверь открылась. Вышел тот самый усатый, уже без фуражки, с папкой в руках.

– Завтра придешь, – сказал он, глядя на Глеба устало и вместе с тем как-то по-новому – с уважением, что ли. – С паспортом. Показания оформим.

– А парень? – спросил Глеб.

– Жив парень. Спасибо тебе. Вовремя сообщил.

Глеб кивнул, поднялся. Пошел к выходу, шатаясь, держась за стену. На пороге остановился, обернулся. Хотел спросить, можно ли увидеть Артема, но передумал. Вышел в ночь.

Ночь была теплой, звездной. Он шел через дворы сам не зная как, но ноги несли сами. Мимо гаражей, мимо детской площадки, мимо того самого подъезда, где в тринадцатой квартире сейчас жили чужие люди.

Лавка была на месте. Та же самая. Он сел, откинулся на спинку, поднял голову к небу. Звезды висели низко, крупные, как в детстве.

Где-то залаяла собака. Где-то хлопнула дверь. Где-то далеко, на площади, играла музыка – то ли «Маяк», то ли еще что-то старое, забытое.

Глеб закрыл глаза, но сон не приходил. Мысли ворочались где-то в затылке, тяжелые, липкие, не давали провалиться в темноту.

Артем жив.

Эта мысль стучала в виске, как муха о стекло. Жив. Не пропал. Не сгинул в девяностых, как без вести. Сидит сейчас где-то в отделении, молодой, здоровый, с испуганными глазами, и пишет показания. Или мать уже прибежала, управдомша, обнимает, плачет. Завтра они пойдут домой вместе. А послезавтра он встретит Веру. И все пойдет по-другому.

Тогда меня не будет.

Глеб открыл глаза, посмотрел на звезды. Они висели низко, крупные, как в детстве, когда он лежал на этой же лавке и считал их, загадывая желания. Какие желания он загадывал тогда? Не помнил. Стерлось.

Как я вообще сюда попал?

Он попытался вспомнить последнее, что было там, в его времени. Чекушка. Рыбацкий рюкзак. Холодный пол. Вера за стеной. Он пил, сидя на полу, прислонившись спиной к шкафу. А потом…

Пустота.

Галлюцинации, – подумал он. – Максим говорил. Белая горячка. Мозг заполняет дыры.

Он хмыкнул, попытался вспомнить слово, которым Максим называл эти ложные воспоминания. Мудреное, ученое. Камфуляции? Не то. Каступуляции? Тьфу ты, запутался совсем.

– Кастрапуляции какие-то, – сказал он вслух, и собственный голос прозвучал глухо, будто из-под воды.

Значит, это тоже галлюцинация? Этот двор, эти звезды, отец в тренировочных штанах, Артем, садящийся в оранжевую «копейку»? Или там, в будущем, была галлюцинация? А здесь – правда?

Он потер лицо ладонями. Кожа была шершавая, колючая, настоящая. Лавка под ним была твердая, настоящая. Темнота взяла его мягко, без борьбы. Он плыл в ней, как щепка в реке, не сопротивляясь, не пытаясь выбраться. Где-то далеко, над головой, еще мерцали звезды. Потом и они погасли.

Глава 5: Чужая жена

Утро пришло тихо, без боли.

Глеб открыл глаза и долго лежал, глядя в небо. Серое, с редкими просветами, оно плыло над ним, как плыло всегда – равнодушное, вечное, своё. Он попробовал пошевелиться и удивился: голова не гудела, кости не ломило, руки не тряслись. Похмелье было каким-то другим – лёгким, почти невесомым, будто пил не он, а кто-то другой, а ему только память оставили.

Глеб сел. Лавка под ним была та же – со щербинкой на левом краю, с выщерблиной, куда стекала дождевая вода. Он сидел на этой лавке сотни раз, в десятке жизней, и каждый раз она была одной и той же.

Двор был тот же. Дома те же. Деревья те же. Всё знакомое до боли, до рези в глазах.

Из подъезда вышел мужик с собакой. Глеб глянул мельком – дядя Коля с третьего этажа, всю жизнь в этом доме. И только через секунду до него дошло: у дяди Коли никогда не было собаки. Они ж лет десять в одном подъезде живут, Глеб точно знал – никакой собаки. А тут белая, лохматая, прыгает вокруг, поводок натягивает.

Глеб протёр глаза. Показалось, наверно. С похмелья всякое бывает.

Он встал и пошёл к подъезду. Ноги сами несли – к тринадцатой квартире, к Вере. Она всегда была точкой отсчёта, якорем, единственным, что имело смысл.

В подъезде пахло кошками и хлоркой – как во всех его жизнях. Он начал подниматься по лестнице, считая ступени, как делал тысячу раз.

На втором этаже он услышал шаги сверху. Кто-то спускался – медленно, с остановками, с привычным шарканьем, от которого у Глеба вдруг сжалось сердце.

Из-за поворота вышла женщина.

Пустая сумка-тележка громыхала по ступенькам, колеса подпрыгивали на стыках плитки. Женщина глянула на него мельком и уже хотела пройти мимо, но Глеб замер, вцепившись в перила.

Он узнал её не сразу. Сначала просто знакомая походка, потом поворот головы, потом – профиль. И мир вокруг перестал существовать.

Мать.

Она была живая. Седая, в старом пальто, с платком на голове – та самая, которую он хоронил десять лет назад. Глеб помнил гроб. Помнил, как земля стучала по крышке. Помнил, как пил потом сорок дней, а на сорок первый не мог встать. Помнил всё.

А она стояла перед ним живая и смотрела недовольно, как в детстве, когда он приходил поздно.

– Ты чего тут стоишь? – голос её резанул по живому, такой родной, такой настоящий. – На работу опоздаешь! Я тебе сколько раз говорила – выходи заранее, не позорься перед начальством.

Глеб молчал. Смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. Губы шевелились, но звук не шёл.

– Ты чего, Глеб? – мать вгляделась в его лицо, и тревога мелькнула в глазах. – Заболел? На тебе лица нет.

Он собрал себя по кускам. Заставил рот открыться:

– Да нет, мам… Я выходной взял.

– Выходной? – она нахмурилась, но смягчилась. – С чего это? Ты ж в прошлый вторник отгулы брал.

– Переработка была. Начальство разрешило.

Мать посмотрела подозрительно, но кивнула на свою тележку:

– Ну раз выходной, пойдём со мной. Поможешь донести. А то я одна с этой колымагой мучаюсь.

Она уже пошла вниз, не оборачиваясь, уверенная, что он пойдёт следом. Глеб сорвался с места, догнал, забрал у неё тележку. Руки дрожали, но он сжал ручку покрепче.

Они вышли из подъезда. Солнце уже поднялось выше, тени стали короче. Мать шла рядом, чуть прихрамывая – Глеб заметил, что раньше этой хромоты не было. Или была? Он уже ничего не понимал.

– Ты с Артёмом вчера виделся? – спросила мать между делом.

Глеб вздрогнул.

– С Артёмом?

– Ну да. Он заходил, спрашивал, не видала ли тебя. Говорит, созванивались вы вроде.

– А… – Глеб не знал, что ответить. – Да, виделись. Вчера.

– Хороший он парень, – мать покачала головой. – С Верой своей души не чает. Все бы так жили.

Вера. Артём. Души не чает. Слова падали в голову, как камни в колодец, и тонули без всплеска.

– А Наташа звонила вчера, – продолжала мать. – Волновалась. Говорит, ты с работы пораньше ушёл, не заболел ли? Я сказала – нормально всё, в отпуске он. Ты ей сам позвони, чтоб не переживала.

Наташа. Жена. Которая волнуется. А Глеб даже не помнил её лица.

– Позвоню, – сказал он хрипло.

– Позвони, – мать кивнула. – Хорошая она женщина. Другая бы давно… ну, сама знаешь.

Она не договорила, но Глеб понял. В этой жизни он не пил. Или пил так, что жена не уходила. А он не помнил этого себя.

– А Вера как? – спросил он осторожно.

– Вера? – мать удивлённо обернулась. – А чего ей сделается? Работает, с Артёмом живут. Детей вот только нет, но это уж как Бог даст. Ты чего спрашиваешь?

– Да так, – Глеб пожал плечами. – Вспомнил просто. Мы ж с детства знакомы.

– Ну знакомы, – мать кивнула. – Все вы с детства знакомы. Только она свою жизнь устроила, а ты свою. У каждого своя.

Они дошли до магазина – старого, с вывеской, которая не менялась лет тридцать. Мать забрала тележку:

– Ты жди здесь. Я быстро.

Она ушла внутрь. Глеб остался на улице, прислонился к стене, закрыл глаза. В голове гудело, мысли путались, цеплялись друг за друга.

Мать жива. Артём жив. Вера с Артёмом. У него есть жена Наташа, которая волнуется. Он не пьёт. Или почти не пьёт. У него есть работа, отгулы, начальство.

Кто он в этой жизни?

Мать вышла минут через пятнадцать. Тележка была полная – батон, молоко, крупа, что-то ещё в кульках.

– На, держи, – она передала ему тележку. – Тяжелая стала, сил нет.

Они пошли обратно. Глеб вёз тележку, мать шла рядом, чуть прихрамывая.

– Слышал, у вас на работе премию обещали? – спросила она.

– Не знаю, – Глеб пожал плечами. – Я ж в отпуске.

– В отпуске он, – мать усмехнулась. – Ладно, врать не хочешь – и ладно.

Помолчав, добавила:

– Ты только это… с отцом помирись. Зайди на неделе. А то обижается, что ты редко заходишь.

Отец. Жив. Глеб споткнулся на ровном месте.

– Зайду, – сказал он, и голос сел. – Обязательно зайду.

У подъезда мать забрала тележку:

– Спасибо, что проводил. А то одной тяжко.

– Мам, – Глеб остановил её. – Можно я… можно я тебя обниму?

Она посмотрела удивлённо, но не отказалась:

– С чего это ты расчувствовался?

Он обнял её – осторожно, будто боясь сломать. Запах тот же – из детства, от которого всегда щипало в носу. Он закрыл глаза на секунду.

– Ты чего, Глеб? – мать тревожно заглянула ему в лицо, когда он отпустил. – Случилось что?

– Нет, – он мотнул головой. – Всё хорошо. Просто… рад тебя видеть.

– Чудак, – мать покачала головой, но по лицу видно – довольна. – Ладно, иди уже. А то Наташа заждалась небось.

Она ушла в подъезд, тележка загромыхала по ступенькам. Глеб смотрел вслед, пока звук не стих.

Потом сел на лавку.

Долго сидел, глядя перед собой. Потом машинально повернул левую руку, посмотрел на запястье – и замер.

Шрама не было. Того самого, от стекла, когда в девяносто восьмом он упал пьяный и пропорол руку почти до кости. Двадцать пять лет носил, каждый день видел, а тут – чистая кожа, без единой отметины.

Он провёл пальцем по тому месту, где должна была быть белая полоса. Гладко. Ничего.

Глеб провёл языком по зубам. Медленно, от клыка до клыка. Все были на месте. Все до одного. Ровные, целые. А в его памяти – одиннадцать штук оставалось, и те гнилые, крошащиеся, чёрные.

Он вскочил, подбежал к припаркованной машине, вгляделся в боковое зеркало.

