Читать книгу: «Невры»

Глава 1

    Блестящая разными цветами черепаха огромной пробки медленно ползла по кольцевой. Разноголосый хор автомобильных сигналов сливался в неслаженную какофонию оркестра, лишённого дирижёра. На обочине тут и там стояли закипевшие и сломавшиеся машины, движение шло уже в четыре, а местами и в пять полос.

– Да-а-а, такой пробки кольцо ещё не видело, – протянул Борис.

– Так и ситуации такой никогда не было, – Денис нервно поëрзал на пассажирском сиденье, устало глядя на номерной знак ползущей перед ними машины, – почти два миллиона в один день из города решили свалить.

– Студия без пяти минут новости, – негромко вмешалось в разговор радио, – политика и спорт, экономика и бизнес…

– Сделай погромче, новости послушаем, – вмешался с заднего сиденья Юрик. Борис увеличил громкость, и все дружно замолчали, внимая голосу из динамиков.

– Сергей Лавров на пресс-конференции, – уже более уверенно продолжил диктор, – подтвердил тактические ядерные удары по военным и административным объектам на Украине, объяснив их целесообразность стратегической безопасностью Российской Федерации. Представители Евросоюза резко осудили военные действия Российской Федерации и срочно созывают совет безопасности ООН, где будет принята резолюция по последним событиям. Президент европейского совета Шарль Мишель выразил опасения о возможной эскалации конфликта. Посольство США призвало своих граждан срочно покинуть территорию России и Беларуси. К новостям в нашей стране: Александр Лукашенко сегодня подписал указ о всеобщей мобилизации мужского населения, перемещение граждан в пределах республики с этого дня будет строго регламентировано. К новостям экономики: банки с сегодняшнего дня…

– Всё понятно, – подытожил Борис и выключил радио, – в последний вагон, даст бог, вскочим. Эх, напрягают эти новости, если  честно. А не врубить ли нам рок в этой дыре!? – с нервическим задором воскликнул он и переключил медиа на mp3. Из динамиков тут же ударил развязный панк рок:

– Из колхозной молодёжи панковал один лишь я,

    Я носил портки из кожи и был грязный, как свинья… – наполнил своим голосом салон Юрий Хой и группа Сектор газа

– В телеграмме пишут, что на всех выездах из Минска посты стоят, – не отрываясь от телефона сказал Юрик, – на слуцкую точно не проедем, да и пробка до съезда километров десять.

– Мы не закипим? – Денис проводил взглядом дымящиеся машины на обочине.

– Дизель не должен, – ответил водитель, – но и смысла я не вижу полдня стоять. Всё равно словят. Что делать будем?

– Там через двести метров съезд на заправку, – ответил Юрик, – а мимо неё через поле дорога в Ярково, Хатежино, а там через Табары выскочим на гродненскую трассу.

– И что нам на гродненскую, если у меня дача под Слуцком? – Борис ударил руками по рулю своего эспейса.

– А у нас сейчас что, выбор есть? – развёл руки в немом вопросе Денис.

– Допустим, – согласился товарищ, – а дальше куда?

– Не очкуй, Борян, прорвëмся! – Денис несильно стукнул друга в плечо кулаком, – у нас всё необходимое с собой: наличные, продукты, не пропадем.

– Можем ехать до Воложина, а перед ним лучше в сторону Ивенца свернуть, а там по обстоятельствам, – деловито пробубнил Юрик.

– Да какого хрена? Ну жили же нормально! – теряя самообладание процедил Борис и в сердцах ударил в руль кулаком.

– Где ты и где нормально, – вполголоса прокомментировал с заднего сиденья Юрик.

    Где-то через полчаса километр с лишним, разделявший компанию от съезда, постепенно растворился, и грузный серебристый эспейс, подмигивая правым поворотником, съехал с раскалённой кольцевой на закруглённый съезд к заправке, оккупированной разноцветными гусеницами голодных автомобилей, проехал мимо неё и вразвалку поковылял по колдобинам грунтовой дороги. Миновав поле они, наконец, въехали на асфальт и начали петлять по просёлкам и переулкам. Возле дорогих коттеджей стояли такие же дорогие автомобили. Внедорожники и электрокары, кабриолеты и седаны лениво жарились на солнце возле запертых на все замки домов. Их владельцы не спешили срываться с места, надеясь переждать всё у себя за городом.

– Что, думают их не достанут? – глядя в окно спросил Юрик, – по-моему, всем жопа теперь.

– Этим всегда хорошо. Буржуи! – со вздохом бросил Борис, – вы деньги с карточек сняли? – вдруг спохватился он, – Документы с собой? Уезжаем неизвестно насколько, да ещё и не туда, куда собирались.

– Всё с собой, – успокоил его Денис, – сейчас главное на посты не нарваться, а то через пару часов в военкомате будем. Юрик, что там в телеграмме пишут?

– Да ничего уже не пишут, пишут, что нет подключения, мобильный интернет пропал. Благо, навигатор ещё работает.Сейчас на трассу выскочим, а там прямо, я скажу, когда съехать. Через города ехать нельзя, по проселочным поедем.

– Куда поедем? – раздражённо бросил Борис.

– Да понятия я не имею! – почти закричал Юрик, – прятаться поедем!

    Мимо окон монотонно пополз серый бетонный забор, на ближайшем повороте завернувший вправо. Денис вывернул шею, изучая рисунок, появившийся на заборе за поворотом. Большой «жовто-блакитный» флаг и надпись «слава Украине!» были перечëркнуты жирной белой буквой «Z».

– Война миров «Z», – задумчиво произнёс Денис.

– Война за умы, самый главный фронт сейчас, – задумчиво пробормотал Борис, нервно перебирая руками по рулю.

– По Украине ядерной бомбой уже шарахнули, – вмешался Юрик, – мы следующие.

– Вот если бы таких, как ты, в двадцатом не задавили, то сейчас и по нам бы влупили, – возразил Борис.

– А если бы такие, как ты… – закипел Юрик, но Денис тут же их оборвал:

– Ну хватит уже! Опять сцепились, как бабы на базаре, ей богу!

    Оппоненты встретились взглядами в зеркале заднего вида, Юрик злобно посмотрел на Бориса, наклонив вперёд голову. Застарелый шрам, рассекающий его правую бровь надвое, придавал взгляду ещё большую суровость. В машине надолго воцарилась тишина, и только музыка беспристрастно продолжала погромыхивать в динамиках. Проехав все завороты небольших коттеджных посёлков автомобиль вырулил на трассу Минск – Гродно и, остановив отсчёт спидометра на цифре сто сорок, погнал по почти пустому шоссе подальше от столицы. Из динамиков всё также разухабисто и залихватски разносился Сектор газа. Борис нервно выстукивал большим пальцем по рулю в такт музыке, а Юрик сзади глядел в экран смартфона, постоянно что-то увеличивая и уменьшая пальцами. Денис откинулся на сиденье и смотрел в окно на проплывающие за окном пейзажи. Сквозь яркое, как желток, поле цветущего рапса лениво километрили вдаль опоры электропередач. Тяжёлые нити проводов мокрой паутиной свисали между похожими то ли на ракеты, то ли на гротескных Буратин конструкциями. Ярко-синими зеркалами, подëрнутыми лëгкой серебряной рябью, пробегали мимо озера и водохранилища, а прямые, как струна, каналы с ходу врезались в трассу, подныривали под неё и, выскочив из бетонных тисков с другой стороны, весело устремляли свой бег дальше, по прямой, за горизонт.

– А можно что-нибудь человеческое включить? – устало спросил Юрик, нарушив молчание.

– Юра, – ответил Борис на выдохе, – мы с тобой год вместе работаем, и я всё это время повторяю, что у меня в машине никогда не будет звучать твой Моргенштерн, он конченный, и песни у него – блевота свиньи, это понятно?

– Вы опять? – вздохнул Денис.

    Юрик в ответ молча махнул рукой и развалился на свободных задних сиденьях.

– Сам муть какую-то слушает, – проворчал он себе под нос.

– Нет, ну послушай! – вспылил Борис, – у меня в молодости тоже были группы – «сектор…», «красная плесень», там… Гражданская оборона, которые матюкались в песнях. Но там, хотя бы, был смысл и посыл! Вот что Хой поëт? – спросил он и после секундной паузы сам себе ответил: – не ныряй в незнакомых местах, предохраняйся, не бухай… – тут он замялся, потом добавил: – много.

– Ну этого совета ты, смотрю, послушался больше всего, – хохотнул Юрик.

– А твой Моргенштерн, – проигнорировал укол Борис, – вот что он поëт? Я слушал пару песен, так у меня кровь из ушей пошла. Он везде кого-то трахает и оскорбляет. А тексты? Это же ужас!

– Ну да, у твоих же уровень «Пушкин», не меньше, – съязвил Юрик.

– Ну вот послушай, чьи стихи, как думаешь? – спросил Борис и начал читать:

– И когда рядом рухнет израненный друг

И над первой потерей ты взвоешь, скорбя,

И когда ты без кожи останешься вдруг

От того, что убили его – не тебя,

Ты поймёшь, что узнал,

Отличил, отыскал

По оскалу забрал -

Это смерти оскал!

Ложь и зло – погляди,

Как их лица грубы,

И всегда позади

Вороньё и гробы!

– Ну… не знаю, – задумчиво протянул Юрик, – ну, Пушкин, наверное.

– Это Высоцкий, – не отрываясь от окна произнёс Денис.

– Вот Дениска молодец! – воскликнул Борис, – Дениска – правильный чувак! Будь как Денис, не будь как Юра!

– Зато все наркоманы, – донеслось с заднего сиденья.

– Сам ты наркоман! – обиженно бросил Борис.

– Ну а кто они? – осклабился Юрик.

– Ну… – Борис выдал дробь пальцами по рулю, – любители булок с маком, – после чего рассмеялся одному ему понятной шутке.

– Ой ладно, проехали, – Юрик поднял открытые ладони и откинулся на сиденье, потом взглянул на смартфон и произнёс: – через пять километров с трассы съезжай налево, там три километра до Налибокской пущи, предлагаю там и найти, где пока перекантоваться.

– Дай посмотрю, –  Борис протянул руку с открытой ладонью назад. Юрик со шлепком вложил смартфон ему в руку, и водитель всмотрелся в экран, – там и деревень то не видно, – возразил он, изучив карту, – где жить то будем?

– Везде люди живут, – поддержал Юрика Денис, – есть дороги, значит будут и деревни. Поехали, так можно топливо всё спалить и никуда не приехать.

    Борис пожал плечами, включил поворотник, перестроился в левый ряд и начал снижать скорость. Повернув налево они проехали мимо большой промзоны, застроенной огромными складскими ангарами. Никакой жизни там не наблюдалось, людей не было совсем. Редкие трактора и погрузчики стояли брошенные и пустые. Миновав пахотное поле, покрытое ярко-зелёными всходами, эспейс вкатился в густой лес. Дорога была широкой и удобной, видно было, что по ней ездят часто и много.

– Трёх километров, вроде, ещё не проехали, а уже лес? – Борис нахмурился и обернулся на Юрика.

– Это так, прелюдия, сейчас лес кончится, там населённый пункт ещё будет какой-то.

– Так может там и остановимся? – предложил Денис.

– Близко слишком к цивилизации, – возразил водитель, – дальше поедем.

    Вскоре мимо них промелькнул указатель населённого пункта.

– Яц… Яцково – корчëмные, – прочитал Денис, – да-а-а, название огонь! – оценил он.

– На Т-образном перекрёстке налево пойдём, – подсказал Юрик.

    Асфальт резко закончился, и машину стало мелко потряхивать на грунтовой дороге, колёса сразу подняли тучу пыли, не прибитую как следует редкими июньскими дождями. Денис нажал кнопку стеклоподъёмника и поднял приоткрытое стекло, отрезая путь едкой пыли. На перекрёстке, назойливо щелкая поворотником, грузный минивэн повернул налево и разминулся с ещё одним указателем населённого пункта.

– Яцково – замостные, – уже более уверенно прочитал Денис.

– За деревней направо повернешь, там восемь километров по лесу и на месте, деревню какую-то показывает, – нахмурившись дал указание Юрик.

    Автомобиль аккуратно съехал с грунтовой дороги на лесную и тут же встретился с внушительными колдобинами. Борис после первых же метров сбросил скорость, и максимальное значение, выдаваемое спидометром, с трудом достигало двадцати километров в час. Местами лапы раскидистых ёлок цепко скребли по кузову минивэна, будто кто-то острыми коготками пробовал на прочность сверкающую скорлупку, случайно закатившуюся в эти дебри. Чем больше они погружались вглубь древнего леса, тем более плотная чаща обступала автомобиль, зажимала его зелёными массивными боками, трясла и раскачивала, причëсывала жёсткой хвоей и ласкала мягкими листьями вековых дубов и совсем молодых берёз. Через двадцать минут такой тягучей и липкой езды друзья, к своему удивлению, увидели дорожный знак с названием населённого пункта. Знак стоял на двух деревянных опорах, одна из которых совсем прогнила и подломилась. Надпись гласила «Невры 2». Стрелка на скошенном дорожном знаке указывала в сторону и вниз, будто направляя путников под землю.

– Ну что? – облегченно вздохнул Борис, – следующая станция «Невры»! Там и остановимся.

     Повернув в направлении, указанном стрелкой на знаке, они продолжили переваливаться через ямы и, крадучись, приближаться  к деревне со странным названием Невры. Как вдруг из-за закругления дороги навстречу им выехал старенький тёмно-красный фольксваген гольф. Борис затормозил и дважды моргнул ближним светом внезапному гостю, тот ответил тем же и продолжил медленное движение.

– Да блин! – Борис ударил рукой по панели, – там до деревни осталось то… Пусть задом сдаёт! – и снова моргнул гольфу фарами, но тот подъехал вплотную к минивэну и уткнулся металлическим бампером в пластиковый спойлер рено, – твою мать! Да он сейчас мне тачку разобьёт, – Борис показал через лобовое стекло открытые ладони, – всё, всё, отъезжаю, – прокомментировал он свой жест, будто в салоне гольфа его было слышно, и включил заднюю передачу. Эспейс начал нехотя переваливаться через уже преодолённые один раз кочки в обратном направлении. Солнце яркой молнией бликовало от большой поперечной трещины на лобовом стекле фольксвагена, и водителя рассмотреть не удавалось, но после плавного заворота по лесной колее, свет ушëл чуть в сторону и автомобили спрятались в тени деревьев. За рулём напротив сидел плотный лысоватый мужик, но рассматривать его Борис не стал, его взгляд зацепился за женщину на пассажирском сиденье. Её большие малахитовые глаза цвета спеющего крыжовника играли лукавыми искорками и смотрели, казалось, куда-то сразу в мозг, пробирались под кожу, прокалывая её сотней иголок. Высокий хвост из туго стянутых, чёрных, как воронье крыло, волос будто бы натягивал молочную кожу на высоких скулах и придавал глазам едва уловимую раскосость. Губы в ярко-красной помаде изогнулись в игровой улыбке, и Борис словил её прямой хищный взгляд. Он автоматически втянул живот и расправил плечи, отрывая зачарованный взор только на секундные взгляды в боковые зеркала.

– Смотри, какие тут бабëнки обитают, – бросил он друзьям.

– В твои тридцать восемь самое то, с пивом покатит, – прокомментировал Юрик.

– Да ладно вам, – возразил Борис, – посмотрите, просто шолоховская Аксинья.

– Это кто ещё? Актриса какая то? Что за Шолоховская? – недоумëнно спросил Юрик.

– Книга такая есть, забей, оттуда персонаж, – провёл небольшой ликбез Денис.

    Наконец серебристый корпус автомобиля допятился до перекрёстка, и Борис, вывернув руль, выкатился из колеи, пропуская фольксваген мимо себя.

– В магазин, наверное, поехали, в Неврах этих, небось, нету, – предположил Денис.

– Видишь, – бодро продолжил Борис, – машины есть, значит не такая глухая деревня, – он дёрнул рычаг коробки передач, и они снова, во второй раз, направились на преодоление двух километров до Невров.

    Деревня оказалась глухая, как Бетховен в старости. На въезде, перед проржавевшим насквозь указателем населённого пункта с надписью «Невры» находилось заброшенное кладбище. Крестов на нём почти не было, только серыми глыбами из земли росли каменные надгробия с мелкими надписями, выбитыми на их поверхности. Некоторые постаменты покосились, уступив в борьбе за место проросшим рядом деревьям, некоторые прислонились друг к другу, будто уставшие после битвы воины. Свежих могил не видно было совсем, не было и привычных венков и искусственных цветов, как и оградок. Зато само кладбище было огорожено новым забором из бетонных секций, а на входе стоял большой синий мусорный бак.

– А тут нечасто помирают, – задумчиво заметил Денис, провожая взглядом медленно проплывающий погост.

– Скорее всего в другом месте где-то хоронят, – в тон товарищу произнёс Борис, – это, наверное, просто памятник, или что-то вроде того.

    Деревня началась непонятным полуразрушенным сооружением, представляющим собой кирпичный остов от сгоревшего дома, достроенный деревянными конструкциями из разноцветных досок, покосившихся заборов и старых оконных рам, заколоченных фанерой. Из странного сооружения, поднимая клубы дорожной пыли, медленно выползла цепочка коз. Стадо пестрело самыми разными животными: чёрные и белые, взрослые и совсем малыши, они обгоняли друг друга, толкались боками и возбуждено блеяли. Борис остановился, пропуская стадо вперёд.

– Пошли, пошли! – раздалось изнутри, и на улицу, выгоняя последних отставших рогатых, вышел пожилой мужчина. Он оседлал стоящий у забора велосипед и медленно, виляя из стороны в сторону, поехал в хвосте стада, – доброго дня! – он, слегка пригнувшись, заглянул в салон стоящего минивэна и дружелюбно кивнул.

– Здравствуйте, – все трое одновременно кивнули, глядя в доброе лицо с хитрым ленинским прищуром, густо поросшее седой бородой.

– Да их тут не меньше ста, – провожая взглядом стадо сказал Юрик.

– Интересно, их есть можно? – вслух подумал Борис, – неизвестно, сколько нам здесь сидеть, мало ли что…

– Не драматизируй, – оборвал его мысль Денис.

    Машина медленно тронулась вслед за стадом. Вдоль дороги стояли дома разной степени заброшенности. Где-то не было стёкол в окнах, где-то из крыши уже проросли тонкие стволы деревьев, несколько домов уже начали превращаться в покосившийся склад черных, поросших мхом брëвен. По правой стороне медленно проплыло здание бывшего магазина. С одной стороны крыши уже не было, и через окна виднелись заросли кустов, другая часть ещё сохраняла вид помещения. На окнах до сих пор стояли решётки с краешком солнца в нижнем углу, от которого расходились во всё стороны ржавые лучи металлических прутьев. Несколько участков были ухоженными и явно жилыми, из одного двора, дождавшись прохода стада, высыпали пёстрые куры и заняли своё законное место посреди дороги. Борис пару раз рыкнул двигателем, и птицы гордо и лениво расступились, пропуская нежданного гостя дальше.

– Смотри, вон бабка какая-то в огороде копается, – Денис толкнул водителя под руку, – давай спросим, кто может на постой пустить, или дом сдать.

    Борис остановил машину прямо посреди дороги, и пассажиры вышли наружу, разминая затëкшие за время пути конечности.

– Здравствуйте, – Борис, как самый старший, обратился к старушке, опершись руками о забор, – не подскажете, где остановиться здесь можно на неделю, может две?

    Женщина разогнула спину и оперлась на тяпку, внимательно изучая приезжих.

– А вы откуда? Зачем приехали? Чем заниматься будете? – огорошила градом вопросов старушка.

– Мы из музея, – ляпнул первое, что пришло на ум Борис, – фольклор собираем,  обычаи, традиции.

– А из какого музея? – не унималась бабка.

– Из Купаловского, – влез в беседу Юрик. Денис искоса посмотрел на него, тот в ответ быстро пожал плечами.

– Ну, у меня можете остановиться, пятьдесят рублëв с человека в месяц, – сказала старушка и испытующе посмотрела на потенциальных постояльцев, – кроватей хватает, постельное я вам выдам.

– А как к вам можно обращаться? – спросил Борис.

– Баба Нюра меня кличут, ну так что, согласны?

– Да, почему бы и нет, – Борис полез в кошелёк и достал пятьдесят рублей, – вот задаток.

    Баба Нюра подошла к забору и забрала купюру, посмотрела на просвет и спрятала в карман халата.

– Автобус свой можете во двор поставить, я ворота сейчас открою.

    Борис внимательно изучил узкую, поросшую густой травой, подъездную дорожку до двора бабы Нюры, после чего задом загнал эспейс в открытые ворота.

– Разгружаемся, – сказал он и открыл крышку багажника, – баб Нюра, у вас холодильник есть?

– Холодильника нету, ставьте, что надо, под пол в сенцах. Там у меня всегда холодно, ничего не пропадает. Я туда и картошку, и закатки какие, если надо, и берëзовик. Под половиком дверца, там видно.

    Денис откинул с пола на веранде бледно-розовую вытертую ковровую дорожку и обнаружил под ней крышку погреба с большой круглой скобой – ручкой, лежащей в специальной прорези в половице. Подняв крышку он увидел квадратную яму в половину человеческого роста, на полу которой лежали два мешка картошки и с десяток закаток с овощами, несколько маленьких банок с вареньем и огромная бутыль с прозрачной жидкостью. Из багажника в погреб перекочевали упаковки мясных и рыбных консервов, вакуумные упаковки с мясными нарезками, пакеты с сухарями и пряниками. Разгруженное пространство огромного багажника обнажило батарею бутылок с жёлтым, коричневым и прозрачным алкоголем, несколько упаковок пива и разбросанные картонные коробки красного и белого вина.

– Боря… Ты нормальный? – спросил оторопевший Денис, – нам столько бухла зачем?

– Вам незачем, а мне в самый раз, – бодро ответил тот, вытягивая на себя упаковку пива, – это гарантия хорошего настроения.

– Хлопчики, – окликнула гостей баба Нюра, стоя на пороге с пустым ведром, – вы может за водой сходите? Самой тяжко. Колодец хоть и не далеко, а мне старой туда сходи, назад принеси…

– Я за водой, – Борис бросил пиво, подхватил ведро и зашагал к калитке.

– А нам что, твоё бухло в погреб таскать? – возмутился Юрик.

– Юра…– наклонив набок голову протянул Борис, – тебе что, ещё раз напомнить, что ты тупиковое звено в развитии человечества?

    Юрик в ответ закатил глаза, махнул рукой и пошёл разгружать машину, а Борис, беззаботно покачивая ведром, направился к колодцу.

    Колодец был выкрашен в синий цвет. Хлопья краски топорщились чешуйками сказочной рептилии, обнажая предыдущие слои. Можно было рассмотреть, что колодец когда-то был красным, потом зелёным, потом снова красным, а потом несколько раз синим. Бумажную табличку на дверце, гласившую, что вода проверена и пригодна для питья, оклеили несколькими слоями прозрачного скотча и, видимо, на всякий случай прибили гвоздями. Сняв с загнутого крючка ведро Борис не спеша стал раскручивать лязгающую цепь, вращая ручку до характерного всплеска. После дождался, когда в рукоятку ударит тяжесть полного ведра, и принялся вращать обратно. При каждом обороте деревянного барабана его металлическая ось издавала тонкий жалобный скрип старческим голосом. «Борис- берегись, Борис- берегись», послышалось мужчине, и что-то внутри вдруг скрипнуло в ответ, отозвалось старческим и жалобным. «Берегись», – пробормотал он сам себе, будто бы погружаясь в какой-то транс, опускаясь вслед за ведром и тихо лязгнувшей ржавыми сочленениями цепью в тёмный омут, на самое дно… Он тряхнул головой, прогоняя морок. Наваждение тут же растворилось, пропало, будто и не было ничего.

     Прозрачная вода побежала из ведра в ведро, переливаясь и подрагивая отражением человека. Плеснулась напоследок наружу, залила ноги по колено студёным и обжигающим холодом. В тапках неприятно зачавкало. Борис потопал на месте, издавая хлюпающие звуки, поморщился и, подхватив ведро, пошёл обратно во двор.

    Возле забора стоял человек и, положив локти на штакетник, смотрел во двор. Молодой парень, лет двадцати пяти, ровесник Дениса по виду. Бронзовую кожу, отполированную летним солнцем до матового блеска, закрывали лишь короткие шорты. Его широкая спина бугрилась узлами жилистых сухих мышц, а плоский живот расчертили на клетки тугие мышцы пресса. Борис ощутил укол зависти и поморщился. Парень, тем временем, обернулся ему на встречу, услышав поскрипывание ведра.

– Твоя тачка? – он указал на эспейс, который в тесном деревенском дворе смотрелся звездолётом из фантастических фильмов.

– Моя, – Борис поставил ведро на землю и посмотрел в глаза парню. Лицо у того было доброе, открытое и симпатичное. Короткая стрижка «под ноль» ничуть не добавляла брутальности его внешности.

– Километров двести идёт? – парень широко улыбнулся, и стало видно, что один из передних зубов у него абсолютно чёрный.

– До ста шестидесяти разгонялся, а дальше уже страшно, взлетать начинает.

– Я Антон, – парень протянул руку, и Борис, представившись, пожал её. Ладонь была крепкая и мозолистая, – я вон в том доме живу, – он указал на дом с мансардным этажом на противоположной стороне улицы, – если помощь какая нужна, заходите, выручу, помогу. Ладно, познакомился, пойду. А вы надолго к нам?

– Да… – замялся Борис, – на пару недель, наверное. Мы для музея информацию собираем, – решил он придерживаться одной линии.

– Ну-ну, – Антон несильно хлопнул собеседника по плечу и направился в сторону своего дома. Борис посмотрел ему вслед и, подняв ведро, вновь зашагал во двор.

    Задняя хата, которую баба Нюра отвела постояльцам, представляла собой большую комнату, где-то пять на пять, с двумя кроватями и раскладным диваном. Посреди комнаты стоял круглый стол, с краëв которого верёвочной бахромой свисала жёлтая бархатная скатерть. В углу, на массивной тумбе возвышался большой пузатый телевизор «горизонт», накрытый кружевной газовой накидкой. Из потолка скромно свисал на коротком шнуре чёрный патрон с круглой лампочкой накаливания. На старом ковре возле кровати охотник на санях уходил от стаи волков по заснеженному полю. Он вскинул ружьё и один из стаи отлетел в сторону с простреленным боком, орошая снег каплями багряной крови, но другие уже хватали лошадь за сбивающиеся ноги, лязгали зубами слева и справа от саней…

– А до села немало вёрст, путь в тумане кобыле неясен… – тихонько пропел Денис, глядя на старый советский гобелен, и улёгся на кровать под ним.

