Читать книгу: «10 глава», страница 7
Он сел на ступеньку.
Молчал.
И вдруг – снизу звук.
Тяжёлые шаги, сипение.
Соседка.
– Ох, Валентин… ты?
Он поднял взгляд.
Узнал. Соседка из второго. Та, что вечно с сумками, и у которой кот, похожий на седого министра обороны.
– Да, – кивнул. – Я… к Клавдии Васильевне.
– К кому?
– Ну… к матери Томары.
– Валентин… ты чего?
Она присела рядом, отдуваясь. Сумку поставила на ступень.
– Так она ж… умерла. Полгода как.
Он посмотрел на неё.
– Что?
– Полгода назад. Инсульт. Быстро всё. Томара тогда одна осталась, говорила – “нечем даже похоронить”.
Молчание.
– А Андрюха где?
– Кто?
– Андрюха. Сын. Мой.
Соседка посмотрела, как будто он с другим лицом.
– Ты в порядке?
– Ну… где он?
– Валентин… ты с дуба рухнул, что ли?
– Андрюха уже третий месяц в больнице.
– У него рак. Лёгкие.
– Ты чё… не знал?
Он не ответил.
Смотрел на неё.
Но не видел.
– Тебя же звали. Томара мне говорила – ты где-то там, “опять в своих запоях”. Говорила, что ты сам не хочешь.
– Сказала – “всё равно ему плевать”.
Валентин встал.
Резко.
Но медленно пошёл к перилам.
Посмотрел вниз, вглубь подъезда.
Просто стоял.
Мыслей было немного.
Только одна:
“Где я был весь этот год?”
Всегда пьяный.
Всегда один.
Всегда вне.
Он провёл рукой по лицу.
Ощущения – будто щетина не его.
Как будто это тело он носит в аренду.
А договор давно закончился.
– Какая больница? – спросил Валентин.
Голос – ровный.
Не испуг. Не паника. Просто – внутренний сдвиг, когда вопрос звучит не для ответа, а чтобы закрепиться в мире, который снова куда-то уехал без него.
– Да не помню я точно, – ответила соседка. – По-моему, тридцать четвёртая. Там, за кольцом, инфекционка раньше была, потом всё подряд слили.
Он поехал.
Маршрут – простой. Автобус, потом пешком.
Здание – серое, прижатое к земле, как будто само понимало, что от него мало ждут хорошего.
Вывеска: Городская клиническая больница №34.
Приёмный покой, дальше – блок, стеклянная дверь с пропуском.
– Мне к сыну, – сказал Валентин. – Гребенюк Андрей Валентинович.
– ФИО, родственник? – дежурная подняла глаза.
– Отец.
– У вас пропуск?
– Нет.
– Тогда не можем вас пропустить. Отделение закрыто. Он в онкологическом боксе, секция D. Там ограничение, и без разрешения – нельзя.
– А с кем можно говорить?
– По вопросам посещений – только с заведующим отделением или лечащим врачом.
– Тогда с главным.
Его провели через боковой вход, потом по коридору.
Кабинет. Табличка: Заместитель главного врача по медицинской части, Власов С.Е.
Врач – лет пятьдесят, седина, лицо сухое, вежливое, взгляд – уставший, но не от людей. От постоянной попытки говорить правду аккуратно.
– Вы отец?
– Да.
– Присядьте.
Пауза.
– Ваш сын находится в тяжёлом состоянии. Диагноз – немелкоклеточная карцинома, четвёртая стадия. Первичный очаг – лёгкое, на момент поступления уже с метастазами в лимфатическую систему и плевру.
Он открыл папку.
– Химиотерапия началась сразу. Стандартный протокол, потом таргетный подбор. Реакция – минимальная. Опухоль агрессивная, резистентная к препаратам. Положительной динамики нет.
Валентин смотрел.
Ничего не говорил.
– Сейчас пациент получает поддерживающее лечение. Мы обеспечиваем обезболивание, дренаж, контроль метаболических нарушений. Периодически – курс иммуностимуляторов, но прогноза нет.
Врач закрыл папку.
– Мы можем попытаться договориться о курсе экспериментальной терапии. Препарат – вне стандартного протокола, зарубежный. Есть квоты, но очередь.
– А если без очереди?