Оттуда смотрел он. Глеб. Но другой. Лицо его – те же глаза, тот же нос, те же морщины у рта. Но чище. Свежее. Без той глубокой синевы под глазами, без землистого оттенка, который въелся в кожу за годы. Волосы с проседью, но не редкие, не свалявшиеся – живые.

Он отшатнулся, сел обратно на лавку. Руки дрожали.

Что за херня?

Мысли метались, как тараканы от света. Он вспомнил Максима, того психотерапевта, который приходил с Наташей. Тот говорил про какие-то… каступуляции? Или камфуляции? Слово вертелось на языке, но не давалось. Мозг цеплялся за него, как за соломинку.

Может, это оно? Может, я в психушке лежу и всё это снится?

Глеб достал паспорт. Руки тряслись, пришлось несколько раз попытаться, чтобы раскрыть. Фотография – он. Тот, из зеркала. Год рождения тот же.

Штамп о браке. Он вгляделся в имя. Наталия.

Чужая жена. Чужая жизнь.

Он закрыл паспорт, убрал в карман. Посидел ещё немного. Потом встал и пошёл в подъезд.

Четырнадцатая квартира. Родители.

Он постучал. Сердце колотилось где-то в горле.

Дверь открыл отец. Живой. Стоял в тренировочных штанах, в майке, с газетой в руке – и смотрел не холодно, не отстранённо, как в той жизни, а тепло, почти с улыбкой.

– Заходи, – сказал он. – Мать сказала, ты в отпуске. Обедать будешь?

Глеб перешагнул порог. Квартира была та же – стены, потолки, запахи. Но другая. Чище. Уютнее. Живая.

Он прошёл на кухню, сел на табуретку. Отец налил суп, пододвинул хлеб, сел напротив.

– Ну, рассказывай, – сказал он. – Как работа? Как Наташа?

Глеб смотрел на его руки. Те самые руки, которые он помнил сложенными в гробу. Крупные, с набухшими венами, с пятнами на коже. Они держали ложку, резали хлеб, двигались по столу. Живые.

– Нормально, – выдавил он. – Всё нормально.

Отец кивнул, удовлетворённый. Начал рассказывать про своё – про дачу, про погоду, про соседей. Обычные отцовские разговоры, которых Глеб не слышал двадцать лет.

Глеб ел и смотрел на него. Слушал голос. Ловил каждое слово.

После обеда он помог убрать посуду. Встал у окна, глядя во двор. Там, внизу, была та же лавка. Пустая.

Отец подошёл сзади, положил руку на плечо. Просто так. Тепло. По-человечески.

– Ты заходи чаще, – сказал он. – Мы с матерью скучаем.

Глеб кивнул. Ком стоял в горле, не давал говорить.

Он вышел от родителей через полчаса. Спустился во двор. Сегодня на лавку. Вечерело, солнце клонилось к закату, тени стали длинными.

В кармане, рядом с паспортом, нашлась мелочь. Глеб выгреб, пересчитал. Хватало на чекушку.

Он сидел, сжимая монеты в кулаке, и смотрел на подъезд. Там, за дверью, остались родители. Живые. Там, на третьем этаже, в тринадцатой квартире, жили Вера и Артём. Где-то в этом городе была Наташа – его жена, которая волновалась, когда он уходил с работы.

А он ничего этого не помнил.

Он помнил другую жизнь. Где матери не было. Где отец умер через полгода после неё. Где Вера убирала борщ в два часа ночи и закрывала дверь спальни. Где он пил, пока не отключался, и просыпался в других временах.

Может, это всё бред? Может, я в психушке?

Он разжал кулак, посмотрел на монеты. Если выпить – заснёт. Если заснёт – проснётся где-то ещё. Или не проснётся вообще.

В кармане завибрировало.

Глеб вздрогнул так, будто током ударило. Рука сама нырнула в карман и нащупала то, чего там быть не могло. Он вытащил телефон – новенький смартфон, в чехле, с целым стеклом. Его телефон он разбил ещё в прошлом году, уронил пьяный с лестницы, и экран рассыпался паутиной. А этот был целый, блестящий, чужой.

На экране высветилось: Братуха.

Глеб смотрел на буквы и не понимал. Палец сам нажал ответ.

– Алло? – голос сел, пришлось откашляться.

– Ну чё, купил? – голос в трубке был весёлым, знакомым до боли. Артём. Живой. Настоящий.

– Чего купил? – Глеб всё ещё не мог собрать мысли.

– Подарок, блин! – Артём засмеялся. – Ты чё, забыл? Сегодня у Макса день рождения. Мы ж договаривались вместе брать.

Глеб молчал. В голове было пусто.

– Слышь, Артём, – сказал он медленно. – Тут такое дело… Меня машина сбила.

В трубке повисла тишина. Потом Артём выдохнул:

– Чего?! Ты где? В какой больнице?

– Да нет, – Глеб зажмурился, сочиняя на ходу. – Меня уже отпустили. Контузило просто. Я ничего не помню. Вообще. Где я, как я… Память отшибло.

– Глеб, твою мать! – Артём заорал так, что динамик захрипел. – Ты где сейчас? Я еду!

– Я у дома, – Глеб обвел взглядом двор. – На лавке сижу.

– У своего? – Голос Артёма уже был деловым, собранным.

– Ага.

– Жди! Через десять минут буду.

Глеб убрал телефон в карман. Посмотрел на руки – они всё ещё дрожали. Он соврал. Соврал легко, не задумываясь. И Артём поверил.

Через десять минут телефон завибрировал снова.

– Я тут, – голос Артёма звучал растерянно. – Где ты? Я у твоего дома стою. Никого нет.

Глеб огляделся. Подъезд, возле которого он сидел, был обычным, без номеров. Он встал, прошёл к углу, выглянул на соседнюю улицу.

– А ты где? – спросил он.

– Ну, дом тринадцать, – Артём говорил медленно, будто проверял каждое слово. – Восьмая Садовая. Твой дом.

Восьмая Садовая. Глеб замер. Это была не его улица. Он жил на Центральной. Всегда жил на Центральной.

– Я не на Восьмой Садовой, – сказал он тихо. – Я… тут, рядом.

– Где "тут"? – Артём уже не скрывал тревоги.

Глеб посмотрел на дом, из которого недавно вышла мать. На старую табличку с номером. Пятая Садовая.

– Я на Пятой Садовой, – сказал он. – У дома родителей. Сижу на лавке… ну, где мы в детстве, помнишь? Где Даня мне зуб выбил.

В трубке выдохнули с облегчением:

– Тьфу, блин! Напугал! – Артём уже смеялся. – Сиди там, сейчас подъеду. Только не уходи.

Глеб убрал телефон. Сел обратно на лавку. Через несколько минут во двор въехала тёмная машина, остановилась рядом. Артём выскочил, подбежал, схватил за плечи, заглянул в глаза:

– Живой? Точно норм? Что за херня с машиной? Где это было?

– Да не помню я, – Глеб отстранился. – Всё как в тумане.

Артём смотрел на него с тревогой, потом махнул рукой:

– Ладно, потом разберёмся. Поехали. Макс ждёт. Только подарок где? Ты ж должен был купить.

Глеб развёл руками. Артём вздохнул, полез в машину, завёл мотор:

– Садись. По дороге придумаем.

Они поехали. Глеб смотрел в окно на улицы, которые были теми же и не теми. Вот магазин, где он покупал сигареты. Вот остановка, где они с пацанами пили пиво. Всё знакомое, но другое. Как будто декорации старые, а пьеса новая.

– Слушай, – сказал Артём, сворачивая во дворы. – Ты Наташе звонил? Она знает?

Наташа. Жена. Глеб сглотнул:

– Нет ещё.

– Позвони, – Артём кивнул на телефон. – А то волноваться будет.

Глеб кивнул, но трубку брать не стал. Он не знал, что говорить женщине, которую не помнил.

– Слушай, – Артём вдруг хлопнул себя по лбу. – Я же говорю – подарок! Максу. Мы ж договаривались. Я думал, ты берёшь.

– А что брать? – Глеб тупо смотрел на него.

Артём вздохнул, достал телефон, начал листать:

– Ну, может, сертификат какой? Прыжок с парашютом он хотел. Или… А, ладно, щас на месте придумаем.

Он убрал телефон, сосредоточился на дороге. Глеб сидел, смотрел в окно и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он ехал на день рождения какого-то Макса. Который, судя по всему, был братом его жены. И он ничего об этом не знал.

Руки сами полезли в карманы. Пальцы нащупали что-то твёрдое, маленькое. Глеб вытащил – коробочка, обтянутая бархатом, размером со спичечный коробок.

Он смотрел на неё и не понимал.

– О! – Артём краем глаза увидел, рванул коробку из рук. – Ага! Развёл меня, дружище!

Глеб дёрнулся, но Артём уже открыл, засмеялся:

– Запонки! Так и знал, что ты купил. А мне голову морочил – машина, контузия, ничего не помню. Ну ты жук!

Он хлопнул Глеба по плечу, довольно улыбаясь:

– Хорошо, что не упаковал. Так солиднее будет. Макс такие любит, он же у нас деловой.

Глеб смотрел на коробочку в руках Артёма, на запонки – серебряные, с каким-то камнем, – и молчал.

Врать не пришлось. Оно само как-то… сложилось.

Машина остановилась у незнакомого дома. Артём вышел, Глеб за ним. Во дворе уже стояли люди, слышалась музыка, кто-то накрывал стол.

– Пошли, – Артём подтолкнул его. – Только держись. Если Наташа спросит, где ты был, говори – со мной. Я прикрою.

Глеб кивнул и пошёл в чужую жизнь.

Глава 6: Розочка

Глеб перешагнул калитку и на секунду замер.

Двор был полон людей. Кто-то накрывал длинный стол под навесом, кто-то таскал стулья, из колонок лилась музыка – лёгкая, праздничная, чужая. В воздухе пахло шашлыком и свежей зеленью. Обычный летний день, обычный день рождения, каких в его жизни было сотни.

Только все лица были чужими. Или своими – он уже не понимал.

– Глеб! – крикнул кто-то издалека. – Ну наконец-то! Мы уж думали, вы не приедете!

К нему шла женщина. Лет тридцати с чем-то, симпатичная, в лёгком платье, с вьющимися волосами, собранными в небрежный пучок. Она улыбалась, но в глазах мелькнуло что-то – тревога? обида? – когда она подошла ближе.

– Привет, – сказала она и чмокнула его в щёку. – Я звонила тебе. Ты не брал трубку.

Глеб сглотнул. Наташа. Жена. Он смотрел на неё и не чувствовал ничего. Чужое лицо, чужие духи, чужая жизнь. Тёплая, живая женщина, которая имела право на его любовь, а он даже не помнил, как её зовут.

– Телефон разрядился, – сказал Артём, подходя сзади и хлопая Глеба по спине. – Мы по дороге зарулили ещё кое-куда. Ты ж знаешь мужиков – если уж выбрались, то с ветерком.

Наташа посмотрела на него с сомнением, но кивнула:

– Ладно. Проходите, всё уже готово. Макс заждался.

Она взяла Глеба под руку и повела к столу. Его рука в её руке. Чужая, но интимная близость, к которой он не знал, как относиться. Пальцы у неё были тонкие, с кольцом – обручальным, на том самом месте, где у него тоже что-то блестело. Он мельком глянул на свою руку. Кольцо было. Значит, всё всерьёз.

За столом уже сидели.