– Боря, ты на диване, – констатировал Юрик, усевшись на соседнюю кровать, – мы с Денисом уже места заняли.

– Да пофиг вообще, – пробормотал тот и зарылся в сумке с вещами.

– Что за дичь про музей? – спросил Юрик, заваливаясь на подушку.

– Юра, – Борис повернулся к собеседнику, поставив сумку на диван, – мне, по-твоему, нужно было сказать, что мы три ссыкуна, которые убежали от мобилизации в жопу мира? А потом добавить: и кстати, вы живете в жопе мира, поздравляю! Так надо было сказать?

– Да ладно, музей, так музей, чего завёлся сразу? – примирительно пробормотал Юрик и уставился в экран смартфона. Борис отвернулся и молча стал переодеваться.

– Вот я и в домашнем, – он развёл руки в стороны, спустя минуту, и сделал оборот вокруг своей оси. На нём теперь была чёрная майка с изображением тираннозавра, держащего в руках две огромных кружки пива, и надписью «пивозавр» и длинные, ниже колен, клетчатые шорты.

– Ты где такую майку откопал? – улыбнулся Денис.

– Жена подарила, – ответил друг, потом, смутившись, добавил, – бывшая, – по его лицу пробежала тень, но через мгновение он опять улыбался, – предлагаю отметить удачную операцию по спасению наших задниц! Кто что будет употреблять?

    Через полтора часа на круглом столе дымилась в кастрюле купленная у бабы Нюры отварная картошка, растолченная в пюре вперемешку со свиной тушёнкой, в глубокой металлической миске теснились маринованные огурцы и помидоры, а на большом блюде раскинулось копчеными боками ассорти мясной нарезки. По центру стола стояла литровая бутылка водки.

– Сейчас, рыбу нарежу, и садимся, – Денис колдовал над вскрытой пластиковой упаковкой селёдки в масле, терзая её содержимое плохо наточенным ножом, – давайте телек пока включим, новости как раз должны начаться.

    Борис снял с телевизора кружевную накидку, нашарил за тумбой свисающий шнур и включил его в розетку. Пульт лежал рядом с телевизором на цифровой приставке.

– Удивительно, как в этих дебрях вообще что-то ловит, – сказал он, глядя на довольно сносную картинку, появившуюся на экране «горизонта».

– …Атака идёт по двум направлениям, – ворвался в тишину деревенского дома поставленный голос диктора, – в нескольких местах вооружённым подразделениям НАТО удалось прорвать государственную границу и закрепиться на позициях. В подавляющем большинстве это воинские соединения польских вооружённых сил с военными советниками из США. По дорогам растянулись колонны беженцев из приграничных районов страны. Владимир Путин уже распорядился о переброске военного контингента Российской Федерации на белорусскую границу для отражения агрессии со стороны стран-участниц блока НАТО. Александр Лукашенко в своём обращении к народу призвал всё мужское население республики встать на защиту Родины. Возле военкоматов сегодня образовались большие очереди из добровольцев, желающих… – Борис нажал на кнопку выключения вещания и в комнате повисла звенящая тишина, все оглушëнно смотрели в погасший экран.

– Ну вот, – радостно произнёс Юрик, – не зря свалили! – он посмотрел на товарищей. Денис застыл с ножом, нависающим над раскромсанной селёдкой, в руке, а Борис молча сидел на диване, не в силах оторвать взгляд от чёрного экрана телевизора, – вы чего? Совесть, что ли, проснулась? – усмехнулся Юрик, – Ладно Боря, ему всё равно помирать скоро, а ты, Денис, что на фронт захотел? Я вот в свои двадцать один вообще умирать не собираюсь, ни за Родину, ни за Сталина, ни за чёрта лысого, – он сделал паузу и развёл руки в стороны, – ну что, отмечать то будем?

– Да, – Борис вдруг встряхнулся и приосанился, – Юра прав – есть армия, есть военные, а мы люди маленькие, мы жить хотим, – он взял бутылку, хрустнул открывающейся пробкой и разлил каждому по полной, – за спасение! – привстав с продавленного дивана Борис протянул руку над столом и чокнулся с двумя подставленными рюмками, – вкусная! – хрюкнув прокомментировал он и принялся накладывать картошку из кастрюли себе в тарелку, – в конце концов, чего мы волнуемся? – продолжил Борис, хрустя маринованным огурцом, – красная Армия, как известно, всех сильней, Европа снова выхватит от наших, Прибалтику вернём, Польшу денацифицируем, снова империей станем!

– Ну ты, Боря, оптимист, конечно, – возразил Юрик, – двадцать первый век на дворе, сейчас по-другому воюют, трупами закидать, как раньше, не получится.

– Дурак ты, Юрик, – добродушно ответил Борис, разливая по второй, – истории не знаешь, а всё туда же.

– А что тут знать… – начал было парень, как вдруг с криком подскочил с места, опрокинул стул и запрыгнул с ногами на диван. По полу в направлении печки, быстро извиваясь пружинистым телом, полз полуметровый уж, мелькая жёлтыми пятнышками на голове. Он завораживающими струящимися изгибами подполз к печке и, найдя видимую только ему дырку в половице, ловко вонзился в пол и мгновенно исчез под ним. Борис тут же подтянул ноги на диван, Денис тоже вскочил со стула и отпрянул в сторону.

– Что тут у вас творится? – открыв распевно скрипнувшую дверь в комнату вошла баба Нюра.

– У вас змея здесь ползает! – закричал шокированный Юрик.

– Печурника моего испугались? – засмеялась старушка, – он тут под печкой у меня живёт, мышей ловит, вы не бойтесь, он вас не тронет.

– Как здесь спать теперь не знаю, – вполголоса пробормотал Юрик, – я змей, трындец, как боюсь.

    Баба Нюра вытерла мокрые руки о халат и села на диван возле Бориса, который, не смотря на суету и истерику Юрика, быстро хлопнул уже налитую рюмку. Денис, тем временем, переставил бутылку водки под стол, подальше от глаз пожилой хозяйки.

– Ну что, хлопчики, давайте расскажу вам, что ведаю, как жили, что видела.

    Денис растерянно посмотрел на Бориса, но тот в ответ только пожал плечами и откинулся на спинку дивана.

– Да, конечно, – торопливо ответил Денис, выкладывая на стол смартфон, – рассказываете, я на телефон запишу.

– Деревня наша до революции Невридой звалась, большая была, на весь лес. И пахали, и сеяли, и урожай собирали. Много кто на Невриду приходил, никого Невры не пропустили, ни немцев, ни французов, ни свеев, ни крыжаков…

– А свеи и крыжаки – это кто? – вполголоса спросил убаюканный распевным повествованием Юрик.

– Юра, не позорься, – недовольно проворчал Борис, – свеи – это шведы, крыжаки – это крестоносцы, псы-рыцари Ливонского ордена, продолжайте, баб Нюра.

– Потом большевики пришли, – продолжила старушка, – время поменяли, царя убили, название поменяли, сказали, что… – она замялась, смакуя губами редкое слово, – буржуазное название «Неврида». И стали мы «Красные Невры», а в девяносто первом стали просто «Невры». Магазин закрыли, автолавка ездит два раза в неделю, и на том спасибо. Вот лук градом побило на той неделе, а кто поможет? Никто, одна я живу.

– А семья, муж? – спросил Денис.

– Дети в город съехали, давно их не видела уже, а мужа кадук забрал.

– Это из мортал комбата кто-то? – хмыкнул Юрик. Борис посмотрел на него с укоризной и жестом показал закрыть рот на замок.

– Болезнь такая? – спросил он у бабы Нюры.

– В голове у тебя болезнь! Ничего вы городские не знаете и знать не хотите! – баба Нюра гневно посмотрела на Бориса, потом снова продолжила: – приезжали уже из музея, к Чаровскому в маëнтак ходили,  вы тоже к нему приехали? Недалеко тут, я покажу, куда идти нужно.

– Конечно, обязательно сходим, – подхватил Борис, – а кто это, Чаровский?

– Славик то? Так вырос он тут, а потом маëнтак на острове купил, на лето с дочкой приезжает. Большим человеком стал, Славик наш, – баба Нюра задумчиво уставилась в окно, где медленно вечерело, размывая чёткость линий деревенских пейзажей. Из леса, вместе с голодными ордами комаров, пробиралась вечерняя прохлада, расползалась по дворам, подëргивала туманной дымкой водную гладь быстрой речки на окраине деревни, – свет запалю, – очнулась от своих старческих дум старушка и, поднявшись с дивана, переваливаясь, подошла к двери, щёлкнула выключателем и ушла на свою половину.

– Доставай, – скомандовал Борис, и Денис снова поставил на стол бутылку.

– Ну что, на чëм мы остановились? – Борис налил себе полную рюмку и довольно потер руки, у Юрика и Дениса водка так и стояла нетронутой, – за нашу доблестную армию и скорую победу! – он быстрым движением руки опрокинул в себя стопку и набросился на дымящуюся картошку с мясом, остальные последовали его примеру и тоже принялись за ужин.

– А ты в курсе, – пробубнил Юрик сквозь набитый рот, – что, если бы не генерал Мороз, то русские ни немцев, ни французов не победили бы?

– Ты мне напоминаешь одного моего студента, – Борис подцепил вилкой кусок селёдки и резко, чтобы не накапать маслом на скатерть, перекинул его себе в тарелку, – я, значит, говорю: «сегодня мы начинаем цикл лекций по Великой Отечественной войне», а он руку тянет: «а вы знаете, что Сталина предупреждали о начале войны?». Нет, блин! Я профессиональный историк, так я не знаю! Так и ты!

– А что, Сталина реально предупреждали? – вмешался Денис.

– Да, и не раз.

– Но это не помешало ему просрать начало войны, – закончил за старшего товарища Юрик.

– Ты, Юра, не знаешь, так не мели почем зря, – Борис снова разлил по рюмкам, – здесь нужно добавить, что предупреждали его каждый день, и даты от разведки были всегда разные. Да, была там дата и 22 июня, но тут ситуация одновременно сложная и простая. Дело в том, что Гитлер забуксовал в Югославии, и все возможные сроки для нападения на Союз в сорок первом были уже упущены. Это понимали все немецкие генералы и отговаривали Гитлера, это понимали все советские генералы, это понимал и Сталин. Вот поэтому, с началом июня можно было выдохнуть и спокойно начать перевооружение армии. Но Гитлер перехитрил всех, и себя в том числе. Так и получилось в итоге, что в сроки они не вложились, упёрлись в холода и распутицу, потеряли инициативу и, как результат, проиграли.

– Вот я и говорю, – продолжил Юрик, – если бы не морозы…

– Ну, во-первых, – Борис поднял вверх указательный палец, потом глянул на стол и замялся, – во-первых, надо выпить, – он взял рюмку и, быстро, без тоста, осушил, – так вот, во-первых, маршал Рокоссовский в своих мемуарах вспоминал, что именно сильные морозы помешали Красной Армии гнать фашистов ещё дальше от Москвы, так что ещё большой вопрос, кому морозы помогли. А во-вторых – морозы тоже не случайность. Климатологи давно выяснили, что причиной всех аномальных похолоданий является активность вулканов. Так, например, довольно успешное правление Бориса Годунова было уничтожено извержением вулкана в Перу в тысяча шестисотом году.

– Так Годунов, вроде, не в Перу правил, – Денис улыбнулся, – ты что, Боря, уже всё, поплыл?

– В том то и дело, – продолжил Борис, – что извержение вулкана в Южной Америке повлияло на весь мир и вызвало малый ледниковый период. Как результат – шесть лет без урожая, голод, народные волнения, и закономерный вывод: «говорят, царь ненастоящий!» Так вот к чему я, есть три аномально холодных зимы, причину которых климатологи объяснить не могут. Это 1941, 1812 и 1709 годы, понимаете что это значит?

– А в 1709 году что было? – спросил Юрик.

– Полтавская битва, – Борис уже опустошил тарелку и теперь сидел, откинувшись на спинку дивана, хрустя огурцом.

– А она разве зимой проходила? – с сомнением спросил Денис.

– Нет, проходила она летом, но Карл двенадцатый привёл свои войска в Российскую империю ещё до зимы, и этой же зимой они благополучно и передохли от лютых аномальных морозов. Так что делайте выводы, морозы случайность или помощь свыше.

– И всё равно, русские дикий, варварский народ, по сравнению с Европой, – Юрика с непривычки развезло, и язык его немного начал своевольничать и сбиваться.

– А ты, Юра, кто, не русский? – спросил Борис, вновь наполняя рюмки.

– Я, вообще-то, белорус, а вы нет?

– Ну я же не говорю, что ты россиянин. Белорус, конечно, и мы с Денисом белорусы, но это по национальности, а по нации мы русские.

– Вообще-то, наши предки литвины, – Юрик победно посмотрел на Бориса.

– Литвины, жемайты… Юра, ты говоришь по-русски, думаешь по-русски и видишь сны тоже по-русски, хочу тебя расстроить, но… – Борис развёл руки в стороны и посмотрел на Юрика осоловелым взглядом, – ты русский.

– А что твой русский мир простому человеку даёт? – повысил голос Юрик, – сидеть на вонючей кухне с бутылкой водки и восхищаться, сколько в стране ракет, и как мы всех в радиоактивный пепел превратим?!

– Юра… – сделав страшные глаза прошептал Борис, – тебя что, Дудь укусил? – потом раскрыл рот и медленно накрыл его ладонью, – Денис, – дрожащим голосом продолжил он, – это и есть Дудь.

    Денис прыснул от смеха, а Борис низким гудящим голосом произнёс:

– Человек, которого укусил Дудь, сам после смерти становится Дудëм. Аббат Кальме «трактат о явлении духов», одна тысяча шестьсот девяносто восьмой год.

    Юрик раздражённо отмахнулся и отвернулся к окну.

– А в Европе люди не идут к светлому будущему, – неожиданно продолжил он, – они в нём живут, живут сегодня! Я тоже хочу жить здесь и сейчас, машину хорошую хочу, дом, работу, путешествовать хочу по миру! Не дети мои когда-то, а я, здесь и сейчас!

– Это потому, что у тебя детей нету, у тебя только «Я» на первом месте.

– А у тебя? – Юрик слегка подался вперёд, – двое есть, и что? Ты их бросил, из семьи ушёл, в налоговую минималку подаёшь, чтобы на алиментах экономить. Да и вообще, патриот, блин, русскомировец, от войны убежал, бухаешь сидишь.

    Борис открыл было рот для ответа, потом закрыл и замялся. Он вновь взял в руку бутылку и разлил по кругу. До рюмки Дениса пришлось тянуться, и на стол неаккуратно расплескалась небольшая лужица и тут же впиталась в бархат, оставив небольшое тёмное пятнышко. Борис с досадой посмотрел на мокрое пятно и покачал головой.

– Ну что вы опять грызетесь?– разбил звенящее молчание Денис, – давайте, что ли, за спасение выпьем, все в одной лодке, в конце концов. Как говорится, давайте жить дружно, – он протянул рюмку над столом, и Борис с Юриком, будто переступая через себя, подняли свои и глухо чокнулись гранёным стеклом. Глядя друг на друга они залпом закинули горькую в себя, смывая огненной жидкостью накипь, растворяя её в спирте, прочищая капилляры перегретого сварой мозга и снижая градус спора.

– Боря, –  Юрик занюхал куском хлеба и примирительно перевёл тему, – а ты чего из универа ушёл? Рассказываешь интересно, работа не нравилась?

– Да нет, нравилась, – Борис сел, опершись подбородком на сложенные замком руки и пусто смотрел в никуда, – платили мало, для семьи не хватало, вот и ушёл в строители.

– Борь… Ну не обижайся, – виновато сказал Юрик, – да наладится у тебя всё.

– Пойду воздухом подышу, – Борис поднялся с дивана, словил ногами разбежавшиеся тапки и, скрипнув тугой пружиной двери, вышел из комнаты.

– Блин, Юра, – Денис, захмелевший и уставший, рухнул на подушку, – зачем ты опять его задираешь?

– Так он опять за своё, задолбал уже своим русским миром.

– Ладно, давай отдыхать, поздно уже, – Денис начал стелить кровать, Юрик тоже последовал его примеру. Борис, тем временем, вышел во двор и посмотрел на бледно-розовый колышущийся закат. Солнце уже спряталось за верхушки лесного частокола и лишь робко отсвечивало на редкие перистые облака, зажигая и плавя их в темном вечернем небе умирающего дня.

– Привет, – Бориса будто выдернули из сновидения, он опустил глаза и увидел ту самую женщину из фольксвагена. Она шла с ведром воды мимо забора и, приостановившись, легко махнула мужчине рукой.

– Здравствуйте, – горло сдавило от неожиданности, – доброго дня, – повторил он приветствие пастуха и тут же мысленно сморщился от неуместности фразы.

– Прикольная майка, – женщина улыбнулась и поправила причёску, – а ты знаешь сколько  вода весит?

– Э-э-э, – Борис опешил от неожиданности, – тысяча килограмм на метр кубический, – пробормотал он всплывший в памяти ответ.

– А сколько килограммов можно женщине нести?

– А, понял! – шлëпнул он себя по лбу, – давайте помогу, – он торопливо вышел со двора и подхватил полное ведро, – я Боря.

– Валя, – женщина протянула руку, и Борис, перехватив ведро левой, аккуратно пожал её и слегка наклонился.

– Не перевелись ещё джентльмены в Неврах, – Валентина улыбнулась Борису, и они не спеша зашагали по улице в конец деревни.

– У нас здесь скучно, ничего не происходит, – женщина вертела головой то вправо, то влево, с любопытством смотря по сторонам, будто была в деревне впервые, – новые люди приехали, уже событие.

– Ну в стране совсем не скучно, война началась.

– у нас здесь нечего опасаться, Невры никого не пропустят.

    «Ни немцев, ни французов, ни свеев, ни крыжаков», – вспомнил Борис слова бабы Нюры.

– У вас здесь что, место какое-то заколдованное?

– Все деревни немножко заколдованные, – Валентина повернулась к Борису и обезоруживающе улыбнулась. В ответ улыбка без спросу, сама собой, расползлась по его лицу, – в городе волшебства уже не осталось, а у нас полным полно, нужно только поискать. А вы надолго к нам?

– Да… Не знаю даже, теперь, видно, надолго.

– ну тогда успеем ещё ближе познакомиться, – Борису показалось, что Валентина в этот момент неуловимо и очень быстро подмигнула ему.

– Конечно, – хриплым, сорвавшимся в штопор голосом ответил он.

– Пришли,– улыбнулась женщина, – спасибо за помощь, – она забрала ведро с водой у спутника и, открыв деревянную калитку, вошла во двор, – пока, спокойной ночи,  – она хлопнула дверью и исчезла в доме, а Борис ещё десяток секунд ошалело смотрел на калитку из штакетника, выкрашенного в красный и зелёный цвета, потом повернулся и медленно побрёл к дому бабы Нюры. Небо уже стало светло-серым, и длинные тени растворились, исчезли, превратились в вечернюю сгущающуюся мглу. Волосы ласково тронул прохладный ветерок, раздувая их, как угли в потухшем костре, над головой пролетело несколько майских жуков, назойливо запищали комары, и Борис азартно начал лупить себя ладошкой по ногам, по лицу и по шее. Ускорив шаг, он поспешил скорее спрятаться в доме от  назойливых насекомых.

– Вы не задумывались, почему кровь пьют только самки комаров? – спросил он, войдя в комнату, – о-о-о, да вы уже спать собрались… Ну тогда я ещё пивком шлифанусь, – он вышел на веранду и достал из-под пола прохладную баночку пива. Пшикнув клапаном сделал несколько глотков, потом сморщился и громко рыгнул, после чего вернулся в комнату, – я свет выключаю?

– Да, мы спать, – ответил Денис.

    Борис щелкнул выключателем и, подсвечивая себе смартфоном, поплëлся к дивану. Он воткнул в уши наушники, поставил баночку на подлокотник дивана и открыл в телефоне книгу Набокова «Приглашение на казнь». Ссора с Юриком как-то сама собой растворилась, поблекла и ушла на второй план, в голове приятно гудело, его мысли заполнило знакомство с Валентиной. Через полчаса Борис заснул, сидя с пустой банкой в руках, голова его запрокинулась на спинку дивана, и он мерно негромко захрапел.

Денис остановился напротив колодца, в полной уверенности, что ему необходимо туда заглянуть. От сооружения исходил странный гул, разбитый на короткие, похожие на биение огромного сердца, промежутки. Парень робко подошёл, взялся за металлическую ручку дверцы и потянул крышку на себя. Раздался тонкий скрип ржавых петель, и перед ним открылся чёрный зев туннеля со слабо мерцающим серебряным диском водной глади внизу. Денис увидел, как в круг воды вторгается его тень, слабо отражается, повторяя почти неразличимые черты лица. Они размывались и менялись на колыхающейся поверхности холодной колодезной воды, и он уже не мог узнать себя в далёком отражении. Вдруг вода начала стремительно прибывать и подниматься всё выше и выше, поглощая своей массой бетонные кольца, и, когда до водной поверхности уже можно было дотянуться рукой, Денис понял, что отражение не его, это и вовсе не отражение, кто-то был под водой. И вдруг, взорвавшись водопадом брызг, на него из колодца выпрыгнул огромный чёрный волк и крепко схватил за шею когтистыми, огромными как у медведя лапами. Волк оскалил пасть и утробно зарычал, он начал притягивать к себе голову парня, злобно скаля зубы. Денис дёрнулся всем телом и открыл глаза. В комнате царила кромешная тьма, и только рассечённый перекрестьями оконных рам свет тусклой луны косыми прямоугольниками лежал на досках пола. Он сел в кровати и вытер со лба холодный пот, как вдруг, до его слуха донёсся всё тот же утробный рык из его сна. Через секунду рык снова повторился, потом ещё раз, и ещё. Парень стряхнул остатки сновидения и потянулся, свесившись с кровати, за тапком. Метким броском он попал точно в сидящего Бориса. Тот хрюкнул, дëрнулся всем телом и открыл глаза.

– Боря, хорош храпеть! – яростно прошептал он, – ложись спать!

– А, да, да, ложусь, – пробубнил тот, перетёк в горизонтальное положение и мгновенно уснул. Денис повернулся на бок и уставился на раненного волка, падающего в снег в застывшей сцене на гобелене, пасть его была открыта в немом бессилии умирающего зверя. Показалось, что он поворачивает голову к человеку и заглядывает ему в глаза. Но те уже были запечатаны крепкими здоровым сном.

    Радостный и отвязный вопль луженой петушиной глотки весело, разбивая вдребезги сладкий тягучий сон, ворвался в спящую тишину комнаты. Три пары глаз открылись, и постояльцы заворочались в кроватях, растирая глаза кулаками, потягиваясь и зевая. В окна било яркое летнее солнце, разбавленное занавесками, находило просветы между ними, нагло наполняло своим жёлтым липким светом всё пространство комнаты. Борис сухо пожевал пересохшими губами, мелко кряхтя поднялся с дивана и побрёл на веранду. Взяв большую эмалированную кружку он поднял крышку ведра и, не глядя, зачерпнул. Та глухо цокнула о эмалированные стенки, оповестив всех окружающих о том, что воды внутри нет. Пустая кружка, печально звякнув, вернулась на место, и Борис вывалился на залитое утренним солнцем крыльцо. От увиденного он потерял дар речи и тут же одним прыжком сорвался с места.

– Баб Нюра, не надо, я сам! – закричал он, подскочив к старушке, и начал отбирать у хозяйки кусок белой холстины, которой она старательно вытирала пыль с его эспейса. Тряпка была абсолютно сухой и серебристый кузов минивэна планомерно покрывался сетью мелких царапин.

– Так дождей давно не было, суховей такой, я повытираю, мне не тяжко.

– Спасибо, не надо, – с нажимом процедил Борис, стараясь оставаться вежливым, насколько это было возможно, – я сам потом вытру.

– Ну, как знаешь, – баба Нюра недовольно вырвала из рук мужчины тряпку и ушла в сарай, а тот, печально осмотрев результаты её работы, понуро вернулся к друзьям в комнату.

– Пацаны, сходите за водой, я вчера ходил, – сказал он и завалился на диван.

– Денис, – простонал, не вставая с кровати, Юрик, – сходишь? Башка трещит, не могу.

    Денис не стал отпираться, он хорошо выспался и похмельем не страдал. Выйдя на веранду он взял ведро и направился к колодцу. Подойдя к нему парень остановился как вкопанный, из памяти вынырнул липкий страх ночного кошмара – вода, волк, злобный утробный рык. Тряхнув головой он решительно открыл крышку, снял с гвоздя ведро и начал раскручивать рукояткой цепь на барабане. Внизу гулко стукнуло, раздался всплеск, цепь натянулась и в руку мягко, но сильно ткнулась металлом кривая рукоятка. Вытащив ведро с водой он поставил его на край колодца и подвинул ближе своё пустое. Любой деревенский житель знает – для того, чтобы перелить воду из колодезного ведра, нужно сначала сделать пару оборотов барабана назад, чтобы дать запас цепи. Денис в деревне не жил и знать этого не мог. Цепи закономерно не хватило, она натянулась и резко дëрнула ведро из рук. С отчаянным визгом деревянного барабана и злобным железным лязгом ведро гирей полетело вниз, раздался всплеск, а за ним щелчок рвущегося металла. Барабан, сорвавшийся с цепи, свободно крутнулся в ступицах и, покачивая кривой рукояткой, остановился, лениво болтая обрывком цепи. Денис, как и во сне, понял, что в колодец нужно заглянуть, ситуация странно повторялась. Ноги в резиновых тапках вспотели и со скрипом скользнули, когда он сделал шаг к распахнутой дверце. Далеко внизу тёмным кругом виднелась водная поверхность, чистая и прозрачная она выдавала стоящее на дне ведро с длинным металлическим хвостом оторвавшейся цепи.

– Отлично, – Денис обречённо выдохнул.

– Лично… – глухо отозвался колодец.

     Он вернулся с полупустым ведром и полным смятения взглядом.

– Ребят, я колодец сломал, – со стыдом признался он, – что делать?

– Как можно колодец сломать? – Борис с недоумением посмотрел на друга.

– Цепь порвалась, и ведро утонуло вместе с её хвостом.

– Иди у бабы Нюры спрашивай, я не знаю, – ответил Борис и демонстративно уставился в экран смартфона, откинувшись на диване. Юрик лежал на кровати лицом к стенке и никак не реагировал на информацию. Денис, поняв, что разбираться придётся самому, пошёл на огород искать хозяйку дома. Баба Нюра ковырялась в грядках, выполняя ежедневную повинность всех сельских жителей, что-то пропалывала и выдергивала, согнувшись шахматным конём над зелёной порослью. На вопрос Дениса она снисходительно усмехнулась, проворчала что-то про городских и направила его за «кошкой» к Махлаю, живущему через два дома от избы хозяйки.

