Читать книгу: «Разлом», страница 5

Глава 7

Глава 7. Исчезновение

1. Катя

Катя просыпалась долго. Сон не хотел отпускать — тягучий, вязкий, как патока. Ей снилось, что она дома, в своей квартире, и мама гремит посудой на кухне, и пахнет оладьями, и сейчас суббота, и никуда не надо. Она улыбнулась во сне и попыталась перевернуться на другой бок.

Одеяло было колючим.

Чужим.

Она открыла глаза. Потолок не её. Стены не её. Серый свет из окна — не её. Запах пыли и гари — не её. Рядом на полу — груда консервных банок, бутыль масла, мешок гречки. Розовый рюкзак с брелком-единорогом, у которого откололся рог. Всё это было слишком реальным, и сердце сжалось — тоскливо, болезненно, как будто кто-то взял его в кулак и сжал.

Не приснилось.

Катя села, потирая лицо. Ладони пахли перекисью — вчерашняя перевязка оставила запах на коже. Она вдохнула, выдохнула, оглядела комнату. Егор спал на кровати, замотавшись в одеяло так, что торчала только тёмная макушка. Дышал он тяжело, но ровно — во сне боль отступала, хотя на лбу всё ещё блестела испарина.

А Артёма не было.

Катя замерла. Место у стены, где он сидел вчера вечером, было пустым. Рюкзак стоял там же — чёрный, с потёртыми лямками, тот самый, который он вчера стащил с трупа. Молоток лежал рядом с рюкзаком. А Артёма не было.

Она почувствовала, как паника поднимается откуда-то из живота — горячая, липкая, знакомая. Уже третья волна страха за эти дни, и каждая была хуже предыдущей. Сердце заколотилось быстрее. Она вскочила и бросилась к Егору.

— Егор! Егор, проснись!

Она схватила его за плечо — за больное. Пальцы вдавились прямо в повязку, в то самое место, которое вчера ковыряли пинцетом. Егор взвыл.

— А-А-А! БЛЯДЬ!

Он рванулся в сторону, отдёргиваясь от боли, и взмахнул рукой — рефлекторно, не соображая, что делает. Тяжёлый кулак прилетел Кате в скулу. Она отшатнулась, прижала ладонь к лицу. Перед глазами вспыхнули искры. Боль была резкая, отрезвляющая — на секунду выбила из неё всю панику, оставив только звон в ушах.

— Тише! Тише, это я! — выкрикнула она.

Егор замер. Глаза дикие, дыхание рваное. Он смотрел на Катю, на её руку, прижатую к щеке, и постепенно возвращался в реальность — как пловец, выныривающий из тёмной воды.

— Катя?.. — голос был хриплым спросонья.

— Артём пропал.

Пауза. Егор переварил.

— Что значит пропал?

— Нет его. В комнате нет. Я проснулась — его нет.

Егор сел, морщась от боли. Потрогал плечо — повязка сбилась, проступило свежее пятно крови. Посмотрел на Катю. Её правая скула наливалась красным — будет синяк. Хороший такой, фиолетовый.

— Я тебя ударил?

— Случайно. Ты спал. Я на рану надавила, ты дёрнулся. — Катя убрала руку от лица. Губа чуть дрожала, но голос был твёрдым. — Проехали. Артёма нет. Молоток на месте. Рюкзак тоже. Куда он мог деться?

Егор ничего не сказал. Катя видела, как напряглось его лицо. Желваки заиграли. Он думал о чём-то, но молчал — и это молчание пугало её больше, чем если бы он закричал.

— Ты что-то знаешь? — спросила она.

— Ничего я не знаю. — Он отвёл взгляд. — Но я ещё вчера понял, что он странный. Слишком спокойный. Слишком правильный. Слишком...

— Хватит, — оборвала Катя. — Нашёл время для паранойи. Его нет. Может, с ним что-то случилось.

— А может, он сам ушёл.

— С рюкзаком и молотком? — Она кивнула на вещи. — Если бы он ушёл сам, он бы их забрал. Значит, что-то случилось.

Егор посмотрел на молоток. Катя была права, и это ему не нравилось. Молоток — оружие. Если бы Артём уходил сам, он бы взял его с собой. Значит, он ушёл не сам. Значит, его забрали. Или он побежал за кем-то.