Глеб увидел Веру сразу – она сидела рядом с Артёмом, поправляла салфетки, что-то говорила ему тихо, склонив голову к плечу. Вера. Своя, родная, та, которую он помнил в слезах над разлитым борщом, с мокрыми волосами, с сединой на висках. Здесь она была другой – спокойной, ухоженной, с лёгкой улыбкой. И кольцо на пальце. Не его кольцо.

Она подняла глаза, встретилась с ним взглядом на секунду – и отвела. Кивнула вежливо, как знакомому, и снова уткнулась в Артёма.

Напротив неё сидел мужчина в очках, с аккуратной бородкой. Глеб всмотрелся и внутри всё похолодело.

Максим.

Брат Наташи. Психотерапевт. Тот самый, который тогда, у Веры, говорил про конфабуляции, про Корсаковский синдром, про то, что мозг заполняет дыры вымыслами. Глеб помнил его спокойный голос, очки, портфель на коленях. Помнил, как Максим смотрел на него с профессиональной доброжелательностью и объяснял, что всё, что он видел – галлюцинации.

А теперь этот человек сидел напротив, улыбался чему-то своему и был просто именинником. Без портфеля, без менторского тона, без диагнозов. Просто Максим, брат Наташи, за своим столом.

– О, именинник! – Артём хлопнул Максима по плечу. – С днюхой, брат!

Максим поднялся, обнял Артёма, потом повернулся к Глебу:

– Глеб, здорово. Рад, что приехали. Наташа уже переживала, что ты занят.

Он протянул руку. Глеб пожал её – ладонь была тёплая, сухая, та же самая.

– Поздравляю, – сказал Глеб. Голос сел, пришлось откашляться.

Максим кивнул, благодарно, и отвернулся к кому-то ещё.

Они сели. Глеб оказался между Наташей и Артёмом – напротив Веры и Максима. Стол был накрыт щедро: салаты, мясо, овощи, несколько бутылок. Водка, коньяк, вино, минералка, соки. Глеб скользнул взглядом по бутылкам и почувствовал знакомый позыв – там, внутри, где-то под рёбрами, шевельнулось привычное: хорошо бы.

Зашумели, задвигались – мужики потянулись к коньяку, девушки к вину. Артём разлил себе и Максиму, Наташа взяла бутылку с белым, плеснула себе и Вере.

– Глеб, – Наташа подвинула ему стакан с соком. – Держи.

Глеб посмотрел на сок. Посмотрел на бутылку водки, стоящую рядом с салатом. Хмыкнул, покачал головой.

Потом потянулся, взял бутылку. Пальцы легли на пробку привычно, плотно. Одно короткое, точное движение – и пробка вылетела с тихим хлопком, улетела куда-то в сторону, никто даже не заметил куда.

Он взял рюмку. Опрокинул в неё водку резким, небрежным движением – но ни капли не пролилось, не упало мимо. Налито было ровно столько, сколько надо, будто глазомер его за десятилетия откалибровался сам, без участия мозга.

Наташа замерла с бокалом в руке.

– Ты чего водку налил? – спросила она. Голос был ровный, но что-то в нём дрогнуло.

Глеб усмехнулся:

– А как я тебе больше стакана налью?

Она не поняла. Никто не понял. Только Артём посмотрел на него странно – будто увидел что-то знакомое, чему не место здесь и сейчас.

– Ладно, – Максим поднял свой бокал с коньяком, спасая ситуацию. – Давайте выпьем. За встречу.

Все подняли кто что – коньяк, вино, сок. Глеб поднял рюмку.

Он обвёл взглядом стол. Медленно, с какой-то пьяной уже торжественностью. Остановился на Вере.

Она сидела напротив, сжимая в пальцах бокал с вином, и смотрела на него с тем же выражением, что и тогда, в прошлой жизни – когда он стоял на пороге её квартиры, грязный, страшный, чужой.

Глеб улыбнулся ей. Кивнул вопросительно, будто они сговорились заранее, будто между ними была какая-то тайна, известная только им двоим.

– За прекрасных… – сказал он и чуть приподнял рюмку в её сторону.

Вера вздрогнула. Губы её шевельнулись сами – тихо, неловко, будто против воли:

– …дам?

Глеб засмеялся. Коротко, довольно.

Опрокинул рюмку в рот одним движением. Водка обожгла, покатилась внутрь горячо, привычно.

Он выдохнул, занюхал рукавом – старый, въевшийся жест, который делают только те, кто пил много и долго.

– А куда ты на хуй денешься! – сказал он громко, весело, и хлопнул рюмкой о стол.

Максим цокнул языком. Коротко, негромко, но этого хватило – несколько взглядов упёрлись в Глеба с тем самым выражением, какое бывает у людей, когда за столом кто-то нарушает негласные правила.

Глеб перехватил эти взгляды, усмехнулся, хотел что-то ответить, но Артём уже встал, хлопнул в ладоши:

– А ну давайте подарки! Макс, принимай!

Шум за столом переключился, все задвигались, зашумели, потянулись за свёртками и пакетами. Напряжение отпустило – или сделало вид, что отпустило.

Артём полез в карман, вытащил ту самую коробочку, которую выхватил у Глеба в машине.

– Держи, брат. От нас с Верой. Глеб, кстати, выбирал. Так что если что – к нему вопросы.

Он подмигнул, протягивая запонки Максиму. Максим раскрыл коробочку, присвистнул:

– Ну вы даёте. Серебро?

– Смотри, камень какой, – Артём наклонился, показывая. – Глеб сказал, ты такие любишь.

Максим поднял глаза на Глеба, коротко кивнул:

– Спасибо. Ценю.

Глеб кивнул в ответ. И медленно, не глядя, налил себе ещё.

Движение было отточенным до невидимости. Рука сама взяла бутылку, сама наклонила, сама поставила обратно. Рюмка наполнилась ровно до краёв – ни капли мимо, ни одного лишнего звука. Четвёртая. Или пятая? Он сбился со счёта.

Никто не заметил. Все смотрели на подарки.

Кто-то дарил книгу, кто-то – набор бокалов, кто-то – смешной фартук с надписью «Лучший брат». Артём комментировал, Максим смеялся.

Только Наташа смотрела на Глеба.

Она наклонилась ближе, коснулась плечом:

– Глеб? Всё нормально? Что-то случилось?

Он повернул голову, посмотрел на неё мутноватым уже, но весёлым взглядом. Коротко хохотнул:

– Случилось…

Помолчал, глядя куда-то сквозь неё. Потом махнул рукой:

– Вот страна, а. Ааа… Да ладно. Не бабьего ума это дело.

Наташа замерла. Секунду смотрела на него, потом поднялась, обошла стол, наклонилась к Вере, что-то шепнула. Вера удивлённо глянула на Глеба, кивнула, и женщины отошли в сторону, к беседке, подальше от музыки и шума.

Женщины отошли к беседке. Наташа обернулась, бросила быстрый взгляд на Глеба – тот сидел, развалившись на стуле, крутил в пальцах пустую рюмку.

– Ты видела? – спросила она тихо. – Он пьёт. Водку.

Вера кивнула. Лицо у неё было бледное, руки теребили салфетку.

– Я заметила. Ещё когда он за стол садился, подумала – показалось. Но он уже… я не знаю, сколько.

– Четвёртую, – сказала Наташа. – Я считала. Он наливает так, будто всю жизнь этим занимался. Рука даже не дрожит. И эта его шутка… про дам. Ты слышала?

Вера передёрнула плечами:

– Он на меня посмотрел. Будто мы… будто у нас что-то было.

– А у вас было?

– Нет! – Вера мотнула головой. – Мы ж с детства знакомы. Он с тобой встречался, когда мы с Артёмом… Ну, ты знаешь. Но чтобы он так на меня смотрел – никогда.

Наташа помолчала, кусая губу.

– Вер, – сказала она тихо. – Ты помнишь ту историю? С ним, когда он маленький был?

Вера вздрогнула:

– С алкашом? Конечно, помню. Нам родители сто раз рассказывали. Он во дворе рисовал, а тот подбежал, душить начал. Еле оттащили.

– И что? – Наташа смотрела на неё в упор. – Что с ним после этого было?

Вера пожала плечами:

– Он год в себя приходил. Заикался сначала. Потом отпустило. Но с тех пор… Ты же знаешь. Он даже запаха спиртного не переносит. На свадьбе своей, когда за молодых пили, он соком чокался. Я думала, это на всю жизнь.

– И я так думала, – Наташа обернулась, снова посмотрела на Глеба. – А теперь он сидит и водку глушит, как сапожник. И шутит так, будто… будто тот самый алкаш к нам за стол пришёл.

Вера дёрнулась:

– Типун тебе на язык.

– А что, нет? – Наташа говорила шёпотом, но зло, отчаянно. – Ты видела его глаза? Это не Глеб. Это кто-то другой. Чужой.

Они замолчали. Из-за стола доносился смех – Артём рассказывал очередную историю, Максим хохотал, кто-то хлопал по плечам. Глеб сидел среди них, но отдельно. Будто в своём собственном пузыре.

– Может, с ним правда что-то случилось? – спросила Вера неуверенно. – Он говорил про контузию. Артём сказал, его машина сбила.

– Мне он ничего не говорил, – Наташа сжала пальцы. – Он вообще со мной не говорит. Сел в машину, уехал с Артёмом, трубку не брал. А когда приехал – смотрит на меня как на чужую.

– А ты спроси у него.

– У него? – Наташа горько усмехнулась. – Ты слышала, что он мне ответил? «Не бабьего ума это дело». Мне. Жене.

Вера взяла её за руку:

– Давай я с Артёмом поговорю. Может, он знает.

Наташа хотела что-то ответить, но взгляд её ушёл в сторону стола. Вернее, туда, где только что сидел Глеб.

Стул был пуст.

– А где…

Она не договорила. Музыка вдруг оборвалась – не выключилась, а именно оборвалась, будто кто-то просто перехватил управление. Из колонок вместо привычной попсы полилось что-то другое – тягучее, блатное, с хрипотцой.

Владимирский централ, ветер северный…

Глеб стоял у стола с телефоном в руке. Довольный, как кот, который нашёл сметану. Пальцы всё ещё лежали на экране – он только что переключил колонку на себя.

– Во, – сказал он громко, перекрывая музыку. – Это по-нашему. А то накупили колонок, а послушать нечего.

Артём поперхнулся коньяком, закашлялся, но в глазах уже заплясали смешинки:

– Глеб, ты чего? Ты ж шансон не слушаешь никогда.

– Не слушал, – Глеб поправил его, покачиваясь. – А теперь буду.

Он сделал шаг в сторону, развёл руки в стороны и пошёл вразвалочку – той самой, блатной походкой, какой ходят в кино про бандитов и в жизни у пивных ларьков. Губы сложились в свист, он попытался подыграть шансону, но выходило фальшиво, зато от души.

Артём заржал. Громко, на весь двор:

– Глеб, ё-моё, ты чего выделываешься?

– А что? – Глеб остановился, картинно обидевшись. – Не нравится? Это ж классика. Вот вы тут все с интеллигентными рожами сидите, а душа-то, она… того…

Он покрутил рукой у груди, изображая что-то невнятное, и снова пошёл в пляс.