– Тогда – коммерчески.
Цена – от двух с половиной до трёх миллионов. В зависимости от продолжительности курса, анализов и логистики препарата.
Молчание.
– Простите, – добавил врач. – Я обязан озвучить всё. Но должен сказать: даже при этом, шансы крайне малы.
– Болезнь агрессивная. Стадия – далеко за системной.
Валентин сидел.
Руки – спокойно на коленях.
Лицо – не изменилось. Только в глазах – пустое, но не безжизненное. Как у человека, который слышит не впервые, но только сейчас начал слушать.
Он кивнул.
– Ладно.
– Спасибо, – сказал врач. – Решите – дайте знать. Пока пациент под наблюдением. К нему нельзя. Иммунитет – почти ноль.
Он вышел.
В коридоре – тишина.
Потом – шаги. Скрип двери. Кто-то кашлянул.
Он прошёл до окна.
Посмотрел во двор.
Асфальт – потрескавшийся.
Лужа. Ворона. Пожилой санитар курит, глядя в телефон.
Валентин выдохнул.
И только одна мысль в голове:
"А я, значит, кутил. Все это время."
Глава 8
С утра он заварил чай. Без сахара, без еды, без мыслей. Просто – ритуал.
Лист чернеет, вода мутнеет, рука дрожит еле заметно. Значит – жив.
Он не тянул.
Прямо после глотка – в отдел. Без сигареты, без перекура, без нытья.
В приёмной – всё как всегда. Уставшие лица, запах пластика и старого кофе, монитор, где мигает фамилия, которую никто не читает.
Попросил Петра. Сказали: “ожидайте”. Ожидал. Минут сорок.
Когда впустили – он уже знал, как начнёт.
– Мне надо поговорить. По личному.
Пётр не удивился. Кивнул.
– Говори.
– У меня сын в онкологии. Стадия херовая. Денег надо много. Три миллиона. Есть что-то у вас… фонд, помощь, хуй знает… хоть что-то?
Пауза.
Пётр смотрел спокойно. Как на список оборудования, в котором ищет нужный шланг.
– У нас есть субвенция. Через отдел кадров можно подать запрос, есть программа для сотрудников по сложным жизненным.
– Срок рассмотрения?
– До восьмидесяти рабочих дней. С возможностью продления, если не приложены меддокументы в оригинале.
Валентин кивнул.
– Ну, то есть – нихуя.
– Не так, – сказал Пётр. – Просто не сразу.
– Угу. Только у сына рак, не ипотека.
Он встал. Не хлопал дверью. Просто вышел.
И вышел – с пустым лицом.
У дома достал телефон.
Набрал в поиске: “Срочный выкуп квартир, Москва.”
Открыл первый номер. Позвонил.
– Алло, здрасте, это по квартирам?
– Да, говорите.
– У меня двушка. Надо срочно продать. Чистыми три миллиона. Остальное – ваше. Только быстро. Сегодня. До ночи.
– Понял. Адрес скиньте, сейчас выезжаем, осмотрим.
– Не, я на работе щас, подъехать не смогу. Давайте вечером.
– Хорошо. Только квартира что – бабушкин хлам?
Валентин усмехнулся.
– Не-не. Еврик, считай. Всё свежее. Просто… снаружи выглядит хуже, чем внутри. Как и я.
– Понял. До вечера, значит.
На вызов уехали под вечер.
Осень уже, темнеет раньше, воздух пахнет выгоревшим листом и чужой тоской.
Мартын молчал за рулём, курил в форточку. Савелий отписывался кому-то в планшет, с видом, будто спасает родину.
Валентин просто смотрел в окно.
Город – серый, стеклянный, облезлый.
На перекрёстке стоял ржавый троллейбус с выбитыми окнами. Никого внутри. Двери закрыты.
А внутри – свет горит. Мягкий, тёплый. Как в квартире.
Проехали мимо.
– Пожар четвёртый, – сказал Савелий. – Один и тот же дом.
– Никто не погибал?
– Нет. Внутри никого не находят. Ни людей, ни животных. Даже кошек.
– Охренеть.
Хрущёвка стояла на отшибе, как будто сама себя стеснялась. Пятиэтажка с заколоченными окнами, обгоревшими карнизами и покосившимися балконами.
