Читать книгу: «10 глава», страница 5
Глава 5
Открыл глаза.
Потолка нет. Взгляд упирается в край батареи. Пол – липкий. Холод под лопатками, как мокрый бинт.
Дышать можно. Значит, жив.
Справа – ботинок. Тёмный, военный. Стоит. Не двигается.
– Очухался, – голос.
Мартын.
Сидит, как будто ничего не было. Взгляд в сторону. Не напряжённый. Не расслабленный. Просто… присутствующий.
Валёк хочет сказать “что за нах”, но во рту будто пыль от стекла.
Поворачивает голову. Не сразу. Миллиметрами.
Она лежит в метре.
Голова – отдельно.
Смотрит вбок, как будто кого-то ждала.
Глаза – не её. Вернее, когда-то были, но сейчас в них зелёный отсвет, как у битого экрана.
Зрачки – щелевые. Язык – высунут и мёртв, как кусок резины. Расщеплён.
Валёк смотрит – и в голове только: а я ж хотел просто сигарет купить.
Мартын замечает взгляд.
– Не сразу понял, что ты молчишь в трупку.
Говорит спокойно.
– Думал, ты сдох. Потом шум. Потом вибрация. Ну и запеленговали. Оперативно, кстати. Молодец, что набрал.
Валентин садится. Медленно. Всё внутри гудит, как труба теплотрассы.
– Это… кто она была?
– Хуй его. Очередная. Сброшенная маска. Паразит на людской спинке. Ты ж сам видел, почти поверил. Почти – это и спасло.
Молчание.
– А этот кто? – Валёк кивает в сторону второго тела.
Тот самый парень.
Плечи, куртка, ботинки.
Шея – вывернута назад, будто решил оглянуться на собственную смерть.
Лицо перекошено, но… узнаваемо.
– Алексей?.. – медленно. Как будто сам себе не верит.
– Ну.
– Это же он… Он мне… работу предлагал. Фирму липовую, “директор без головняка”.
– Предлагал, – кивает Мартын. – И, как видишь, стал. Директор без головы.
Тишина такая, что слышно, как что-то капает из разбитой вазы или кишки – непонятно.
Мартын подходит. Присаживается рядом с трупом. Показывает пальцем на шею.
– Видишь?
Две родинки. Почти симметрично.
Не родинки – следы. Как будто укус. Как будто клеймо.
– Это метка. Условная. Не мистическая, не инфернальная. Просто – подпись.
– Подпись чего?
Мартын улыбается, но не весело.
– Контракта.
– С дьяволом, типа?
– С собой.
Он встаёт.
– Просто в какой-то момент человек говорит: “Да похуй. Лишь бы было за что жить”. А дальше – процесс технический.
Валентин смотрит на Алексея. Того, кто с добрыми глазами когда-то сказал “ты мне такой нужен”.
– То есть он знал?
– Он согласился. Это разные вещи.
Мартын подаёт руку. Валёк встаёт.
– Кто-то жрёт. Кто-то отдаёт себя на съедение. А кто-то… тот, кто случайно оказался между.
Валентин смотрел на труп. Потом на второго. Потом на Мартына. Потом снова на труп.
– Да вы, блядь, заебали, – выдохнул наконец. – Можно хоть кто-нибудь, хоть раз, хоть что-то мне, сука, объяснит, а? Я что, блядь, экскурсию в ад заказал, или вы тут всем по приколу душу мне выдраивать?
Мартын засмеялся. По-настоящему, от души, как будто это был лучший стендап за месяц.
– Кто-нибудь, позвоните кому-нибудь! – вскинул руки. – У нас истеричка в поле! Валёк, ну ты прям школьница в тире. На нахуй! – он ткнул пальцем в воздух, будто вручал невидимую грамоту. – “Оскар за лучший нервный срыв на фоне трупа бывшего работодателя”.
– Пошёл ты, – тихо сказал Валентин. Уже без злости. Больше – как вздох.
– Ща поедем. Тут без нас приберутся, – Мартын кивнул на вход.
Сразу после этих слов в проёме появились двое. В форме, но без понтов. Рабочие. Упаковщики.
Один с мешком, другой с лопаткой, третий – с кофейным стаканом и лицом, как будто он в Икею пришёл за новым комодом, а тут – ну да, мясо, бывает.