Максим сначала замер с непонимающим лицом. Оглянулся на гостей – те тоже не знали, как реагировать. Кто-то улыбался неуверенно, кто-то переглядывался. Это что, запланировано? Сюрприз? Именинник перевёл взгляд на Артёма – тот ржал в голос и снимал на телефон. На Наташу – та стояла у беседки белая как мел. На Веру – та прикрыла рот рукой.

И Максим решил подыграть. Наверное, это какой-то прикол. Друзья же не будут просто так… Он улыбнулся, хлопнул в ладоши, делая вид, что тоже в теме.

Глеб тут же оказался рядом.

Подскочил сзади, обхватил Максима за плечи, прижался к спине, изображая дикую страсть. Руки его облапали именинника за грудь, нос уткнулся в шею.

– Ой, красавец-то какой, – пропел Глеб пьяно. – А давай потанцуем, Максик?

Максим дёрнулся, засмеялся – от неожиданности, от неловкости, от того, что это было так дико, что иначе никак. Начал отталкивать, выворачиваться:

– Глеб, ты чего, с ума сошёл? Отвали!

– Ой, ой, – Глеб отпустил, отступил на шаг, картинно всплеснув руками. – Ебать, какая ты, блять, девственница!

Он заржал, довольный своей шуткой, обвёл взглядом притихшие лица.

ртём протянул руку, забирая у Глеба пустую рюмку:

– Всё, этому столику больше не наливать. Глеб, ты в зюзю. И это после сотрясения.

– Какого сотрясения? – Максим нахмурился, поворачиваясь к Артёму.

– Да сегодня утром его машина сбила, – Артём вздохнул. – Говорит, память отшибло, вроде контузия. Но врачи отпустили домой, значит, не серьёзно.

Максим посмотрел на Глеба, который уже снова тянулся к бутылке. Потом перевёл взгляд на Наташу и Веру, стоящих у беседки. Поднялся, подошёл к ним.

– Наташ, вы не обижайтесь на него, – сказал он тихо, по-врачебному спокойно. – Это стресс после аварии. Учитывая, что он вообще никогда не пил, алкоголь мог дать неожиданную реакцию. Организм не привык.

– Он не пьёт вообще, – подтвердила Вера тихо. – С детства. Мы думали, навсегда.

– Ну вот, – Максим кивнул. – Стресс плюс первый алкоголь – мозг мог временно… перезагрузиться. Не принимайте близко к сердцу. Завтра очухается и сам не рад будет.

Они повернулись к столу.

И замерли.

Глеб стоял, привалившись к мангалу. В одной руке у него была бутылка коньяка – он только что допил её, запрокинув голову, и теперь отбросил пустую в сторону. Под ногами валялась ещё одна – из-под водки.

Артём уже бежал к нему:

– Глеб! Стой! Ты чего творишь?!

Глеб обернулся. Глаза его были мутные, но злые. Он схватил бутылку, валявшуюся у ног, и с размаху ударил ею о край мангала. Стекло брызнуло осколками, в руке осталось горлышко с острыми краями – самодельный "розочка".

– Стоять! – заорал он, размахивая оружием. – Фраера дешёвые! Убью на хуй! Не подходить!

Артём замер в двух шагах. Максим рванул было к ним, но Наташа вцепилась ему в руку:

– Не надо! Он же не соображает!

– Убью, говорю! – Глеб качался, но бутылку держал крепко. – Вы чё, не поняли? Я серьёзно!

В воздухе повисла тишина, разорванная только хриплым дыханием и шансоном, всё ещё игравшим из колонок.

– Глебушка, – голос Наташи прозвучал тихо, почти ласково. Она сделала шаг вперёд, медленно, осторожно, будто подходила к раненому зверю. – Глеб, милый, положи. Положи, пожалуйста.

Она протянула руку ладонью вверх, показывая, что не боится.

– Глеб, это я. Наташа. Жена твоя. Всё хорошо, слышишь? Всё уже хорошо. Никто не обидит тебя. Положи, милый.

Глеб смотрел на неё мутными глазами. Качнулся. Бутылка в руке дрогнула.

– Наташа… – повторил он медленно, будто пробуя слово на вкус. И вдруг скривился, передразнивая: – Мня-мня, ма-а-амя… Глебушка, положи-и-и…

Он заржал – и взмахнул бутылкой.

Наотмашь, не целясь, просто чтобы отмахнуться от этого голоса, от этого лица, от этой жизни, в которой он был чужой.

Наташа вскрикнула.

Кровь брызнула сразу – яркая, алая, на платье, на траву, на руку, которой она инстинктивно закрылась. Ладонь была разрезана от пальцев до запястья.

– Наташа! – Максим рванул вперёд.

Глеб отшатнулся. Пятился назад, глядя на кровь, на свою руку с бутылкой, на Наташу, которая зажимала рану и не кричала – только смотрела на него огромными, мокрыми глазами.

– Я… – начал он.

И споткнулся.

Колонка оказалась прямо за спиной. Он зацепился за провод, потерял равновесие, взмахнул руками – бутылка отлетела в сторону – и рухнул навзничь.

Затылок встретился с асфальтом глухо, тяжело.

В глазах вспыхнуло и погасло.

Глава 7: Монеты в озере

– Да ну нах!

Глеб сел на кровати так резко, что в глазах потемнело. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, по спине тёк холодный пот.

Он огляделся.

Комната была маленькой, тесной, заваленной вещами. Старый диван, на котором он сидел, продавленный до пружин. Письменный стол у окна, заваленный тетрадями и какими-то журналами. Шкаф-стенка с хрусталём за стеклом.

И стены.

Глеб уставился на стены и замер.

Постеры. Джастин Тимберлейк, какие-то девчонки из «Виагры», «Руки Вверх!» с растопыренными пальцами. Рядом календарь – большой, глянцевый, с фотографией «Челси» и подписью внизу.

Глеб вскочил, подбежал, вгляделся.

– Твою мать… – выдохнул он.

Он провёл рукой по лицу. Потом посмотрел на руку. Молодая. Чистая. Ни шрама, ни старческой пигментации, ни дрожи.

Глеб подошёл к трюмо, вгляделся в зеркало. На него смотрел пацан лет двадцати с небольшим – свежий, небритый, с дурацкой стрижкой, но молодой. Здоровый. Живой.

Он снова сел на диван. Обхватил голову руками.

– Так, – сказал он вслух. Голос был тоже другим – звонче, моложе. – Так, так, так.

Мысли разбегались, но одну он поймал за хвост и удержал.

Каждый раз. Каждый раз, когда он напивался вусмерть и отключался – он просыпался в другом времени. В другом годе. В другой жизни.

В девяносто первом был. В две тысячи двадцать каком-то был. У Веры на кухне, когда она убирала борщ. В той реальности, где Артём живой и мать жива. И вот теперь – две тысячи седьмой.

– Значит, работает, – сказал он тихо. – Каждый раз, когда я в хлам… Я просто выпадаю из своего времени и лечу куда-то.

Он поднял голову, посмотрел на потолок.

– А если я не буду пить? – спросил он у пустоты. – Если я просто… не буду? Тогда я останусь здесь? Или вернусь туда, откуда пришёл?

Ответа не было.

Глеб хлопнул ладонями по коленям:

– Ладно. Хрен с ним. Разберёмся.

В прихожей хлопнула дверь. Голоса – мамин, потом ещё чей-то, неразборчивый. Шаги. Стук в его дверь.

– Глеб! – мамин голос. – Ты вставай уже! Артём приехал, сказал, что ждёт тебя на улице. Вы ж договаривались, кажется?

Глеб подскочил:

– Ага, мам! Щас!

Он заметался по комнате, натянул джинсы – свои, молодые, узкие, какие тогда носили. Футболку – тоже свою, с дурацким принтом. Кеды. Глянул в зеркало ещё раз – и не удержался, улыбнулся сам себе.

Молодой. Здоровый. Зубы все целые. Волосы густые. Ни морщины.

Он вышел из подъезда и зажмурился – солнце било в глаза, яркое, летнее, настоящее.

У обочины стояла «Волга». Чёрная, блестящая, с длинным кузовом – мечта, не машина. На капоте, свесив ноги, сидел Артём. Курил, щурился на солнце и, увидев Глеба, помахал рукой:

– Эй, соня! Проспишь всю жизнь!

Глеб подошёл. Хлопнул Артёма по плечу, и тот спрыгнул с капота, обнял его, хлопнул по спине:

– Ну чё, готов?

– А то! – Глеб улыбался и сам себе не верил.

Он заглянул в салон.

На переднем сиденье сидела Вера. Молодая, лет двадцати, в джинсах и лёгкой кофточке, волосы растрёпаны ветром. Она обернулась, улыбнулась ему – просто, открыто, как другу.

– Привет, Глеб! Залезай давай, а то комары съедят.

– Привет, – ответил он, и голос почему-то сел.

На заднем сиденье сидела ещё одна девушка. Незнакомая. Молодая, симпатичная, с короткой стрижкой и большими глазами. Она смущённо улыбнулась, кивнула.

Артём ткнул Глеба в бок:

– Это Наташка, подруга Веры. Помнишь, я говорил? Она с нами едет. Нормально?

Глеб замер. Посмотрел на девушку ещё раз.

Наташка. Подруга Веры. Та самая, которая потом станет…

Он сглотнул.

– Нормально, – сказал он. – Всё нормально.

Он забрался в машину. «Волга» тронулась, мягко покачиваясь на ямах. Артём врубил музыку – какие-то старые, уже забытые хиты. Вера напевала в такт. Наташка смотрела в окно.

Глеб сидел, сжимая в кармане мелочь, которой хватило бы на чекушку, и думал.

Если я сейчас выпью – я снова улечу. А если не выпью – останусь здесь. В этом времени. С этими людьми. С Верой, которая ещё не с Артёмом? Или уже? С Наташкой, которая станет моей женой?

Он посмотрел на Наташу в зеркало заднего вида. Она перехватила его взгляд, улыбнулась робко и снова отвернулась к окну.

Что мне делать?

Машина выехала за город, покатила по просёлку. Впереди было озеро, шашлыки, музыка, молодость. И выбор, о котором он ещё не знал, что он есть.

«Волга» мягко качнулась в последней яме и выкатилась на поляну.

Глеб открыл глаза и зажмурился – солнце било сквозь ветки, разбивалось на тысячу бликов. Пахло водой, нагретой травой и ещё чем-то неуловимо родным, что бывает только в детстве, только в такие вот выезды на природу, когда впереди целый день и ничего важнее шашлыка не существует.

– Приехали, соня! – Артём хлопнул его по плечу, выпрыгивая из машины.

Глеб вылез следом, размял затёкшие ноги. Огляделся.

Озеро лежало перед ним спокойное, тёплое, с ленивой рябью у берега. Вода была тёмной, почти чёрной у глубины и прозрачной, зеленоватой у песчаной косы. Вокруг – берёзы, кусты, высокая трава. Рай, да и только.

– Красота какая, – выдохнула Вера, выбираясь из машины. Она потянулась, зажмурилась на солнце, и Глеб поймал себя на том, что смотрит на неё и не может отвести взгляд.

Молодая. Совсем молодая. Волосы растрёпаны ветром, на щеках румянец, глаза блестят. Она поймала его взгляд, улыбнулась вопросительно:

– Чего?

– Да так, – он мотнул головой. – Рад, что приехали.

– А то! – Артём уже тащил из багажника пакеты. – Глеб, хватит лыбиться, помогай давай! Вер, разжигай мангал, я сейчас угли принесу.