Вокруг – трава по колено, один подъезд – обтянут сигнальной лентой, у другого – пожарные.
Дым не валил.
Он просто стоял.
Как пар в бане, только мёртвый.
Подъехали ближе. Мартын вышел первым.
– Держимся вместе. Не геройствуем.
Валентин кивнул.
Шли по тропинке между сырой землёй и окурками.
И вдруг – остановились.
Прямо перед домом, между лестницей и пустым пространством,
в огне стоял силуэт.
Человек. Или то, что когда-то было им.
Он не горел.
Огонь был вокруг него. Как ореол. Как пелена.
А он просто шёл вперёд. Медленно. Спокойно. Как будто знает, куда.
– Ты видишь? – тихо сказал Мартын.
– Вижу, – сказал Валентин.
Савелий шагнул вперёд – инстинкт. Мартын удержал за локоть.
– Не подходи.
Существо не двигалось резко. Оно даже не выглядело живым.
Просто – шло сквозь огонь, не оставляя следов.
Огонь не ел его. Он рождался от него.
На секунду Валентину показалось – оно смотрит прямо на него.
Без глаз. Без лица. Но с вниманием.
Как собака, которую не ты звал, но она всё равно подошла.
– Это кто?.. – хрипло спросил Савелий.
– Не “кто”, – ответил Мартын. – “Что”.
Пожарные кричали, двигались, бегали с рукавами,
а существа уже не было.
Просто – исчезло.
Как будто погасло само в себе.
Пауза.
Гул воды.
И всё.
– Архив, – сказал Мартын. – Надо в архив.
Когда всё стихло, когда вода смыла остатки жара,
когда в лицо потянуло холодным ветром – они вернулись в машину.
Сидели молча. Двигатель урчал, салон пах сыростью и гарью.
Савелий листал планшет. Мартын смотрел в лобовое. Валентин – в себя.
Проехали квартал.
Мартын чиркнул зажигалкой, закурил, выдохнул – и как будто просто решил поговорить.
– В восемьдесят третьем, знаешь, тут был случай. Недалеко.
Машина сгорела. “Волга”. Новая.
Хозяин вышел в аптеку, вернулся – всё, дотла. Только остов.
Приехали пожарные, гайцы, всё как положено.
Протоколы, допрос.
А утром – машина стоит. Целая. Чистая. Как будто и не горела.
Он молчит пару секунд.
– Говорили, угнали. Вернули. Только… угонщик не может вернуть с тем же пробегом и теми же жвачками в бардачке, понимаешь?
Валентин не ответил.
Мартын продолжил:
– Тогда политбюро по линии “дезорганизующих слухов” всё под ковёр.
Бумаги зачистили. Но байка осталась.
– И что, думаешь, та же херня?
– Нет. Думаю – всё одна херня. Просто с разными масками.
Архив встретил их тухлым светом и щелчками старой проводки.
Дежурный смотрел без интереса, но узнав Мартына – кивнул и подвёл к стеллажам.
Савелий сел за терминал.
– Адрес, кто помнит?
Валентин назвал.
Мартын тихо добавил:
– Пятый подъезд, третий этаж. Там жар шёл особенно.
Фонари тускло бились в пыльных стеклянных абажурах.
Папки шуршали, как листья в октябре.
– Нашёл, – сказал Савелий.
Дело: “Дом №18, ул. Серебрякова. Построен 1956 г.”
Заметки, акты, жалобы, фото.
И вот – первое интересное.
1961 год.
Жильцы пишут коллективную жалобу: “По ночам слышны шаги в стене между квартирами. Стена несущая, никто там жить не может. Иногда слышится плач, мужской голос, как будто шепчет фамилии.”
Внизу приписка:
“Ревизионная комиссия не выявила инженерных отклонений.”
Перелистывают.
1968.
Пожар в подвале.
Источник возгорания – непонятен.
Следователь приписал: “Хранилище мебели загорелось без проводки и источников тепла. На месте обнаружено кольцо из сажи. Следов костра нет.”
Фото: обугленная бетонная площадка.
В центре – пятно в форме кольца. Чёткое.
Как будто там кто-то стоял.
Дальше – разрозненные записи.
– Смотри, – сказал Мартын.
– Что?
1974.