– Тарас, – говорит один, раздвигая мешок, – хочешь рифму на своё имя? Придумал. Свежачок.
Тарас – высокий, скуластый, с глазами «ничего не удивляет с 2002 года» – поднимает бровь:
– Удиви! – говорит Тарас с ухмылкой, и раскладывает мешок.
– Противогаз, – отвечает второй, аккуратно перекладывая голову девушки в мешок.
– Как всегда на высоте, – продолжает Тарас. – Когда-нибудь ты дойдёшь до той самой рифмы, которую я жду.
– Вот будешь блядить по мужикам – тогда и придумаю, – бросает тот, отмахиваясь, и заворачивает руки в плёнку.
Валентин смотрит на них, как на новеньких в дурке, которые уже научились правильно улыбаться.
– Пошли, – Мартын тронул его за плечо. – Тут всё уже по протоколу.
Они вышли. Прошли пару шагов. Машина стояла всё та же – гудит, как будто и не глохла.
Валентин на ходу спросил, не глядя:
– Ты вообще что-нибудь понял из всего этого?
– Я? – Мартын усмехнулся. – Я давно не пытаюсь.
Он откинул капюшон, закурил – и продолжил:
– Знаешь, почему всё так через жопу? Потому что мир – проще, чем кажется.
Смотрел “Сверхъестественное”? – спросил и сразу махнул рукой. – Да похуй, не отвечай. Там тебе демоны, ангелы, души, апокалипсис.
Так вот. В реальности всё скучнее. Это не демоны. Это мыслеформы. Остатки. Ошибки сознания. Глюки, которые не исчезли, а начали жить.
– Ты серьёзно?
– А ты видел нечто с раздвоенным языком, которое носит лицо, как маску. Думаешь, у этой твари были крылья, печать ада и спонсор в аду? Нет. Просто кто-то когда-то захотел быть любимым – любой ценой. И вот тебе, пожалуйста: “любимая”, которая ест, а не любит.
Валентин молчал.
– Предметно тебе уже начальство расскажет, – добавил Мартын, садясь в транспорт. – А то поплывёшь у меня на руках, и ещё мне за твою психику отчитываться.
Они сели. Машина тронулась. На скорости за ними остался подъезд, квартира, остатки бывших людей.
Перед ними – только дорога обратно. В "санаторий".
А может – в точку, где реальность ещё хоть что-то делает вид, что у неё есть правила.
Санаторий встретил их, как всегда – без запаха, без вопросов, без охраны.
Тишина, как будто тут давно умер звук – и его никто не собирался оживлять.
Пётр Аркадьевич ждал в том же кабинете.
Костюм. Спокойствие. Папка.
Будто знал, что Валентин вернётся с чем-то внутри, чего уже не выговорить просто так.
– Присаживайся, – сказал он, не поднимая глаз. – Как сам?
– Как после операции без наркоза, – хрипло. – Только вместо скальпеля – ракета.
– Понимаю. Но это не конец. Это начало.
Он закрыл папку. Посмотрел прямо.
– Ты хотел понять, что происходит?
Валентин кивнул.
– Хорошо. Начнём с простого.
Есть ты. Есть мы. Есть они.
Они – не инопланетяне. Не демоны. Не боги.
Они – мыслеформы.
– Конкретней.
– Любая идея, если она достаточно сильна и долго живёт в умах – обретает форму.
Ты боишься чудовища под кроватью? Через сто лет – чудовище там реально появляется.
Не потому что оно “существует”. А потому что вера сотен тысяч сформировала контур.
Мыслеформа – не призрак. Это структура. Волновая. Семантическая. Энергетическая.
– И эта тварь в квартире – тоже?
– Демон, условно говоря. Только не как в Библии. А как в реестре.
Звериная структура. Изменчивая. Принимает форму под запрос.
Вот девочка, вот женщина, вот змеиный язык – всё зависит от того, как тебя проще “взять”.
– А “одержимость”? Это что?
– Контакт. Слияние.
Ты – как чашка. А она – как жидкость. Налили – и если держишься, остаёшься собой.
Но если треснул – всё, ты сосуд чужого сигнала.
Валентин замолчал. Он уже не спорил. Он вспоминал.
– А “ангелы”? – выдал наконец.
Пётр усмехнулся. Усталой, честной усмешкой.