– Боря, пошли вместе сходим, – попросил парень, вернувшись в дом, но увидев, что тот уже утоляет похмельный жар пивом, переключился на второго товарища, – Юра, пойдём со мной сходим.

    Юрик нехотя перекатился на кровати, сел и провёл рукой по лицу и коротко стриженой голове.

– Ладно, пошли, пить хочется, а пиво с утра только алкаши пьют, – он встал и залез в тапки. Борис в ответ на его укол сделал большой глоток и смачно рыгнул, громко при этом зачавкав. Юрик только закатил на это глаза, – сейчас, в сортир схожу и пойдём, – он вышел из дома, но через минуту с криком залетел обратно, – блин, всратый уж! Чтоб его! Я чуть на месте не обоссался! Он из-под порога прямо под ноги вылез! – всклокоченный парень тяжело испуганно дышал, вертя выпученными глазами, – ладно, уж ужом, – выдохнул он, – а в туалет всё равно надо, – и, сначала оглядев двор из окна, снова вышел на улицу.

    Дом Махлая на вид был неухоженный и ветхий, облезлая краска шелушилась хлопьями, обнажая тёмную древесину. Перекошенную калитку, державшуюся на единственной ржавой петле, пришлось приподнимать и нести на весу. Через колючий бурьян, такой высокий, что пусти в него ребёнка – непременно потеряется, словно ледоколом была проторена кривая дорожка за дом к ветхому, накренённому ветрами и жизнью нужнику. Денис нажал на кнопку звонка, но из дома на это действие не донеслось никакого отклика. Тогда решили стучать. После стука внутри послышалось какое-то копошение, потом лязгнул крючок и в проёме двери появился человек неопределённого возраста. Лицо его покрывала недельная щетина на впалых худых щеках, под расчерченным морщинами лбом гнездились в набрякших мешках побитые красными прожилками пустые глаза. Неуверенным движением он взъерошил густые немытые волосы и вопросительно посмотрел на незваных гостей, слегка пошатываясь на переминающихся ногах.

– Здравствуйте, мы от бабы Нюры, – произнёс Денис, – остановились у неё. Она сказала, что у вас можно кошку взять – ведро из колодца достать.

    Человек смотрел на них ещё несколько секунд, потом повернул голову и громко крикнул:

– Бать! Кошка для колодца у нас?

– Не-е-е, – из глубины дома послышался хриплый каркающий голос, – Карпов на той неделе брал.

– К Карпову вам надо, – человек достал из кармана руку и показал направление, – там на выезде перед кладбищем тропинка есть направо на хутор, там он живёт. Скажете от меня. Я Артём, кстати, – и он протянул гостям руку. Денис и Юрик по очереди её пожали и представились, после чего, поблагодарив Артёма, отправились на хутор к Карпову. Им навстречу по улице пробежало, поднимая пыль и многоголосо блея на разные лады, козье стадо, подгоняемое сзади резкими выкриками пастуха на велосипеде.

– Доброго дня, – дежурно поздоровался он и почтительно кивнул.

– Здравствуйте, – ответили друзья, поравнявшись со стариком.

– Вежливые все, доброжелательные, – сказал Юрик, провожая взглядом пастуха, – да, деревня – это тебе не город.

– Это да, – коротко согласился Денис, – атмосфера здесь особенная, что и говорить.

    Дойдя до указателя «Невры» друзья, не сговариваясь, остановились и, как зачарованные, уставились на древнее кладбище. Оно притягивало и завораживало, всем своим видом несло какую-то тайну, древнюю историю, связь с прошлым.

– Да, мрачное местечко, – озвучил Юрик своë впечатление, – может зайдëм, прогуляемся?

– Давай потом как-нибудь, – возразил Денис, – колодцем сначала нужно заняться, всю деревню без воды оставили, – Юрик в ответ пожал плечами и, хмыкнув, зашагал дальше.

    От дороги вправо уходила накатанная колея, ведущая к хутору. Дорога проходила по пустырю, и утреннее июньское солнце, уже набирающее жар, светило в глаза, слепя и играя бликами в ресницах путников. Дом, показавшийся на возвышении, был огорожен тëмно-коричневым дощатым забором, возведённым на фундаменте, выложенном крупным булыжником. Над калиткой на двух коротких цепях висела фигурная резная табличка с номером дома, по какой-то причине это был номер семь. Хозяин дома работал во дворе. Он стоял, склонившись над закреплённой доской, и раскалённой струной, натянутой между двух деревянных ручек, выжигал на деревянной поверхности замысловатый чёрный узор. Внимательно наблюдая за процессом сквозь пластик защитных очков он, казалось, так увлечён своим занятием, что не замечает ни гостей, ни сигарету, которая почти полностью истлела у него в уголке рта и грозилась вот-вот осыпать подрагивающим пеплом хозяина. В воздухе висел густой щекочущий запах жжёного дерева, и слабое гудение трансформатора, подающего напряжение на алеющую нить.

    Друзья, открыв калитку, зашагали по дворовой дорожке, покрытой тротуарной плиткой, вдоль натянутой от забора до дома сетки рабицы, отгораживающей часть двора. Вдруг из глубины участка на них с неистовым рычанием ринулось огромное чудовище. Покрытое белой лохматой шерстью существо мчалось к парням с низким грудным порыкиванием и дробным железным лязгом. Увидев боковым зрением огромного алабая Денис метнулся влево, навалился всем весом на Юрика и они вместе грузно рухнули на сетку, прогибая её своим весом. Алабай остановился в метре от них, удерживаемый натянутой в струну цепью, из его чудовищной пасти вылетали хлопья слюны и гулкий утробный лай. В этот момент через сетку что-то сильно ударило их в спины, и тут же над головами громыхнул лай ещё одного гиганта. Кавказская овчарка билась в сетку тупой мордой, пытаясь цапнуть недоступную добычу. Застыв между двумя монстрами, точно Одиссей по пути в Итаку, парни начали медленно пятиться к калитке. Карпов, наконец, отвлёкся от работы и посмотрел в их сторону. Он снял очки и щёлкнул тумблером на трансформаторе. Гудение немедленно прекратилось, и струна, остывая, из ярко-оранжевой стала превращаться в чёрную. Мужчина издал короткий посвист, и алабай тут же осёкся, опустил голову и тонко поскуливая засеменил в будку, заглядывая в глаза хозяину. Овчарка отпрыгнула от сетки и быстро скрылась за домом.

– Чего хотели? – хозяин подошёл к незваным гостям и пристально осмотрел их. Острый взгляд, аккуратный контур бронзово-рыжих усов и выправка выдавали в нём отставного военного. На вид ему было за пятьдесят, но может быть было и больше.

– Артём сказал, у вас кошка для колодца есть, – срывающимся голосом сквозь удары бухающего в горле сердца выдавил Денис.

– Что, не успели приехать, уже нашкодили? От вас, городских, одни неприятности. Вы думаете, никто не понимает, чего вы припёрлись? – Карпов посмотрел прямо в глаза поочерёдно каждому, – на Родину враг напал, а вы в лес! У бабы Нюры под юбкой прячетесь! Сотрудники музея, – он криво усмехнулся, потом добавил, – дезертиры!

– А сам то что? – Юрик вскипел, щеки его побледнели, а шрам на брови налился кровью, – мужик, вроде бы, не старый, что не на фронте?

– Слышь, ты, гриф! – высокий и сутулый, с короткой стрижкой и большим носом, Юрик действительно был похож на эту птицу, – я в Афгане волком по горам бегал, я духам зубами глотки рвал, не тебе, щенку, меня учить! – Карпов навис над ними и будто бы увеличился в росте, – я свою великую красную Родину за тысячи километров отсюда защищал, а вы, когда враг уже в доме, прячетесь! Вон отсюда пошли, пока собакам не скормил!

– А может для меня это не враг, а освободитель! – взорвался в ответ Юрик, – я, может, с двадцатого года их жду! Ты гнить можешь в этой глуши, сколько тебе угодно, а я хочу в новой Беларуси жить, в европейской!

– Разговор закончен, – Карпов устало развернулся и пошёл к месту прерванной работы, – уходите.

    Денис потянул Юрика за локоть и направился в сторону калитки.

– Псих ненормальный, – прошептал в сердцах Юрик, и через секунду они вздрогнули от глухого удара рядом с собой. В правой стойке калитки торчал небольшой топорик.

– Ещё раз покажетесь, – прокричал Карпов, – в жбан запущу, ферштейн?

– Вот тебе и деревенские, – Юрик шагал нервной подпрыгивающей походкой, удаляясь от хутора и рассекал воздух резкими взмахами, отрабатывая удары, – добрые, вежливые, да?

– Старый вояка, контуженный, небось, – ответил понуро плетущийся Денис, – а что с колодцем, то? Как ведро теперь доставать?

– Пусть сами теперь достают, психи конченные, – щëки Юрика из бледных теперь стали ярко-красными, и он начал понемногу успокаиваться.

– Нет, ты как хочешь, а я без кошки не вернусь, – Денис остановился и решительно развернулся в обратную сторону.

– Ты что, топором в голову захотел получить? Денис! Не тупи! – но тот уже быстрым отчаянным шагом приближался к калитке.

    Карпов стоял на прежнем месте и продолжал усердно выпиливать струной узоры. Денис заметил, что на участке есть свой колодец, из которого выходит зелёный шланг на металлических кронштейнах, заканчивающийся пластиковым штуцером на конце. Собак, как и в первый раз, видно не было, во дворе царила полная тишина, нарушаемая только мерным гудением трансформатора и редким щебетом птиц. Денис в нерешительности остановился возле забора, не смея снова зайти за калитку. Не зная, как начать разговор, он кашлянул в кулак, напряжённо глядя на хозяина участка.

– Что-то не понял с первого раза? – спросил у гостя хозяин, даже не повернувшись к нему.

– Послушайте… – парень замялся и посмотрел на топор, до сих пор торчащий в опоре калитки, – вы, конечно, во многом правы, но мы ведь не думали, что настоящая война начнётся.. Тупо, всё тупо, – добавил он шёпотом, – я ведро в колодце утопил, деревню без воды оставил, – перевёл разговор Денис к существу, – я должен его достать, кошка у вас, дайте, пожалуйста.

    Карпов выключил трансформатор, повесил струну на пень и пошёл в дом. Через минуту он вернулся с четырехконечной кошкой, к кольцу которой был привязан длинный трос.

– Держи, хотя бы за поступки ответ держишь, – Карпов протянул гостю снасть и пристально посмотрел в глаза. Дениса опалил жёлтый блеск выцветших, когда-то, видно, карих глаз, тяжесть какой-то вековой мудрости, тускло полыхавшей в них и глубокая усталость, – друг у тебя гнилой, продаст за понюшку табака, – с лёгкой улыбкой произнёс мужчина.

– Что? – растерянно переспросил Денис.

– Передай Грифу, – усмехнулся хозяин, – принесёт лично, с вас пачка сигарет.

– Хорошо, скажу, спасибо за помощь, – Денис подобрал рассыпающуюся верёвку и поторопился к калитке. Пронизывающий взгляд взбудоражил его и ввёл в смятение, не покидало ощущение виноватости и обостренной совести. Странно блестели в памяти жёлтым блеском усталые глаза отставного офицера. И что он сказал? Понюшка табака? Странно- знакомое слово «понюшка» из каких-то военных книг, смешное какое-то. Денис остановился и обернулся. Карпов стоял в проёме калитки и смотрел ему вслед, его высокая фигура была залита летним солнцем, правая рука лежала на рукояти топора, торчащего из опоры калитки. В его осанке вели борьбу военная выправка и беспощадность возраста, который, очевидно, по крупицам, но брал своё.

– Я верну, – крикнул парень и ринулся догонять друга.

    Вскоре они стояли, склонившись над колодцем, и азартно дëргали верëвкой. После нескольких неудачных попыток крюк кошки наконец подцепил утонувшее ведро, и Денис с упоением рыбака, выудившего долгожданную рыбу, вытянул его из гулкого колодца, перемножающего каждый скрип и удар на десятки бухающих и гудящих звуков. Разорванное звено цепи загнули плоскогубцами, и колодец снова заработал.

– Наконец-то, – недовольно проворчала Валентина, наблюдающая за процессом, стоя рядом с пустым ведром в руках.

– Давайте я вам помогу, – Денис аккуратно снял ведро с гвоздя, куда минуту назад его повесил и медленно опустил ëмкость в колодец. На этот раз всё прошло удачно, и прозрачный студёный поток хлынул в пустое ведро Валентины.

– Спасибо, – улыбнулась женщина, – Борису привет!

– Хорошо, – удивлённо ответил Денис, – передам.

    Они с Юриком зачарованно смотрели на плавную качку крутых бёдер Валентины, медленно идущей с ведром по залитой солнцем пыльной дороге лесной деревни под странным названием «Невры».

– Борис уже яйца успел подкатить? – с улыбкой хмыкнул Юрик.

– А что ему? Человек свободный.

– Ага, вот только она, по-моему, не очень свободная.

– Сами разберутся, не наше дело, пошли лучше воды домой отнесëм, Боря, наверное, уже от жажды сдох.

    Боря сидел на лавочке и пил пиво из большой эмалированной кружки, когда Денис с Юриком вошли во двор с полным ведром воды.

– Вас ждать, так помереть можно, хорошо хоть пиво есть, – беззлобно проворчал он. Пивозавр на его майке довольно разинул пасть, отражая настрой хозяина, которого уже слегка развезло, и настроение его воспарило вверх, – короче, – продолжил он, – баба Нюра попросила дрова поколоть в счёт квартплаты, желающие есть?

– Я пас, – сходу ответил Юрик.

– Я тоже, – через паузу, посмотрев на кучу берёзовых чурок на заднем дворе, присоединился к товарищу Денис.

– Ну, я так и знал, я тоже, как-то, не горю желанием, – Борис сделал несколько долгих глотков и, закрыв глаза, удовлетворённо выдохнул, – помните, вчера пацан подходил, Антон? Так вот, он помощь тогда предложил, вот я его и найму, никто не против? – собеседники отрицательно покачали головами, – ну тогда я пошёл договариваться, – Борис залпом допил пиво, хлопнул себя ладонями по бёдрам и, поднявшись с лавки, направился к калитке.

    Антон явился ближе к вечеру. За работу он попросил двадцать рублей и бутылку, что Бориса полностью устроило, и уже битый час друзья наблюдали, как нанятый работник с азартом махал топором. Берёзовые чурки с глухим хрустом разлетались под умелыми ударами. Антон, блестящий от пота, казалось, не знал усталости, и беспрерывный конвейер дров не останавливался ни на минуту. Тугие мышцы перекатывались под загорелой кожей, топор взлетал и снова опускался, раскалывая круглые обрубки на полноценные дрова. Трое постояльцев, протирая лавку пятыми точками, как зачарованные наблюдали за кипящей работой. Борис держал в руке кружку и время от времени подносил её к губам, всё больше соловея от хмеля.

– А что баба Нюра вчера про усадьбу говорила? – спросил Денис, не отрывая глаз от Антона.

– Про Чаровского какого-то рассказывала, – не поворачиваясь, в тон ответил Юрик.

– Может сходим посмотрим? Делать всё равно нечего.

– Я пас, – сразу открестился от затеи Борис, – мне и здесь неплохо, да и за дровами проследить нужно.

– Юра, ты как, сходим?

– Ладно, пошли – Юрик лениво потянулся и встал с лавки, но тут же снова заскочил на неё с ногами, – твою мать! Опять эта змея долбанная!

    Мимо лавочки не спеша прозмеилось лоснящееся тело печурника и исчезло в норке под бетонным крыльцом.

– Это уж, – поправил его Борис, флегматично провожающий животное взглядом.

– А уж что, не змея, что ли?

    Борис в ответ неопределённо пожал плечами и пошёл в дом наполнить опустевшую кружку. Юрик нехотя слез с лавочки и, оглядываясь, подошёл к калитке, где и остался ждать Дениса, который ушёл искать бабу Нюру, чтобы узнать дорогу к усадьбе.

– В общем, есть два пути, – сказал Денис, вернувшись с огорода, и уверенно зашагал в конец деревни, упиравшийся в речку, – можно за мостом по колее через лес, но тогда круг большой, а можно вдоль речки идти, пока она с Волкой не сольётся, а там направо и придём к усадьбе. Я предлагаю вдоль речки.

– Да пофиг, пошли через речку, – безразлично отмахнулся Юрик.

    Под мостом через небольшую речку Усу был обустроен шлюз. Сооружение было заброшенное и ни кому не нужное уже, наверное, с советских времён. Правая его половина полностью скрылась под водой, и течение, встретив преграду, притормаживало, переваливалось прозрачным потоком через ржавую пластину и снова ускорялось, бурлило и, вращаясь мелкими водоворотами, бежало дальше, выравниваясь и успокаиваясь. Левая пластина перекосилась в пазах и навечно застряла, медленно покрываясь тёмно-бурыми хлопьями ржавчины. Вода, ударившись о преграду, пенилась, шла бурунами и разочарованно отступала. Над мостом острыми мачтами пиратского корабля возвышались четыре винтовых стойки управления шлюзом, устало и бессмысленно смотрящие в летнее небо слепыми ржавыми телескопами. Друзья, миновав мост, спустились к речке и не спеша побрели вдоль невысокого берега. Местами река настолько мелела, что заросли аира покрывали всё пространство от берега до берега, потом жёлтое песчаное дно снова ныряло вглубь, вода темнела и опять становилась чистой от растительности. Вскоре речка стала сдавливаться плотными объятиями подступившего леса, деревья всё ближе подбирались к воде, и друзьям приходилось отходить от берега, чтобы продвигаться дальше.

– Слушай, Юра, – вдруг спохватился Денис, – тебе это… Придётся лично кошку отнести, Карпов так сказал. Да… и пачку сигарет потребовал.

– И где я ему возьму сигареты, родить что ли? У нас не курит никто.

– В деревне купишь у кого-нибудь, у Махлая того же, думаю, должны быть.

– Да пошёл он… И вообще, ты с колодцем накосячил, ты и расхлëбывай, сам, короче, отнесëшь.

– Ну ты, Юрик, конечно, и крыса… – разочарованно протянул Денис.

– Нет, Денис, ну ты интересный! А почему я за тебя отдуваться должен?

– Ладно, всё понятно, проехали, – в небольшой компании воцарилась тишина, и некоторое время путники шли, сопровождаемые только звуками леса. Над их головами разноголосо щебетали, трещали и клекотали лесные птицы, под ногами весело трещали сухие ветки, мерным журчанием несла свои небогатые воды мелкая Уса, стремясь к быстрой и полноводной Волке. Наконец они пришли к месту слияния двух рек, Волка здесь делала поворот и изгибалась, снисходительно подставляя свой выпуклый бок для небольшого притока. Воды их сливались, перемешивались и становились единым целым. Через сотню метров пологий склон реки начал терять свою зелень, желтеть песком и всё больше выгибаться, превращаясь в склон песчаной дюны.

    Внезапно они поняли, что пришли. Перед их взглядами распростерся небольшой остров. Русло Волки в этом месте делало крутой вираж, выгибалось подковой, образуя большую запруду, посреди которой и находился остров продолговатой формы. Песчаные склоны отвечали заливавшему их солнцу своей желтизной, будто дразня и соревнуясь с небесным светилом. Ближе к обрыву росли совсем молоденькие сосны, тонкие и несмелые, качающиеся и гнущийся под любым ветерком. Некоторые из них робко залезли на жёлтый песок и, словно испугавшись близкой воды, пятились и клонились обратно к зелёной чаще леса. Ярко-жёлтый песок резко контрастировал с серебристой синью Волки, которая совершив крутой поворот, ускорялась и несла свои воды дальше, впадая где-то в далёкую Березину. Край острова был почти идеально круглый, вылепленный, казалось, каким-то великаном, а не созданным по случайной воле природы. Первым редутом обороны острова вставали густые, но, очевидно, ухоженные кусты, а уже за ними высилась усадьба Чаровского.

– И на это посмотреть мы столько плелись? – с разочарованием затянул Юрик, – какая-то древняя полуразрушенная какашка, а я то думал…

    Усадьба действительно не впечатляла. Двухэтажное потëртое временем здание с мезонином на втором этаже. Стены довольно узкие, три окна на каждом этаже практически заполняли собой весь фасад. Тяжелые карнизы над окнами казались нетронутыми временем и массивно нависали, придавая всей усадьбе вид хмурый и серьёзный. Справа от здания стояла вполне современная деревенская изба из белого кирпича с деревянной верандой, выкрашенной в жёлтый цвет. А за усадьбой медленно, но уверенно рассекал воздух огромными лопастями внушительных размеров ветрогенератор.

– А по-моему красиво, готично так.. – улыбнувшись сказал Денис, – давай вон туда спустимся, смотри, там вроде пирса что-то, площадка вымощена, – и, не дождавшись ответа товарища, засеменил по песчаному склону вниз. Место действительно оказалось чем-то вроде пирса, прибрежная полоса была выложена натуральным камнем, а из земли торчал вмурованный деревянный брус, с торчащим из него крюком. От крюка к острову, который в этом месте отстоял от берега на каких-нибудь двадцать метров, был протянут металлический трос. На другом берегу слабо колыхался на воде деревянный плотик-паром с небольшим мотором, через который трос и проходил. Проследив взглядом вдоль незамысловатой конструкции Денис и Юрик упёрлись взглядом в белый пластиковый лежак на противоположном берегу. На нëм лежала девушка. Точнее, уже не лежала, а, услышав голоса с берега, приподнялась на локтях и слегка осоловелым взглядом, мутным, явно спросонья, смотрела на неожиданных гостей. После она свесила ноги с лежака, закинула волосы за спину, и, улыбнувшись, как-то по-детски помахала рукой.

– Привет! А вы кто?

    Денис хотел ответить, но не смог. Светло-серые большие глаза, тонкий, слегка вздернутый носик, ослепительная улыбка, белозубая, совершенно очаровательная и пленяющая, поглотили его полностью, однозначно и сразу. В груди защемило, дыхание перехватило где-то на выходе. Немного придя в себя он увидел "остальную" девушку: ярко-синий купальник, цвета аквамарин, стройные загорелые ноги, светло-русые, почти пепельного цвета волосы.

– Турысты! – с улыбкой ответил Юрик, – а ты кто, хозяйка медной горы?

– Вообще-то, хозяйка янтарного дома, – с вызовом ответила девушка, – меня Злата зовут.

– А где янтарный дом? – Юрик осклабился и слегка наклонил голову.

– А вы хамло, молодой человек – приподняв брови ответила Злата.

– Давай к нам плыви, а то купальник высох уже, – Юрик призывно махнул рукой, – или может, когда меня увидела, не везде высох, а?

– Он дурак, не обижайся на него, – широко улыбаясь крикнул Денис.

– А я сразу так и поняла, – Злата продолжала задорно улыбаться.

– Я Денис, а это Юрик, – Денис толкнул друга в плечо, – а ты здесь живёшь?

– Мы сюда с отцом на лето приезжаем, – девушка подошла к берегу и медленно зашла в воду.

– Что, понравилась телка? – в вполголоса спросил Юрик, пока Злата плыла к ним, – ничё такая, давай забьёмся, кто её первый завалит.

– Юрик, иди на хрен, – ответил Денис, продолжая улыбаться. Он завороженно смотрел, как Злата пересекала речку, разводя руками перед собой прозрачную гладь воды. Наконец она вышла на берег и, выжав намокшие волосы, подошла к ним.

– У нас скучно здесь, всë одна да одна, а вы откуда? К кому приехали?

– Мы из Минска, у бабы Нюры остановились в Неврах, знаешь может? – Денис замешкался, не про музей же байки плести, – отпуск решили подальше от цивилизации провести.

– Бабу Нюру знаю, конечно, ей лет двести, наверное, уже, а вы вместе? – она лукаво прищурилась и указала на парней пальцем, переводя его по очереди от Дениса к Юрику и обратно.

– Не-не-не,– замахал руками Юрик, – мы не по этой теме.

– Нас трое вообще, мы работаем вместе, – объяснил Денис, – вот, решили и отдохнуть вместе.

– А-а-а, ну тогда понятно, – протянула Злата.

    Денис завороженно наблюдал за игрой эмоций на лице девушки, как забавно морщится аккуратный носик, расцветает белизной зубов ослепительная улыбка и со странным смешанным чувством, будто срываясь в пропасть, но, одновременно наслаждаясь свободным полётом, осознавал, что крепко влип и залип.

– А вы по лесу на ночь глядя не боитесь гулять? Вам ещё назад идти, а скоро вечер.

– А что с нами случиться может? – с улыбкой спросил Юрик, – я любого с одного удара вынесу, да и бегаем мы, если что, хорошо, правда, Денис? – он хлопнул друга по плечу и довольно хохотнул.

– Быстрее волка? – вопросительно подняв брови спросила Злата. На несколько секунд повисла немая пауза.

– А они здесь водятся? – неуверенно выдавил из себя Денис.

– Здесь все водятся, – девушка ослепительно улыбнулась, – это волшебный лес.

– Понятно, тогда главное на хоббитов ненароком не нарваться, – хмыкнул Юрик, а потом громко засмеялся. Вдруг раздалось гудение электромотора, и, повернувшись на звук, они увидели, что плот пришёл в движение и медленно плывёт к берегу. На платформе стоял человек, одетый в белую парусиновую рубашку и светлые брюки. Одной рукой он держался за перила покачивающегося плота, другую небрежно держал в кармане. Полностью седые волнистые волосы и небольшая борода, имитирующая расхлябанную недельную небритость, придавали его внешности схожесть с Эрнестом Хемингуэем. Он причалил к берегу и шагнул с парома на вымощенный камнем пирс.

– Я смотрю, Злата, у тебя новые друзья? – он посмотрел на ребят пронзительными голубыми глазами и протянул руку, – Всеслав, отец Златы, какими судьбами занесло в нашу глушь?

– На отдых приехали, – неуверенно ответил Денис, пожимая руку хозяину усадьбы, – красиво здесь у вас, – он неопределённо провёл рукой по воздуху, указывая на природу.

– Снаружи наша усадьба так себе, – улыбнулся Всеслав, – зато внутри всё сохранилось с княжеских времён. Если Злата вас пригласит, сами посмотрите, но это не сегодня, вечереет уже. Пойдем, Злата, я сегодня за повара, ужин уже готов.

– Пока, Денис, – Злата улыбнулась и помахала рукой, – и ты, как там тебя… Дурик? Тоже пока.

– Злата, – строго, но беззлобно вмешался отец, – как невоспитанно.

– Да ладно, сам виноват, – пробормотал Юрик, – пока, Злата, мы завтра зайдëм.