Водопроводчик – С.И. Руденко – пишет в ЖЭК:
“При замене стояка в пятом подъезде, на третьем этаже, обнаружил следующее: в стене – не арматура, а что-то мягкое. При ударе ломом – стена пустила кровь.”
Снизу – “акт отклонён, сантехник уволен по собственному”.
Савелий закрывает папку.
– Это, конечно, всё хер знает что.
– Нет, – сказал Валентин. – Это всё – одно и то же.
Просто никто не верит, пока не загорится сам.
Мартын кивнул.
– Поехали. Всё, что надо, мы уже увидели.
На выходе из архива воздух показался непривычно свежим. Как будто они не бумагу листали, а три часа в подвале на свалке сидели.
Мартын выкуривал третью подряд.
Савелий молча глядел в экран – гуглил что-то своё.
Валентин остановился перед дверью и сказал:
– Слушай, Мартын…
– Ага.
– Я не понял нихуя, если честно. Это чё вообще?
Барабашка?
Призрак?
Труп в стене, который мстит через отопление?
Мартын усмехнулся.
– Ни то, ни это.
– Тогда чё?
Мартын выдохнул и стал объяснять. Не пафосно, не в позе – просто, как будто рассказывает, как правильно разводить "Фейри", чтоб жир с плиты шёл.
– Есть классификация.
Это, скорее всего, ПП-11, с проявлением по типу БД-1.
– Ща блять вообще понятно стало.
– ПП – “персонифицированная память”, одиннадцатая форма – это когда образ сохраняется не в человеке, а в месте.
БД – “блуждающий дух”, не субъект, а мыслеформа, привязанная к конкретной эмоциональной температуре.
– Эээ…
– Проще.
Когда кто-то сгорел, но остался не в теле, а в реакции,
и теперь эта реакция гуляет, как ошибка в проводке.
Иногда принимает форму.
Иногда – просто вызывает эффект.
– Пожар.
– Угу. Но не огонь, как физика. А горение как акт.
Мы видим пламя, а на деле – это проявление памяти, которая не знает, как уйти.
Валентин почесал щеку.
– А как с этим?
– Надо найти предмет, к которому оно привязано.
Фокус.
Крючок.
Кольцо, может. Или даже то место в стене.
Надо всё собрать. Соединить, как цепь.
И тогда мы увидим, что за хуйня – и как её отпустить.
– Охуенно, – сказал Валентин. – Я на работе, блять, или в “Битве экстрасенсов”?
Мартын хмыкнул.
– Не кипятись. Мы все в Битве. Только без призов.
Тут Валентин глянул на часы. И вскинулся.
– Блядь. Риэлтор. Я ж встречу назначил.
Сгоняете без меня?
Кольцо, стена, крюк – вся хуйня?
Мартын кивнул.
– Конечно. Пиздуй. Проблем – ноу.
– Серьёзно?
– Серьёзно. Нам бы твой голос, а не твой гемор. Всё сделаем.
Валентин развёл руками.
– Ну тогда удачи вам с огненным хуем из стены.
Развернулся и пошёл.
Савелий тихо сказал Мартыну:
– А ведь помогает.
– Ага, – сказал Мартын. – Только сам ещё не понял, кого именно.
У дома стоял серый "Поло". Водитель опёрся на капот, курил, держал папку.
– Валентин?
– Ага.
– Ну, наконец-то. Я тут с пяти тусуюсь.
– Работа. Извиняй.
Риэлтор был из тех, кто носит туфли даже на песок и называет подъезд «входной группой».
– Ну шо, покажешь, что за объект?
Поднялись.
Валентин достал ключ. Открыл.
Риэлтор первым шагнул внутрь – и замер.
– Опа.
Валентин вошёл следом.
И застыл.
Это была не его квартира.
Формально – его. Стены те. Двери на месте. Окна туда же.
Но всё – не так.
– Это чё, – сказал Валентин. – Ты, блядь, прикалываешься?
Пол – ламинат. Потолки натяжные, матовые. Стены – выровненные, крашенные.
Пахло герметиком. На кухне – раковина, которую он не ставил.
А в комнате – двое рабочих. Таджики.
Один что-то резал на балконе. Второй – сверлил в ванной. Третий просто сидел, ел из судочка.