Вера кивнула, подошла к мангалу, наклонилась, рассматривая. Глеб подхватил тяжёлый пакет с мясом, поставил на траву. Наташа вылезла следом, огляделась робко, не зная, куда себя деть.

– Ты располагайся, – сказал ей Глеб. – Вон там покрывало, расстели, если хочешь.

Она благодарно кивнула и пошла к машине за покрывалом.

Артём суетился, командуя, таская дрова, подкидывая угли. Он был в своей стихии – главный, нужный, незаменимый. Вера пыталась помочь, но он только отмахивался:

– Да не надо, я сам! Ты лучше смотри, чтоб комары не заели.

Она отошла, села на траву, обхватила колени руками. Смотрела на озеро, на воду, на небо. Глеб сел рядом. Не слишком близко, просто рядом.

– Устала? – спросил он.

– Нет, – она покачала головой. – Задумалась просто.

– О чём?

Вера помолчала, потом пожала плечами:

– Так. О жизни. О том, как всё быстро… Вроде только школу закончили, а уже… ну, всё по-взрослому.

Глеб кивнул. Он знал, о чём она. О том, как быстро летит время, как незаметно пролетают годы, как однажды просыпаешься – а ты уже старый, одинокий и ничего не успел.

– Главное, – сказал он тихо, – чтоб не жалеть потом.

Она повернулась к нему:

– О чём?

– Обо всём. О том, что не сказал, не сделал, не решился.

Вера смотрела на него долго, внимательно.

– Ты сегодня какой-то странный, Глеб.

– Какой?

– Не знаю. Взрослый, что ли. Будто тебе не двадцать с небольшим, а все сорок.

Глеб усмехнулся:

– Может, так и есть.

Она не поняла, но спрашивать не стала.

– Эй, голубки! – заорал Артём от мангала. – Хватит шептаться, идите помогать!

Вера встала, отряхнула джинсы, пошла к нему. Глеб остался сидеть.

Наташа расстелила покрывало неподалёку, сидела на нём, листала журнал. Подняла глаза, встретилась с ним взглядом – и снова уткнулась в страницы.

Глеб смотрел на озеро, на воду, на небо.

Я здесь. В 2007-м. Я не пил. Я остался.

Мысль была странной – непривычной, но не пугающей. Впервые за долгое время ему не хотелось никуда бежать, ничего менять. Просто сидеть и смотреть.

– Глеб! – Артём махал рукой. – Иди сюда, мясо понесли!

Он поднялся и пошёл к ним. К мангалу, к дыму, к смеху. К этой жизни, которая, может быть, давала ему второй шанс.

Вечер опустился на озеро неожиданно – будто кто-то выключил свет. Сначала погасло солнце за деревьями, потом вода потемнела, потом небо налилось густой синевой, и на нём зажглись первые звёзды.

Костер горел ярко, трещал, плевался искрами в темноту. Запах дыма смешивался с запахом шашлыка, и от этого кружилась голова – но по-хорошему, по-молодому, по-летнему.

Артём сидел у костра, нанизывал на палку кусок хлеба, поджаривал. Рядом Вера, прижавшись к его плечу, смотрела на огонь. Наташа устроилась на покрывале, поджав ноги, слушала музыку в маленьком плеере. Глеб сидел чуть поодаль, на поваленном дереве, и просто смотрел.

– Эй, Глеб, – Артём кинул ему бутерброд, наспех собранный. – Держи, а то отощаешь.

Глеб поймал, кивнул благодарно.

– Слушайте, – Артём вдруг оживился. – А давайте завтра на лодках кататься? Тут у местных можно спросить, у них есть.

– Давай, – Вера улыбнулась. – Я давно не каталась.

– Отлично! Глеб, ты с нами?

– Ага.

Артём довольно потёр руки и снова уткнулся в телефон – там засветился экран, кто-то писал.

Глеб смотрел, как Вера сидит рядом с ним, как она поправляет волосы, как улыбается своим мыслям. И вдруг поймал себя на том, что не ревнует. Не злится. Просто хочет, чтобы у неё всё было хорошо.

– Глеб, – позвала Наташа тихо.

Он повернулся.

– Ты не против, если я рядом сяду? А то одной скучно.

– Садись, – он кивнул на место рядом.

Она пересела, протянула ему один наушник:

– Будешь?

Он взял, вставил в ухо. Играло что-то попсовое, тогдашнее, забытое. Но в ушах звучало приятно, по-молодому.

– Нравится? – спросила она.

– Ага.

Она улыбнулась и уставилась на огонь.

Глеб смотрел на неё. Молодая, робкая, добрая. Та, что потом станет его женой. Будет терпеть его пьянки, его выходки, его исчезновения. Пока не…

Он мотнул головой, отгоняя мысли.

– Ты чего? – спросила Наташа.

– Да так. Вспомнил кое-что.

– Что?

– Долгую историю, – он усмехнулся. – Не для первого вечера.

Она не обиделась, только кивнула и снова уставилась на огонь.

Ночь стала густой, тёмной, звёздной. Артём задремал прямо у костра, положив голову на колени Вере. Она сидела, гладила его по волосам, смотрела на угли. Наташа ушла в палатку, усталая после долгого дня.

Глеб остался один у воды.

Он стоял на берегу, смотрел на чёрную гладь, на отражение звёзд, на тёмный лес на той стороне. В кармане лежала мелочь, которой хватило бы на чекушку – он проверил утром и забыл выложить.

Рука сама полезла в карман, нащупала монеты. Он сжал их, вытащил, посмотрел на тусклый блеск в темноте.

Если я выпью – улечу. В другое время, в другую жизнь. Может, в хорошую. Может, в плохую. Может, вообще не проснусь.

Он сжал монеты в кулаке так сильно, что они впились в ладонь.

– Глеб?

Голос сзади заставил вздрогнуть. Он обернулся.

Вера стояла в двух шагах, закутавшись в кофту.

– Ты чего тут? – спросила она тихо. – Замёрзнешь.

– Не замёрзну.

Она подошла ближе, встала рядом. Смотрела на воду.

– Красиво, – сказала она. – Я люблю ночью на воду смотреть. Спокойно так.

– Ага.

Пауза повисла между ними, но не тяжёлая, не неловкая – тёплая, как летняя ночь.

– Глеб, – сказала она вдруг. – А ты никогда не думал… ну, уехать куда-нибудь? Изменить всё?

– Думал.

– И?

– И передумал.

Она повернулась к нему:

– Почему?

Он посмотрел на неё долго, внимательно. На её глаза, в которых отражались звёзды. На губы, тронутые улыбкой. На руки, обнимающие себя за плечи.

– Потому что понял, – сказал он тихо. – Что счастье – оно не в другом месте. Оно в том, чтобы быть с теми, кого любишь. И не делать им больно.

Вера молчала долго. Потом спросила:

– А ты кому-нибудь делал больно?

Глеб усмехнулся горько:

– Больше, чем хотелось бы.

– А зачем?

– По глупости. По пьяни. По молодости. По старости. Причин много.

Она смотрела на него странно – будто видела впервые, будто перед ней был не Глеб, которого она знала с детства, а кто-то другой. Взрослый. Чужой. Но почему-то родной.

– Ты сегодня такой… – начала она и замолчала.

– Какой?

– Не знаю. Будто тебя подменили.

Глеб усмехнулся и ничего не ответил.

Они стояли у воды, смотрели на звёзды. Где-то за спиной догорал костёр, тихо потрескивая углями. В палатке спала Наташа. У костра дремал Артём.

– Вер, – сказал Глеб тихо. – Можно тебя спросить?

– Ну.

– Ты счастлива?

Она повернулась, посмотрела на него удивлённо:

– Странный вопрос.

– Просто ответь.

Вера помолчала. Потом пожала плечами:

– Не знаю. Наверное. А что такое счастье?

Глеб смотрел на неё и видел ту, другую Веру – с сединой на висках, с мокрыми от слёз глазами, с тряпкой в руках, собирающую осколки разбитой жизни. И эту – молодую, красивую, стоящую у воды.

– Счастье, – сказал он тихо, – это когда ты не плачешь по ночам на кухне.

Она не поняла. Смотрела на него, ждала объяснений.

Но он только покачал головой:

– Забудь. Глупая шутка.

– Ты сегодня вообще много странного говоришь, – она улыбнулась, но как-то осторожно, будто боялась спугнуть. – Но… приятно.

– Правда?

– Правда. Ты как будто… заботишься, что ли. Не знаю, как объяснить.

Глеб кивнул. Больше ничего не сказал.

Они ещё постояли у воды, а потом Вера пошла к костру, к Артёму. Глеб остался один.

Рука снова полезла в карман, нащупала монеты. Он вытащил их, посмотрел, разжал пальцы.

Монеты упали в воду. Тихо булькнули – и пропали.

Глеб развернулся и пошёл к палатке.

Утро пришло звонкое, птичье, с росой на траве и туманом над озером.

Глеб вылез из палатки, потянулся. Голова была ясной, тело лёгким – впервые за долгое время он проснулся без похмелья, без ломоты в костях, без желания забыться снова.

Наташа уже сидела у костра, раздувала угли. Увидела его, улыбнулась:

– Доброе утро! Чай будешь?

– Давай.

Он сел рядом, взял кружку. Горячий чай обжёг губы, но это было приятно – по-настоящему, по-живому.

Вера вышла из второй палатки, сонная, растрёпанная, в большой мужской футболке. Артём вылез следом, зевая, потягиваясь.

– Мужики, – сказал он хрипло. – А где лодки? Я вчера договаривался.

– Там, у берега, – кивнул Глеб.

– Погнали!

День потек дальше – солнечный, тёплый, неторопливый. Купались, катались на лодках, жарили новую порцию мяса. Глеб был со всеми, но чуть в стороне. Не лез, не командовал, не пытался быть главным. Просто был – спокойный, добрый, надёжный.

Вера ловила его взгляд иногда – и улыбалась. Артём ничего не замечал, увлечённый лодками и рыбалкой. Наташа крутилась рядом, пыталась заговорить, но стеснялась.

А Глеб смотрел на воду, на небо, на них – и думал.

Я могу остаться здесь. В этом времени. Просто жить. Не пить. Не ломать. Попробовать быть нормальным.

Но что делать с Верой? Она с Артёмом. А если это её судьба? Если с ним она будет счастлива?

А если нет?

Ответа не было.

Вечером, когда солнце снова село за деревья, они собирались обратно. Укладывали вещи, тушили костёр, грузили в машину.

Глеб стоял у воды, в последний раз смотрел на озеро. Подошла Наташа.

– Садиться пора, – сказала она тихо. – Ты идёшь?

– Иду.

Он повернулся, посмотрел на неё. Молодая, добрая, робкая.

– Наташ, – сказал он. – А ты веришь, что люди могут меняться?

Она удивилась вопросу, но ответила честно:

– Не знаю. Наверное, могут. Если очень захотят.

– А если захотят, но не знают как?

– Тогда им кто-то должен помочь.

Глеб кивнул.

– Пошли, – сказал он.

Они пошли к машине. Глеб сел на заднее сиденье, Наташа рядом. Артём завёл двигатель, Вера устроилась спереди.

«Волга» выехала на просёлок, покачиваясь на ямах. За окном проплывали поля, деревья, провода. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в оранжевый.

Глеб закрыл глаза.

Глава 8: Слеза по той же дорожке

Утро пахло кофе и её волосами.