– Та же природа. Те же мыслеформы. Только… дисциплинированные.
Сформированы на базе религии, канонов, заповедей. Они верят в свою божественность.
Не добрые. Не доброжелательные. Просто – служебные сущности.
Если демоны знают, что они – продукт боли и страха,
то ангелы считают себя избранными.
– То есть и те, и те – просто побочные продукты человечества?
– Нет. Они – его продолжение.
Пауза.
Пётр подошёл к панели. Ввел код.
На экране – круг. Схема. Линии.
В центре – надпись: "RMA-структуры. Контактные типы. Влияние."
– Мы классифицируем объекты по нескольким типам, – сказал он, —
RMA – это резонансные мыслеактивные.
Они не обязательно осознают, что они носители. Иногда – это просто человек, который однажды… оказался не в том месте, не в том состоянии.
Он взглянул на Валентина.
– Контакт может произойти не в храме, не в лаборатории. А в подъезде. На кладбище. В круге, нарисованном детьми.
Когда кто-то играет в "вызови дьявола" – а один в круге не играет. Он чувствует. И что-то… зацепляется.
Валентин не ответил.
Лоб вспотел. Пальцы дрожали едва заметно.
– Иногда это случайно.
Иногда – закономерно.
Ты не спрашивал, почему тебя тянет к людям, которые “не такие”?
Почему ты угадываешь, кто умрёт?
Почему ты попал в этот самый “санаторий”, а не лег в морг?
Он снова сел напротив.
– Потому что однажды… ты стал сосудом.
Чужое вошло – но не поглотило.
Остаток остался. И теперь ты – не просто антенна.
Ты – гибрид.
И если научишься держать баланс – сможешь отличать реальное от наведённого.
А может – и управлять им.
Пётр замолчал.
Экран погас. Кресло напротив – опустело.
Валентин остался один.
Он сидел молча.
Не шевелился. Только глаз дёргался, как будто веком можно отмахнуться от всей этой “семантической энергетики”.
Мыслеформы. Контакт. Слияние.
Слова в голове – как тараканы.
Каждое – вроде логичное. Вроде всё сходится.
Но внутри… как будто кто-то толкает локтем и шепчет: «Да ну нахуй. Это ж всё хуйня, правда?»
Он вспомнил первый случай.
Тот круг. Те подростки.
Дым, смех, фальшивый вызов.
А потом – вспышка. Что-то чужое. Что-то липкое.
Он никогда не рассказывал об этом. Даже себе.
Просто вытеснил. Как зуб, вырванный с корнем.
– Так я… и правда не выдумал? – пробормотал он. Сам себе. Почти без звука.
И сразу – в ответ изнутри:
«А если выдумал – какая, нахуй, разница? Оно ведь всё равно пришло».
Он вытер лицо.
Руки дрожали. Но не от страха. От того, что впервые в жизни у него не осталось сарказма.
А значит – или поверил.
Или сломался.
Комната дрогнула – как будто сама реальность дала сбой.
Затем – звук. Не сирена, не голос – глухой, промышленный пульс, как эхом от далёкого взрыва.
Три коротких сигнала. Пауза.
Потом – автоматический голос:
– Тревога. Уровень К-4. Протокол “Щит”. Всем объектам – немедленно занять опорные точки. Повторяю: К-4. “Щит”.
Свет изменился.
Красный. Мигами. Без плавности.
Раньше свет здесь был стерильным. Теперь – будто отравленным.
Каждая вспышка – как внутренний удар. Как сбой в сердечном ритме.
Он не двинулся сразу.
Просто сидел.
Пытаясь понять – это учебная тревога?
Или та часть мира, которую ему не хотели показывать?
Щелчки.
Сначала в окне – короткие, металлические.
Затем – движение.
Решётка не просто закрылась. Она расширилась, вытянулась, как насекомое, расправляющее лапки.
Тонкие дуги вышли вперёд, сомкнулись в ромб.
Окно исчезло. Осталась только схема запирания.
Он вышел в коридор.
Не бегом. Почти на автомате.
Коридор дышал тяжело.
Свет мигал с ритмом, но не точным – каждый мигание сдвигалось на доли секунды, будто кто-то пытался угадать, как должен работать свет, но не знал точно.
Тишина.
Не абсолютная – сжатая.