– Э, брат, ты кто? – спросил тот, что с отверткой.
– А вы, сука, кто?
– Мы работать. Косметика. Начальник заказал. Дал ключ. Мы открыли. Всё нормально.
Риэлтор сделал шаг назад.
– Это что, розыгрыш? Или ты решил “дом с фишкой” продавать?
Валентин не отвечал.
Он смотрел на стену, где неделю назад была трещина, как молния. Сейчас – гладко. Ровно. Чисто.
– Вы чё тут делаете, конкретно?
– Ремонт, брат. Сказали – десятая квартира, второй этаж, вход со двора. Ключ дали. Дверь старая. Фомкой открыли – всё равно менять.
– Это двадцатая, не десятая.
– Мы не знать. Нам дали адрес.
– Звони, – сказал Валентин. – Тому, кто дал.
Прошло минут пятнадцать.
Приехал.
Начальник.
Пиджак с подкатанными рукавами, волосы назад, на лице – выражение человека, который сейчас кого-то убьёт, но не факт, что знает кого.
– Вы, блядь, что натворили?!
– В смысле?
– Я сказал: десятая квартира. А вы в двадцатую ломитесь!
– Нам дверь открылась. Замок старый.
– Да вы дебилы!
Это чужая квартира! Тут человек живёт!
– Мы думать – это наша. Сказали – бабушкин ремонт, менять всё.
Валентин смотрел на всё это, как на кукольный театр.
Голоса были. Движения были.
А он – как будто уже ушёл. Только тело осталось.
– Ты чё молчишь? – спросил начальник.
– А что говорить?
– Ты же хозяин!
– Уже нет, наверное.
Тот замер. Риэлтор отошёл в сторону, достал телефон, что-то набирал.
– Так, – сказал начальник. – Ща, короче. Завтра приеду с мастером, вам заново замки поставим. Тут не трогаем. Работу сам оплачиваю. Просто… блядь, ошиблись.
Таджики пожали плечами. Один продолжал жевать.
Валентин прошёл в комнату.
Сел. На край дивана, которого не было.
Глядел на стену.
Она была идеальной. Белой. Ровной. Свежеокрашенной.
Чужой.
Он ничего не чувствовал.
Не злость. Не обиду. Не усталость.
Просто – пусто.
Даже его разруха – больше не его.
Даже грязь – уже кому-то нужна.
Он провёл пальцем по подлокотнику.
Пыль.
Чистая.
Сказал:
– Я просто посижу. Немного. Если никто не против.
Никто не возразил.
Да и кому там было возражать?
Молчание тянулось пару минут.
Таджики вышли. Начальник тоже.
Даже риэлтор приумолк – всё понял. Или почти всё.
Потом, осторожно, как будто спрашивает у деда, не болит ли спина:
– Ну… Так что? Продаём?
Валентин рассмеялся.
Не громко. Не зло.
Просто – устало. Почти тепло.
– Конечно. Ты чё, не видишь?
К нам же приходы были.
Косметику накатали. Всё как в сказке.
Он встал. Пошёл на кухню.
Там уже блестел кран, как будто за него кто-то молился.
Открыл шкаф. Пусто. Только пара таблеток, рассыпавшихся с прошлой недели.
Подумал: оставить – или забрать.
Забрал.
Вернулся.
– Кому оформлять будем?
– Пока на вас. Мы сейчас аванс проведём, в течение суток – расчёт, договор купли-продажи на себя заберу. Потом – как хотите. Можете даже остаться на пару дней, до выписки.
– Не, – сказал Валентин. – Я задерживаться не планирую.
– Куда пойдёте?
Он пожал плечами.
– В бар. В архив. В подъезд. Пока не найду, где не прогонят.
Риэлтор достал планшет.
– С вас только копия паспорта и расписка, что вы согласны на срочную продажу с пониженной оценкой. По цене, как говорили: три чистыми – остальное мне.
– Нормально.
– Ну тогда пошли.
Процедура – быстрая.
Как будто продаёшь не жильё, а старую стиралку с "Авито".
Две подписи. Три.
Валентин на секунду задумался, ставя последнюю.
Бумага белая. Ручка синяя. Всё по форме.
А жизнь – где-то сбоку.
Подписал.
Вернул паспорт.