– Заходите, буду ждать, – и девушка вместе с отцом зашли на плот. Снова загудел мотор, и они медленно двинулись поперёк быстрого течения Волки к пологому берегу острова.

– Ну что, Дурик, пошли, пока не стемнело, – усмехнулся Денис.

– А в башню не хочешь получить? – Юрик сплюнул и нервно зашагал вдоль берега обратно в деревню.

    Обратный путь прошёл в напряжённом молчании, разговор не клеился, и любые фразы Дениса комкались и тонули в молчаливой агрессии Юрика. В конце концов он махнул рукой на товарища и просто смотрел по сторонам, тихонько напевая себе под нос. Так, в молчании они и дошли до дома.

    Во дворе большой египетской пирамидой высилась куча колотых дров. Борис с Антоном сидели на лавочке, держа в руках по баночке холодного пива, запотевшего после погреба. Перед ними на табуретке, накрытой газетой, лежали очистки и кости обглоданной таранки.

– Карасики а-ля натюрель, – хвастливо кивнул на кучу рыбных ошмëтков Борис, – Антоха угостил. Ну а вы как? как сходили?

     Юрик молча прошёл в дом, громко хлопнув дверью, а Денис уселся рядом с ними на лавочку.

– Да нормально сходили, прогулялись, с Чаровскими познакомились. Слушай, Антон, где пачку сигарет можно купить для Карпова?

    Антон слегка наклонился и запустил руку в карман, потом извлёк оттуда пачку сигарет и протянул Денису.

– Вот, держи, одну только скурил, у меня дома два блока ещё. С Карповым лучше не шутить, он контуженный, если обещал, то отнеси.

– Спасибо, – Денис поднялся с лавки и взял лежащую рядом скрученную кошку, – пойду прямо сейчас и отнесу.

– Мы сейчас с Антоном пойдём дрова обмывать, так что вы не волнуйтесь, буду поздно, – бросил в след уходящему товарищу Борис. Тот лишь безразлично махнул рукой, мол, делай, что хочешь, взрослый уже, и скрылся за калиткой.

    Карпова в этот раз на дворе не было, собаки тут же приблизились к гостю и забухали басовитым лаем через забор. «Ну и хорошо, не надо будет ещё раз краснеть », – подумал Денис, повесил кошку на столбик забора, а сверху положил пачку сигарет. Вдруг собаки стихли, поджали хвосты и, поскуливая, припали к земле. Парень обернулся и увидел выходящего из леса Карпова, на плечах тот нёс мёртвую косулю. То, что косуля была не живая, было понятно сразу, остекленевшие глаза были распахнуты и бессмысленно таращились в вечернее небо, на шее у животного зияла рваная рана, и на землю, стекая по свисающей голове, дробным потоком струилась тёмно-красная капель.

– У волка отбил, – мрачно прокомментировал Карпов, – сейчас разделаю, собакам мяса заготовлю, поможешь?

– Я… я не умею, – замялся в нерешительности Денис. Он осмотрел фигуру охотника и не увидел никакого оружия, ни ружья за спиной, ни даже ножа на поясе. Чем же он добычу то у волка отбивал?

– Да ладно, шучу, – Карпов улыбнулся, и от этого стало только ещё жутче, – сам справлюсь. Кошку принёс?

– Да, вот на заборе, и сигареты… Правда не полная пачка.

– А что друг, зассал? Можешь не отвечать, и так понятно. Ладно, за сигареты спасибо, дела у меня, – и охотник прошёл мимо гостя, оставляя за собой кровавый пунктир на земле.

– До свидания, – с облегчением вздохнул Денис и тут же поторопился уйти подальше от хутора.

                          * * *

    Юрик, лëжа на кровати, смотрел в окно. На улице стремительно вечерело, и комната становилась серой и размытой. Его распирал гнев на Дениса, на эту глупую Злату и на самого себя. «Дурик», так его никто не смел называть, он пять лет занимался боевыми единоборствами и всегда мог доказать свою правоту и заставить себя уважать. А что сейчас? Не бить же девчонку, а Дениса не за что, хотя и хочется. Он поднялся и включил телевизор, экран загорелся чёрным цветом с надписью посередине «нет сигнала». «Понятно», – подумал Юрик и выдернул шнур из розетки. Выйдя на крыльцо, он помахал руками, разминая плечевой пояс, потом выполнил вращения корпусом и собрался поприседать, когда заметил в траве уже знакомое зигзагообразное движение. Схватив стоящую возле крыльца лопату он со злобой метнул её в ненавистного ужа… и попал. Две разрубленные половины змеи закрутились спиралью в предсмертной конвульсии, скрутились кольцом, начали переворачиваться, обнажая светло-жёлтое брюшко, а потом расслабились и безвольно опали. Юрик мгновенно остыл от гнева и замер в оцепенении. Мёртвого ужа нужно было срочно спрятать, выбросить, закопать, сделать что угодно, только бы баба Нюра не узнала. Но было уже поздно.

– Ах ты паскуда! – старушка выскочила из задней калитки с какой-то тряпкой в руках и начала охаживать ей горе-постояльца по спине, – печурника убил, скотина! Что он тебе сделал!?

– Да я случайно, – оправдывался Юрик, уворачиваясь от ударов.

– А что происходит? – Денис застыл в калитке, глядя на развернувшуюся баталию.

– Собираетесь! вон из моей хаты! – баба Нюра в сердцах бросила в обидчика тряпкой и, хлопнув дверью, скрылась в доме.

– Ты что натворить успел? – удивлённо спросил Денис.

– Ужа убил лопатой, – опустив голову проворчал друг.

– Ну ты молодец… И что делать теперь будем? Другой дом искать? Блин! Борис свалил уже? Пойду попробую сам договориться, – раздражённо бросил Денис и вслед за хозяйкой забежал на веранду.

    Борис в это время сидел на берегу речки и ждал, пока Антон выкупается. Тот, щедро намылившись, плескался, нырял и фыркал прямо возле таблички, на которой красовалась надпись корявым почерком «купаться запрещено». После вышел на берег, прочистил пальцем правое ухо и взял полотенце.

– Ну что, – бодро сказал парень, – предлагаю к Махлаю на огонёк залететь, у них сегодня посиделки, – потом подумал секунду и добавил, – у них, вообще, каждый день посиделки, но не суть, в компании всяко веселее.

– Чего же не сходить? Гости это хорошо, – ответил Борис и поднялся с травы. Антон надел шорты, повесил на плечо полотенце, и они неспешно зашагали обратно в деревню.

    Дом Махлая встретил их тёплым электрическим светом, льющимся на улицу из распахнутых настежь окон. Кружевные грязно-белые занавески легко колыхались в бойницах оконных проëмов, и Орды насекомых без особых проблем свободно залетали в дом. Обстановка внутри оказалась простая и незатейливая. Посреди просторной веранды за старым деревянным столом, накрытым видавшей виды потëртой клеенкой, восседал хозяин дома, тот самый Махлай. Его взъерошенные седые волосы и борода, побитая плешинами чёрных волос, создавали впечатление домового, вросшего в свои владения и слившегося с ними. Рядом, уронив голову на сложенные руки, прямо за столом спал павший сном храбрых его сын Артем. Возле хозяина сидела жена, она едва заметно раскачивалась в такт только ей слышимой музыке и смотрела пустыми глазами в ковëр на стене. В углу гудел, периодически вздрагивая, старый холодильник «Минск», оклеенный голубой плёнкой с изображением капелек воды, а на кухонной тумбе беззвучно и ядовито ярко работал маленький пузатый телевизор. По экрану передвигались колонны военной техники, пролетали самолёты, что-то рассказывали важные люди за трибуной с микрофонами.

– Тук-тук, – с улыбкой оповестил о своём появлении Антон, – я с дорогим гостем.

– О-о-о, – затянул Махлай и, кряхтя, поднялся со стула, – заждались, компании много не бывает, тебя, хлопец, как зовут?

– Борис, – представился гость, – я только вчера…

– Так! – хозяин властным жестом прервал гостя и заторопился к телевизору, – погодь пока, моя передача начинается! – он схватил пульт и, направив его прямо в экран, начал клацать пальцем по кнопке громкости, при этом сильно тряся его в руке. На экране после вращающейся заставки появился плотный человек в сером костюме и, буравя глубоко спрятанными, немного печальными глазами зрителей, заговорил поставленным голосом:

– Европарламент, – ласково и заискивающе начал он, – сборище говорящего дерьма! – вдруг перешёл он на крик, и глаза Бориса округлились в удивлении, – как я хочу посмотреть, чтобы Урсулиха фон дер Ляля корчилась с куском беспилотника в глотке, – продолжил ведущий, – чтобы через эту глотку хлестала кровь и она дрыгала своими грязными кочерыжками и умоляла о помощи. Но Боррель не поможет, потому что он тонет в собственной блевоте и испражнениях, пытаясь собрать в себя собственные кишки, которые ему вырежут разорвавшиеся кассетные бомбы, – челюсть Бориса против воли отвалилась и он покосился на Махлая, который с блуждающей довольной улыбкой смотрел в телевизор, – Вы нелюди! Вы тварьë! – продолжал громыхать проклятиями приходящий в неистовство человек. Лицо его побелело, и контур густой растительности на лице очертился чёткой линией вокруг широких щёк, – и сколько детей вы не пустили бы на мясо, ради живой косметики в своих поганых ритуалах, сколько бы вы не продлевали свои никчемные жизни, вы сдохнете в страшных муках! Вас будут жрать черви и глисты! Заживо! Вы будете громко визжа-а-а-ть, как свиньи, и вас никто не услышит, никто и никогда, и мигранты изнасилуют ваши трупы!

– Это сейчас такое по телевизору показывают? – замерев с указательным пальцем, уставленным в экран, спросил Борис.

– Молодец Гришка, да? – довольно дëрнулся Махлай и подмигнул гостю, – чехвостит в хвост и в гриву. Ха-ха, мы всей деревней его смотрим.

– Вы оправдываете войну против нашей страны? – продолжил мужчина на экране, снова будто заискивая, – это другое, да? Это правильная война? А вот и нет! – опять рявкнул он, – вы будете вращаться на вертелах в огне нашей ярости, как дохлые крысы! И ваш польский боевой клич: «Втикаем, панове!» разнесётся от моря до моря! И Польшу снова поделят! Пятый раздел не за горами, панове! Ждите!

    Картинка снова сменилась и по экрану поползла надпись «Панорама». Появилась студия новостей с симпатичной ведущей.

– А-а-й, – махнул рукой Махлай, – новости начались. Скучно, – подытожил он и снова убрал звук до минимума, – так как говоришь тебя зовут? – вернул он своë внимание гостю.

– Борис, – произнёс тот и протянул руку.

– Витя, – ответил на рукопожатие Махлай, потом прищурился и задорно, что-то вспомнив, хмыкнул, – кабанчик у нас был, тоже Борька, мы в девяностые свиней держали. Время, знаешь, непростое было, выживать приходилось. Так этот хряк мне весь сарай тогда развалил. Двое их у меня вообще было, второй, как там его, Мишка, что-ли… – он на секунду задумался, потом махнул рукой, – не важно, помню, что с пятном на морде был. Бог, как говорится, шельму метит, – усмехнулся он, – так эти двое весь сарай мне… – хозяин печально покачал головой, – сарай, главное, крепкий был, всей деревней строили, а эти вдвоём… Ох, я бы этих свиней с удовольствием ещё раз заколол! – он оглядел мутным взглядом присутствующих и разразился удушающим смехом, переходящим в кашель, – а вы, хлопцы, садитесь, выпивайте, закусывайте.

    Борис поставил на стол бутылку молдавского дивина и сел на табуретку. Махлай взял в руку сосуд, внимательно изучил надпись на этикетке и, натужно кряхтя, удалился на кухню, унося с собой подарок. Вернувшись он дрожащей рукой поднял другую бутылку с прозрачной жидкостью, стоящую на столе, и разлил по рюмкам резкую, отдающую сырым хлебом и нестиранными носками самогонку.

– Ну что, Сашка, накатим? – спросил Махлай, держа рюмку на уровне глаз.

– Я не Сашка, я Борис, – улыбнулся гость.

– Да мне до сраки, ци ты Сашка, ци ты Борька, – пробормотал Махлай и споро опрокинул в себя рюмку горючего. Борис последовал его примеру. Дыхание сразу перехватило, и он зашарил взглядом по столу в поисках достойной закуски. Подхватив вилкой лоснящийся маслом гриб Борис, внимательно изучив, отправил его себе в рот. Гриб оказался очень вкусным, пряным и ароматным, и он тут же подцепил ещё один.

– У меня швайка была вот такая, – Махлай развёл указательные пальцы сантиметров на сорок, – я ей прямо в сердце свинье попадал, потом уже кровь сливали, Артёмка смолил горелкой и разделывали. А разделать кабана, Сашка, знаешь, целое искусство…

    Борис от скуки поднял глаза вверх. С потолка свисала коричневая липкая лента-мухоловка, свернувшаяся в спираль и усеянная чёрными тушками мёртвых насекомых. Одна свежевлипшая муха истошно жужжала, тщетно пытаясь вырваться из ловушки, влезала в клейковину ещё больше, погружалась в липкую массу и тонула в ней. Мерное жужжание превращалось в низкий трепет сбитого кукурузника, разбивалось на отрывки, потом стало резко и отчаянно всхрапывать и, наконец, окончательно смолкло.

– …А кишки на колбасы, – закончил рассказ Махлай. Борис тоскливо посмотрел на стол. Душу приятно окатил вид почти полной бутылки самогона. Он налил себе полную рюмку и выпил, потом ещё раз, вновь пошли в ход маринованные грибы. Махлай посмотрел на гостя с уважением и одобрительно кивнул косматой головой.

– Боренька, а у тебя девушка есть? – вдруг ожила хозяйка дома. Она туманно с пьяной поволокой посмотрела в глаза Борису, в её чертах ещё угадывалась привлекательная женщина, которая потерялась, спилась и стёрлась, уступая место хмельному бесполому, вечно опухшему существу среднего рода.

– Я женат, – как на экзамене ответил мужчина и показал обручальное кольцо на правой руке.

– Понятно, – протянула женщина, вновь растворяясь взглядом в пространстве.

    Борис стряхнул странный морок, накативший после вопроса хозяйки, и снова разлил по полной.

– А мне? – оглядев ошалелым взглядом собутыльников спросил вдруг оживший Артём. Борис снова взял бутылку и наполнил ещё одну рюмку. Артём, крякнув, всадил в себя очередную дозу самогона и снова опустил голову на руки.

– Чего приехали то? – спросил Махлай, задумчиво разглядывая наколотую на вилку золотистую картофелину мутным взглядом.

– Если честно…– Борис достиг того уровня опьянения, когда правда не желала держаться внутри и охотно слетала с губ, окатывая своей грубой жёсткостью и слушателя и автора, – от войны убежали. Ну не хочется воевать, и умирать, тем более, не хочется.

– Только от войны? – спросил хозяин, прищурившись, – или от себя? – на бесконечное мгновение в комнате воцарилось гробовое молчание, Антон отстранённо уплетал со стола, Артём всё так же спал на сложенных руках, а жена Махлая стеклянными глазами изучала пространство внутри себя, – от себя всё равно не убежишь, – нахмурившись и, будто протрезвев, назидательно проговорил хозяин дома.

– От жизни убежал бы, да где там… – обречённо вздохнул гость и, не почувствовав никакого вкуса, выпил полную рюмку терпкого самогона.

– А что так? Такая жизнь плохая? – вкрадчиво и как-то бархатно спросил Махлай.

– Да нет… – задумчиво пробормотал Борис, – не плохая, но и не хорошая. Вот вам дай тарелку овсянки без масла, без соли и без перца. Это будет плохо? Нет! Это будет никак! Никак! А я хочу, как ветер петь… Или пить… – блуждающей рукой он словил бутылку и, разливая часть содержимого на скатерть, наполнил три рюмки самых стойких собутыльников до краёв.

– Кризис среднего возраста, – вдруг выпалил Артем, оторвавший голову от скрещенных рук. Отец в ответ выписал ему хлëсткую затрещину, и парень снова предался благостному пьяному сну.

– Знаешь, когда у меня последний раз душа гуляла и пела? – Борис смотрел в упор на Махлая. Картинка разбивалась на сегменты калейдоскопа, который вращался вокруг бородатого седого старика разноцветными кусочками пёстрой скатерти, щелями тëмно-бордовых половиц и чёрными пролётами оконных рам, – я с похорон родственника ехал, – тут Борис неопределённо повёл пальцем, – не переживай, ему девяносто четыре было, – так вот, я на вокзале уличным музыкантам десятку кинул, и заказывал всё, что хотел, и пел вместе с ними. И мне было хорошо… А всё остальное, по сравнению с этим – тлен и отстой. А это было несколько лет назад, вот так вот, скука и тоска…

– Ну у нас то всяко веселее! – снова переходя на хриплое карканье воскликнул хозяин, – тебе понравится, – он заговорщически подмигнул Борису и ловко, не пролив ни капли, разлил остатки самогонки по рюмкам.

– Кончилась, – печально констатировал Антон, опрокинув рюмку.

– Хорошо, что Петька свою принёс! – хлопнул себя по бëдрам Махлай и ушёл на кухню.

– Я не… – лениво протянул Борис и, не договорив, махнул рукой.

    Бутылка дивина тихонько хлопнула пробкой и стукнула донцем о стол. Хозяин осторожно разлил янтарную жидкость по рюмкам.

– А с весельем ты, Сашка, прав, – произнёс он, – скучные все какие-то стали в последние годы, нет того, что раньше было. Вот у вас в городе – сосед соседа не знает. У меня знакомый рассказывал… – тут он осëкся и азартно указал на Бориса пальцем, – ты же тоже из Минска! Должен знать! Печонкин Коля!

– В Минске два миллиона население, – с усмешкой ответил Борис.

– Так что, не знаешь? – разочарованно поднял брови Махлай, – в очках такой, – и очертил пальцами на лице большие круглые линзы, – Борис отрицательно помотал головой, и рассказчик, вздохнув, продолжил: – ну ладно, не знаешь, так не знаешь. Так он говорит, что нормальных людей в городе не осталось, – понизив голос произнёс Махлай, – одни ан… ан… – он пощëлкал в воздухе пальцами, вспоминая нужное слово, – антихристы… – неуверенно выдавил он, словно удивившись произнесëнному.

– Может айтишники? – уточнил Антон.

– Во! Точно! – ликуя указал на него хозяин, – антишники!

– А что плохого в айтишниках? – удивился Борис, – хорошая профессия.

– Хорошая профессия, – скривившись передразнил Махлай, – а кто хлеб растить и дома строить будет? Вот ты, – он резко выбросил руку и почти ткнул гостю в нос грязным ногтем, – ты кем работаешь?

– я? – заторможено переспросил тот, – я строитель.

– Во-о-о-т, – помягчев протянул хозяин, – вот у тебя профессия. Я тоже и строителем был, и шахтёром, – он на мгновение будто пропал где-то в глубине себя, потом вынырнул и продолжил, вращая пальцем пустую рюмку по столу, – пять лет в шахте на Донбассе. У нас, знаешь как было? У каждого крыса ручная была. Ты на обед, и она тут как тут, и только у хозяина еду брала, у другого – ни в какую. И вот я, значит, пообедал, ну, крысу, само собой, покормил и лежу отдыхаю. А она, значит, на груди у меня свернулась и спит. Ну, я так, слегка поглаживаю её, крыса, всë-таки, брыдковато. И тут она меня за палец – цап! – тут рассказчик схватил рюмку и стукнул ею о стол. Антон с Борисом дëрнулись от неожиданности, а Артём на мгновение оторвал заспанное лицо от скрещенных рук, – я не думал ни секунды, – продолжил со вздохом Махлай, – вскочил и за ней. И тут подрыв шахты… Меня по пояс завалило, ноги, позвоночник переломало. Если бы не крыса, там бы и остался… А хлопцы остальные так и… – он грустно махнул рукой и налил себе до краëв. Выпив в одиночку он крякнул и закинул в рот колечко солёного огурца, – очнулся уже в больнице, – хрустя закуской продолжил он, – пришла ко мне моя невеста, я встречался тогда с дивчиной из Донецка, и давай извиняться, мол родители против, ты теперь инвалид, а ребёнка сама рожу и выращу, родители помогут, – Махлай уставился в стол перед собой, глаза его увлажнились и затянулись мутной поволокой. За столом воцарилась тишина, и только дребезжащее жужжание мух на клейкой ленте разбавляло её густую тяжесть, – сын родился, – словно ножом разрезал молчание хозяин, – так никогда его и не видел, где-то живёт сейчас… Хохлëнок мой… – он вздохнул и добавил: – а может и не живёт уже. Сами знаете, сколько их сейчас в землю ложится. А я выздоровел, – продолжил он после паузы, – в шахту уже, правда не вернулся, на родину вернулся, в Беларусь. На стройке работал долго, меня Витя Шахтёр все звали. Я в Минске, наверное, каждый второй дом построил до начала двухтысячных. Свидетелем на свадьбы всегда приглашали. Уж сколько я переженил… И не упомню уже. А сам вот никак, пока Томку не встретил, – он приобнял жену и притянул её к себе, – Артём вот родился… А ты, Борис, – наконец правильно назвав имя гостя встрепенулся хозяин, – чего не наливаешь? Ты же проблемами зашёл поделиться! Давай начисляй! Что там у тебя? Жизнь скучная? Это не шутки, нужно как то решать!

    Борис переглянулся с Антоном и неуверенно потянулся за бутылкой.

– Чего приуныли? – хохотнул Махлай. Он словно воробей встряхнулся, сбросил с себя пыль и угольную сажу воспоминаний и снова стал радушным и гостеприимным, – давайте, что ли, за знакомство?

    Дальнейшее пребывание в гостях для Бориса потонуло в обрывочных лоскутах смутных и туманных воспоминаний, в памяти всплывали только взлетающие рюмки и задорный каркающий смех хозяина.

    От Махлая они с Антоном вывалились заполночь. Вокруг всё расползалось и двоилось, Борис силился собрать в одну картинку убегающую из-под ног дорогу и нагло расколовшуюся на две одинаковых части луну.

– Давай провожу, – скомкано предложил Антон, – а то у нас оборотни здесь водятся.

– Да? – Борис, прикрыв один глаз, с интересом посмотрел на Антона, – а кто, волки или медведи?

– Да не, петухи! Они тебя, конечно, не укусят, но в петуха ты всё равно превратишься! – и парень заржал громко и заразительно. Борис не удержался и тоже зашëлся в глупом и безудержном пьяном смехе.

      «Уха-ха-ха-ха» – донëсся им в ответ из-за реки с покрытого туманом лесного болота низкий утробный смех. Борис тут же осёкся и уставился протрезвевшими глазами на Антона.

– Бугай, наверное, – пожал плечами тот, – птица такая болотная.

– Ну да, птица… – Борис оглянулся по сторонам и повернулся в сторону дома.

– А давай споëм! – хлопнул его по плечу Антон.

– А давай! – охотно согласился спутник, – заводи песню!

– Батальоны встают, – затянул парень.

– Серо хрупают кони, – тут же подхватил Борис, и дальше они продолжили дуэтом:

– И труба прокричала в пехотной цепи. И морозная ночь в заснежённой попоне вдруг припомнила топот в далекой степи…

    Перед последним куплетом Антон поднял палец вверх, призывая напарника помолчать, и допел один высоким чистым голосом:

– Там небес чистота, там девчонки как ветер, там качаются в сёдлах и «Гренаду» поют, – он отдышался и обнял новоиспечённого друга за плечо, – слушай, Борян, – а ты видел когда-нибудь казачью лаву? Вот это настоящая мощь, – добавил он, не дожидаясь ответа, – не то, что какие-нибудь леопарды или пантеры, – в слове «леопарды» он нарочито выделил букву «о», так что прозвучало с пренебрежением.

– А ты откуда знаешь? – спросил Борис и внезапно икнул.

– Так это… – в момент растерялся Антон, – в книгах смотрел.

– Понятно, – снова икнув посреди слова ответил собеседник и молча продолжил путь.

    Ставшие за вечер едва ли не лучшими друзьями они долго жали друг другу руки, хлопали по плечам и обнимались перед домом бабы Нюры. Борис ввалился в дом, ударившись головой о низкую притолоку двери, пнул ногой полупустое ведро с водой, споткнулся о высокий порог и, найдя на ощупь диван, завалился спать в чем был.

– А можно потише!? – злобно прошипел разбуженный Юрик.

– Юра, – сквозь подушку и подступающий сон пробормотал Борис, – ты кусок говорящего дерьма с беспилотником в очке… Ты будешь на вертеле… В нашем гневе… – после этих слов комната наполнилась мерным тяжёлым сопением.

    Юрик, вырванный из объятий сна нервно заворочался в кровати. Через несколько беспокойных минут он понял, что без прогулки к деревянному домику уже не уснёт. В комнате царила абсолютная тьма, состояние пространства, в большом городе недостижимое совсем. Он закрыл глаза, потом открыл, и снова закрыл, вокруг ничего не поменялось. «Где-то на столе лежит фонарик», – вспомнил он и аккуратно, чтобы не разбудить спящих товарищей, а точнее Дениса, Борис вряд ли проснётся, начал ощупывать немое пространство слепой рукой. С первого же раза ладонь обняла массивный корпус фонаря. Юрик щёлкнул тумблером, и фонарь мгновенно разрезал комнату лучом слабого желтовато-мутного света, батарейки явно доживали свой век. В кромешной тьме фонарь был настоящим огнём Прометея, и Юрик без труда, придержав дверь, затянувшую было истошный скрип, вышел из задней хаты в переднюю, а из неё на веранду. Откинув щеколду входной двери он шагнул на крыльцо и снова больно шибанулся головой о низкую притолоку. Ругнувшись вполголоса он аккуратно закрыл дверь и окинул слабым светом фонаря двор. Бледно блеснул серебристый бок минивэна, на траве блестела мелким бисером ночная роса. Юрик перевел фонарь влево на калитку в задний двор, как вдруг, в мелькнувшем луче взгляд зацепился за две блестящие точки за забором. Юрик замер и медленно перевёл фонарик обратно. В этот момент бледный луч предательски моргнул и медленно погас. На Юрика из-за забора смотрели чьи-то глаза, жёлтый немигающий взгляд сверлил человека, застывшего на крыльце в нерешительности. «Собака, наверное», – подумал Юрик и хлопнул себя ладошкой по бедру, сопровождая это действие резким шипящим звуком. Глаза никуда не исчезли, но приподнялись до середины забора, а потом резко подскочили на высоту около двух метров и застыли в этом положении, глядя прямо на неподвижного человека. «С кем я сейчас переглядываюсь?» – цепенея спросил сам себя Юрик. Больше всего сейчас он хотел оказаться в доме под одеялом, накрыться с головой и лежать так до утра. Вдруг в плечо его резко чем то ударило, он вздрогнул и отскочил в сторону.