Как внутри банки, где воздух выкачали частично.
И тут – шум шагов.
Слева, быстрые, тяжёлые – солдат.
Маска. Автомат.
Видел только плечо, движение, отблеск металла на затылке.
Он прошёл мимо. Не обернулся.
Валентин прижался к стене, не думая.
Рефлекс. Не страх – интуитивная корректировка присутствия.
За первым – второй.
Тот не добежал.
Вырвало. Снизу. Из-за угла.
Не тварь – движение. Не контур – сила.
Рывок – и тело солдата сорвало с пола.
Момент – и он ударился об стену, как мокрая тряпка, но со звуком, от которого внутренности сжались.
Хлопок. Глухой, но с хрустом.
Кровь.
Не брызгами – пластом.
Как будто кто-то вылил ведро вдоль стены.
И стало понятно: ничего не останется. Ни человека. Ни формы.
Валентин остался на месте.
Мышцы не слушались, но не от страха – от понимания.
Это не тварь.
Это – вторжение.
И оно уже внутри.
Свет мигал. Красный. Красный. Красный.
Как зрачок, пытающийся адаптироваться к кошмару.
Из-за угла – тишина.
Никаких шагов. Ни дыхания.
Но что-то приближалось.
Не спеша.
Не скрываясь.
Он знал: если сделает шаг – оно его услышит.
Если задержит дыхание – оно его почувствует.
Если побежит – оно не будет догонять.
Оно – уже здесь.
Он не сделал шаг.
Просто стоял.
И из-за угла… она вышла.
Сначала – тень.
Не просто отсутствие света – отрицание его.
Тень, которая не падала – она шла.
Потом – тело.
Огромное. Не по размеру. Не по биологии. По ощущению.
Как будто кто-то взял кошмар и надел его на скелет животного, не спрашивая, подходит ли размер.
Ноги – суставы не в ту сторону.
Руки – как антенны, покрытые чем-то… не кожей, не металлом, не плёнкой.
Глаза – не было. Но он знал: оно смотрит.
И вдруг – время замедлилось.
Не эффект. Не галлюцинация.
Как будто кто-то выключил синхронизацию.
Валентин и тварь – в неподвижности.
Но сознание – в полном ходу.
Оно наклонило голову.
Жест. Как у собаки, впервые услышавшей музыку.
И смотрело.
На него.
В глаза.
Валентин не знал, что сказать.
Рот сам раскрылся. Голос выдохнулся сам по себе.
– …здравствуйте, – тихо. Как будто в приёмной у чего-то гораздо больше врача.
Тварь… зашевелилась.
Из неё вырвался звук —
не рёв, не визг.
Что-то между удивлением и вдохом.
Будто она что-то вспомнила.
Но в этот момент —
автоматная очередь.
Справа.
В другом крыле коридора.
Пули вошли в плоть.
Не кровь – искры.
Как будто ткань существования сгорает.
Тонкая бумага. Белый дым. Лёгкие обломки, уносимые тишиной.
Тварь резко обернулась.
Скорость – нечеловеческая.
Бросок – и уже рядом с солдатом.
Парень – не старше двадцати.
Падает назад, орёт.
Не от боли – от предчувствия исчезновения.
И тут:
– Стоять! – вырвалось у Валентина.
Не крик. Приказ.
Без эмоции. Просто сигнал.
Тварь… остановилась.
На полувдохе. На полудвижении.
Как будто сама не знала, почему подчинилась.
Солдат дрожал. Смотрел в чёрную пасть, открытую перед его лицом.
Пальцы всё ещё жали спуск, но пули кончились.
Тварь стояла.
Ни шагом ближе. Ни словом.
И потом – медленно – она начала пятиться.
Глядя не на солдата. На Валентина.
Тварь смотрела.
Не моргала – нечем.
Но взгляд – оставался.
Внутри него было всё: вопрос, внимание, узнавание.
Как будто в ней что-то вспомнило его.
У солдата тряслась рука.
Пустой автомат болтался на ремне.
Он ничего не говорил.
Потому что говорить – значит признать, что ты жив.
Валентин засмеялся.
Резко. Нервно. Почти по-женски.
Хохот, как глоток воздуха в вакууме.
Слишком громкий.
Слишком неуместный.
Он думал: вот он, конец.