Протянул руку – риэлтор пожал.
– Всё. Деньги вечером, на карту. У вас Сбер?
– У меня – пусто.
– Ну, будет не пусто. Держитесь.
– Угу.
Риэлтор собрал документы, улыбнулся, ушёл.
Без театра. Без прощаний.
Дверь хлопнула.
И тишина стала родной.
Остался один.
Сел.
Тот же диван, только обит теперь серым. Подлокотники из кожзама, холодные.
Тишина. Чисто. И даже воздух – как будто чужой.
Поднял взгляд по привычке.
На стену.
Туда, где висела фотография.
Чёрно-белая.
Отец. Усы ровные. Форма военная. Жёсткий взгляд.
Хотел сказать:
– Ну чё, батя. Вот такие приколы. Видел бы ты.
Но фото – не было.
Он встал. Оглядел комнату.
Нет.
Нигде.
Открывает шкаф – пусто.
Полка – гладкая.
Там, где раньше был альбом – теперь упаковка от пылесоса.
И тут вспоминает: балкон.
Выходит.
Там – коробки.
Картонные, битые, кое-где в пыли.
Открывает.
Внутри – старьё.
И – он.
Отец.
Фото. То самое.
Смотрит строго. Как всегда.
Никакой мистики. Просто – настоящее. Своё.
Рядом – старые игрушки.
Погремушка с облезлой краской.
Резиновый мяч.
Этикетки от жвачек: “Турбо”, “Donald Duck”, “Love is…”.
Фантики с розами.
Письма. Половинки.
Фломастеры без крышек.
Пачка сигарет “Прима” – пустая.
Сел прямо там.
На ящик.
Взял фото.
Смотрел. Долго.
Потом – как будто вспомнилось само.
Как мама ушла.
Как отец сказал, что она уехала.
А через десять лет он сам узнал, что умерла.
Просто отец не мог сказать.
Сказал: “ещё рано.”
А потом – “уже поздно.”
Как ссорился с ним – потому что “военный, правильный, холодный.”
А сам – хотел веселиться, пить, кричать, бегать.
Как поступил в универ, но бросил на первом курсе.
Даже не начав.
Сжал пальцы.
– Сейчас бы поговорить с тобой, батёк.
Ты бы, конечно, не обнял.
Ты бы сел рядом, закурил и сказал:
– Ты, сынок, всегда был долбоёбом.
Он улыбнулся.
И тут – звук.
Из кухни.
Что-то звенит.
Посуда. Или ложка. Или тарелка по раковине.
Он встал. Осторожно.
Может, таджики вернулись? Что-то забыли?
Пошёл. Медленно.
Открыл дверь – и остановился.
У раковины – фигура.
Мужчина.
Спина знакомая.
Фигура – сухая, ровная, с военной осанкой.
Моет посуду.
Тихо.
Спокойно.
Валентин не верит.
Губы шепчут:
– Батя?..
Фигура – оборачивается.
Глаза. Не злые. Просто – точные.
Мгновение.
Молчание.
Пустота.
Фигуры – нет.
Как будто и не было.
Валентин стоит.
Один.
Тарелки в сушилке – чистые.
На плите – кастрюля. Вымытая.
На полу – нет воды. Всё сухо.
И тут он понимает.
За весь год…
Он ни разу не мыл посуду.
Воды горячей нет.
Но тарелки всегда были чистыми.
Он думал – не помнит.
А оказалось – он не был один.
Всё это время…
Он говорил.
Не сам с собой.
И не с фото.
Он говорил с отцом.
И отец – слушал.
И помогал.
По-своему.
Молча.
Как всегда.
Он проснулся в три с копейками.
Не потому что выспался.
Просто – больше нельзя было спать.
Живот тянул. Во рту – горечь.
На языке – привкус железа, как будто всю ночь сосал трубу.
Прошёл на кухню.
Открыл холодильник.
Пусто.
Свет есть, но как будто в гробу – бледный, мёртвый.
На полке – хлеб.
Завернут в газетку, давно порванную.
На нём – плесень. Зелёная, чёрная.
И белая.
Больше, чем самого хлеба.
Огурец – в банке. Один.
Но не огурец – а струп.
На нём мох. На мохе – капли.
Закрыл холодильник.
Постоял.