– Ты что, прямо с крыльца ссышь, что ли? – сонный Денис, освещая себе путь экраном телефона, лениво зашагал в сторону туалета. Ударившая Юрика входная дверь так и осталась открыта. Он бросил взгляд на забор – глаза исчезли.

– Денис! Подожди, я с тобой! – он побежал догонять друга на задний двор, – у меня фонарик сдох, подожди меня, вместе назад пойдём.

– Как говорится, зачем тебе Эрмитаж? Ссы здесь, – Денис стоял сразу за калиткой и мочился на забор. Юрик пристроился рядом.

– Денис, я… – Юрик запнулся на секунду, взвешивая здравость сказанного, – я глаза видел за забором.

– Собака, или кот, – пробормотал Денис.

– Двухметрового роста?

    Денис повернулся и посмотрел на друга, светя телефоном ему прямо в лицо.

– Юрец, хватит в телефоне до ночи играться, у тебя шифер поехал, – он поправил шорты и зашагал к дому, Юрик, стараясь не отставать ни на шаг, засеменил следом. Зайдя в веранду он закрыл дверь на щеколду и три крючка. В доме он забрался под одеяло и немного расслабился, всё произошедшее стало казаться чем-то нереальным и далёким, да и вообще, скорее всего, показалось. Мысли полетели вразброс и хаотично, сон вернулся в его возбуждённую голову, и Юрик выпал из реальности до самого утра.

– Боря, мы бабе Нюре сто рублей должны, – огорошил друга Денис. На дворе было десять часов утра, но постояльцы валялись в постелях, не торопясь вставать. У Бориса гудели в голове отголоски вчерашнего самогона, и он не сразу понял услышанное.

– В смысле? за что? мы же задаток дали, два дня только прошло.

– Это плата за убитого ужа, Юрик вчера лопатой его перерубил.

– Юра, ты идиот, вот скажи мне? – Борис привстал на локте и посмотрел на товарища мутным осуждающим взглядом.

– Как-то само всё получилось, – пробормотал в ответ тот.

– Ладно, – легко согласился Борис, – деньги сейчас всё равно смысла не имеют, возьми в машине, знаешь где.

    Юрик выбрался из кровати и понуро поплёлся в машину. Достав сто рублей одной купюрой он пошёл на огород искать хозяйку. Баба Нюра долго вертела бумажку в руках, внимательно рассматривая, потом сложила пополам и сунула в карман халата. По лицу её неуловимо пробежала лёгкая улыбка. Она посмотрела на Юрика со снисхождением и сказала:

– Возьми банку в сенцах и сходи к Мамоцьке молока купи. С молоком то оно и картошка вкуснее, и коту козьего налить…

– К кому? – переспросил Юрик.

– К Коле Мамоцьке, – закатив глаза повторила старушка, – к пастуху нашему. Дом его четвёртый от колодца, – и указала рукой в нужную сторону.

    Парень коротко кивнул и с облегчением поспешил выполнить просьбу хозяйки. Это было всяко лучше, чем выслушать новые претензии и проклятья.

    Участок Мамоцьки утопал в зелени деревьев, причём деревья были не плодовые, а сплошь берёзы и каштаны. Узкая дорожка до входной двери, сопровождаемая покошенным забором, тут и там рассекалась пролезшими сквозь жерди забора ветвями деревьев. Юрик, не спеша, пробрался по зелёному тоннелю, уворачиваясь от веток и листьев, так и норовивших дотронуться до гостя. Его взгляд остановился на большом деревянном колесе, висящем на заборе. Колесо было совсем новое, будто только выстроганное, местами на древесине поблëскивали капельки свежей смолы. Он задумался о том, зачем кому-то понадобилось мастерить деревянное колесо в двадцать первом веке, когда боковым взглядом увидел, что под одним из деревьев стоит существо в человеческий рост, покрытое чёрной шерстью, и топчется на месте, закинув голову вверх. Парень медленно повернул голову в сторону странной фигуры. Существо, будто в ответном жесте, опустило свою, из которой росли два загнутых назад рога и посмотрело на человека чёрными прямоугольными, как у осьминога зрачками. Его на мгновение пронзил оглушающий иррациональный ужас, но вдруг существо опустилось на передние конечности и заблеяло дребезжащим голосом, потом пару раз фыркнуло и потрусило прочь, пережевывая оторванные с ветки листья. Парень усмехнулся:  «надо же, козла испугался», когда дверь со скрипом открылась, и на пороге появился Мамоцька.

– Что, за молоком отправили? – хозяин улыбнулся и жестом пригласил гостя в дом, – ну заходи, сейчас налью, банку принёс?

    Юрик со скучающим видом наблюдал, как старик, накинув выцветшую марлю на банку, бережно переливает в неё молоко из эмалированного ведра.

– Да ты присядь, отдохни, – Мамоцька кивнул на стул.

– Спасибо, мне идти надо, сколько с меня?

  Долив банку почти до краёв Мамоцька распрямился и посмотрел Юрику прямо в глаза.

– Ты печурника у Нюры вчера зарубил, это плохо, гаспадар не простит.

– Кто не простит? – парень усмехнулся, хотя по спине у него пробежал холодок, вспомнился ночной гость и его страшные жёлтые глаза.

– Гаспадар, – уже без улыбки повторил пастух, – ужиный царь.

– А, понятно, – накинув суровое выражение лица покивал Юрик.

– Не веришь, – не спросил даже, а просто озвучил факт Мамоцька, – всë вы городские лучше других знаете. Только мы вас сюда не звали, вы сами к нам приехали, и пока жить по правилам не начнёте… – он молча помотал головой, – не приживëтесь.

    Юрик исподлобья посмотрел на старика, потом выдохнул и попытался улыбнуться.

– Что делать нужно? – выдавил он.

– Ужиный царь, он всегда за своих детей мстит, – старик упёрся острым взглядом в собеседника, потом открыл дверцу настенного шкафчика и в его руке появилось яйцо, – ты вот что, носи это яйцо под мышкой три дня, на ночь в стакан молока клади, потом спрячь под порог и жди, пока новый печурник вылупится, так вину свою исправишь.

– Это что, змеиное яйцо? – лицо Юрика против воли исказилось в брезгливой гримасе.

– Это? – Мамоцька посмотрел на яйцо, словно увидел его впервые, – это куриное, но ты делай, как я сказал, и всё будет хорошо, – он протянул яйцо Юрику, и тот осторожно взял его двумя пальцами. Старик выразительно посмотрел на парня и указал пальцем себе под мышку. Юрик послушно сунул яйцо под майку и прижал рукой к телу, – с тебя три рубля за молоко, – подытожил хозяин и добродушно улыбнулся. Юрик зашарил свободной рукой в кармане спортивных штанов, достал горсть монет и протянул их в ладони старику. Тот, сощурившись, выудил оттуда три рубля и зажал в руке. Парень прижал трехлитровую банку к груди и, поблагодарив хозяина, вышел из дому. Отойдя на десяток метров от калитки он остановился и поставил банку на землю, затем достал из подмышки яйцо, повертел его в руке и с размаху зашвырнул в бурьян заброшенного участка. Раздался влажный шлепок, после чего буйная поросль пошла волнами и зигзагами, высокие стебли чертополоха, осота, раскидистые лопухи и мягкая лебеда затрещали, согнулись, зашатались, против воли пропуская через свои ряды что-то невидимое, могучее и быстрое. Всё это длилось несколько секунд, после чего пространство прошил оглушительный свист, он ударил по ушам, врезаясь в самый мозг, из глаз потекли едкие слезы. Юрик обхватил голову руками и, встав на колени, согнулся до земли. Свист длился, казалось, бесконечно, и, когда голова готова была лопнуть, прекратился также внезапно, как начался. Поднявшись с колен Юрик отряхнул от пыли штаны и поднял с земли банку с молоком. У калитки он увидел Мамоцьку, который смотрел на него серьёзно и без лукавых ноток хитрого прищура. Парень отвернулся и быстро зашагал к своему дому

                              * * *

    Увидев, что Юрик ушёл куда-то с пустой банкой в руках, Денис энергично вскочил с кровати и стал одеваться. Проснувшись утром он ощутил ком из сладкой ваты в груди, сразу вспомнил Злату и начал думать, как незаметно от Юрика улизнуть к Чаровским. Его мысли постоянно крутились вокруг девушки, не давая отвлечься, постоянно скатывались к ней, как по песчаному склону ловушки муравьиного льва.

– Боря, я гулять, – бросил он товарищу, выбегая из комнаты. Тот лишь промычал что-то нечленораздельное, не меняя положения на диване.

    Парень пошёл знакомым уже маршрутом вдоль речки, душа его тревожно обрывалась при каждом шаге, и все вокруг казалось молодым и волнующим. Лучи яркого летнего солнца, пробиваясь сквозь ветви деревьев, струями рассекали прохладную туманную дымку, томящуюся, пережидающую жару в подножиях лесных исполинов. Подняв подвернувшийся прутик Денис как в детстве начал безжалостно воевать с попутными густыми зарослями крапивы. Незаметно для себя он стал напевать сам себе под нос:

– Но лучше оденься,

    увидев тебя столь прелестной,

    всё поезда сойдут с рельсов

    и улетят в поднебесье…

    Вдруг ударил резкий порыв ветра, а за ним далёкий, но достаточно громкий свист. Парень застыл и вслушался в странный звук. Через несколько секунд всё стихло, но около пяти минут в лесу стояла абсолютная тишина, не пели птицы, молчали мелкие звери, белки и вороны, даже деревья, казалось, перестали шелестеть листвой. Потом робко и несмело начали раздаваться отдельные звуки, и постепенно лес вернулся к своим обычным будням и мелким заботам. Вскоре Денис вышел к песчаному склону и снова увидел остров, огибаемый быстрыми водами Волки. Плотик на этот раз стоял возле ближнего берега, значит Злата, или Всеслав, или сразу оба куда-то отлучились. Может они ушли по подъездной дороге, и он с ними разминулся? Денис в растерянности уселся на песчаный склон и уставился на стены древней усадьбы. А если Злата все-таки дома, то как её позвать? В самом деле, нет ни звонка, ни колокольчика, а угонять с этого берега плот тоже не станешь. Парень решил подождать, может Злата вернётся или заметит его из окна.

    Солнце всё больше раскаляло воздух и с азартом принялось жарить чёрную футболку сидящего под открытым небом человека. Денис почувствовал, как у него по груди прокатилась крупная капля пота, а спина нагрелась так, что можно яичницу жарить. Он стянул майку и бросил её на песок. Вода в речке поблёскивала серебром прозрачной ряби, быстрое течение подкупало холодом и будто приглашало окунуться, освежиться, победить жару. Денис стянул джинсовые шорты, сбросил шлёпанцы и медленно зашёл в воду. Сначала по колено, постоял с минуту, ощущая как кожа остывает и покрывается мелкими мурашками, а потом с головой нырнул в прохладную, уколовшую резким перепадом температур лесную реку и поплыл под водой с открытыми глазами. Песчаное бледно-жёлтое дно, покрытое сеткой водяных разводов, проплывало под ним и чётко просматривалось, но потом резко нырнуло вглубь и исчезло в темном глубоком омуте. Денис с фырканьем вынырнул и осмотрелся. Быстрое течение отнесло его на несколько метров в сторону и продолжало тянуть дальше. Вдруг ногу что-то задело, и ощутилось движение жёсткой, словно кора дерева, поверхности. Резко отдернув ногу Денис энергичными движениями поплыл к берегу, но скоро успокоился – мало ли, что может нести течение, но ближе к мели все-таки нужно отплыть. Он лёг на спину и, не спеша, начал загребать в сторону берега, как вдруг ощутил резкий мощный поток, буквально втянувший его под воду. Перевернувшись он рывком вырвался на поверхность и на этот раз полностью упал в объятия паники. Замолотив ногами, рассекая руками воду, он устремился прочь с глубины на спасительный берег. Снизу ударила волна, словно от гигантского тела, проплывшего прямо под человеком, а потом его снова затянуло под воду. Вытянув руки вперёд, приняв форму торпеды, Денис дельфиньими движениями продолжил плыть, и наконец увидел под собой жёлтый песок. Встав на ноги он, преодолевая сопротивление воды, которая будто бы задерживала его и, цепляя за руки, уговаривала не уходить так быстро, выбрался на берег и бессильно упал на песок. Приподнявшись на локтях парень осмотрел реку. Вода всё также серебрилась на солнце и мерно текла, огибая каплю острова. Он откинулся на спину и закрыл глаза, переводя дыхание.

– Что, искупаться решил? – Денис поднял веки и увидел стоящую над ним Злату. Губы его тут же расползлись в широкой улыбке, и он начал неловко подниматься, отряхиваясь от налипшего песка.

– Меня только что чуть не утопили, кто у вас там обитает? – он зачесал пятерней налипшую на лоб чёлку и снова посмотрел на реку.

– А, это…– буднично отмахнулась Злата, – так это мой ручной цмок, домик мой охраняет от назойливых кавалеров.

    Денис застыл, разрываемый одновременно несколькими чувствами, и уставился на Злату. Она не удержалась и расхохоталась в ответ.

– Ты бы себя видел, – девушка широко улыбнулась и ударила кулачком Дениса в плечо, – отвечаю сразу на все немые вопросы: во-первых он тебя не съел, значит ты не назойливый, во-вторых нет никакого цмока, я его только что придумала, у нас здесь течения и водовороты очень опасные, вот тебя и затянуло.

– Понятно, – Денис снова улыбнулся, потом спохватился, что стоит в одних трусах, и стал торопливо натягивать шорты, – может погуляем пойдём? Не против?

– В качестве извинения за моего цмока я просто обязана, – Злата хитро улыбнулась, от чего дерзкого кавалера тут же обдало волной эйфории, – пойдём я тебе зелёную речку покажу.

    Спустя несколько минут они медленно шагали под кронами столетних дубов, сонно раскинувших свои тяжёлые ветви во все безграничные стороны. Густая листва надёжно укрыла путников от косых солнечных лучей, подарила прохладу и свежесть. Вскоре дубраву сменил частокол молодых берёз и стройных сосен, бросавших длинные прямые тени на зелень травы, поляны сменялись непролазными дебрями, которые приходилось обходить стороной. Потом лес снова расступался, пропуская молодых людей в свои зелёные недра. Денис искоса наблюдал за Златой, любовался её безупречным профилем и сияющей улыбкой.

– Так как вы у нас оказались? – спросила девушка.

– После ядерного удара по Украине паника в городе началась, – Денис решил не юлить и рассказать всё, как есть, – Борис предложил к нему на дачу уехать, отсидеться где-то под Слуцком, но не получилось – везде блок-посты поставили, мужское население стали отлавливать. Единственное направление, куда получилось уехать – на Гродно, а потом к вам зарулили, как-то так…

– А вы давно вместе работаете?

– Мы с Борисом на стройке познакомились пять лет назад. Он раньше преподавателем истории в универе работал, потом строителем пошёл. Любил прибухнуть, жена его выгнала, он потом предпринимательство оформил и в частный сектор ушёл, меня с собой позвал. Он нормальный, вообще, мужик, но найти себя, что ли, не может, из-за семьи переживает.

– А Юрик-дурик? – Злата снова улыбнулась.

– Мы его по объявлению нашли, его с работы выгнали за участие в протестах двадцатого года, а мы, как раз, подсобника искали, вот и сошлись. Они с Борисом собачатся постоянно, то за политику, то просто за жизнь, конфликтный человек.

– Зачем терпите тогда? – удивилась девушка.

– Ну, знаешь, нормального подсобника найти – целая проблема, Борис их называет тупиковой ветвью в развитии человечества, а Юрик не пьёт, приходит вовремя, работает нормально, вот и терпим, – Денис на мгновение замолчал, потом спросил: – а вы с отцом вообще откуда?

– Из Полоцка, у папы там бизнес, с нефтью что-то связанное, я не вникаю, на лето сюда приезжаем, здесь хорошо, даже дышится легче.

– Да, у вас хорошо, не поспоришь… Слушай, а что за название деревни такое – «Невры»? Баба Нюра говорила, что раньше Неврида называлась… А что это значит?

– Ну, как говорится, это долгая история, – загадочно протянула Злата, – но мы ведь никуда и не спешим? – она толкнула бедром зазевавшегося спутника, и тот, сделав шаг в сторону, едва устоял на ногах, девушка рассмеялась и продолжила: – когда-то было племя первых славян, они себя называли неврами, по преданиям это было воинственное и беспощадное племя. Говорят, что во время боя воины невров могли, завращавшись на месте, превратиться в огромного волка. Победить их было невозможно, и на Русь они никого не пускали. А поселение их называлось «Неврида», по тем временам это целая страна была, на всю нашу пущу, но теперь, как видишь, осталась одна маленькая деревня.

– Оборотни-защитники? – с недоверием переспросил Денис.

– А что тут такого, – с азартом продолжила Злата, – а ты не задумывался, почему в европейских сказках волк съедает бабушку и закусывает красной шапочкой, а в русских он помогает Ивану Царевичу, да к тому же является для него средством передвижения?

– Ну да, – Денис почесал затылок, – действительно, как-то не задумывался.

– Волк и медведь – это наши тотемные животные, а в Европе – сплошь петухи да курицы, – Злата повернулась к собеседнику и спросила, сбросив улыбку: – вот ты, бы кем хотел быть, волком, или петухом, будь у тебя выбор?

– Волком, конечно, глупый вопрос, – хмыкнул Денис.

– А вот для Дурика твоего, я думаю, не такой глупый, – девушка опять улыбнулась, – но это хорошо, что ты у меня такой правильный.

    «ты у меня»… Эта фраза подхватила и подняла, немного оторвав от земли, ускорила дыхание и окатила мягким и трепещущим жаром.

– А вот мы и пришли, – Злата указала рукой в сторону зарослей.

– А где река? – разочарованно спросил Денис.

– А ты глаза разуй.

    Парень всмотрелся и был поражён способностями природы к маскировке. Между невысоких илистых берегов едва уловимо колыхалась зелёная масса ряски, водорослей и кувшинок с кубышками. Вода полностью скрылась под зелёным покровом водных растений, словно ковровая дорожка она простиралась, сколько было видно глазу. Казалось, что на неё можно ступить и идти, гулять, любоваться придорожными деревьями, как по бульвару в городе.

– Как красиво… – потрясëнно пробормотал Денис, – я даже и не думал, что у нас такие места есть.

– Это река желаний, – улыбнулась Злата, – загадывай, – она стала вдруг серьёзной и отстранённой, взгляд её устремился куда-то вдаль за изгиб уходящей реки.

– Загадал… – полушёпотом произнёс Денис.

– Ну пойдём тогда, – Злата повернулась и зашагала обратно, быстрым суетным движением провела ладонью под глазом и, отвернувшись в сторону, молча пошла впереди спутника. Денис понял, что сейчас не время лезть с расспросами и молча последовал за девушкой.

– Вы к нам надолго? – спросила Злата, прерывая повисшую тишину.

– Даже не знаю… – успел произнести Денис, когда рядом с ними вдруг раздался хруст ломающихся веток и шум несущегося сквозь заросли тела. Выступив навстречу звуку он закрыл собой свою спутницу и застыл в готовности встретить опасность. Но из зарослей выскочил не зверь, а взъерошенный, подвывающий от ужаса Юрик. Его перекошенное лицо выражало неподдельный испуг и панику.

– Там.. там… – он указывал рукой себе за спину, – там змея… огромная… настоящая анаконда…

– Юра, – Денис посмотрела глаза ошалевшему товарищу, – ты что, следил за нами?

– Огромная, метров десять длиной, – не реагируя на вопрос продолжал Юрик, – толщиной с полено, нужно бежать скорее!

– Ты за нами следил? – чеканя каждое слово повторил Денис, – тебе сколько лет? – он подошёл вплотную к оппоненту, глаза его налились яростью, а кулаки сжались до белых костяшек.

– Какая змея, Юра? – Злата вклинилась между парнями, оттирая их друг от друга, – это уж, наверное, был.

– Уж? – Юрик перевёл безумный взгляд на девушку, – такой огромный?

– Знаменитая белорусская анаконда, – хмыкнул Денис.

– Значит ужиный царь, – спокойно пояснила Злата, – или ужиный король по-другому. Странно, его давно уже никто у нас не встречал. А вообще, вы правы, ведь уж – это и есть удав на минималках, так что гигантский уж это, по сути, анаконда. Тебе, Юра, очень повезло его увидеть, а ещё больше повезло при этом в живых остаться. К нам несколько лет назад криптозоологи приезжали, ужиного короля искали, но даже следов не нашли, только рассказы очевидцев записали, а ты, вот так вот просто, в лес пошёл и сразу его встретил. И, кстати, в самом деле, а что ты здесь делаешь?

– Я… – Юрик немного пришёл в себя и осознал всю неловкость своего положения, – вместе же идти собирались… Я вернулся – тебя нету, Борис сказал, что гулять ушёл, вот я и пошёл тебя искать, – он опустил взгляд и почесал затылок коротко бритой головы.

– Мы тебя до дороги проводим, правда, Денис? – она вопросительно и настойчиво посмотрела Денису в глаза.

– Да, конечно проводим, – нехотя согласился тот, и они втроём направились к лесной дороге, соединяющей Невры с усадьбой Чаровских.

– Пришли, – выдохнула Злата, остановившись у широкой просеки, – отсюда по прямой до деревни дойдëшь, не думаю, что ты второй раз на гаспадара нарвëшься.

    Юрик что-то промычал в ответ и понуро побрёл, стараясь держаться середины дороги. Денис со Златой провели его взглядом и снова повернули в лесную чащу.

– А что, правда, что уж до десяти метров может вырасти? – спросил Денис.

– У страха глаза велики, – Злата улыбнулась и посмотрела на кавалера, – мне больше интересно, что бы ты делал, если бы на тебя выбежал не Юрик, а дикий кабан или медведь?

– Да я как-то не думал в тот момент, я за тебя испугался.

– Ну ты настоящий рыцарь, правда без головы.

– Если бы выскочил медведь, то и остался бы без головы.

    Злата рассмеялась и Денис, не удержавшись, тоже захохотал, снимая смехом появившееся напряжение. Настроение тут же поднялось, и дальше они пошли, перешучиваясь и смеясь. Время бежало, то растягиваясь, то ускоряясь, Злата заливисто смеялась, а Денис растворялся в ней, купался в бездонных серых глазах, рассказывал весёлые истории, шутил и умничал, ходил на руках и переносил её хохочущую через узкие ручейки. К концу их прогулки тени сосен вытянулись в длинные магистральные путепроводы, стало прохладно, и назойливые комары стали нагло и смело наполнять своим нудным гудением всё пространство. Верхушки крыши усадьбы выглянули сквозь молодое редколесье, и вскоре молодая пара остановилась возле маленького парома через Волку. Косые лучи солнца зажгли на водной поверхности реки оранжевый пожар, затухающий и темнеющий сразу за поворотом течения.

– Приходи завтра, мы с тобой хлеб испечём, – Злата посмотрела на Дениса и улыбнулась, – пойдём царя ужей кормить.

– А-а-а… – протянул он, – а зачем?

– Всё завтра, – девушка нажала кнопку, и плот с тихим гудением отчалил от берега, – пока, хороших снов.

– Пока, Злата… – Денис помахал рукой и остался на месте, наблюдая, пока девушка не достигла противоположного берега. Соскочив с парома она послала воздушный поцелуй и, сверкая стройными загорелыми ногами из-под ярко-синего сарафана, побежала в усадьбу.

    Путь домой для Дениса был лёгок и воздушен, в голове его постоянно звучала то одна, то другая песня, иногда вырывающаяся наружу мелким бормотанием. Ярко-рыжее солнце светило прямо в лицо, бессильно пытаясь ослепить, или, хотя бы, покусать случайного путника в нехоженом дремучем лесу. Вскоре из зелёной чащи выступили такие родные уже Невры…

    На плите остывала вместе с чугунной сковородой жареная картошка с кусочками сала, рядом на столе исходил своим фирменным неповторимым соком салат из помидоров и огурцов. Денис с волчьим азартом набросился на ужин, только сейчас осознав, насколько он голоден. За спиной скрипнула дверь, и на веранду вышел Борис. Он молча налил по полной рюмке коньяка, предусмотрительно поставленных на столе, и, так и не сказавши ни слова, чокнулся с Денисом и залпом опрокинул янтарную жидкость.

– С хорошим человеком и опохмелиться приятно, – он в блаженстве закатил глаза и сел на стул рядом с Денисом, – а то Юрик злой какой-то пришёл, смурной, – протянув руку над сковородой Борис выхватил из банки солёный огурец и громко им захрустел, – вот тебя ждал, один принципиально не пью. А ты, смотрю, время зря не теряешь? – он толкнул кулаком друга в плечо и улыбнулся, – с местной замутил?

– Угу, – промычал в ответ Денис, поглощая картошку с зажаркой из лука и морковки.

    Вдруг до них донеслись приглушённые расстоянием звуки далёкой канонады. Словно раскаты грома они прокатились по деревне, зазвенели стёклами в стареньких рамах, ударили по сельской тишине инородным внезапным набатом. После секундной паузы звуковой вал снова прокатился меж домов. Переглянувшись, друзья выскочили на улицу и увидели, что все обитатели деревни тоже смотрят на зарево, полыхающее над лесными кронами. Темнеющий небосвод озаряли молниеносные оранжевые вспышки, сменяющие друг друга, освещающие небо быстрыми огненными сполохами, а через несколько секунд до безмолвных зрителей докатывался глухой низкий звук разрывов.

– Это же на востоке, – негромко сказал Юрик, который тоже выбежал и теперь стоял рядом, – мы получается уже в тылу?

– Мы, получается, в оккупации, – поправил его Борис.

    Дождавшись своей очереди в небо взметнулся рой светящихся стрелок и, померкнув, растворился в вечерней тьме.

– Это наше ПВО или их артиллерия? – онемевшими губами спросил Денис.

– РСЗО работает, – авторитетно вмешался в тихую беседу Карпов.

    Вскоре это зрелище, как и любое другое, начало всем надоедать, и Невры постепенно начали возвращаться к своему обыденному рутинному быту. Лязгнул цепью колодец, скрипнули несмазанными петлями двери, народ, потеряв интерес, разбредался по домам и возвращался к своим обычным делам.

– Зарядка не идёт, – озадаченно произнёс Юрик, взяв в руки свой смартфон, после чего подошёл к выключателю и несколько раз его щёлкнул, – света нет, вырубили, что ли?

– Может завтра появится, – сонно пробормотал Денис и завалился на кровать.