И, почему-то, единственное, что пришло в голову —
– Бобик… сидеть.
Сказал не голосом – рефлексом.
Как будто вся жизнь сжалась в одну команду, знакомую с детства.
И тварь… прижалась к полу.
Резко. Мгновенно.
Пасть распахнута. Конечности – подогнуты.
Не агрессия.
Подчинение.
Солдат выдохнул – так, как будто воздух был внутри него с рождения и только сейчас вышел.
Но это было только начало.
Тварь сдвинулась вперёд.
Низко. Мягко.
Пружинисто. Как кошка. Как волк.
Как нечто, что знает: сейчас будет охота.
Валентин понял.
Это конец.
Она рванула —
Но не на него.
Перед ним – прыжок. Потом ещё.
Кружение. Движения. Петля. Скок.
Она… играет.
Как котёнок. Как пёс, забывший размер и суть.
Существо смерти – танцует.
Валентин стоял, как столб.
Солдат рядом – уже почти не дышал.
И тут: визг.
Резкий. Высокочастотный. Болью в висках.
Прибор.
Из другого коридора выкатилась конструкция, похожая то ли на генератор, то ли на бомбу.
Четыре человека в броне. Без опознавательных знаков.
Один держит пульт. Другой – направляет сферу в сторону твари.
Свет внутри неё искажается. Пространство – дрожит.
Тварь взвизгнула.
Не громко – как сгоревший диск.
Её тело плавно сместилось, будто прошло сквозь стекло.
Формы – исчезли. Осталась энергия. Пятно.
Сгусток, пульсирующий, как сердце без оболочки.
Полупрозрачный бокс замкнулся.
Без дверей.
Без замков.
Просто граница.
Внутри – не зверь. Не демон.
Модель. Контур. Эхо живого ужаса.
И оно – смотрело.
Прямо на Валентина.
Пока не исчезло.
Валентин глянул на него.
Потом на пол.
Потом туда, где ещё секунду назад существо… играло.
Протянул руку.
Воздух холодный, сухой. Пустой.
Никакого следа. Ни пыли, ни запаха.
– Сидеть, блядь, – пробормотал.
– А теперь, может, и “дай лапу”?
Он усмехнулся.
Сухо. Без радости. Без победы.
Потом повернулся – и увидел.
В дверях – Пётр Аркадьевич.
Без пиджака. В медицинском халате.
С планшетом.
– Валентин.
– Ага.
– С тобой нужно поговорить.
Подвал был глубже, чем казалось.
Не просто подвал – лаборатория.
Стены гладкие, технические. Не мрак, не подземелье – структура.
Металл, стекло, провода, глушители, экраны.
Помещение – круговое. Центр – пуст. По периметру – терминалы.
Три человека в форме. Один в костюме. Пётр – у экрана.
Валентин – в кресле, с пластиковым стаканом и видом "я не подписывался".
– Объект, с которым произошёл контакт, – начал Пётр, – классифицирован как RMA-87: неустойчивый, высокий уровень аномальной чувствительности к когнитивному воздействию, форма переменная, поведение псевдо-зооморфное.
– По-человечески? – спросил Валентин.
– Тварь, которая не знает, зачем живёт, но точно знает, что умеет убивать.
На экране – петля из наблюдения.
Тварь. Прыжки. Контакт.
Команда “сидеть”. Реакция.
Все молчат.
– Мы не знаем, – говорит один из аналитиков, – почему она подчинилась.
Никто не приказывал, никто не влиял. Ни у кого из нас нет доступа к её частоте.
– И ты говоришь “сидеть” – и она слушается, – добавляет кто-то из оперативного.
– Может, совпало, – бросил Валентин.
– Не совпало, – тихо сказал Пётр. – Мы просчитали. Время отклика – 0,6 секунды после твоего голоса. До того – движение к цели. После – подчинение.
Пауза.
– Может, у тебя голос как у… хозяина.
– У меня голос как у заебавшегося мужика, который хотел просто покурить, – бросил Валёк. – А получил цирк с собаками.
Лёгкий смех. Напряжённый. Никто не смеётся по-настоящему.
– Вот в чём дело, – сказал Пётр.
– У нас нет объяснения. Ни технологического. Ни феноменологического. Ни теоретического.
Ты – не оператор. Не медиум. Не носитель.