– Ну и хуй с ним.
Пошёл в ванную.
Тихо. Чисто.
Кран блестит.
Вода – горячая.
Он даже не сразу понял – впервые за год она реально тёплая.
Разделся.
Зашёл под душ.
Вода шла.
Он стоял.
Минуту.
Потом начал тереть плечо.
Кусок грязи сполз – как воск.
За ним – второй.
Третий.
Смотрит – а там кожа старая, будто шелушится.
Ничего удивительного.
Год без душа.
Организм – это же мешок. Плотный. Греющий. Гниющий.
Терся.
Сначала мочалкой.
Потом ногтями.
Потом – руками.
Снял слой. Второй.
Как будто сдираешь не грязь – а чужое.
Вышел.
Голый. Мокрый.
Посмотрел в зеркало.
Улыбнулся – криво, без радости.
Взял зубную щётку. Начал чистить.
Зубы – жёлтые.
Густо.
Как старая ванна в общаге.
На языке – налёт.
Толстый.
Как пластилин.
Щётка – не берёт.
Плюнул.
Посмотрел на себя.
Снова взял щётку. Давит. Не счищается.
Рассердился.
Отошёл.
Вернулся с картой “Сбера”.
Начал соскребать язык.
Медленно. С противным хрустом.
Капли слюны с белёсой массой стекали в раковину.
Остановился.
Посмотрел в зеркало.
И тут – что-то не так.
Глаза.
Он всегда был кареглазый.
А сейчас – будто голубые.
Или это свет.
Или он придумал.
Наклонился ближе.
Зрачки – не реагируют.
Поймал своё отражение.
Оно смотрело чуть не так.
Чуть глубже.
Как будто… с интересом.
Шаг назад.
– Ёбаная жизнь, – сказал он.
– Что же я с собой сделал…
Сел на край ванной.
Подышал.
Потом поднялся.
Взял бритву.
Встал у зеркала.
Бриться.
Первые два взмаха – ничего.
Потом – кожа полезла.
Под тонким слоем – светлее. Чище.
Как будто брил не щетину, а пепел.
Закончил.
Встал под душ ещё раз.
Теперь – уже не мыться. А проверить, остался ли кто-то под кожей.
Вода текла.
Он стоял.
И где-то, на уровне между телом и чем-то внутри —
что-то начало откликаться.
Не громко. Не голосом.
А как вспышка. Внутри груди.
Не жар.
Не страх.
Просто – “я есть.”
Вышел из ванны как будто не помылся – а скинул старую шкуру.
Облегчение – огромное.
Но под ним – усталость.
Полотенце липло к телу, как вторая кожа.
Волосы стекали каплями на шею.
Руки подрагивали – не от страха, от переизбытка тишины.
Прошёл по коридору.
Голый.
Как есть.
Поставил ногу в сторону комнаты – и услышал.
Сзади.
Спокойный.
Точный.
Человеческий.
Но не его.
И не отца.
– А свет?
Он вздрогнул.
На автомате, почти из детства —
– Ой, точно… Мы ж не миллионеры, блядь…
Вернулся.
Выключил.
Тишина.
Темнота.
В зеркале – отражение.
Чёрное.
Чуть блестит.
Смотрит.
Думает: это я сказал? Или – мне сказали?
Наклоняется.
Чуть-чуть.
Не входит. Не переступает. Стоит на границе.
Шепчет:
– …Здрасьти?
Из темноты – чётко.
Голос. Мужской. Низкий. Не громкий, но как щелчок в груди.
– Здравствуй.
Он захлопывает дверь со всей силы.
– ООО ТЫЖ ЕБАНЫЙ В РОТ!!!
Стоит.
Смотрит на закрытую дверь.
Молчит.
Потом хрипло выдыхает.
– Если бы неделю назад я такое увидел…
…точно бы ёбнулся.
Прислоняется к стене.
Постоял.
Отошёл.
– Пойду я, блядь, погуляю.
Пауза.
– Без душа теперь как-то тесно стало.
Натягивает штаны.
Куртку.
Проверяет, на месте ли зажигалка, сиги, ключ.
Выходит.
На зеркале —
капля.
Длинная.
Медленно сползает вниз.
Как будто кто-то стоял за ним – и только что дышал.