    День подкатился к концу, и на улице быстро и неуклонно начинало смеркаться. Тёмная летняя ночь, подбиралась к Неврам, постепенно подползая со стороны леса, где она уже разгулялась среди высоких сосен и разлапистых ёлок, которые приняли на себя последние оранжевые отсветы закатного солнца. На болоте гулко заухала выпь и оживился от вечерней прохлады хор лягушек. Денис открыл в хате два окошка на противоположных стенах, и в комнате появился освежающий сквозняк.

– Москитки не забудь поставить, – напомнил Юрик, и Денис начал расправлять кружевные занавески в оконных проёмах, чтобы не залетели на огонёк жирные деревенские комары.

– Как в средневековье, – недовольно проворчал Борис, – день кончился – ложись спать, дожились…

– Зато ты не в окопе, – заметил Денис, – не забывай, почему мы здесь, а то совсем, смотрю, растащило. Люди раньше в деревнях так и жили.

– Надо как-то узнать, что происходит вообще, в стране, в мире.. – задумчиво произнёс Борис, растягиваясь на диване.

– Газету сходи купи, – буркнул Юрик.

    Вдруг в окно стукнул мелкий камушек, и с улицы послышался голос Антона:

– Боря, выходи гулять!

– За мной пришли, спасибо за внимание, сейчас, наверно, будут убивать, – скороговоркой проговорил Борис и, подскочив с дивана, ловко запрыгнул в тапки и спешно вышел из дому.

– Друга по разуму нашёл, – прокомментировал Юрик.

– угу, – безразлично согласился Денис. Он улёгся поудобней на старой кровати и уставился в потолок, вставив в уши капли наушников. Открыв аудиоплеер он включил режим «случайное воспроизведение», на экране появилась строчка с названием группы «butterfly temple» и в уши ударили стремительные рифы тяжёлого рока.

    В голове громыхало и от этого реальность не казалась такой уж скучной и серой. Покоробившиеся обои с незамысловатым рисунком, назойливо повторяющимся через каждые десять сантиметров потолка, рябили в глазах, превращаясь в светло-зелёное поле, уплывающее вслед за скользящим взглядом и движением тяжёлых век.

 "Бегу я волком, когти сточить успел,

Плюётся слизью, кровью хрипит юнец,

Сталью рассечен половца колкий взгляд,

Зверем калеченый бродит в степи отряд.", – музыка из наушников проникла внутрь, ударила конским хрипом, лязгом клинков, затянула и погрузила в тягучий, вязкий сон…

   Огромное поле, окаймленное лесной чащей, ждёт, томится в предвкушении боя, жаждет крови, просит тяжести срубленных тел, томится в невыносимости своей чистоты, дышит и вздыхает, расправляя свои пожухлые пряди, наряжаясь, будто старая дева на выданье, встречает незваных гостей. На краю поля стоит воинство из тысяч клинков. Боевые кони хрупают и нетерпеливо переступают в ожидании сечи, закованные в железо рыцари нервно покачиваются в сëдлах. Тяжёлая железная броня туго обтянута белой парусиной, поверх которой грубо расчерчены красные и чёрные линии, встречающиеся в христианских распятиях. Под недружелюбным серым небом яростно полощутся белые хоругви с красными крестами. Тяжёлые шлемы-ведра грузно венчают головы всадников, через узкие щели глядящих на чужую не гостеприимную землю. Чёрная стая воронов с громким встревоженным гарканьем кружит над христовым войском в ожидании скорой поживы. На белоснежном скакуне впереди строя гарцует рыцарь с нагой головой, рукой он прижимает к себе железный шлем с огромными рогами тура. Потянув поводья на себя он поднимает коня на дыбы, потом пускает в галоп и снова останавливает. Волосы его сальными прядями обрамляют лоснящуюся лысину, а левый глаз наискось закрывает чёрная лента-повязка. Напротив белого войска, на другой стороне поля, стоит русская рать. Воинов всего сотни полторы. Красные хоругви развеваются шквальным осенним ветром, превращая войско в огромный факел, пылающий живым трепещущим пламенем. Затянутые в кольчужные рубахи воины мрачно отливают тусклым блеском. Капли красных щитов с изображением сплетённых змей, фениксов и василисков сливаются в яркую чешую диковинного змея, готового напасть и разорвать своего врага. Тяжёлые клинки и копья томятся в ожидании долгожданного боя. Небо над ними чистое, вороны будто и не ждут здесь поживы. Сквозь жидкое тёмное небо вдруг прорывается ярко белый луч солнца и освещает князя, стоящего впереди своего войска на вороном коне. Его коренастая фигура будто вырастает из массивного крупа породистого жеребца. Внешне он точная копия Всеслава – отца Златы, только волнистые волосы касаются плеч, а борода окладистая и густая.

– Ну что, братцы, – гремит Всеслав, заглушая шквальные порывы ветра, – постоим за землю русскую?

    -Х-э-э-э-эй, – дружно отвечает строй.

– Не топтать ливонскому псу древнюю Невриду!

– Х-э-э-э-эй, – поддерживает полторы сотни глоток.

– Так пойдём и докажем это!

– Х-э-э-э-эй, – в этот раз крик умножается шумом леса, уханьем с болот, посвистом птиц и рёвом лесных зверей. Лошади ливонцев в ответ фыркают, пятятся назад, трутся мордами и качают встревоженных всадников.

    Рядом с князем на гнедом коне сидит его знаменосец. Его лицо, поросшее светло-рыжей бородой, наполовину закрыто шлемом, он нетерпеливо играет желваками и хищно скалится. Правая рука его лежит на рукояти большого двуручного меча, а левой он сжимает длинную пику с развевающимся на ней знаменем.

– Nach vorne! -кричит белый всадник и, торопливо накинув рогатый шлем, тянет вожжи одной рукой, а второй, сжимая клинок, указывает на врага. Первые ряды всадников, справившись с опешившими лошадями, грузно устремляются вперёд. Всеслав, тем временем, трогает коня и поднимает вверх закованный в латы кулак. Латники, как по команде, медленно шагают на врага. С каждым шагом они ударяют клинками и копьями по длинным щитам. Над полем брани при каждом их шаге к тяжёлой поступи и железному лязгу добавляется многоголосое грозное дыхание отчаянного русского войска.

– Ху-у-у-у, ха-а-а-а, ху-у-у-у, ха-а-а-а! -легко и задорно раздаëтся над полем.

    Лошадь магистра ливонцев упирается копытами, но пришпоренная снова рвётся вперёд.

    Князь невров выбрасывает вверх клинок, и воины, вмиг смолкнув, останавливаются, становятся на колено и вонзают клинки и копья в землю перед собой. На торчащие из земли орудия они прислоняют свои длинные щиты, образуя двустороннюю пирамиду, и, расставив руки в стороны, начинают вращаться вокруг своей оси, будто в странном ритуале. Дикий и неуместный танец поднимает вихри пожухлой травы, закручивает серую хмурую круговерть, стирает черты воинов, размывает их, скрывает и преображает. Белая железная громада Ливонского ордена, тем временем, всей своей мощью мчится на них, разрывая стальными подковами мягкую болотистую землю. Зашорив глаза лошадям, размахивая палицами, склонив в смертоносном наклоне копья, рвётся, летит к очередной победе. Вращение невров резко прерывается, и на опушке стоят уже не люди. Волчьи морды выступают из-под шлемов со стрелкой, жёлтые глаза пылают яростью, кольчуги туго натянуты на волнующихся, рвано дышащих, напряжённых телах, покрытых густой серой шерстью. Лютый вой разрывает осеннее небо и, выдернув из земли своё оружие, русские воины вступают в бой. От чудовищных ударов дубовых щитов взлетают в воздух лошади авангарда ливонцев, погребая под собой всадников и несчастную пехоту, клинки подрезают сухожилия коней, разрубают опешивших всадников. Вгрызаясь в строй невры рассекают лавину рыцарей надвое, в воздух подлетают отрубленные руки и головы, истошные крики обрываются железным лязгом. Лошади в панике уносят седоков в сторону леса, сбрасывают и тащат несчастных, обрекая на верную гибель.

    Огромный чёрный волк на вороном коне достаёт из седельной сумки рог и протяжно гудит в него. «А-у-у-у-у-м-м-м», – пролетает низкий дрожащий гул над полем брани, и из лесной чащи, справа от поляны, ломая мелкие деревья и кусты, втаптывая осеннюю траву в податливый грунт, несётся грозная кавалерия Невриды. На огромных медведях к полю боя верхом скачут невры. Скачут без доспехов, с одним коротким клинком в правой руке. Мастерски держа поводья они врезаются во фланг железного войска. Чудовищные удары пудовыми лапами мнут шлемы и сминают латы, длинные крепкие когти разрывают кольчуги, отделяют головы от тел, рвут бока лошадям и ломают ноги. Паника набрасывается на рыцарей и добивает стальную орду. Уцелевшие всадники топчут отступающих, пехота бросает оружие и бежит вразброс, крики отчаяния накрывают безымянную поляну. Волк-князь поднимает вверх меч и громко кричит, перекрывая стоны и крики: «Акопирнас! Брат мой, вступай в бой!» В этот же момент из травы взметаются сотни змей, ввинчиваются в сочленения доспехов, заползают под кольчуги, бросаются под копыта лошадям, запрыгивают в щели шлемов.

    Магистр ливонцев, тем временам, рубя налево и направо странным загнутым клинком, мчится сквозь строй прямо на князя. От его ударов волчьи тела отбрасывает в стороны, воины начинают корчится, их раны дымятся и закипают. Но добраться до чёрного волка он не успевает, мощный удар пикой вырывает его из седла и поднимает вверх. Бронзово-рыжий волк-знаменосец одним мощным движением пробивает магистра насквозь и вздымает над битвой. Размахнувшись из последних сил тот пытается достать своим клинком неприятеля, шлем сваливается с головы, а изо рта струится алая струйка крови. Но лёгким движением мощной когтистой лапы невр выбивает клинок из ослабшей руки. Описав дугу и лихо завращавшись кривой меч падает под копыта взбесившихся лошадей и тонет в чвякающей жиже топкой почвы.

– Вот мы и снова встретились, магистр, – рычит рыжий волк, приблизив к своей морде бледное лицо рыцаря.

– Я ещё вернусь, – едва слышно шепчет пронзённый насквозь воин и безвольной тряпичной куклой повисает на пике. Знаменосец бросает оружие вместе с магистром и, обнажив свой клинок бросается в общую свалку.

    Вороны снижают высоту своего кружения, самые смелые робко срываются с орбиты полёта и клюют распростёртые на жёлтой траве тела, после чего, щëлкая клювом, вновь поднимаются в воздух, тяжело разгоняя воздух чёрными крыльями. Битва окончена, русские воины, опираясь на мечи и копья, тяжело дышат, выходя из боевого ража, медведи, жалобно порыкивая, медленно бредут обратно в лесную чащу, тщетно пытаясь дотянуться до полученных ран. Тучи медленно тают, пропуская на залитую кровью поляну золотые лучи холодного осеннего солнца. Оно светит так ярко, что Денис невольно отворачивается, поворачивается на другой бок и снова засыпает. На этот раз ему снится Злата. Она нежно проводит его ладонью по лицу.

– Ну что, устал, любимый? – ласково говорит она.

    Парень наклоняет голову, чтобы поцеловать её руку, но вместо лица у него оказывается окровавленная волчья пасть. Глаза сами собой распахнулись, и Денис уставился в пёстрый потолок деревенской хаты.

    Находясь под впечатлением от реальности сна он несколько минут просто смотрел в потолок, потом приподнялся и осмотрел комнату. Юрик спал на соседней кровати, а Бориса до сих пор не было. Мужик на санях всё также хлестал лошадь хлыстом, уходя от волчьей стаи по бескрайним просторам настенного ковра. Парень укрылся одеялом и отвернулся к стене, на этот раз сон пришёл спокойный и без сновидений.

                                * * *

    Выйдя на улицу Борис поздоровался с Антоном. Тот, судя по лицу, был уже под градусом. Глаза его подëрнулись стеклянной поволокой, а на лице блуждала довольная улыбка.

– Мы там бухаем, – он неопределённо махнул рукой куда-то за спину, – скучно, короче, компания тухлая, вот за тобой пришёл. У тебя это… есть ещё?

– Сейчас посмотрю, должно быть, – Борис энергично забежал в сени и откинул крышку погреба. Запрыгнув в яму он согнулся и нащупал горлышко бутылки, потом встал и пристально начал всматриваться в этикетку, пытаясь повернуть её к остаткам света. Подняв глаза он увидел Юрика, стоящего в дверном проёме.

– Что, опять? – парень смотрел на товарища, скрестив руки на груди.

– А что? Ты мне мамка, что ли? Не дури головы, хочу и бухаю! – Борис вылез из погреба и закрыл крышку, – всё, давайте, спать ложитесь, я гулять. – он выбежал со двора, как будто Антон мог уйти, не дождавшись, и вместе с новым другом зашагал прочь.

– Куда идём-то? – спросил Борис, разбавляя повисшую вдруг тишину

– Глеба с Валентиной знаешь? Крайний дом.

– Это у которого красный гольф?

– Угу.

– А жена ничё у него такая.

    Антон повернулся к Борису и улыбнулся краем рта.

– Старая… Но для тебя ничё.

    Они шагали по грунтовой дороге, вдоль которой их сопровождали мёртвые провода линий электропередач, безжизненно повисших на бетонных столбах-опорах.

– Вот тут хата была ещё пять лет назад, – указал Антон на участок, поросший бурьяном выше человеческого роста, – крепкий дом был, большой, сгорел дотла. Тётка Маня яйцо на молоке поджарила – Хута задобрить, а муж её, Степан, бухой пришёл и яйцо съел. Вот Хут им хату от обиды и спалил, а сам в колесо превратился, его Мамоцька потом к себе во двор забрал, Хут в огне то не горит.

– А сами то живы остались?

– Остались, свинья только сгорела, бегала по двору живым факелом, на все Невры верещала. Они страховку потом получили и в город уехали.

– Понятно, – Борис мысленно усмехнулся от той серьёзности, с которой Антон рассказывал про какого-то Хута. Домовой, наверное, здешний. Но в темноте смешно было не полностью, было и немного жутковато. Когда участок с пепелищем, покрытым бурьяном, остался за спиной, по позвоночнику пробежал холодок, и Борис украдкой повернул голову и скосил глаза назад, не идёт ли за ними таинственный Хут, и не катится ли колесо, которое не сгорело… Тьфу, чепуха! Он поднял к глазам бутылку и в свете молодой луны сумел прочитать:

– О, армянский коньяк вытянул, это я люблю! А то я виски как-то не очень, а ты? – спросил и тут же опомнился, что Антон навряд ли когда-то видел виски где-нибудь, кроме кино. Тот в ответ пожал плечами и покачал ладонью в жесте «так себе», – Слышь, Антон, – решив сменить тему спросил Борис, – а ты работаешь где-то?

– Так я это, в Польшу на заработки езжу, – ответил тот, а потом засмеялся, – а сейчас и уезжать не надо, Польша сама к нам приехала.

– Ну да, – невесело согласился собеседник.

– А вот и пришли, заходи, не бойся, собаки нету, за мной иди, вот сюда, за хату, – Антон по-хозяйски провëл гостя по тёмному подворью.

– О-о-о, наконец-то, – густым басом протрубил хозяин, – Глеб, – тут же представился он, протягивая руку, – жена моя, Валентина, – она тоже протянула руку для пожатия. Борис представился. Рука у Глеба была сухая, широкая и шершавая, рука труженика, у Валентины ладонь оказалась тонкой и холодной. Борис внимательно разглядел Глеба. Приземистый, коренастый, руки толщиной почти, как ноги, волосы чёрные, на голове, которая будто заострялась от широкой тяжёлой челюсти к треугольной макушке, проявлялись большие залысины. Он перевёл взгляд на Валентину и на мгновение встретился с ней взглядом. Она делала вид, что они до сих пор не были знакомы. Борис не удержался и обвëл взглядом её фигуру. Синие джинсы туго обтягивали крутые бёдра, а рубашка в крупную клетку, заправленная в джинсы, повторяла две округлости крепких грудей. Он отметил, что лифчика на ней не было, взгляд цеплялся за два характерных бугорка на рубашке.

– А ты со своим? – удивился Глеб, – ну Антоха, ну жук! Гостя на коньяк раскрутил. Ладно, пригодится, – он взял бутылку и поставил на стол, – нашего попробуй сначала, натур-продукт, всё своё. На столе стояла бутылка из-под ликёра «амаретто» с содержимым, которое, казалось, слабо мерцает зелёным светом в темноте. Рядом со столом исходили соком над раскалёнными углями румяные шашлыки.

    Антон разлил зеленоватую жидкость по рюмкам. “Почти как абсент”, – заметил про себя Борис, – “но навряд ли он”.

– Давайте, ребята, за нас с вами и за хрен с ними!, – Антон залихватски опрокинул странную жидкость в себя и с сопением занюхал рукавом, – йэ-э-э-х, хороша!

     Борис повторил ритуал вслед за ним. Жидкость обожгла пищевод и загорелась во рту, в голову подозрительно быстро ударило тупым и ватным, замлели руки и ноги.

– Хорошо! – подтвердил он.

   И беседа потекла свободно и развязно, стаканчики наполнялись мерцающей зелёной жидкостью и исправно осушались.

– А знаешь, мне моё имя не нравится, – лукаво улыбнулась Борису Валентина.– Всегда хотела, чтобы меня по другому звали.

– Тебе имя Юля подошло бы, – Борис слегка прищурился, подбирая подходящее имя.

– Не-е-е, – Валентина сделала обиженный вид и картинно надула губы, – я хочу быть Натальей.

– А почему Натальей? – удивился Борис.

– А что, не нравится? – она подошла поближе и слегка толкнула собеседника бедром.

– Да нет, почему? Нравится, красивое имя.

– А у тебя дети есть? – неожиданно перевела женщина тему, – у меня, вот, двое, сын и дочка. Люблю их, сейчас в лагере в городе.

– У меня тоже двое, оба мальчики,

– А как зовут, сколько лет?

– Женя и Артём, старшему десять, а младшему, – Борис запнулся, вспоминая, – шесть.. Или… Нет, семь.

– Ты что, не помнишь, сколько детям лет? – Валентина подошла ещё ближе и стала так, что её грудь коснулась Бориса.

– Вижу просто редко, в разводе три года, – мужчина попятился на полшага и обернулся, ища глазами Глеба с Антоном, которые успели отойти на несколько метров и о чём-то горячо спорили.

– Что, боишься меня? Я не кусаюсь, – Валентина снова сократила расстояние между ними и теперь плотно прижималась к собеседнику грудью.

– Вообще-то, муж твой рядом, – Борис снова покосился на Глеба, но не смог удержаться и обнял женщину за талию.

– Жена тебя, небось, проклинае-е-ет?– Валентина протянула последнее слово с каким-то сладострастием, и внезапно, будто из-за пазухи, поднесла Борису ко рту пластиковый стаканчик с зеленоватой жидкостью, – давай, за деток, пей до дна, а за мужа моего не беспокойся, они с Антоном сейчас в говно накидаются и спать пойдут. А мы с тобой… – она ещё плотнее прижалась к мужчине, – плавать умеешь? – снова перепрыгнула она на другую тему.

– Умею, – голос у того сорвался в нижние ноты, и он прокашлялся, – умею, – ещё раз, более уверенно повторил он.

– Вот и отлично, – в глазах Валентины мелькнули зелёные искорки, и она слегка отпрянула, – эй, голубки! Давайте к столу, Борю одного на меня бросили, скучно нам!

    Антон и Глеб ещё с десяток секунд о чём-то спорили, потом, нехотя, вернулись к столу. Антон подхватил бутылку и ловко разлил содержимое по стаканчикам.

– Внимание, тост! – торжественно произнёс Глеб, – разумный человек обычно пьёт, что в нашей жизни лучше опьяненья? Всечасно упивается народ любовью, ложью, золотом и ленью. Без опьяненья жизни сладкий плод казался б просто кислым без сомненья. Так пей же всласть на жизненном пиру, чтоб голова болела по утру! – он запрокинул голову и залил жидкость из стаканчика себе в широко разинутый рот.

– по Байрону решил пройтись? – улыбаясь спросила Валентина, с нежностью глядя на мужа. Борис с удивлением посмотрел на Глеба, оценив неожиданный поэтический этюд.

– Ты же знаешь, я Цоя фанат, но тут, что-то, Байрон вспомнился. Ты, Боря, Цоя как, уважаешь?

– Ну-у-у, – протянул Борис, – вообще-то есть к нему претензия.

    Глеб удивлённо поднял бровь и вопросительно посмотрел на собеседника.

– Зачем он «кукушку» Гагариной перепел? – с вызовом спросил гость.

    На несколько секунд возникла напряжённая пауза, а потом все прыснули от смеха.

– Хорошая шутка, – сказал Глеб и снова плеснул из «Амаретто» по стаканчикам, – давайте, за музыку.

    Всё подняли стаканы. Глеб снова запрокинул голову, а Валентина, тем временем, подвинулась к Борису и прижалась к нему ягодицами. Мужчина тут же поперхнулся, и адский абсент попал в дыхательное горло. Он закашлялся, ловя ртом воздух, от чего Антон с Глебом громко заржали.

– Ничё, городской, привыкнешь! – Глеб ударил рукой-кувалдой по спине Борису, и у того как-то сразу восстановилось дыхание.

– А ты знаешь, как группа «Кино» сначала называлась? – продолжил Глеб, пережёвывая кусок мяса.

– «Гиперболойды инженера Гарина»? – предположил Борис.

    Хозяин от удивления перестал жевать и удивлённо уставился на гостя.

– Смотри-ка, хоть из Минска, а знает! – восторженно бросил он Антону, – только правильно «Гарин и гиперболоиды».

– Э-э-э, – растерянно затянул Борис, – а что с Минском-то не так?

– Ну… Мы ближе, что-ли к… Да ладно, забей, Антоха, разливай! – Глеб махнул другу и чеканно поставил пустой стакан на стол, – Слушай, Боря, а ты знаешь, что Цой с друзьями ловили голубей, раскрашивали их в попугаев и отпускали. По-моему это прекрасно, мир становился ярче и веселее!

– Ну не знаю даже, – Борис почесал затылок, – как-то жестковато по отношению к голубям, нет?

– А ты что, считаешь, что голубю унизительно быть попугаем? Типа попугаи хуже голубей?

– Да ты орни… Орнито… – Антон зацепился языком за буквы в сложновыдуманном слове и с трудом выговорил: – орнитонацист!

    Борис повернулся в темноту и задумчиво, точно в видеокамеру проговорил:

– Орнитонацистом быть ещё не приходилось…

    Все дружно засмеялись, а Валентина толкнула его бедром.

– А ты смешной, – с улыбкой сказала она.

– Стараюсь, – пожал плечами гость.

    Через четверть часа Антон и Глеб снова отошли в сторону и принялись спорить, а Борис и Валентина сидели за столом. Далёкая луна уже слегка раздваивалась в глазах мужчины, но близкая Валентина ещё была в единственном экземпляре.

– Иди на речку, к старому шлюзу, – женщина слегка наклонилась к Борису и заговорщически зашептала, – я этих алкашей уложу и тоже приду.

      Тот молча кивнул и встал из-за стола.

– Ладно, мужики, спасибо за угощение, я домой, спать пойду.

    Глеб и Антон тут же прервались и подошли к гостю, пожимая ему руки и горячо обнимаясь.

– Давай, Борян, заходи ещё, – Глеб стиснул Бориса в железных объятиях и слегка приподнял над землёй.

– Давай, Глеб, приятно было познакомиться, Антон, Валентина, – Борис поднял вверх сжатую в кулак руку и зашагал к калитке.

    Шлюз находился в самом конце деревни, и идти до него было метров триста. Дорога колыхалась перед глазами при каждом шаге, в полной темноте, слегка разбавленной светом раздвоенной глазами луны, Борису казалось, что он не идёт а шагает на месте. В Невры, выбравшись из болота, заполз густой туман, и скрыл всё вокруг так, что видно было только на пару метров вперед. Наконец показались торчащие над туманом ржавые винтовые стержни старого шлюза, послышался шум воды, перекатывающейся через железный порог. Борис подошёл поближе и сел на увлажнённую туманом траву. Из-под моста на него уставились пустыми глазницами два чёрных пролёта, вода в них шумела и будто что-то бормотала, по речной глади разносился едва уловимый гул эха. «Ху-у-ут», – пропела река, «Ху-у-ут». Борис всмотрелся в темноту под мостом и, показалось, увидел какое-то движение. Вдруг, ему на плечи легли холодные ладони, от чего он едва не подпрыгнул от неожиданности. Мужчина резко обернулся и увидел Валентину. Она стояла, возвышаясь над ним, и плотоядно улыбалась.

– Я купаться, – сказала она и одним движением через голову, как умеют только женщины, стянула рубашку. Борис уставился на колыхнувшуюся бледную грудь с тёмными ореолами сосков. Женщина прошла несколько метров до воды, вытянула из волос шпильку, и те рассыпались чёрным смоляным водопадом по плечам. Потом, томно выгнувшись, она спустила джинсы вместе с трусиками и шагнула в воду.

– Мне одной купаться, или ты все-таки присоединишься? – Валентина обернулась и, слегка расставив ноги в стороны, поставила руки на пояс.

– Я уже, – Борис вскочил и начал торопливо стягивать с себя одежду. Когда он разделся, женщина уже плавала в темной, отливающей серебром воде. Он быстро вошёл в воду, которая оказалась тёплой, просто-таки парной, как молоко. Валентина подплыла к нему и обняла за шею, Борис почувствовал, что куда-то уплывает, луна ещё больше стала двоиться в глазах. Стройная нога плавно заползла ему за спину, он медленно провёл по ней рукой от бёдра до колена, и ниже, к голени. Ладонь неожиданно проехалась по… Коже? Это не кожа… ЧЕШУЯ?

– Ты что, русалка? – словно через туман в голове с глупой улыбкой спросил Борис.

– Я озерница, а муж мой – кадук, и он тебя заберёт, – пропела в ответ Валентина и прильнула губами к его рту. Язык у неё был длинный и раздвоенный на конце. Закинув вторую ногу ему за спину она ловко двинула бёдрами, и они соединились, задвигались, раскачивая воду то ускоряя, то замедляя течение быстрой реки. Руки её сползли с шеи на спину Борису, и длинные тонкие пальцы впились в кожу острыми ногтями. Вскоре женщина откинула голову назад и, тихо застонав, прочертила на спине алые полосы параллельных царапин. «Да что там, когти у неё?», – подумалось Борису, который от резкой боли сбился с ритма и на мгновение остановился. Валентина посмотрела на него мерцающими зелёными глазами, а потом наотмашь дважды хлестнула по обеим щекам.