— Ладно, — сказал он, вздыхая и начиная подниматься. — Искать будем. Но вдвоём. И с оружием.

2. Егор

Он проснулся от боли. Не от крика — от боли. Что-то вдавилось в плечо, в то самое место, которое вчера ковыряли пинцетом, и боль была такая, что дыхание перехватило. Тело сработало быстрее мозга: он взмахнул рукой, отбиваясь, и кулак попал во что-то мягкое и тёплое.

Потом — крик. Женский. Знакомый.

Он открыл глаза и увидел Катю — она держалась за щёку, и глаза у неё были такие, как у перепуганного зверька. Стыд пришёл сразу, как только боль утихла. Он хотел сказать «прости», хотел как-то оправдаться — но Катя опередила:

— Артём пропал.

И стыд отступил. Его место заняло что-то другое — тревога, смешанная с подозрением. Егор сам не мог понять, что именно он чувствует. Он знал, говорил себе вчера: с Артёмом что-то не чисто. И вот — пожалуйста. Исчез посреди ночи.

Хотя вещи оставил. И молоток тоже.

Это не вязалось. Если бы Артём был предателем или психом, он бы забрал еду и оружие. Или ударил бы их, пока они спали. Но он просто ушёл. А может, не сам. Может, его выманили — как вчера, когда он погнался за тем парнем. Может, он опять увидел кого-то за дверью и побежал следом, не успев даже схватить молоток.

— Может, с ним что-то случилось, — сказал он вслух.

— Что? — Катя всё ещё держалась за щёку. Под пальцами уже проступал багровый след.

— Ну... может, он пошёл в туалет и не вернулся. Или услышал что-то и пошёл проверять. Ты же слышала шаги вчера. И он рассказывал про того парня, который стоял за дверью и смотрел.

Катя молчала. Егор видел, что она пытается успокоиться, но паника всё ещё была в глазах. Он знал это чувство — когда мир только что рухнул, а теперь рушится ещё и то крошечное «нормально», которое ты успел построить внутри руин. Она боялась. И он тоже боялся. Просто он лучше это скрывал. Или хуже — теперь он сам не знал.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Давай без паники. Ты надавила на рану, когда будила. Я тебя ударил. Мы уже друг друга покалечили. Давай без этого дальше. Сначала оглядимся. Может, он просто вышел.

— А если нет?

— Тогда будем искать. Но с оружием.

Он протянул Кате разводной ключ — тяжёлый, с длинной рукояткой, который вчера нашёл Артём. Она взяла, взвесила в руке.

— Тяжёлый.

— Лучше, чем ничего.

Сам он взял кухонный нож. Молоток Артёма остался лежать у стены. Пусть лежит. Может, ещё пригодится. Может, Артём вернётся и возьмёт его сам. Может быть.

3. Артём

Этой ночью он долго не мог уснуть. Мысли крутились по кругу — родители, полиция, шаги в цоколе, тот парень в коридоре. Катя уснула быстро — свернулась, подтянув колени к груди, подложив под голову розовый рюкзак. Дышала тихо, иногда всхлипывала во сне — и эти всхлипы почему-то раздражали. Не потому что она плакала. Потому что он ничего не мог сделать, чтобы ей стало лучше.

Егор тоже задремал, сидя на кровати, — голова свесилась на грудь, здоровая рука сжимала кухонный нож. Даже во сне он не выпускал оружие. Это было правильно.

Артём смотрел на них и думал: мы в одной лодке, а я о них почти ничего не знаю. Катя — обычная студентка, но откуда у неё такая хватка? Он видел, как она вытаскивала осколки из плеча Егора — руки дрожали, но она не остановилась, пока не закончила. Егор — раненый парень, который боится и злится одновременно, но бросается на помощь, не раздумывая. И он сам — тот, из триста пятой, которого они не знают. Трое чужих людей в одной комнате. Держатся вместе только потому, что по отдельности — конец.

Он снял с себя флисовую кофту — ту, что нашёл на четвёртом этаже, — и осторожно накрыл Катю. Она вздрогнула во сне, но не проснулась — только плотнее закуталась в кофту, как в кокон. Артём остался в толстовке. Было прохладно, но терпимо. В армии он спал в палатке при минус десяти — не замёрзнет.