Глеб открыл глаза и первое, что увидел – солнечный зайчик на потолке. Он прыгал, дрожал, переливался, и от этого было тепло где-то внутри, там, где обычно ничего не было, кроме усталости.

Вера спала рядом, уткнувшись носом в подушку, растрёпанная, тёплая. Он смотрел на неё и не мог насмотреться – на изгиб шеи, на родинку за ухом, на ресницы, чуть подрагивающие во сне.

– Ты чего не спишь? – пробормотала она, не открывая глаз.

– Любуюсь.

Она улыбнулась, не просыпаясь. Потом всё-таки открыла один глаз, глянула на него хитро:

– Любуйся, но потом кофе сделай.

– А поцеловать?

– Сначала кофе.

Он засмеялся, поцеловал её в макушку и пошёл на кухню. Пока закипала вода, смотрел в окно – там зеленела листва, птицы орали как ненормальные, где-то лаяла собака. Обычное утро. Самое обычное. И отчего-то счастье распирало грудь так, что дышать было трудно.

Она вышла через пять минут, закутанная в его футболку, села на табуретку, поджав ноги. Он поставил перед ней кружку, она обхватила её ладонями, прикрыла глаза от удовольствия.

– Хорошо, – сказала она. – Как же хорошо.

– Ага.

Потом был день, работа, звонки, суета. Она позвонила в обед – просто так, соскучилась. Он говорил с ней, улыбаясь в трубку, и люди вокруг, наверное, думали, что у него случилось что-то очень хорошее. Так оно и было.

Вечером она ждала с ужином. Он пришёл уставший, но когда увидел её – усталость ушла. Они ели, болтали, смеялись. Она рассказывала про какую-то дурацкую историю на работе, он слушал и думал: это и есть счастье. Оно не где-то там, оно здесь, за этим столом, в этом свете, в этом смехе.

Потом была ночь, и она засыпала у него на плече, и он долго не мог уснуть – просто лежал, слушал её дыхание и боялся пошевелиться, чтобы не разбудить.

Осень пришла незаметно – как будто вчера ещё было лето, а сегодня уже дожди. Листья облетели, небо стало низким, серым, и утром приходилось включать свет.

Вера теперь вставала раньше – у неё начались какие-то курсы, она бегала по городу, училась, сдавала. Глеб уходил на работу, когда её уже не было. Вечерами они встречались, но разговоры стали короче. Она уставала, он уставал. Ужинали, смотрели телевизор, ложились спать.

– Ты сегодня рано, – сказала она как-то, когда он пришёл в девять.

– Ага. Устал.

– Может, прогуляемся?

– Дождь же.

Она посмотрела в окно – там действительно моросило. Кивнула, ушла на кухню. Он остался перед телевизором, невидяще глядя на экран.

Что-то неуловимо изменилось. Не плохое – просто другое. Как будто картинка стала чуть бледнее, краски потускнели. Но он не придавал значения – у всех так, работа, быт, ничего страшного.

Зима навалилась снегом, морозом, короткими днями.

Глеб приходил с работы затемно. Вера чаще всего уже спала – или делала вид, что спит. Он тихо раздевался, ложился рядом, стараясь не греметь. Она не просыпалась. Или просыпалась, но молчала.

Иногда по выходным они выбирались куда-нибудь – в кино, в гости, просто гулять. Но это было уже не то приключение, как раньше, а скорее обязанность, способ убить время. Они шли рядом, говорили о бытовом – о ремонте, о деньгах, о том, что надо бы съездить к её родителям.

– Глеб, – спросила она однажды, глядя на витрины. – А мы куда-то идём?

– В смысле?

– Ну… вообще. Мы же хотели жить, а не существовать.

Он не знал, что ответить. Потому что сам чувствовал то же самое, но не мог объяснить. Вроде всё есть: работа, квартира, она рядом. А чего-то не хватало. И это "что-то" не покупалось за деньги и не находилось в магазинах.

– Всё будет, – сказал он. – Надо потерпеть.

Она кивнула, но как-то недоверчиво.

Весна пришла сосульками, капелью, лужами.

Глеб стоял на балконе, курил. Вера вышла следом, закутавшись в кофту.

– Ты опять куришь?

– Ага.

– Бросил бы.

– Брошу.

Она стояла рядом, смотрела на мокрые крыши, на небо, на ворон, которые что-то делили во дворе.

– Глеб, – сказала она тихо. – Мы потерялись.

– Кто потерялся?

– Мы. Ты и я. Мы уже не разговариваем. Мы просто… живём рядом.

Он повернулся к ней:

– Я работаю. Для нас работаю. Для тебя.

– А мне не нужно, чтоб ты работал. Мне нужно, чтоб ты был.

– Ты не понимаешь, – он почувствовал, как внутри поднимается раздражение. – Надо деньги, надо квартиру, надо жильё своё, надо…

– Надо жить, Глеб. Просто жить. Помнишь, как мы на озере? Как мы смеялись? Как ты говорил, что счастье – это когда не плачешь по ночам? Я не плачу. Но и не смеюсь уже давно.

Он замолчал. Потому что она была права.

– Я не знаю, что делать, – сказал он честно.

– Я тоже, – она вздохнула и ушла в комнату.

Он остался на балконе. Смотрел вниз, во двор. Там бегали дети, мамаши сидели на лавочках, кто-то выгуливал собаку. Обычная жизнь. Обычный двор. Обычный вечер.

В кармане, рядом с ключами, лежала мелочь. Он сунул руку, нащупал монеты. Вспомнил, как бросал их в озеро той ночью. Вспомнил, как решил не пить. Вспомнил, как был счастлив просто от того, что она рядом.

Теперь она рядом. А счастья нет.

Лето снова ворвалось в город жарой, тополиным пухом, раскрытыми окнами.

Глеб сидел на кухне один. Ночь была душная, не спалось. На столе стояла бутылка пива – он открыл холодильник, достал, поставил. И смотрел на неё уже полчаса.

Вспоминал.

Озеро. Костер. Её глаза. Как она сказала: "Ты сегодня какой-то другой". Как он пообещал себе не пить никогда.

А потом – годы. Работа. Быт. Тишина.

Она не ушла. Не изменила. Не кричала. Просто… отдалилась. И он отдалился. И теперь они живут в одной квартире, спят в одной кровати, но между ними – расстояние в полруки, которое стало километром.

Бутылка стояла, поблёскивая в свете луны.

Глеб протянул руку. Взял её. Почувствовал холод стекла, тяжесть, обещание забытья.

Если я выпью – улечу. В другое время. В другую жизнь. Может, там будет лучше. Может, там я снова буду тем, кто не пьёт. А может, просто исчезну.

Он смотрел на бутылку долго. Очень долго.

Потом встал. Открыл холодильник. Поставил обратно.

Пошёл в спальню.

Вера спала, отвернувшись к стене. Он лёг рядом, осторожно, чтобы не разбудить. Посмотрел на её затылок, на родинку за ухом, на прядь волос, упавшую на подушку.

– Я люблю тебя, – сказал он тихо. – Просто я забыл, как это говорить.

Она не ответила. Спала.

Глеб закрыл глаза.

И в темноте, перед сном, мелькнула мысль: А надолго ли меня хватит?

Он не знал ответа.

Он открыл глаза и сразу понял – что-то не так.

Солнце стояло высоко, слишком высоко для утра. Лучи били прямо в лицо, и в комнате было жарко, душно, как бывает только в середине дня, когда шторы не задернуты.

Глеб сел. Рядом – пусто. Подушка Веры была холодной, смятой, но уже остывшей. Ушла давно.

Он потянулся за телефоном и замер.

Пять пропущенных. От начальника. И время на экране – половина первого.

– Твою мать, – выдохнул он.

Нажал вызов, поднёс к уху. Трубку взяли не сразу.

– Слушай, – сказал Глеб, стараясь, чтобы голос звучал сипло, по-больному. – Я приболел. Температура, ломает всё. Сегодня не приду.

В трубке помолчали. Потом начальник сказал коротко: «Выздоравливай» – и отключился.

Глеб отбросил телефон, откинулся на подушку. Посмотрел в потолок. Там была трещина, которую они с Верой собирались заделать уже полгода. Всё как-то не доходили руки.

На кухне было пусто и тихо. Холодильник загудел, когда он открыл дверцу. На полке стояло пиво – три бутылки, купленные ещё в выходные, так и лежали.

Глеб взял одну. Открыл. Сделал глоток.

Холодное. Горькое. Хорошее.

Он прошёл в комнату, нашёл пульт, включил телевизор. Там шёл футбол – какой-то матч, неважно какой. Он уселся в кресло, вытянул ноги, сделал ещё глоток.

Первый раз за долгое время ему было… спокойно. Никуда не надо, ничего не надо, никто не требует. Просто сиди, смотри, пей.

К обеду бутылка кончилась. Он открыл вторую.

Через неделю всё вошло в привычку.

Работа – дом – футбол – пиво. Работа – дом – футбол – пиво. Иногда не футбол, иногда хоккей, иногда просто какой-то сериал, который шёл по ящику. Неважно что, важно – гул голосов, мелькание картинки и холодная бутылка в руке.

Вера приходила с работы, уставшая, раздражённая. Целовала его в щёку – мельком, на ходу – и уходила на кухню готовить ужин. Он слышал звон посуды, шум воды, но не оборачивался. Матч был важнее.

– Ты есть будешь? – кричала она из кухни.

– Ага.

– Иди накрывай.

– Сейчас, досмотрю.

Она приходила сама, ставила тарелку на журнальный столик. Он ел, не отрываясь от экрана. Она садилась рядом, смотрела с ним. Молча.

Иногда она пыталась заговорить. Рассказывала про какую-то дуру на работе, про начальника-идиота, про то, что мама звонила. Он кивал, не слушая. Потом она замолкала.

– Глеб, – сказала она однажды вечером. Голос был странный – не обычный, усталый, а какой-то другой. Она стояла в дверях комнаты, скрестив руки на груди.

– А?

– Мы можем поговорить?

– Давай, – он не выключал телевизор, только убавил звук.

Она помолчала. Потом выпалила:

– У нас нет секса.

Он повернулся. Посмотрел на неё. Она стояла в старом халате, волосы собраны в пучок, на лице – смесь обиды и решимости.

– В смысле?

– В прямом. Ты ко мне не прикасаешься. Месяцами. Только когда выпьешь – тогда да, тогда ты ласковый. А так – как будто я мебель.

Глеб почувствовал, как внутри поднимается раздражение.

– А может, – сказал он, и голос прозвучал резче, чем хотелось, – может, не в бигудях ходить целыми днями? Может, тоже стараться немного?

Она дёрнулась, будто он ударил её.

– В бигудях? Я с работы прихожу, готовлю, убираю, а ты… ты сидишь перед ящиком и пиво глушишь! И я же ещё и виновата?

– Я не говорю, что виновата. Я говорю – может, и с твоей стороны тоже…

Она не дослушала. Развернулась и ушла в спальню. Дверь хлопнула так, что картины на стенах качнулись.

Глеб остался один. Посмотрел на пустую бутылку. На экран, где бегали мужики в трусах. На дверь, за которой она плакала, наверное.

Встал, пошёл на кухню, открыл ещё одну.

Время потекло дальше. Теперь он пил не только по вечерам. Иногда позволял себе бутылочку в обед, если была возможность. Потом две. Потом перешёл на что-то покрепче.