– Я что, велела тебе останавливаться? – она смотрела с торжеством и улыбалась, мелкие заострённые зубы сияли фаянсовой белизной в лунном свете, и Борис ощутил прилив энергии и понял, что ему это понравилось. Он задвигался с новой силой и вновь впился в прохладные влажные губы. Раздвоенный змеиный язык выплясывал тарантеллу во рту мужчины, а острые ногти беспощадно полосовали спину. Вода вокруг них бурлила и закипала, будто стая пираний рвала под водой случайную жертву. Борис содрогнулся в сладостной судороге, живот его напрягся раз, другой, третий… Стало уже неприятно и больно, по лицу хлестнуло.

– Боря, Боря, проснись! Ты задрал икать уже! Дом трясется от тебя! – он приподнял тяжёлые веки и увидел над собой Юрика, – сейчас обратно на речку занесëм, иди воды попей, что ли!

    Борис поднялся с кровати и тут же упал обратно. Тяжёлый металлический шар перекатился от макушки к затылку и больно стукнул, разнося боль по черепу и дальше по всему организму. Желудок свело и тут же резко замутило, кишки начали сжиматься в узел, во рту появилась кислая слюна. Он оттолкнул Юрика и ,пригнувшись, выбежал из дома. Его вывернуло на ходу. Испуганные куры в панике разбежались по двору, закудахтав и захлопав пёстрыми крыльями. Желудок извергнул из себя зелёную вязкую массу вперемешку с какими-то водорослями и мелкой ряской. Борис упал на колени и продолжил блевать. Вскоре он успокоился и тяжело с подвыванием задышал, с его нижней губы свисала тягучая зеленая нитка, соединяясь с лужей посреди двора.

– Фу! Боря, ну ты и свинья! – скривился Денис, – так нажраться! Может хоть бухать перестанешь, что ты пил такое?

    Борис, услышав про выпивку, вновь скрутился в судороге, но из него уже ничего не выходило, кроме истошного утробного звука. Он медленно поднялся с колен и тыльной стороной ладони вытер рот, после упёрся руками в бока и с минуту смотрел в небо, тяжело дыша.

– Меня до обеда не трогать и ничего не спрашивать, – он понуро поплëлся обратно в дом и завалился на диван, скрипнувший под ним старыми пружинами. Некоторое время Борис ворочался, пытаясь поймать равновесие для чугунного шара, катающегося внутри головы, потом, видимо поймав, затих и замер в неподвижном положении на пару часов. Несколько раз он проваливался в тревожный рваный сон, и тогда ему снилась огромная жаба, которая прыгала ему навстречу, всё ближе и ближе, и, когда она приближалась вплотную и прыгала ему в лицо, Борис дëргался всем телом и просыпался. «Не думал, что когда-нибудь ещё это произнесу, но пить больше никогда не буду», – подумал он после очередного пробуждения и снова начал искать взглядом точку в комнате, которая не причиняла бы боли.

Денис проснулся в шесть утра, и его сознание тут же полностью заполнила Злата. Посмотрев на часы, он понял, что идти к ней ещё рано и снова лёг, бессмысленно глядя в потолок. Вскоре в комнату зашла баба Нюра и рассказала, что возле речки спит Борис, и неплохо было бы его отнести домой. Денис растолкал спящего Юрика, и они вместе притащили домой бесчувственное тело несвязно бормочущего и постоянно улыбающегося товарища. Дождавшись вполне приличных девяти часов утра парень собрал разрядившиеся телефоны и бодрым шагом отправился к усадьбе Чаровских. У пирса он остановился и всмотрелся в большие окна старого маëнтка. За шторами было ничего не разглядеть, но Злата, видимо, его уже ждала и сразу вышла из дому и направилась к плоту. Когда Денис ступил на причаливший к берегу паром, Злата поздоровалась и поцеловала его в щеку. Он было подался ей навстречу, но она уже отпрянула и занялась включением буксира. Денис любовался девушкой, не таясь и не скрываясь, зачарованно, как картиной в музее.  Весёлый, с озорными чертенятами взгляд полыхал из-под фигурно очерченных щедрой природой тонких бровей. Денис будто растворился в ослепительной улыбке, слился с ней, стал её частью, распахнулся навстречу себе и той таинственной, неведомой силе, что звала его, тянула и манила, влекла за собой, в пропасть, в рай, или куда угодно, только с ней рядом, рядом  с мечтой, рядом со Златой, рядом с идеалом. Её образ заполнил собой всё вздрогнувшее сознание, перевернул и вывернул наизнанку дрожащую душу, пронзил и победоносно водрузил табличку с потёртой надписью «Любовь» на молодом, живом, бьющем тамтамами сердце. Ускорил его ход, поглотил и наполнил его перекатывающимися ртутью комками, терзающими и влекущими, волнующими и тянущими, такими, казалось, знакомыми, но, вместе с тем, неизвестными и задевающими тонкие струны души, играя на них завораживающую и торжественную мелодию.

– Я уже всё приготовила, – сказала Злата, открывая входную дверь, – ты же помнишь, что мы сегодня хлеб печь будем?

    Денис пробормотал в ответ что-то неразборчиво-утвердительное, так как поражëнно вращал головой, глядя по сторонам. Он будто попал в другую реальность – внутреннее убранство усадьбы резко контрастировало с потëртым внешним видом. За тёмно-красными дубовыми дверями, щедро покрытыми лаком, лежала ковровая дорожка, поднимающаяся по гладким гранитным ступеням на площадку гостиной, пол у дверей блестел чёрной и белой плиткой, выложенной в шахматном порядке. Два высоких узких окна украшали витражи с зелёными, красными и фиолетовыми элементами. Пол круглой гостиной сиял натëртым до блеска паркетом, а в его центре находилось большое изображение восьмиконечной звезды. Над окнами, дверями и на идущем каскадами потолке,  была выполнена искусная лепнина, но больше всего поражало, что во всех декоративных элементах были частички янтаря. Им были украшены и балясины лестницы, и изогнутые широкими дугами рожки массивных люстр, свисающих с потолка на золочёных цепях, и камин, и даже резные стулья из тёмного, практически чёрного дерева. Повсюду в широких кадках стояли папоротники, монстеры и разные незнакомые растения. На стенах гостиной располагались высокие узкие зеркала в рамах с золотыми вензелями.

– Что, отличается от внешнего вида? – с лёгкой улыбкой спросила Злата.

– О-фи-геть, – Денис перевёл распахнутые глаза на спутницу, – так вот, что значит хозяйка янтарного дома?

– Ладно, успеешь осмотреться, пойдём на кухню, ты обязательно должен мне помочь с хлебом.

    Кухня в доме была вполне современная, лишь фасады кухонного гарнитура были выполнены в классическом стиле. На столе уже ожидали все необходимые ингредиенты: мука, соль и ячменные дрожжи, на разделочной доске стояла специальная форма для выпечки. Выполняя указания Златы Денис смешал всё в необходимой пропорции и, вооружившись мешалкой, стал болтать получившуюся массу.

– Так зачем ужу хлеб? Ты так и не объяснила.

– Если он примет дар, то может оставить нам золотые чешуйки со своей короны, а они волшебные.

– Прямо волшебные? – с легкой иронией переспросил Денис.

– С их помощью можно «папараць-кветку» найти в купаловскую ночь.

– А разве она существует? Насколько я знаю, никто до сих пор её не находил, это миф, папоротники голосеменные растения, они не цветут.

– Конечно миф, – с усмешкой ответила девушка, – папоротники, на самом деле, не голосеменные, они папоротниковые, но да, цветов у них не бывает. Однако, предание про папараць-кветку понимают неправильно, это не цветок папоротника в прямом смысле, это то, что ты хочешь больше всего и то, что ты можешь найти именно в купальскую ночь. Например клад с золотом, или любовь, или…

– Или цветок папоротника, – перебил её Денис, – вдруг ты хочешь больше всего именно его.

    Злата рассмеялась и испачкала ему нос мукой.

– А как змеиные чешуйки подскажут, где искать то, что ты хочешь?

– Каждому они подскажут свой путь, по крайней мере так говорится в преданиях.

– Как компас Джека Воробья?

– Ну.. – Злата на мгновение задумалась, – наверное, что-то в этом роде.

– И многие находили?

– А все ищут не в то время.

– А мы в то будем искать?

– А мы в то будем искать, – подтвердила девушка и снова обворожительно улыбнулась, отчего Денис тоже расплылся в ответной улыбке.

– Знаешь, – задумчиво сказал он, – мне кажется, что я свою папараць-кветку уже нашёл.

– Не могу поверить своим ушам! – картинно удивилась Злата, – какой тонкий подкат!

– Какой толстый троллинг, – обиженно ответил Денис и деланно надулся. Злата снова быстрым движением мазнула его по носу мучной ладонью.

– Слушай, – перевёл тему раскрасневшийся парень, – а это действительно уж переросток, или другой вид змеи?

– Сейчас, подожди, – Злата вымыла руки под краном, тщательно их вытерла и вышла из кухни, – пойдём со мной, – бросила она Денису, и он послушно последовал за ней.

    Пройдя через круглую гостиную они поднялись по лестнице на второй этаж и вошли в комнату с массивными книжными шкафами, под завязку набитыми потрёпанными фолиантами и сериями русской и зарубежной классики. Потолок в комнате был скомпонован из тёмно-коричневых деревянных стропил с фигурным тиснением, между которыми пестрили яркие узоры с включением янтарных капель. Злата подошла к одной из полок и достала большую толстую книгу. Посмотрев на обложку она кивнула и сказала:

– То, что надо! Вот почитай, пока тесто подходит, а я за это время нам корзину для пикника подготовлю, – и девушка вышла из комнаты, оставив Дениса одного. Осмотревшись он сел в кожаное кресло напротив огромного плоского телевизора, висящего на стене. Книга приятной тяжестью легла на колени, и Денис прочитал название: «Мифы и легенды Беларуси». Пробежавшись глазами по оглавлению он нашёл главу «царь ужей» и перекинул большую часть страниц, в поисках нужной. Вот пошли главы на букву «ц», и взгляд зацепился за слово в оглавлении – «Цмок». Денис остановился и стал читать.

    Цмок (польск. Smok) – дракон в белорусской и польской мифологии. В отличие от европейского дракона, цмок не враждебен человеку.

    «И волк помощник, и дракон не враждебен», – подумалось ему, – «да, действительно, у нас разные с европейцами представления об окружающем мире».

    Сохранившееся на Беларуси слово «Цмок» в противовес «Змею», делающему акцент на «земляной» природе дракона, указывает на водную стихию. В некоторых белорусских диалектах словом «цмок» называют вясëлку-радугу, которая как бы «выцмактывает» воду из реки или озера. «Цмактаць» означает «высасывать, осушать, лишать воды, влаги».

    Денис пробежался взглядом по странице,  пропуская этимологию названия и остановился на описании животного.

    Видом тот змей был как зверь фока, такой же лоснистый, в складках, только без клыков. И серый, как фока. Но длиннее, чем тот, весьма. Потому что длины в нём было семь с половиной логойских саженей, а если поинтересуется немец, то восемь и одна пятая фадена, а если, может, ангелец, то сорок девять футов и ещё двадцать два дюйма.

– Фока? – спросил сам у себя Денис, – какой ещё Фока? Да уж, – констатировал он, – чем дальше в лес, тем толще партизаны, – но читать продолжил.

    Туловище имели эти змеи широкое и немного сплюснутое, и имели они плавники – не такие, как у рыбы, а такие точно, как у фоки, толстомясые, широкие, но не очень длинные. Шею имели, к туловищу, так тонкую и слишком длинную. А на шее сидела голова, одновременно похожая и на голову змеи, и на голову лани.

    И видит Бог, смеялась та голова. Может, просто зубы скалила, а может, потешалась над нашими бедами. И зубы были величиной с конские, но острые, и много их было на такую голову, даже слишком.

    Глаза огромные, как блюдца, мутно-синие в зелень, остекленелые. И страшно было смотреть в эти глаза, и мурашки по спине, будто Евиного змея увидел, и неудобно как-то, и будто в чём-то виноват.

    К тексту прилагалась иллюстрация, на которой был изображён зверь, похожий на плезиозавра. Денис внимательно всмотрелся в картинку и вспомнил вчерашнее купание в Волке, от мысли про цмока его передёрнуло. Он пролистал книгу назад до главы «Царь ужей» И стал читать.

   Повелитель всех ужей и пресмыкающихся вообще. Охранник всех сокровищ и подземных кладов. Отличается очень крупными размерами и наличием золотой «короны». Чаще всего описывалась как имеющая вид сросшихся концами листочков с размежеванными по окружности золотыми рожками. Увидеть ужиного короля можно было чаще всего на рассвете, когда он предводительствует всеми гадами, отправляющимися на зиму, в так называемый «уласны вырай» (собственный ирий/рай). Корона ужиного короля наделялась особенными волшебными свойствами. Кто мог заиметь ее или хотя бы 1-2 рожка с нее, обретал способности понимать язык зверей, птиц и растений, читать чужие мысли, справляться с различными сложными ситуациями, тому человеку всегда везло (например, в охоте на диких животных). На владельца ужиной короны или ее части не действовал никакой яд. Вору она позволяла беспрепятственно проходить все замки и запоры. Иногда обладателю короны приписывалась способность видеть спрятанные клады.

    Добыть фрагмент короны можно было так: на пути короля ужей и его подданных постелить скатерть или белый рушник, на него положить хлеб-соль и низко, до земли, поклониться ужу. Тот, переползая через рушник, в знак благодарности сбросит на него свою корону или несколько рожков с нее.

    Согласно западно-белорусским преданиям, великий король ужей, родной брат Акопирнаса. Имеет на голове большую золотую корону, мог ходить стоя на хвосте. Все ужи были либо его детьми либо подданными, которых он призывал используя богатырский свист, разносящийся по всей округе. Представления про Жалгуина- Каралюса являлись продолжением обычая держать ужа опекуна, распространенного в Литве и Беларуси – до начала 19го века во многих домах вместо кошки держали ужа, об чем писали многочисленные путешественники и послы (Сигизмунд Гербейнштейн). Ужиный король следит за тем, чтобы никто не обидел хозяина, у которого жил или живет уж-домовик. Что бы призвать Ужиного Короля на помощь, нужно зажечь свечку, сделанную из жира умершего домашнего ужа – свет этой свечки мог осветить все околицы. Увидев его, Ужиный Король собирал всю свою ужиную силу и мстил обидчику. Знал где хранятся подземные клады, мог помочь с деньгами.

    Дальше шла информация о похожих преданиях о ужином царе у других народов, разные названия на других языках, после был напечатан небольшой рассказ о парне, который случайно встретил ужиного царя, ведущего за собой всех своих подданных. Когда змеи стали купаться, парень украл у царя его корону, оставленную на берегу, и убежал. И гнались ужи за ним, пока не выбросил он корону, только благодаря этому и выжил.

    В конце главы был как-то по-детски нарисован огромный уж с короной на голове, стоящий вертикально, опираясь на хвост.

    Денис пролистал книгу в случайном порядке. Перед глазами мелькали главы: «озеро Свитязь», «поморак», «девушка и змей»…и вдруг Дениса осенило, он пролистал до буквы «Н» и довольно улыбнулся, вот оно! Глава называлась «Неврида, легенда о неврах», он устроился поудобнее и стал читать…

    Из-за отсутствия дошедших до нас письменных источников ранняя история славян очень туманна . В последнее время независимо друг от друга археологи, лингвисты и генетики приходят к выводу, что колыбелью славян было Полесье, а также юг современной Польши. Поэтому с протославянами можно отождествлять описанных античными авторами невров.

    Неврида! Таинственная страна первобытных лесов, непроходимых болот и синих озер. В начале II тысячелетия до н.э. именно здесь забился один из древнейших, если не самый первый, родник славянской жизни. Медленно, величаво несут свои воды Западный Буг, Припять, Нарев, Горынь, Стырь, Случь, Ясельда, Стоход, Турья, Цна, Волка, Ствига, Лань и еще сотни рек и речушек и тысячи ручейков. Всех и не перечислишь. Также неторопливо текли столетие за столетием в этом нетронутом краю.

    Нетронутым потому, что исконно обитавшие здесь праславяне будто слились с природой, растворились в ней. Пуще того – сроднились. Недаром у рек Невриды такие глубоко славянские названия. Для чужеземца тамошние пущи – беспросветная темень и непролазный бурелом. Для невра же, жителя Невриды (Волыни и Западного Полесья), – родной дом с множеством троп и тропинок. И не спутаны эти дорожки в безнадежный клубок. Каждая из них ведет то к небольшому деревянному граду, то к укрытым среди ив речным челнам, то к засеянной злаками лесной поляне, а то к медвежьему логову или волчьей норе.

    Невридой назвал этот волшебный край древнегреческий историк Геродот. Сам он до столь северных широт не добрался. Но много наслышался о чудесах, творившихся в земле невров. Например, скифы Северного Причерноморья взахлёб рассказывали ему о том, что один раз в год каждый невр превращается на несколько дней в волка, а потом снова принимает человеческий облик. Серый волк, верный друг Ивана-царевича, пришел в наши сказки из таинственной Невриды. Случайно ли воображение скифов и греческих торговцев рисовало картины фантастических превращений тамошних праславян в диких зверей? Или за красивой легендой скрывается нечто большее? Вот послушайте повесть о борьбе лесных невров со скифскими набегами, тогда узнаете.

    Невры, или племена милоградской культуры, известны с рубежа II и I тысячелетий до н.э. Когда-то из заселëнного ими Полесья вышел прародитель всех славян Таргитай и привел своих людей на Средний Днепр. От него пошли чернолесские племена, что смело двинулись из лесных чащ на юг и освоили плодородную лесостепь Восточной Европы. Вскоре там возникли сколотские «царства». Одновременно с продвижением в полуденные страны другая часть праславянских племен продолжала расселяться на закат солнца от Полесья. И в конце концов достигла Янтарного берега.

    Так самые сильные праславянские племена ушли на запад и на юг, расширив пределы своей древней прародины. А другие роды, у которых сильных мужчин-воинов было поменьше числом, да медного и бронзового оружия не хватало(все больше каменные топоры), остались на берегах Западного Буга, Нарева и Припяти с ее притоками. Вот этот край Геродот и назвал позже Невридой.

    В I тысячелетии до н.э. Неврида была мостом, связывающим воедино две могучие ветви славянской прародины – лужицкие племена и сколотов (скифов-пахарей по Геродоту). Недаром некоторые ученые связывали с неврами смешанную скифо-лужицкую (высоцкую) культуру. Попасть из сколотских «царств» на Янтарный берег можно было лишь через Невриду или перевалы в Карпатских горах.

    Зная, что проходы в Карпатах сторожат горные крепости лужицких племен, кочевые орды Северного Причерноморья (киммерийцы, а после них скифы) частенько пытались пробраться на Вистулу и Одру через Волынь и Западное Полесье. В результате нападению подвергались не только лужицкие, но и милоградские праславяне – обитатели Невриды.

    Неврида была северным соседом сколотских царств.

    Не раз лесные воины-невры приходили на выручку сколотским дружинникам, охранявшим общую степную границу славянской прародины на «Змиевых валах». Ведали жители Невриды: погубит враг лесостепь – и до их градов доберется. И вот однажды, чтобы одолеть мужественное сопротивление сколотских богатырей, скифские цари задумали разорить их прочный тыл – край лесных праславян.

    Наконец, была еще одна причина, вызывавшая степные набеги на милоградскую землю. Конечно, не было в ней золота или серебра. Но, как и все люди праславянского языка, невры были живучими и привычными к труду. А именно такие рабы ценились на рынках Понта. Как пастбищные, земли лесного края и интересовали царских скифов – обладателей бесчисленных стад скота. Зато скифская знать была готова хоть всех невров переловить и надеть на них невольничьи ошейники.

    Могущественнейший из скифских царей VI века до н.э. Арианта, занятый сперва борьбой со сколотами, а затем долгими походами на Вистулу и Одру, не мог одновременно напасть и на Невриду. Но вот последнее нашествие царских скифов на лужицкие земли было отражено легендарным Бодричем. Степные набеги на запад стали затихать, Сколотские же богатыри – Светозар и его братья – вели бесконечную борьбу с многочисленными ордами, что натравливал на них Арианта. Так степной владыка получил возможность вторгнуться в Невриду всей силою царских скифов.

  Что представляла собою Неврида перед вторжением Арианты? То был действительно волшебный край, в точности воспроизводивший картину русских народных сказок. Всë происходившее в Невриде было окружено тайной. Чужеземные торговцы не доходили до берегов Западного Буга и Нарева, устрашëнные слухами о леших, водяных нимфах и лесных чудовищах. Даже соседи невров мало что о них слыхивали.

    Обитатели Полесья жили скудно по сравнению с родственниками – сколотами лесостепи. Куда беднее тясминских теремов были их квадратные жилища, чуть углубленные в почву, Нe было у невров огромных городищ-крепостей с мощными валами и башнями. Да и где их ставить-то? Среди лесных дебрей не разгонишься. То же и с землицей. Не выращивали невры хлеб на продажу. Самим бы прокормиться. И большие стада не продержишь на малых лужках, что разбросаны по речным берегам, словно окошки в необъятном лесном океане. Зато для охоты и рыбной ловли – раздолье. Самые удалые да ловкие на медведя и вепря ходят, добывают лося и зубра – хозяина лесных пущ. Бывает, всем родом загоняют в засаду к обрыву небольшие стада диких лошадей – тарпанов.

    Так и жили милоградцы. Плужное земледелие от сколотов мало еще кто перенял в Невриде. Грады свои среди болот ставили, в низинах. Чтобы захлебнулся в трясине враг, до них добираясь. Появились, правда, и другие грады, на высоких береговых мысах ставленые. Их, как и болотные поселения, старались земляным валом и прочным деревянным тыном окружить. Помнили о прошлых налетах киммерийского Огненного Змея. Там же в градах плавили железную и медную руду. Не бросали и каменное да костяное оружие, равно как и орудия труда.

    Не было в милоградских племенах обособленных дружин. Не выделилась еще знать. Признавали и слушались старейших – у них мудрости больше. Всеми делами вершил род. Воинами считались каждый, мужчина и юноша племени. Лошадь редко использовалась для верховой езды, а для боя тем паче.

    Почитали в лесной Невриде самых древних праславянских богов, а также, и в особенности, Рода и Рожаницу. Они помогали сохранить жизнь славянскому корню и вырастить малых детишек, поставить на ноги. Нелегко это было в краю дремучих лесов и туманных болот. Чтили еще лесных и водяных нимф. А было их множество. В каждом дубе, грабе, буке, ясени, в каждой сосне и березе жил по поверьям невров свой лесной дух. То же и в зверях диких, коих было изобилие.

    В Невриде люди и звери жили вперемежку. Проедешь мимо деревянного града – не заметишь. Весь укрыт еловым лапником и ветками, а вал выложен дерном. Не град – лесок на холме, да и только. Ходили невры в волчьих и медвежьих шкурах, оттого сами на них были похожи, да еще заросшие густыми бородами.

    Их воины носили доспехи из кожи зубра и укрывались деревянными щитами, обтянутыми кожей. Из оружия в особой чести была железная секира – и для боя, и для работы хороша. Но их не хватало. Зато в избытке в родовых градах хранились для нечаянного случая деревянные булавы да палицы, каменные топоры, кремневые копья и дротики, железные да костяные стрелы, медные чеканы.

    Такой была девственная земля Невриды в злую годину нашествия Арианты. Три орды царских скифов выступили с ним в поход. Пока скифы-кочевники, исполняя волю Арианты, бились со Светозаром и другими богатырями сколотов на «Змиевых валах», полчища степного владыки ураганом прошли по междуречью Пиретоса (Прута) и Тираса (Днестра). Разорили порубежье траспиев и агафирсов. Досталось и тем, и другим. Ожидали захватчиков на карпатских перевалах. Но от Тираса по Збручу и Серету скифская конница вышла к истокам Западного Буга и Горыни. Густые леса окружили всадников. Царские скифы вступили в волшебное царство Невриды.

    Никто не встретил скифов на краю милоградской земли. Ни праславянское войско для боя, ни седобородые старейшины с дарами для изъявления покорности. Просто закончились просторные пашни траспиев и встали перед скифской конницей густые бесконечные леса Невриды. Передовые отряды кочевников обшарили ближние боры и рощи. Ничего: ни людей, ни селений, ни укрытых коровьих стад. Словно заколдовал кто-то неведомый весь лесной край и превратил его жителей в невидимок.

    Нахмурился Арианта и велел произвести глубокую разведку. Среди холмистых дубрав и смешанных лесов обнаружили скифы истоки трех рек. То были Западный Буг, Стырь и Горынь. И каждой из трех орд назначена была дорога по одному из водных путей. Скифская конница скрылась под зеленым покрывалом, наброшенным на землю Невриды.

    Чудеса начались сразу по вступлению в неведомый край. Ни один человек по-прежнему не попадался на глаза скифам. Зато диких зверей повидали великое множество. Но все больше мельком. Доносили Арианте, что на ехавшую впереди дозорную пару передового отряда спрыгнули с раскидистых деревьев две рыси. Скакавшие позади заметили только, как сбили звери всадников с коней и утащили в чащу. Поиск исчезнувших ничего не дал. Недоумевали бывалые воины: иные из них встречались с хищной рысью на Висле и на Северном Кавказе. Злой зверь, ничего не скажешь. Но откуда у него силы, чтобы человека в кусты затащить? Да так, что следов не найти. Странно…

    Потом эти странности стали следовать одна за другой. Начать с того, что скифские орды постоянно сопровождались волчьими стаями. Каждую ночь слышался их жуткий вой. В этом-то ничего странного нет. Степные волки тоже всегда следовали за кочевниками на почтительном расстоянии в надежде попировать на месте их очередного набега. Но невидимые волки Невриды идут буквально по пятам скифов. Надеются на их погибель?

    Через день скифы заметили какие-то непонятные создания, следившие за ними из густого ракитника. То ли волки, то ли люди в волчьих шкурах. Бросились к ним, а те словно испарились. А однажды на пятерку степных разведчиков напал исполинского роста медведь. Когда на их крики подоспела подмога, все было кончено. Бурый зверь исчез, а вместе с ним трое воинов. Двое же с пробитыми головами у толстенного дуба лежали. Не наступил же косолапый на них и не о дерево же стукнул, обхватив своими когтистыми лапами? Да полно, не милоградцы ли шалят?

    Догадка подтвердилась вечером, когда в сумерках две (опять две!) рыси прыгнули на всадников дозора и сбили их с лошадей. Но дозорные были начеку, да и скакали теперь по трое, по четверо. Прямо меж ушей одной из лесных кошек опустился акинак. Убитое животное слетело с лошади, перевернулось на спину. Под оскалом звериной пасти показалось молодое безусое лицо. Невр! Его разоблаченный товарищ отчаянно сопротивлялся. Зарубил железной секирой двух скифов, но был изловлен арканом.