Он уже собирался попытаться заснуть, когда почувствовал взгляд.

Это было то же ощущение, что и вчера на лестнице. Кто-то смотрел в спину. Не слышал — смотрел. Тяжёлый, липкий взгляд, от которого волосы на затылке вставали дыбом. Артём повернул голову медленно, стараясь не делать резких движений. Дверь в комнату была приоткрыта — они не закрыли её до конца, чтобы слышать, если кто-то пойдёт по коридору. Вчера это казалось разумным. Сегодня — смертельно глупым.

В щели между дверью и косяком он увидел лицо.

Тот самый парень. Из коридора. Который стоял у стены и смотрел в одну точку. Теперь он стоял за дверью и смотрел на Артёма. Глаза всё те же — пустые, без мысли. Но что-то в них изменилось. Что-то появилось — не мысль, не эмоция, а какое-то подобие внимания. Раньше он просто стоял. Теперь он наблюдал. Изучал. Как хищник изучает жертву перед прыжком.

Артём встретился с ним взглядом.

Существо поняло, что его заметили. Лицо исчезло из щели — не отдёрнулось, а именно исчезло, как будто его выключили. Послышался быстрый топот — шаги, слишком лёгкие для человека, — и звук осыпающихся камешков на лестнице.

Артём рванул за ним.

Он сам не понял, зачем. Ни плана, ни оружия — молоток остался у стены. Просто тело сработало быстрее головы. Может, адреналин. Может, армейская привычка: видишь врага — догоняешь. Может, глупость. Он выскочил в коридор, увидел тень на лестнице — мелькнула и пропала, — и побежал следом, даже не успев никого предупредить.

На втором этаже он остановился. Тишина. Только пыль висела в воздухе густой взвесью, и где-то капала вода. Кап. Кап. Кап. Мерный звук, от которого сводило скулы. Он прошёл мимо двух комнат, заглядывая в каждую. Пусто. Только перевёрнутая мебель и тела — те, что ещё не исчезли.

— Эй! — крикнул он. Голос отразился от бетонных стен и затих. — Эй, я тебя видел! Выходи!

Никто не вышел. Он прошёл ещё две комнаты. И в этот момент что-то прилетело ему по затылку.

Удар был мягкий, но тяжёлый. Как будто мешком с песком ударили — или чугунной сковородой, обмотанной тряпкой. В глазах вспыхнуло белое, колени подкосились. Артём успел подумать: «Вот и всё», — и провалился в темноту. Даже не почувствовал, как ударился о пол.

4

Сознание возвращалось рывками. Сначала — запах пыли и бетонной крошки. Потом — холод под щекой. Потом — боль в затылке, тупая и горячая одновременно. Артём открыл глаза.

Он лежал на полу в коридоре второго этажа, лицом вниз. Во рту — пыль и металлический привкус. Он попытался пошевелиться. Руки слушались, ноги тоже. Перевернулся на спину, потом сел, опираясь на локоть. Перед глазами всё плыло — стены качались, как палуба корабля. Осторожно потрогал затылок — и зашипел, отдёрнул пальцы. Шишка была приличная — размером с грецкий орех, горячая на ощупь. Крови вроде нет, но боль пульсировала при каждом движении, при каждой мысли.

Коридор был пуст. Ни теней, ни шагов. Только тишина и запах сырости. Тот, кто ударил его, ушёл — бесшумно, как и появился.

Артём встал, держась за стену. Мир качался, но ноги держали. Он огляделся — никого. Прошёл пару шагов, заглянул в ближайшую комнату. Пусто. Ещё одну. Тоже никого. Только тела — те, что не исчезли. Те, что не встали и не ушли.

В голове бился один и тот же вопрос, в такт пульсации в затылке: почему он жив? Если бы то существо хотело его убить, оно бы убило. Удар был хороший — точный, сильный. Но его просто вырубили и бросили. Почему? Чтобы задержать? Чтобы увести от комнаты? Или это было предупреждение: не лезь?

И тут Артёма пронзила другая мысль, от которой похолодело внутри: а что, если в этот момент что-то случилось с Катей и Егором? Пока он лежал без сознания, дверь в комнату была открыта. Они спали. Любой мог войти. Та девушка, которая исчезла из коридора. Или кто-то ещё.