Ты – неподтверждённый контактник с возможным “переключателем”.
– А попроще?
– Ты, возможно, ключ.
К чему – мы не знаем.
Он выключил экран.
– Мы будем наблюдать.
Ты не под арестом.
Не под охраной.
Но теперь ты – под протоколом “внутреннего резонанса”.
– Это как?
– Если ты снова скажешь “сидеть” – и что-то сядет,
мы должны это видеть.
Пауза.
Все молчат.
Валентин смотрит на руки.
На стакан.
На то, как дрожат пальцы.
– А если я скажу "ляг"?
– Если оно ляжет – ты больше не объект.
Ты – сотрудник.
Он встал.
Вышел.
За ним никто не пошёл.
Коридоры были пусты.
Свет – мягкий.
И только в ушах ещё звучал тот момент, когда тварь играла.
Как будто у неё был повод.
Как будто она ждала.
Не приказа.
А… возвращения.
Прошёл день.
Валентин не спрашивал, что было дальше.
Тварь увезли. Солдата зашили. Его оставили в покое.
Никто не приходил. Даже Пётр.
На второй день появился Мартын.
Без формы. С папкой подмышкой. Вид уставший, как будто ночью не спал, но не потому что не хотел, а потому что следил за чем-то, что не дышит.
– Пошли, – сказал просто. – Есть место. Там хранят всё, что мы не поняли.
Валентин молча поднялся.
На ходу только спросил:
– А кто туда обычно ходит?
– Никто. Вот и пойдём.
Архив оказался под землёй. Ни вывески, ни охраны. Просто дверь без ручки. На стене царапина, как от старой мебели. Мартын приложил ладонь. Что-то щёлкнуло.
Внутри – как в старом подвале, только без запаха мочи. Пыль, коробки, лампы, мигающие не от старости, а как будто специально, чтобы глаз дёргался.
– Ищи “ВК”. Или что-то про “вербальный контакт”. Нам нужно что-то похожее на твою историю. Когда тварь слушалась не потому, что надо, а потому что… знала.
Он полез в одну сторону, Валентин – в другую.
Папки без системы. Места, где кто-то что-то клацал, потом бросал, потом кто-то другой переписывал. На одной обложке – просто “Х”, на другой – “не лезь”. Третья была порвана, склеена скотчем и заклеена обратно.
Через минут десять – голос Мартына:
– Сюда.
Валентин подошёл. На столе лежала папка.
Ржавая скрепка, выцвевшие листы.
Название: ВК-17А.
Мартын читал вслух:
– “Субъект. Контакт произошёл без вызова. Объект проявил подчинение после вербальной команды. Запись: ‘Сгорел на входе, но голос остался в канале.’”
Валентин хмыкнул.
– Прям как в браке.
Мартын не ответил. Просто смотрел.
– Что? – Валентин взглянул.
– Повтори.
– Шутка. Типа, в браке – всё сгорело, но орут дальше. Чего ты…
– Ты это сам придумал?
– Ну да. А чё?
Мартын достал другой лист. Пожелтевший, с размытой печатью.
Там – та же фраза. Слово в слово. Но написана не от руки.
Протокол. Дата – 1987.
Он смотрел на Валентина. Долго.
– Совпадение, – сказал тот.
Мартын молчал. Потом поднялся, ушёл к дальней стене.
Открыл ещё одну коробку. Достал папку. Без надписи. Только символ – полукруг и черта.
– Это что?
– Без номера. Нерасшифрованная. Никто не смог до конца понять, что за объект. Но тоже был случай с подчинением. Без ритуала, без команды, без подготовки.
Он развернул лист.
Половина текста вырвана.
Оставалось:
“Паттерн соответствует структуре маркиза А—”
И дальше – пусто.
– Знаешь, кто это? – спросил Мартын.
Валентин пожал плечами.
– А – это у нас кто? Амбал? Алкаш?
– Очень смешно.
– А что, если правда? – Валентин посмотрел на символ. – Я ж не просил никого. Просто сказал – и оно село. Может, это и есть “А”.
Мартын не ответил.
Просто закрыл папку.
– Пошли.
На выходе Валентин оглянулся.
На стене – отпечаток.
Не пальца. Не руки.
Царапина. Полукруг и вертикаль.
Как будто кто-то уже был тут.
До него.