Коньяк появился незаметно. Сначала по праздникам, потом просто так. Водка – когда коньяк заканчивался. Он покупал, приносил домой и прятал.

В зимних сапогах, в коробке на антресолях, за банками в кладовке. В бачке унитаза – туда Вера точно не полезет. Он стал изобретателен, как партизан в тылу врага.

Она ничего не замечала. Или делала вид, что не замечает.

Иногда у них случались хорошие дни. Она улыбалась, он обнимал её, они смотрели кино вместе, и всё было как раньше. Но такие дни становились всё реже. И каждый раз, когда она засыпала, Глеб вставал, шёл на кухню и доставал из тайника бутылку.

– Ты опять пил? – спросила она однажды утром.

– С чего взяла?

– Пахнет.

– Показалось.

Она посмотрела на него долго, пристально. Потом отвернулась и ушла на работу, не попрощавшись.

Глеб постоял в прихожей, глядя на закрытую дверь. Потом пошёл в кладовку, достал из-за вёдер недопитую бутылку.

Допивать так с утра было нельзя. Он знал. Но рука уже откручивала пробку.

Лето сменилось осенью, осень – зимой. Снег падал за окном, заметал следы, делал мир чище, чем он был на самом деле.

Глеб сидел на кухне, смотрел в окно. На столе стояла наполовину пустая бутылка водки. Рядом – стакан. Он налил, выпил, занюхал рукавом. Старый жест, который никуда не делся.

В комнате работал телевизор – Вера смотрела какой-то сериал. Они не разговаривали уже три дня. После того как она нашла заначку в бачке унитаза.

– Ты лечиться будешь? – спросила она тогда.

– Я не болен.

– Болен.

– Сама ты…

Он не договорил. Она ушла в спальню и закрылась. А он пошёл за новой бутылкой.

Теперь он сидел, пил и вспоминал озеро. Тот вечер, костёр, звёзды. Как он бросил монеты в воду. Как решил, что никогда больше не будет пить.

– Дурак, – сказал он вслух.

На кухню вошла Вера. Остановилась в дверях, глядя на бутылку, на стакан, на него.

– Глеб, – сказала она тихо. – Я ухожу.

Он поднял голову. Посмотрел на неё мутными глазами.

– Куда?

– К маме. На неделю. Может, навсегда. Я не знаю.

Он молчал. Хотел что-то сказать, но слова не шли. Язык заплетался, мысли путались.

Она ждала. Потом развернулась и ушла.

Через минуту хлопнула входная дверь.

Глеб остался один.

Посмотрел на бутылку. Налил ещё.

Он допил остатки, поставил стакан на стол. Посмотрел на бутылку – пусто. В голове шумело, но этого было мало. Совсем мало. Тот самый момент, когда уже хорошо, но хочется, чтобы было ещё лучше.

Он встал, пошатнулся, ухватился за подоконник. Пошёл в прихожую, проверил зимние сапоги – пусто. В кладовке, за вёдрами – пусто. Заглянул за бачок унитаза, хотя знал – Вера всё выбросила, когда нашла.

Ничего.

Глеб оделся, долго возился с молнией на куртке, потом плюнул, накинул как есть, и вышел.

Ночь была холодная, звёздная. Двор спал, только в соседнем доме горело одно окно. Он дошёл до киоска на углу – единственного, который работал допоздна. За стеклом горел тусклый свет, продавщица скучала, листая журнал.

– Мне, – сказал Глеб, кивая на витрину. – Две.

Она достала, он расплатился мелочью, сунул бутылки в карманы. Хотел уже идти, но заметил мужиков у ларька – трое, стояли, курили, разговаривали. Обычные такие, свои, с похмельными мордами и добрыми глазами.

– Здорово, – кивнул один, когда Глеб поравнялся.

– Здорово.

– О, с добычей, – кивнул на бутылки. – А один чего? Давай с нами.

Глеб подумал секунду. Домой не хотелось. Там было пусто и тихо. А здесь – люди, голоса, жизнь.

– Давай, – сказал он.

Они сидели на лавочке у ларька, пили, закусывали плавленым сырком, который кто-то принёс. Разговаривали обо всём и ни о чём. О политике – кто-то ругал правительство, кто-то говорил, что раньше было лучше. О жёнах – у всех были жёны, и все их ругали. О футболе – «наши» опять проиграли, а должны были выиграть.

Глеб слушал вполуха, пил, и ему было хорошо. Просто хорошо. Не надо думать, не надо решать, не надо ничего никому доказывать. Сиди и пей.

Время текло незаметно. Кто-то рассказывал анекдот, кто-то спорил, кто-то уже клевал носом. Глеб не заметил, когда в кармане перестал звонить телефон. Не заметил, когда его достали. Просто через какое-то время подумал: а где телефон? И сразу забыл.

– Ну, мужики, – сказал кто-то, поднимаясь. – Пора по норам. Завтра на работу.

– А завтра – суббота, – возразил другой.

– А, ну тогда ладно.

Посмеялись. Разошлись.

Глеб побрёл домой. Ноги слушались плохо, дорога петляла, дома покачивались. Он шёл, считал шаги, сбивался, начинал снова.

Вера не спала.

Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и слушала тишину. Вернее, то, что от неё осталось – редкие звуки с улицы, дыхание своё, стук сердца. Тишина в этой квартире была особенной. Она не успокаивала, а наоборот – делала мысли громче.

За стеной что-то упало.

Вера вздрогнула, но не шевельнулась. Замерла, прислушиваясь. Нет, показалось. Или ветер. Или соседи. Она уже научилась не реагировать на каждый шум, не вскакивать, не бежать к двери. Научилась за эти годы.

Потом шаги. Тяжёлые, неровные, спотыкающиеся. Где-то в подъезде, потом ближе. Совсем близко.

Ключ в замке – долго, мучительно, с проклятьями, которые сквозь дверь были слышны отчётливо.

Вера зажмурилась. Сильно, до искр в глазах. Только не это. Только не сегодня.

Щелчок замка. Дверь открылась, впустив в прихожую звуки – сопение, кряхтение, мат, от которого у неё свело скулы. Свет зажёгся, пробился под дверь спальни тонкой полоской.

Она лежала, глядя в потолок, и считала про себя. Раз, два, три, четыре. Способ не сорваться, не вскочить, не побежать. Пять, шесть, семь. Он дома. Живой. Восемь, девять, десять. Остальное неважно.

Но было важно. Всё было важно.

Она встала. Босиком, бесшумно прошла по коридору. Остановилась у косяка, прислонилась плечом.

Он сидел на стуле в прихожей. Точнее, пытался сидеть. Ноги расставлены, голова опущена, руки тянут ботинок, который не снимается. Шнурок завязался так, будто сам дьявол его затягивал.

– Твою ж налево, – шипел он, дёргая.

Вера смотрела. И вдруг поймала себя на странной мысли: она ведь любит этого человека. Любит до сих пор. Несмотря ни на что. Несмотря на все ночи, на все слёзы, на все обещания, которые он забывал наутро. Любит – и ничего не может с этим поделать.

Он поднял голову. Красные глаза, мутный взгляд, бессмысленная улыбка.

– О! Явилась! – голос пьяный, громкий, режущий. – Два дня, блядь, ищем тебя! Где шляешься?

Два дня. Он думает, что её не было два дня. А она уходила на четыре часа. К маме. Вернулась тем же вечером. Он даже не заметил.

Ботинок наконец слетел, Глеб рухнул вместе со стулом, ударился локтем, выругался.

Вера стояла, смотрела на него сверху вниз. На его руки, которыми он когда-то обнимал её так крепко. На лицо, которое она целовала тысячу раз. На чужого человека в теле её мужа.

В носу защипало. Она моргнула, и слеза побежала по щеке. Горячая, обидная, бессильная.

Она не стала её вытирать. Просто развернулась и ушла. Дверь спальни закрыла тихо, но вложила в этот щелчок всё, что осталось.

С той стороны донеслось:

– Ой, ой, ой, какие мы, блядь, нежные! Слезу пустили!

Она легла, натянула одеяло до подбородка. Смотрела в потолок и слушала, как он возится на кухне, как гремит посудой, как включает телевизор на полную громкость.

Зачем я вернулась? – спросила она у потолка. Потолок молчал.

Потому что люблю, – ответила она сама себе. – Дура.

Глава 9: Пузыри

Глеб открыл глаза и долго смотрел в небо. Серое, утреннее, с редкими просветами. Обычное небо. Ничем не лучше и не хуже тех, что были над ним в десятке других жизней.

Он не удивился. Совсем. Даже не вздрогнул, не сел резко, не выругался. Просто лежал и смотрел вверх, потому что подниматься не хотелось. Бессмысленно. Куда бы он ни пошёл, что бы ни сделал – всё равно окажется здесь. Или там. Или ещё где-нибудь. А счастья не будет. Он это понял. Не умом даже – кожей, костями, каждой клеткой своего уставшего тела.

Счастья не будет. Ни в этой жизни, ни в другой, ни в сотой. Потому что дело не в жизни. Дело в нём.

Он сел. Огляделся.

Парк. Старые липы, скамейки, асфальтовые дорожки. И дети. Много детей – в белых рубашках, с красными галстуками, с пионерскими значками на груди. Они строились в шеренги, слушали какого-то дядьку с усищами, который размахивал руками и что-то вещал про Родину и долг.

Глеб замер.

Пионеры. Настоящие, живые, с горнами и барабанами. Он сам таким был – лет в десять, когда ещё верил, что впереди целая жизнь и она будет счастливой.

Он встал. Ноги понесли сами. Не зачем-то, просто из любопытства, из какого-то детского ещё чувства, что мир интересен и стоит того, чтобы в него смотреть.

Дети разошлись, зашумели, побежали кто куда. А Глеб пошёл по аллее, не разбирая дороги, просто куда глаза глядят.

И увидел себя.

Мальчик лет десяти сидел на корточках у края дорожки и рисовал мелом на асфальте. Классики. Квадратики, цифры, кривые линии. Он сосредоточенно выводил их, высунув язык от усердия, и что-то бормотал под нос.

Глеб остановился. Смотрел и не мог отвести глаз.

Вот он. Тот самый. Который ещё не знает, что его ждёт. Который верит в хорошее. Который мечтает о чём-то светлом и чистом.

Я могу подойти, – подумал Глеб. – Сказать ему. Всё сказать. Про путешествия, про боль, про Веру, про то, что нельзя пить никогда. Про то, что счастья не будет, если он не…

Он не договорил мысль. Потому что понял вдруг: а что он скажет? «Не живи»? «Не будь мной»? Это же всё равно он. И если он скажет – что-то изменится? Или схлопнется всёленная, как в фильмах про путешествия во времени?

Нельзя прикасаться к себе из прошлого. Нельзя вмешиваться. Если я дотронусь до него – всё исчезнет.

Глеб стоял, смотрел на мальчика и не знал, что делать. Подойти? Не подходить? Заговорить? Промолчать?

– Не бойся, – раздалось сзади.

Глеб вздрогнул, обернулся.

Позади стоял старик. Лет семидесяти, сгорбленный, с морщинистым лицом и мутными глазами. Одет в старое пальто, в руках палка. Он смотрел на Глеба и улыбался – странно, будто знал что-то, чего не знал Глеб.

– Чего? – спросил Глеб хрипло.