Он рванул наверх быстрее, чем думал. Шишка на затылке отозвалась болью при каждом шаге, и затылок снова заныл. Артём зашипел, втянул воздух сквозь зубы, но не остановился. Бежал, перепрыгивая через ступени, хватаясь за перила — один пролёт, второй.

Когда он вошёл в комнату Кати, его встретили два настороженных взгляда. Катя сидела на корточках у стены, прижимая к щеке мокрую тряпку. Егор стоял над ней, сжимая нож, и лицо у него было такое, будто он сейчас начнёт допрос.

Артём увидел синяк на лице Кати, нож в руке Егора, общую напряжённую позу обоих — и на секунду внутри всё оборвалось. Что-то случилось, пока его не было. Что-то плохое.

— Ты где был?! — голос Кати сорвался. — Что с тобой?!

Он обвёл взглядом комнату: смятое одеяло, разбросанные вещи, следы паники. Они уже знали, что его нет. И ждали объяснений. Или его труп.

— Я видел того парня, — сказал он. Голос был хриплым. — Из коридора. Который стоял у стены. Он был за дверью. Наблюдал за нами.

— Что? — Катя опустила тряпку. — Ты уверен?

— Да. Я побежал за ним на второй этаж. Там меня вырубили. Удар по затылку. Я только очнулся. — Он снова потянулся к затылку, коснулся — и зашипел, сморщившись. — Блядь. Здорово прилетело.

— Кто вырубил? — спросил Егор. Голос у него был тихий, но в нём звенело напряжение — как натянутая струна.

— Не знаю. Я его не видел. Но тот парень... он двигался. Он убегал. И он двигался неправильно. Слишком быстро. Слишком тихо. — Артём опять дотронулся до затылка, и снова «ш-ш-ш» сквозь зубы. Боль накатывала волнами — то отпустит, то сожмёт.

— Дай посмотрю, — Катя встала, отложила тряпку и подошла. Артём наклонил голову. Она осторожно раздвинула волосы, осмотрела. Пальцы у неё были холодными, но двигались аккуратно — она боялась сделать больно.

— Шишка. Крови нет, но шишка здоровая. Голова кружится?

— Немного.

— Сотрясение, может быть, — сказала она тихо. — Тебе нельзя резко вставать. И засыпать тоже нельзя какое-то время. Надо наблюдать.

— Тут не до наблюдений, — сказал Егор. Он всё ещё стоял с ножом, и рука у него слегка подрагивала. — Значит, этот... тот, кого мы видели в коридоре... он двигался? И следил за нами?

— Да, — сказал Артём. — Он смотрел прямо на меня. Я встретился с ним глазами — и он убежал.

В комнате повисла тишина. Не обычная — липкая, напряжённая. Катя сложила руки на груди, хотя ей явно хотелось снова прижать тряпку к синяку. Егор смотрел на дверь, потом на окно, потом опять на дверь — как будто ждал, что сейчас оттуда появится лицо.

— Значит, они больше не стоят на месте, — сказал он. — Те, кто выжил после первого удара, но был без сознания. Они просыпаются.

— Или что-то их будит, — сказал Артём. Он снова коснулся затылка и снова зашипел. — Чёрт.

— Перестань трогать, — сказала Катя. — Хуже будет.

Артём убрал руку. Внутри тлел холодный, липкий страх — не за себя, а за них троих. Потому что если существа пробуждались, если они начинали двигаться, наблюдать, нападать — значит, эта ночь была только началом. Дальше будет хуже.

За дверью никто не стоял. Но никто не мог сказать, что будет через час.

1. Катя

Катя просыпалась долго. Сон не хотел отпускать — тягучий, вязкий, как патока. Ей снилось, что она дома, в своей квартире, и мама гремит посудой на кухне, и пахнет оладьями, и сейчас суббота, и никуда не надо. Она улыбнулась во сне и попыталась перевернуться на другой бок.

Одеяло было колючим.

Чужим.

Она открыла глаза. Потолок не её. Стены не её. Серый свет из окна — не её. Запах пыли и гари — не её. Рядом на полу — груда консервных банок, бутыль масла, мешок гречки. Розовый рюкзак с брелком-единорогом, у которого откололся рог. Всё это было слишком реальным, и сердце сжалось — тоскливо, болезненно, как будто кто-то взял его в кулак и сжал.