– Не бойся, – повторил старик. – Ничего не схлопнется. Это не кино.

Глеб смотрел на него и не понимал. Что-то знакомое было в этом лице, в этих глазах, в этом изгибе губ. Но где он видел этого человека – не мог вспомнить.

– Вы кто? – спросил он.

Старик усмехнулся:

– Ты кто, я кто. Один хрен.

И тут до Глеба дошло.

– Ты… – выдохнул он. – Ты тоже… я?

– Я тоже, – кивнул старик. – Только старше. Намного. Ты, наверное, из две тысячи какого-то? А я из две тысячи пятьдесят седьмого. Привет.

Глеб сел на скамейку. Ноги отказали. Старик сел рядом.

– Не может быть, – сказал Глеб. – Этого не может быть.

– Может, – старик пожал плечами. – Ещё как может. Тысячи нас. Миллионы. Все прыгаем, все ищем, все пытаемся что-то исправить.

– Тысячи?

– А ты думал, ты один такой уникальный? – старик усмехнулся. – Каждый пьяница, который отключается и видит сны, думает, что он путешественник во времени. Каждый медитатор, каждый йог, каждый, кто ударился в магию или в религию. Все ищут. Все пытаются найти смысл. А на самом деле…

Он развёл руками.

– Что на самом деле?

– На самом деле это просто пузыри. Вселенные, которые существуют рядом. Миллиарды вариантов одной и той же жизни. Ты просто перескакиваешь из одного пузыря в другой. Не во времени – в пространстве вариантов.

Глеб молчал, переваривая.

– А как же… – начал он. – Я же был в своём теле. В других временах. Я был собой, но молодым. Или старым. Как это?

– А ты не был собой, – старик покачал головой. – Ты занимал тело того Глеба, который в этом пузыре. Если в этом времени нет другого прыгуна – ты можешь войти. Как в пустую квартиру. А если есть – фигушки. Придётся ждать или искать другой пузырь.

– То есть я… я захватываю чужие тела?

– Не захватываешь. Сливаешься. Тот Глеб, который там жил, не исчезает. Он просто… становится тобой. На время. А когда ты уходишь – он возвращается. И ничего не помнит. Или помнит, но думает, что это сон.

Глеб посмотрел на мальчика, который всё ещё рисовал классики. Потом на старика.

– А ты? Ты тоже… прыгаешь?

– Уже нет, – старик вздохнул. – Устал. Просто смотрю теперь. Сижу на лавочках, встречаю таких же, как ты, и рассказываю им. Чтобы не мучились.

– И много ты таких встретил?

– Много. – старик усмехнулся. – И всех разного. Кто-то пьёт, как ты. Кто-то медитирует. Кто-то с рождения умеет, с детства. Кто-то в аварию попал, ударился головой – и понеслось. Все ищут. Все пытаются изменить свою судьбу. А она не меняется.

– Почему?

– Потому что не судьба меняется, – старик посмотрел на него долгим взглядом. – Ты меняешься. Или нет. Пузыри все одинаковые. Только ты в них разный.

Глеб молчал. Смотрел на мальчика, который дописывал последнюю цифру и вставал, отряхивая штаны.

– А если я подойду к нему? – спросил он тихо. – К себе. К тому, маленькому. Что будет?

– Ничего, – старик пожал плечами. – Поговорите. Он не поймёт, конечно. Но может, запомнит что-то. Во сне потом придёт. А может, и нет.

– А схлопывание?

– Нет никакого схлопывания, – старик усмехнулся. – Это кино придумало. Чтобы страшно было. А на самом деле – просто жизнь. Много жизней. И все – твои.

Он поднялся, опираясь на палку.

– Ладно, пойду я. А ты думай. Искать смысл – дело хорошее. Только не забывай жить. Здесь. Сейчас. Пока ты в этом пузыре.

– А как тебя найти? – спросил Глеб.

– Никак, – старик махнул рукой. – Я сам найду, если надо.

Он пошёл по аллее, сгорбленный, медленный. Глеб смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом.

Потом перевёл взгляд на мальчика. Тот сидел на корточках, рассматривал свои классики и довольно улыбался.

Глеб встал. Сделал шаг. Остановился.

Потом подошёл и сел на корточки рядом.

– Красиво рисуешь, – сказал он.

Мальчик поднял голову. Посмотрел на него без страха, с любопытством.

– Спасибо. Это для Ленки. Она прыгать любит.

– Для Ленки, – повторил Глеб. – Хорошее дело.

Мальчик улыбнулся и снова уткнулся в рисунок. А Глеб сидел рядом и думал, что вот он – тот самый момент. Который ничего не изменит, но почему-то важен.

Он положил руку на плечо мальчику. Легко, просто так.

– Ты это, – сказал он. – Живи хорошо, ладно?

Мальчик удивлённо посмотрел на него:

– А что, бывает плохо?

Глеб помолчал. Потом улыбнулся:

– Бывает. Но ты не бойся. Ты справишься.

Мальчик кивнул, ничего не поняв, и снова уткнулся в классики.

Глеб встал. Пошёл по аллее, не оглядываясь.

И думал о том, что старик сказал про жизнь. Здесь. Сейчас. Пока ты в этом пузыре.

В этот момент из кустов вылетел человек.

Глеб не сразу понял, что происходит – просто мелькнуло что-то справа, ветки затрещали, и на мальчика налетела тень. Злая, быстрая, страшная.

– Умри! – заорал голос, хриплый, разорванный, бешеный. – Умри, тварь, сдохни, чтобы мы все сдохли!

Руки вцепились в горло пацану. Тот даже вскрикнуть не успел – только захрипел, забился, засучил ногами по асфальту, стирая только что нарисованные классики.

Глеб рванул туда. Сам не понял как – просто тело сработало быстрее мысли. Схватил нападавшего за плечи, дёрнул, пытаясь оторвать от мальчишки. Тот был сильный, бешеный, не отпускал.

– Пусти! – заорал Глеб. – Пусти, псих!

Кто-то подбежал сзади – двое парней, прохожих, схватили нападавшего за руки, начали оттаскивать. Тот сопротивлялся, бился, выл, но его оторвали наконец. Повалили на землю, прижали коленями.

Глеб подхватил мальчика – тот сипел, хватал ртом воздух, глаза были огромные, полные ужаса.

– Всё, всё, – Глеб прижал его к себе. – Всё хорошо. Не смотри туда. Не смотри.

Мальчик дрожал, уткнувшись ему в плечо. Глеб поднял голову и посмотрел на того, кого держали.

И похолодел.

Лицо было его. Но какое – разбитое, перекошенное, с пустой глазницей, запавшей, чёрной. Вся правая рука в жутких ожогах, кожа стянута, блестит, как у восковой куклы. Одежда грязная, рваная, в каких-то пятнах. И взгляд – безумный, пустой, смотрящий сквозь.

– Ты… – выдохнул Глеб.

Тот засмеялся. Страшно, с хрипом, с бульканьем в груди. Он не узнавал Глеба. Не видел его. Смотрел сквозь, мимо, на что-то своё, невидимое.

– Ага, – прохрипел он. – Я. Мы. Все мы. И ты, и я, и вон тот, который сейчас подойдёт, и тот, который уже стоял. Все.

– Кто ты? – спросил Глеб, хотя уже знал ответ.

– Ты. Через двадцать лет. Через тридцать. Через сто попыток. Я уже сбился со счёта.

Он дёрнулся, пытаясь встать, но парни держали крепко.

– Я хотел убить его, – заорал он. – Если он умрёт – мы не родимся. Не будем. Не будем мучиться! Ты понимаешь? Это единственный выход!

Глеб смотрел на него и не мог отвести глаз. На себя. На то, во что он может превратиться.

Он смотрел на того, безумного, изуродованного, и внутри вдруг отпустило. Не сразу, не рывком – медленно, как вода уходит из ванны, оставляя после себя пустоту и тишину.

Если он прав, – подумал Глеб, – если мы все возвращаемся к одному и тому же, значит, дело не в том, что мы меняем. Дело в том, что мы не меняемся сами.

Он перевёл взгляд на мальчика, который всё ещё дрожал в его руках. На себя. На того, кем был когда-то. Кем мог бы стать. Кем, возможно, становился в тысячах других жизней.

Нельзя изменить прошлое. Нельзя прыгнуть в другое время и всё исправить. Потому что ты прыгаешь – а проблемы остаются. Они же в тебе. В отношении к себе. В отношении к другим.

Водка. Злость. Обида. Жалость к себе. Это не обстоятельства. Это он сам. Всегда был он.

– Отпустите его, – сказал Глеб парням, которые всё ещё держали безумного. – Пусть идёт.

– С ума сошёл? – удивился один.

– Пусть, – повторил Глеб. – Он не придёт больше.

Парни переглянулись, пожали плечами, ослабили хватку. Безумный вскочил, оглянулся дико, метнулся в кусты и исчез. Только ветки затрещали и стихли.

Глеб проводил его взглядом. Потом опустил глаза на мальчика.

– Иди, – сказал он тихо. – Живи. И помни: всё, что с тобой будет, – это ты сам. Не обстоятельства. Ты.

Мальчик не понял, но кивнул и побежал прочь, не оглядываясь.

Глеб остался один. Постоял, глядя на стёртые классики, на размазанные линии, на цветную кашу под ногами. Потом развернулся и пошёл по аллее. Медленно, спокойно, без цели.

И вдруг понял: он знает, что делать. Не головой – всем телом, всей уставшей, изломанной душой.

Не менять прошлое. Не прыгать по мирам. Не искать другую реальность, где всё будет хорошо. А взять эту – свою, единственную, настоящую – и прожить её так, чтобы не жалеть.

И главное – не жалеть себя.

Водка, побеги, злость на весь мир – это всё была жалость к себе. «Я несчастный, меня никто не любит, жизнь несправедлива». А на самом деле… На самом деле всё было просто. Надо было просто быть. Быть с теми, кто рядом. Любить тех, кто любит. И не делать больно.

Он закрыл глаза.

Открыл.

Над ним было то же небо. Серое, утреннее, с редкими просветами. Та же лавка под спиной. Тот же двор.

Глеб сел. Посмотрел на левую руку.

Шрам был на месте. Белый, старый, с неровными краями – тот самый, от стекла в девяносто восьмом. Его рука. Его время. Его жизнь.

Он встал. Ноги слушались – не дрожали, не подкашивались. В кармане нашлись деньги. Он пересчитал – хватило бы на водку.

Глеб усмехнулся.

И пошёл не к ларьку, а в другую сторону. Туда, где через два дома был цветочный киоск.

Он купил розы. Красные, целый охапок. Чтобы хватило на все слёзы, которые она выплакала. Чтобы хватило на всю её любовь, которую он не заслуживал, но получил.

С цветами в руках он пошёл к дому. К своему дому. К тринадцатой квартире.

В груди было тепло. Не пьяное, не угарное – другое. Настоящее.

Он шёл и думал о том, что скажет ей. Что не будет больше обещать. Не будет клясться. Просто будет жить. Рядом. Каждый день. По-человечески.

И уважать. За то, что терпела. За то, что верила. За то, что не ушла, хотя тысячи раз могла.

Глеб подошёл к подъезду, открыл дверь. Шагнул внутрь.

И в этот момент понял, что главное путешествие только начинается. Не во времени, не в пространстве – в нём самом.

А цветы пахли так, как пахнет настоящая жизнь.