Не приснилось.

Катя села, потирая лицо. Ладони пахли перекисью — вчерашняя перевязка оставила запах на коже. Она вдохнула, выдохнула, оглядела комнату. Егор спал на кровати, замотавшись в одеяло так, что торчала только тёмная макушка. Дышал он тяжело, но ровно — во сне боль отступала, хотя на лбу всё ещё блестела испарина.

А Артёма не было.

Катя замерла. Место у стены, где он сидел вчера вечером, было пустым. Рюкзак стоял там же — чёрный, с потёртыми лямками, тот самый, который он вчера стащил с трупа. Молоток лежал рядом с рюкзаком. А Артёма не было.

Она почувствовала, как паника поднимается откуда-то из живота — горячая, липкая, знакомая. Уже третья волна страха за эти дни, и каждая была хуже предыдущей. Сердце заколотилось быстрее. Она вскочила и бросилась к Егору.

— Егор! Егор, проснись!

Она схватила его за плечо — за больное. Пальцы вдавились прямо в повязку, в то самое место, которое вчера ковыряли пинцетом. Егор взвыл.

— А-А-А! БЛЯДЬ!

Он рванулся в сторону, отдёргиваясь от боли, и взмахнул рукой — рефлекторно, не соображая, что делает. Тяжёлый кулак прилетел Кате в скулу. Она отшатнулась, прижала ладонь к лицу. Перед глазами вспыхнули искры. Боль была резкая, отрезвляющая — на секунду выбила из неё всю панику, оставив только звон в ушах.

— Тише! Тише, это я! — выкрикнула она.

Егор замер. Глаза дикие, дыхание рваное. Он смотрел на Катю, на её руку, прижатую к щеке, и постепенно возвращался в реальность — как пловец, выныривающий из тёмной воды.

— Катя?.. — голос был хриплым спросонья.

— Артём пропал.

Пауза. Егор переварил.

— Что значит пропал?

— Нет его. В комнате нет. Я проснулась — его нет.

Егор сел, морщась от боли. Потрогал плечо — повязка сбилась, проступило свежее пятно крови. Посмотрел на Катю. Её правая скула наливалась красным — будет синяк. Хороший такой, фиолетовый.

— Я тебя ударил?

— Случайно. Ты спал. Я на рану надавила, ты дёрнулся. — Катя убрала руку от лица. Губа чуть дрожала, но голос был твёрдым. — Проехали. Артёма нет. Молоток на месте. Рюкзак тоже. Куда он мог деться?

Егор ничего не сказал. Катя видела, как напряглось его лицо. Желваки заиграли. Он думал о чём-то, но молчал — и это молчание пугало её больше, чем если бы он закричал.

— Ты что-то знаешь? — спросила она.

— Ничего я не знаю. — Он отвёл взгляд. — Но я ещё вчера понял, что он странный. Слишком спокойный. Слишком правильный. Слишком...

— Хватит, — оборвала Катя. — Нашёл время для паранойи. Его нет. Может, с ним что-то случилось.

— А может, он сам ушёл.

— С рюкзаком и молотком? — Она кивнула на вещи. — Если бы он ушёл сам, он бы их забрал. Значит, что-то случилось.

Егор посмотрел на молоток. Катя была права, и это ему не нравилось. Молоток — оружие. Если бы Артём уходил сам, он бы взял его с собой. Значит, он ушёл не сам. Значит, его забрали. Или он побежал за кем-то.

— Ладно, — сказал он, вздыхая и начиная подниматься. — Искать будем. Но вдвоём. И с оружием.

2. Егор

Он проснулся от боли. Не от крика — от боли. Что-то вдавилось в плечо, в то самое место, которое вчера ковыряли пинцетом, и боль была такая, что дыхание перехватило. Тело сработало быстрее мозга: он взмахнул рукой, отбиваясь, и кулак попал во что-то мягкое и тёплое.

Потом — крик. Женский. Знакомый.

Он открыл глаза и увидел Катю — она держалась за щёку, и глаза у неё были такие, как у перепуганного зверька. Стыд пришёл сразу, как только боль утихла. Он хотел сказать «прости», хотел как-то оправдаться — но Катя опередила:

— Артём пропал.

И стыд отступил. Его место заняло что-то другое — тревога, смешанная с подозрением. Егор сам не мог понять, что именно он чувствует. Он знал, говорил себе вчера: с Артёмом что-то не чисто. И вот — пожалуйста. Исчез посреди ночи.

Хотя вещи оставил. И молоток тоже.

Это не вязалось. Если бы Артём был предателем или психом, он бы забрал еду и оружие. Или ударил бы их, пока они спали. Но он просто ушёл. А может, не сам. Может, его выманили — как вчера, когда он погнался за тем парнем. Может, он опять увидел кого-то за дверью и побежал следом, не успев даже схватить молоток.

— Может, с ним что-то случилось, — сказал он вслух.

— Что? — Катя всё ещё держалась за щёку. Под пальцами уже проступал багровый след.

— Ну... может, он пошёл в туалет и не вернулся. Или услышал что-то и пошёл проверять. Ты же слышала шаги вчера. И он рассказывал про того парня, который стоял за дверью и смотрел.

Катя молчала. Егор видел, что она пытается успокоиться, но паника всё ещё была в глазах. Он знал это чувство — когда мир только что рухнул, а теперь рушится ещё и то крошечное «нормально», которое ты успел построить внутри руин. Она боялась. И он тоже боялся. Просто он лучше это скрывал. Или хуже — теперь он сам не знал.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Давай без паники. Ты надавила на рану, когда будила. Я тебя ударил. Мы уже друг друга покалечили. Давай без этого дальше. Сначала оглядимся. Может, он просто вышел.

— А если нет?

— Тогда будем искать. Но с оружием.

Он протянул Кате разводной ключ — тяжёлый, с длинной рукояткой, который вчера нашёл Артём. Она взяла, взвесила в руке.

— Тяжёлый.

— Лучше, чем ничего.

Сам он взял кухонный нож. Молоток Артёма остался лежать у стены. Пусть лежит. Может, ещё пригодится. Может, Артём вернётся и возьмёт его сам. Может быть.

3. Артём

Этой ночью он долго не мог уснуть. Мысли крутились по кругу — родители, полиция, шаги в цоколе, тот парень в коридоре. Катя уснула быстро — свернулась, подтянув колени к груди, подложив под голову розовый рюкзак. Дышала тихо, иногда всхлипывала во сне — и эти всхлипы почему-то раздражали. Не потому что она плакала. Потому что он ничего не мог сделать, чтобы ей стало лучше.

Егор тоже задремал, сидя на кровати, — голова свесилась на грудь, здоровая рука сжимала кухонный нож. Даже во сне он не выпускал оружие. Это было правильно.

Артём смотрел на них и думал: мы в одной лодке, а я о них почти ничего не знаю. Катя — обычная студентка, но откуда у неё такая хватка? Он видел, как она вытаскивала осколки из плеча Егора — руки дрожали, но она не остановилась, пока не закончила. Егор — раненый парень, который боится и злится одновременно, но бросается на помощь, не раздумывая. И он сам — тот, из триста пятой, которого они не знают. Трое чужих людей в одной комнате. Держатся вместе только потому, что по отдельности — конец.

Он снял с себя флисовую кофту — ту, что нашёл на четвёртом этаже, — и осторожно накрыл Катю. Она вздрогнула во сне, но не проснулась — только плотнее закуталась в кофту, как в кокон. Артём остался в толстовке. Было прохладно, но терпимо. В армии он спал в палатке при минус десяти — не замёрзнет.

Он уже собирался попытаться заснуть, когда почувствовал взгляд.

Это было то же ощущение, что и вчера на лестнице. Кто-то смотрел в спину. Не слышал — смотрел. Тяжёлый, липкий взгляд, от которого волосы на затылке вставали дыбом. Артём повернул голову медленно, стараясь не делать резких движений. Дверь в комнату была приоткрыта — они не закрыли её до конца, чтобы слышать, если кто-то пойдёт по коридору. Вчера это казалось разумным. Сегодня — смертельно глупым.

В щели между дверью и косяком он увидел лицо.

Тот самый парень. Из коридора. Который стоял у стены и смотрел в одну точку. Теперь он стоял за дверью и смотрел на Артёма. Глаза всё те же — пустые, без мысли. Но что-то в них изменилось. Что-то появилось — не мысль, не эмоция, а какое-то подобие внимания. Раньше он просто стоял. Теперь он наблюдал. Изучал. Как хищник изучает жертву перед прыжком.

Артём встретился с ним взглядом.

Существо поняло, что его заметили. Лицо исчезло из щели — не отдёрнулось, а именно исчезло, как будто его выключили. Послышался быстрый топот — шаги, слишком лёгкие для человека, — и звук осыпающихся камешков на лестнице.

Артём рванул за ним.

Он сам не понял, зачем. Ни плана, ни оружия — молоток остался у стены. Просто тело сработало быстрее головы. Может, адреналин. Может, армейская привычка: видишь врага — догоняешь. Может, глупость. Он выскочил в коридор, увидел тень на лестнице — мелькнула и пропала, — и побежал следом, даже не успев никого предупредить.

На втором этаже он остановился. Тишина. Только пыль висела в воздухе густой взвесью, и где-то капала вода. Кап. Кап. Кап. Мерный звук, от которого сводило скулы. Он прошёл мимо двух комнат, заглядывая в каждую. Пусто. Только перевёрнутая мебель и тела — те, что ещё не исчезли.

— Эй! — крикнул он. Голос отразился от бетонных стен и затих. — Эй, я тебя видел! Выходи!

Никто не вышел. Он прошёл ещё две комнаты. И в этот момент что-то прилетело ему по затылку.

Удар был мягкий, но тяжёлый. Как будто мешком с песком ударили — или чугунной сковородой, обмотанной тряпкой. В глазах вспыхнуло белое, колени подкосились. Артём успел подумать: «Вот и всё», — и провалился в темноту. Даже не почувствовал, как ударился о пол.

4

Сознание возвращалось рывками. Сначала — запах пыли и бетонной крошки. Потом — холод под щекой. Потом — боль в затылке, тупая и горячая одновременно. Артём открыл глаза.

Он лежал на полу в коридоре второго этажа, лицом вниз. Во рту — пыль и металлический привкус. Он попытался пошевелиться. Руки слушались, ноги тоже. Перевернулся на спину, потом сел, опираясь на локоть. Перед глазами всё плыло — стены качались, как палуба корабля. Осторожно потрогал затылок — и зашипел, отдёрнул пальцы. Шишка была приличная — размером с грецкий орех, горячая на ощупь. Крови вроде нет, но боль пульсировала при каждом движении, при каждой мысли.

Коридор был пуст. Ни теней, ни шагов. Только тишина и запах сырости. Тот, кто ударил его, ушёл — бесшумно, как и появился.

Артём встал, держась за стену. Мир качался, но ноги держали. Он огляделся — никого. Прошёл пару шагов, заглянул в ближайшую комнату. Пусто. Ещё одну. Тоже никого. Только тела — те, что не исчезли. Те, что не встали и не ушли.

В голове бился один и тот же вопрос, в такт пульсации в затылке: почему он жив? Если бы то существо хотело его убить, оно бы убило. Удар был хороший — точный, сильный. Но его просто вырубили и бросили. Почему? Чтобы задержать? Чтобы увести от комнаты? Или это было предупреждение: не лезь?

И тут Артёма пронзила другая мысль, от которой похолодело внутри: а что, если в этот момент что-то случилось с Катей и Егором? Пока он лежал без сознания, дверь в комнату была открыта. Они спали. Любой мог войти. Та девушка, которая исчезла из коридора. Или кто-то ещё.

Он рванул наверх быстрее, чем думал. Шишка на затылке отозвалась болью при каждом шаге, и затылок снова заныл. Артём зашипел, втянул воздух сквозь зубы, но не остановился. Бежал, перепрыгивая через ступени, хватаясь за перила — один пролёт, второй.

Когда он вошёл в комнату Кати, его встретили два настороженных взгляда. Катя сидела на корточках у стены, прижимая к щеке мокрую тряпку. Егор стоял над ней, сжимая нож, и лицо у него было такое, будто он сейчас начнёт допрос.

Артём увидел синяк на лице Кати, нож в руке Егора, общую напряжённую позу обоих — и на секунду внутри всё оборвалось. Что-то случилось, пока его не было. Что-то плохое.