    Так выяснилась хитрость невров. Поняли скифы, кто это воет по ночам, волками прикинувшись. Пойманного человека-рысь долго пытали, добиваясь через толмача сведений о лесных градах и воинах милоградских. Ничего не добившись, бросили на растерзание злым псам, что содержались в свите Арианты. Рысь – пусть по-звериному и сдохнет, велел скифский владыка.

    Обнаружив себя, невры более не таили своего присутствия. Но, как и ранее, оставались людьми-невидимками. И людьми ли? Может, они полузвери? Один невр-бородач поразил, пока его успели разглядеть в густой листве, трех всадников. Сидел он на ветвях большущей липы и метал дротики в проезжавших скифов. Когда в него полетели скифские стрелы, будто растворился среди листьев. Так и не нашли его. Нe ведали скифы, что спрятался тот в дупле, выдолбленном в стволе той же липы. A еще трое невров, будучи обнаруженными на деревьях, стали прыгать с одного на другое, как белки, пока совсем не исчезли из виду.

    …На ночном привале вынырнули из темноты волчьи тени. Скифы уж знали, что это за волки. Много их – целая стая, то бишь ватага, невров. Как их пропустили часовые (то, что стражей бесшумно сняли нападавшие, еще не было известно)? Среди тлевших костров с подвешенными на них котлами с пищей разгорелся жаркий бой. Невры в схватке не сбросили с себя волчьих шкур. Ловко орудовали секирами, палицами и булавами. Нападали, отбивались и снова нападали. Пока подоспела подмога тому отряду, что подвергся нападению людей-волков, полсотни воинов потеряли скифы. Завидев свежие силы степняков, оборотни в волчьих шкурах отступили в темноту и растворились в ночи.

    Но хуже всего досаждали скифам волчьи ямы. Конница Арианты старалась пробираться по самой кромке берега Западного Буга (именно по этому пути пошла крупнейшая орда царских скифов во главе с самим степным владыкой). Однако берег зачастую оказывался топким. Кони вязли в уходящей из-под копыт земле. Приходилось забирать в сторону от реки. Тут и проваливались всадники вместе с лошадьми в замаскированные узкие норы, действительно напоминавшие волчьи ямы. На дне напарывались на острые колья и погибали. А если застревали между ними, то все равно ломали ноги. Еще не было счастливчика, который бы невредимым выбрался из волчьей ямы.

    А несколько раз в ямах действительно сидели голодные волки. Они мгновенно набрасывались на добычу и загрызали упавшего всадника с лошадью, прежде чем товарищи успевали отбить их. Страшными были сюрпризы нервов. Однажды целый участок песчаного обрывистого берега, шагов в сто длиною, провалился и осыпался в Буг. С двадцатиметровой высоты полетели вниз кони и люди, ломая кости и сворачивая шеи. Как уж это удалось сотворить лесным колдунам, ведают только они и их славянские боги.

    Скифам казалось, что с ними борются все лешие, лесовики, лесные духи и нимфы этого мрачного неразгаданного края. Не раз и не два полные сил деревья вдруг падали как подкошенные, задавив одного—двух, а то и больше степных наездников. Самострелы самого разного устройства без промаха поражали свои жертвы. То это был замаскированный в орешнике лук, то целое копье само по себе вонзалось в брюхо лошади или в грудь всадника, то летели сверху огромные колья или бревна.

  Так шел день за днем. Самому Арианте поход в Невриду стал казаться кошмарным сном. Однажды скифский разъезд обнаружил милоградский поселок. Произошло это совершенно случайно. Степнякам нужны были сухие ветки и сучья для костра. Они отправились к валежнику, разбросанному на ярко-зелëном холме на берегу бужского притока. Взгорок на мысу оказался крутым. Всадники соскочили с коней и попытались взобраться на него. Один из них оступился, нога поехала вниз. И за сорванным дерном обнажилась свеженасыпанная земля. Вал, который недавно подновляли! Взгляд вверх – о, Арей! Да это не огромная куча валежника среди растущих берëз, а маскировка, прикрывающая деревянный тын!

    В тот же миг костяные стрелы впились в нескольких скифских воинов. Остальные вскочили на коней. Поток стрел и дротиков усилился. В бешеной скачке лишь один степняк ушел от гибели. Не догнали его пешие невры. Вот где ко двору пришлись бы лошади! Да не было их в граде, что укрылся на высоком речном мысу.

    Вскоре большой отряд кочевников окружил мыс. Было видно, как отчаливают от его крайней точки челны с женщинами и детьми. Некоторых из них достали скифские стрелы. Другие добрались до противоположного берега и скрылись в зарослях. В граде остались лишь воины, те самые оборотни, что день и ночь не давали покоя скифской коннице. Они бешено сопротивлялись. Никак степняки не могли преодолеть покрытый дерном вал и взобраться на деревянный тын. Арианта приказал поберечь людей. И так многих погубили проклятые колдуны.

    На глаза скифскому владыке бросился сухой валежник и судьба града была решена. Сгорел он быстро вместе с прикрывавшими его стволами берëзок. У защитников не было больше челнов. Реку под скифскими стрелами не переплывешь. Но никто из града, не вышел… На пепелище скифы нашли лишь обгоревшие волчьи шкуры…

    То был первый град невров, обнаруженный кочевниками. Арианта понял, что его конница с начала похода много раз проходила мимо таких замаскированных колдовских градов, возможно, буквально в сотне шагов, и не замечала их! Он разбил стан на бужском берегу. А сильным отрядам конницы велел пройти назад против течения реки, обшарить ее притоки и обследовать каждый речной мыс.

    Воля царя была исполнена и скифы смогли отыскать полтора десятка градов. Надо ли говорить, с каким остервенением набросились кочевники на поселки невров. Но лишь в пяти из них оставались защитники, которые бились с врагом так же мужественно, как и в первом обнаруженном граде.

    В остальных десяти случаях поселки были покинуты жителями. Но когда захватчики вступали в оставленные грады, их поджидали разные колдовские штучки. Стены и ворота одного из поселков враз обвалились и похоронили находившихся вблизи степняков. В другом случае град внезапно занялся огнем (поджигателя так и не нашли, а может, взаправду лесные духи напустили пламя?). Опять же сгорело несколько скифов. В ряде поселков в квадратных жилищах кочевников поджидали дикие звери: волки, медведи, рыси. Пока с ними справились, они загрызли или поранили не одного воина.

  Невры-оборотни были изобретательны на выдумку. И как не стереглись степняки, почти всегда попадались на их новое «колдовство». В одном граде скифов атаковали лесные гадюки. Небольшие, увëртливые и агрессивные, они ужалили десятка два воинов. Кому не успели отсосать яд из ранки, те скончались. Надо сказать, что змеи (полозы и гадюки) часто использовались неврами. Они подбрасывали шипящих гадов в становище кочевников.

  Несмотря ни на что Арианта взял и сжег (грабить было нечего) полтора десятка милоградских поселков на береговых мысах притоков Западного Буга. Полон же составлял чуть более сотни невров. Их изловили по лесам. То были неудачливые либо чересчур дерзкие оборотни, которых прихватили в момент совершения вылазки, или поселяне, пойманные на случайных тропах. Разве это добыча для великого завоевателя Европы и Азии? Арианта злился на себя за то, что не мог добиться решающих успехов в изнурительной борьбе с этими полулюдьми-полуволками.

    Правда, однажды скифы выследили в чаще и захватили целый род, где были мужчины и женщины, старики и дети. Языческие боги праславян не помогли им обернуться в волков. Арианта рассчитывал выгодно продать лесных колдунов в Тире и Никонии. Но еще на дневном переходе те стали исчезать один за другим. И впрямь колдуны! Тянется караван невольников по лесу, свистят бичи конных надсмотрщиков. Вдруг один из невров в мгновение ока исчезает. Как сквозь землю проваливается. Колдовство!

    Не ведали скифы, что вырыли невры норы на их пути, укрыли бревенчатыми крышками, а на них дерн да кочки приладили. Связь же с пленниками на волчьем языке установили, переговариваясь с полоном жутким подвыванием из чащи. Движется такой полон по лесистому берегу реки, чуть сдвинется крышка и – юрк в нору очередной невольник. Таким способом многие из них избежали злой участи.

    Но на жажде отбить полон Арианта один раз подловил оборотней. Устроил засады со всех сторон на ночном привале. Кинулись воины в волчьих шкурах отбивать пленников и напоролись на них. В кромешной темноте и оттого в страшной неразберихе протекал ночной бой. Кто и ушел из полона на волю. Но немало людей-волков было зарублено акинаками. Сильны в ближнем бою царские скифы.

    Однако то был последний успех Арианты в окутанном таинственными чарами краю Невриды. Скифская конница была остановлена на лесных озерах меж истоками Припяти и Западным Бугом. По левому бужскому берегу уже давно начались непролазные болота. Поэтому степняки пробивались в глубь Невриды по правому. Вдруг замаячили перед скифским авангардом волчьи шкуры. Стали удаляться к озëрам. Не спеша, двинулась за ними кочевая конница, опасалась нового колдовства или ворожбы. Кажется, всë было спокойно на этот раз.

    Конница Арианты втянулась в дефиле меж двух озер, объятых сном. Утренний туман рассеялся, но безветрие окутало покоем здешний уголок Невриды. На выходе из разделяющей озера горловины колыхалась темно-серая масса. То войско оборотней-невров готовилось к битве. Наконец-то они приняли человеческий облик и встретят скифов лицом к лицу! Видно, и у лесных колдунов кончается терпение, думал Арианта. Не худо бы обойти праславян, да дозоры донесли, что дальние берега озер теряются в мертвой зыби трясин.

    Что ж, испытают воины-волки всю силу лобового удара непобедимой скифской конницы. Арианта дал знак и первая лава пошла вскачь на врага. Ничего, что горловина узка. Мощнее будет удар. Как пробку из сосуда греческого вина, вышибет степная конница из неширокого межозëрного пространства колдунов-невров.

    Когда атакующая лава прошла половину расстояния, отделявшего ее от невров, прибрежные воды обоих озер вдруг ожили. Стали увеличиваться в размерах росшие на мелководье камыши. Не все, но сотни из них. Вот они превратились в поднимающихся из воды милоградских лучников. А может это водяные, русалки и прочие речные нимфы? О том ли гадать всаднику, когда конь его, пронзенный костяной стрелой, падает на передние ноги. А сам он кубарем летит через лошадиную голову.

    Да, на этот раз невры обернулись озерными духами и с помощью полых камышинок смогли устроить подводную засаду. Не иссякает поток костяных стрел. Губителен он для словно споткнувшейся о него конной лавы. Огромны потери у скифов, но это лишь четверть степного войска Арианты. Побелевший владыка приказывает двум конным отрядам проскакать по мелководью, круша в капусту камыши. Приказ его исполнен. Но ни пешему, ни конному не дано настичь водяную нимфу. Внимательный глаз может рассмотреть движущиеся по поверхности озер камышинки. Они удаляются от берега по мере приближения скифских отрядов, что прочëсывают мелководье.

    Время ли за ними гоняться? Главное, отогнали озерных духов от места сражения. Вторая конная лава несется на рать невров. Та движется ей навстречу. Скачущие впереди кочевники замечают, что эта темно-бурая масса вовсе не войско праславян. Это большущее стадо могучих зубров. Невры оборотились зубрами! Такого не придумали даже хитроумные эллины. В их мифах, услышанных скифами в Ольвии, говорится только о полулюдях-полуконях, что зовутся кентаврами. Арианте, наконец, доносят о происходящем. Казни достоин номарх, ведущий лаву! Убоялся колдовских чар невров. Или взаправду принял зубров за оборотней? Только не сбил он всадников в плотный строи. Не скомандовал вовремя встретить могучих животных калëными стрелами. Успели бы скифы расстрелять несущихся на них зубров и сами сманеврировать.

    Нет, поздно! Дико ревущие цари пущ всей массой ударили в метущуюся лаву скифской конницы. За последними зубрами уже видны невры-оборотни верхом на диких лошадях-тарпанах. Чадит дым и пахнет паленым. Оказывается, праславяне загнали стадо зубров в горловину меж озерами и довели до бешеной скачки горящими факелами. Теперь всадников второй лавы не собрать. Кто погиб под копытами бизонов, кто уцелел, трудно сказать. Невры на тарпанах отлавливают отдельных степняков, побивают их. Тем временем снова заскользили камышинки к берегу. Невры-водяные готовились к отражению третьей скифской лавы.

    Довольно! Он, Арианта, не будет губить в этом заколдованном краю, где нет золота и богатых городов, свою лучшую конницу. Он уйдет, но вернется сюда зимой. И пусть невры станут хоть белыми волками (торговые люди от аргиппеев из-за Уральского Камня сказывали, что есть и такие), им не сдобровать. Замерзшие русла рек превратятся в прекрасные дороги. Скифы пройдут по ним через всю Невриду и разрушат ее колдовские чары, превратят в рабов злых оборотней.

    Такую клятву дал себе Арианта и повел войско в обратный путь. Невры-оборотни шли за ним по пятам. Скифы чувствовали это по жуткому волчьему вою, что отдавался тревожным эхом каждую ночь. По-прежнему самострелы поражали впереди идущих. И по-прежнему стерегли свои жертвы волчьи ямы. Скорее бы выбраться из этого зловещего края!

    Не ведали скифы Арианты, что еще более страшной была участь двух других орд, что выступили в поход против невров по рекам Стырь и Горынь. Если Арианте пришлось бороться с лесными и озерными нимфами, то им преградили путь болотные духи. Водяные, что водятся в болотах, страшнее озëрных. Горынь и Стырь несут свои воды в Полесье – край бездонных трясин и бесконечной топи. Почти с самого начала движения по Стыри и Горыни целые скифские отряды бесследно исчезали среди всепоглощавших болот.

    Как по ним передвигались невры – непонятно. Но их волчьи шкуры часто виднелись на пути скифского войска. Оборотни заманивали кочевников все дальше и дальше в глубь Полесья, откуда не было дороги назад. Скифские орды старались держаться русла Горыни и Стыри. Но болотистыми и топкими были берега даже этих крупных рек.

    Казалось, в Невриде нет твердой почвы. Земля под копытами скифских лошадей постоянно ходила ходуном. Одиночные провалы и потопления степных всадников стали не то что ежедневным – ежечасным явлением. Только колдуны-невры могли ходить по земле Невриды, не проваливаясь.

    Несколько раз скифские конники замечали праславянские грады среди болот. Они возникали как мираж среди бесконечных кочек, тины, ряски и тонущих деревьев. Однако посланные на захват поселков отряды тонули в трясинах. Грады невров были заколдованы, как и вся их земля.

    Лишь однажды упорные скифы добрались до праславянского поселка. Ведя лошадей под уздцы, они нащупали деревянный настил, положенный на метр ниже уровня болотной воды. И прошли-таки к граду, потеряв десятки воинов с лошадьми. Сгинуть было легче, чем в бою. Кто оступался и не попадал на узкий настил, моментально погружался в мутно-коричневую жижу. А оттуда уже не было возврата…

    Натерпевшись страхов в пути по подводной деревянной дороге, степняки выместили все зло на колдунах-неврах. Град был сожжен вместе с защитниками. Когда сделавший эти скифский отряд тронулся в обратный путь, идущие впереди похолодели от животного ужаса. Волосы встали дыбом: болотные нимфы убрали деревянный настил! Мучительно, на прахе своих жертв, умирали среди вечной трясины степные воины.

    Не дойдя до впадения Случи в Горынь, орда царских скифов повернула назад. Немногие из ее числа выбрались из Невриды. А третья орда, что шла по реке Стырь, растаяла без следа в нескончаемых болотах. Докуда она дошла, как погибала – неведомо. Нерушимо хранит свои тайны волшебная Неврида…

    Обо всем этом не знал Арианта, выбираясь по Западному Бугу из милоградского края и посылая проклятия оборотням-неврам. Нe суждено было сбыться его угрозам. Перед последним большим лесом, что стоял на границе Невриды и земли скифов-пахарей (сколотов), кочевникам предстояло пройти через густо заросшую орешником лощину. Спустившись на самое дно оврага, а затем поднявшись по его крутым склонам, царские телохранители внимательно осматривали и проверяли дорогу, по которой проляжет путь великого Арианты.

    Несмотря на то, что пребывание в заколдованной Невриде приближалось к концу, царские гвардейцы были начеку. В этом таинственном краю нельзя расслабляться ни на миг. Только так можно уберечь владыку степей, а значит, и свои жизни Дюжина самострелов была успешно обезврежена. А у трех обнаруженных волчьих ям-ловушек выставили охрану для предупреждения остального войска.

    Итак, путь для царя Арианты к последнему лесу Невриды открыт. Открыт и безопасен. В самом деле, нельзя же считать опасными настоящие волчьи норы, маленькие отверстия которых были найдены у левой кромки оврага. Во-первых, там действительно оказались матерые волки с волчицами. На всякий случай их уничтожили. Если даже и бросится какой-нибудь бешеный волчище в лощину и попытается впиться в горло царской лошади, то нет у зверя никаких шансов. Пo пути он будет пронзëн сотнями стрел и зарублен десятками акинаков. Во-вторых, поверх оврага выстроились две сотни воинов. Наконец, полсотни самых преданных всадников из числа номархов и знатных юношей сопровождают царя Арианту при переходе через лощину.

    Вот процессия достигла самой глубокой точки оврага и стала взбираться наверх. До выхода из лощины чуть более ста шагов. Но что это?! Из тех самых злополучных нор высовываются волчьи морды. Нет, это шлемы невров. На миг над оврагом повисает тишина. Стоящим на кромке оврага скифским сотням кажется, что из нор выглядывают настоящие волки. Впрочем, это не важно. И заяц не проскочит рядом с владыкой степей. Через мгновение скифские стрелы пробьют черепа животных. Причем стрелами, пущенными как сверху, так и снизу. Скачущие с царем тоже заметили зверей и натянули тетивы бесподобных скифских луков. Смерть неврам, волкам, или как там их!

    Но все это произойдет через какой-то миг. Произойдет тогда, когда могущественнейший воитель, покоритель Урарту и повелитель сотен народов разных языков отойдет в вечность. Точно в переносицу угодит костяная стрела, выпущенная героем-невром. Всего на миг опередит она скифские стрелы.

    И прервет жизнь главного врага и разорителя праславян VI в. До н.э. Скифского царя, который мечтал не только невров, но и сколотов, венедов – всех людей славянской речи превратить в рабов либо уничтожить. Не сбылись страшные мечты. Сильнее владыки степей оказались волшебные чары Невриды.

    Так оборотни-невры, превратившись в волков на время скифского нашествия, отразили его. Находясь в волчьем обличье, они поразили властителя Северного Причерноморья царя Арианту. Поэтому бывшие с Ариантой по возвращении в Скифию разнесли слух о людях-волках по всей степи, Легенда о колдунах-неврах достигла ушей греческих колонистов Ольвии, Тиры и Никония. А от них ее услышал и записал Геродот.

    Интересно, что приведенная у Геродота легенда о превращении невров ежегодно на несколько дней в волков являлась вплоть до начала XX в. Популярным мотивом белорусского и литовского фольклора. А помните новеллу П. Меримэ «Локис» об оборотне-медведе? Действие ее также происходило не так далеко от Невриды.

    Следы мифологии невров отразились в «Слове о полку Игореве», где в одном месте говорится о полоцком князе Всеславе Чародее, который «людем суляше, князем грады рядяше, а сам в ночь волком рыскаше: из Киева дорыскаше до кур Тмутороканя; великому Хорсови волком путь прерыскаше…» Будем помнить и мы, что невры-оборотни защитили сердце славянской прародины от скифского нашествия.

    Денис на одном дыхании прочитал главу и поразился удивительным совпадениям истории с его сегодняшним сном. Люди-оборотни, змеи, медведи…

– Здравствуй, Денис, – его мысли прервал Всеслав, стоящий в дверном проёме, опершись плечом о косяк, – пробелы в знаниях восполняешь? – он улыбнулся и вошёл в комнату. Денис переложил тяжёлую книгу на чёрный журнальный столик и поднялся. Всеслав пожал ему руку и сел в соседнее кресло. Взяв со столика пульт он включил телевизор, большой экран вспыхнул картинкой, и на нём появились колонны военной техники, танки, вздрагивающие всем своим закованным в броню телом при выстреле из орудия, пейзажи, непроглядно затянутые пылью, копотью и пороховым дымом.

– Линия фронта стабилизировалась на подступах к Минску, – вещал закадровый голос канала «euronews», – наступление войск альянса остановилось на линии, почти полностью повторяющей рубеж обороны «линия Сталина», сейчас в зоне соприкосновения ведутся ожесточённые бои за стратегические районы и высóты. Сегодня позиции НАТО подверглись ударам высокоточных гиперзвуковых ракет «кинжал», что замедлило наступление сил альянса в белорусском направлении. К линии фронта подтягиваются с территории Украины освободившиеся российские войска. В целом ситуация на фронте тяжёлая…

    Всеслав сделал звук потише и сел в пол-оборота.

– Денис, – начал он без былой улыбки, – вы со Златой уже взрослые люди, и я в ваши отношения не лезу, но ты должен кое-что знать, – он сделал паузу и направил на Дениса пронзительный взгляд небесно-голубых глаз, – Злата больна. Неизлечимо.

    После этих слов Денис оцепенел и по коже у него пробежал холодок.

– У неё редкая форма астмы, – продолжил Всеслав, – пока она здесь, в пуще, всё хорошо, воздух здесь особый, но стоит только куда-то выехать, она начинает задыхаться и не может дышать. Она уже несколько лет живёт здесь, никуда не выезжая, так что подумай о ней. Ты уедешь отсюда, рано или поздно, но уедешь. Не делай ей больно.

    Денис молча смотрел на собеседника, не зная, что сказать.

– Я понимаю, Денис, тебе нужно переварить информацию, можешь ничего не отвечать, – прочитал его мысли Всеслав.

    Повисшую тишину разбила Злата, впорхнувшая в комнату в ярко-синем сарафане, стянутом тесёмкой под грудью, а ниже свободно спускавшимся до колен. Увидев, что Денис общается с отцом, она улыбнулась своей очаровательной улыбкой и радостно сказала:

– О! Вижу, уже подружились! Тесто поднялось, пойдёмте хлеб лепить. И ты, папа, тоже пошли, ты обязательно должен поучаствовать!

– Злата, Злата… – добродушно вздохнул отец, – я то думал – ты у меня уже взрослая, а ты царя ужей собралась ловить.

– Ну па-а-ап, – укоризненно  протянула девушка, – не порти нам приключение.

    Все вместе они направились на кухню, где из формы для выпечки выглядывало поднявшееся тесто. Злата придала ему форму каравая, положила на противень и вручила отцу, который поставил будущий хлеб в духовку. Девушка поставила таймер на сорок минут и предложила Денису провести экскурсию по усадьбе.

    Они переходили из комнаты в комнату, и парень беспрестанно вращал головой, любуясь искусной отделкой, каплями янтаря повсюду, массивными люстрами и золотыми зеркалами. В большом зале, предназначенном, очевидно, для баллов, стоял чёрный рояль на тонких резных ножках.

– А кто у вас на рояле играет? – зачарованно спросил Денис.

– Это мой инструмент, – с гордостью ответила Злата.

– Круто, а я только на гитаре умею.

– Ну тогда тебе и карты в руки, – девушка указала рукой на стену, где висела чёрная гитара с золотистыми узорами-вензелями на верхней деке. Денис снял инструмент и, усевшись на стул, провёл пальцем по струнам. Некоторые колки пришлось подкрутить, чтобы звук приобрёл гармонию. Взяв несколько аккордов и убедившись в правильности настройки Денис заиграл:

– В глазах-полюсах арктический лёд

  И в голосе северный ветер.

  Ты так холодна, но мне хорошо,

  Нас двое на этой планете.

  Тают ледники, вот результат столь долгожданного лета,

  Всё раздеты.

  Только ты не таешь, не глотаешь солнца жгучую страсть.

  Тают ледники, давно пора искать другую планету,

  По свету.

  Только ты не таешь, значит кто-то всё же вспомнит о нас,

  Солнце вспомнит о нас…

  Злата часто захлопала в ладоши.

– Молодец, красиво! Давай теперь вместе попробуем! – она села за рояль и открыла крышку. Пальцы мягко легли на клавиши и, на удивление Дениса, из рояля потекла мелодия песни «Воспоминания о былой любви» Короля и шута. Аккорды Денис знал отлично и сначала робко, подстраиваясь под темп и тональность, а потом, уже смело ударяя по струнам, стал подыгрывать, добавляя к благородному академичному звучанию рояля звонкие гитарных ноты. Потом он перешёл на перебор, а Злата лёгкими гаммами добавляла фон. Получилось, как в мультфильме «бременские музыканты» – мелодия была такая прекрасная, что просто не было слов. А слов и не нужно было, двое музыкантов растворяли музыку друг в друге, поочерёдно переходя то на первую, то на вторую роль. Тонкие пальцы Златы то порхали по клавишам, то медленно меняли положение, заставляя рояль задумчиво гудеть, наполняя мелкой вибрацией корпуса всё помещение. Прозвучали последние ноты, вздрогнули под пальцами звонкие струны, мелодия, ещё повисев какое-то время в стенах зала, утихла и спряталась обратно в недра огромного рояля и чёрный зев гитарной розетки. Парень и девушка посмотрели друг на друга и улыбнулись.

– А неплохо вышло, – довольно заключила Злата.

– Я и не думал, что ты короля и шута играть умеешь.

– Думал, я больше по деревенским напевам? – Злата хищно сощурила глаза.

– Да нет, я не о том, – спохватился Денис, – просто ты и панк-рок…

– Я люблю хорошую музыку, независимо от жанра, а вообще, мне из короля и шута много чего нравится, – ответила она и снова, ударив по клавишам, наполнила зал той же музыкальной темой, – жизнь музыканта коротка, но вера в рок крепка, – пропела девушка высоким, почти оперным голосом, – и микрофон опять возьмёт рука бессмертного Горшка…, – Злата улыбнулась и закрыла клавишную крышку, глядя на обалдевшего Дениса, – ладно, хватит пока музыки, хлеб подоспел, пойдём в поход собираться.

    Тёмно-коричневая корка свежеиспечённого хлеба аппетитно лоснилась под лучами врывающегося в окна кухни полуденного солнца. Злата завернула его в белый с красным орнаментом льняной рушник и положила в корзину. Уже возле двери Денис остановился и ощупал карманы.

– Да, чуть не забыл, – он извлёк из шортов три смартфона, – можешь на зарядку поставить?

– Конечно, давай, – Злата, забрав телефоны, ушла на второй этаж, а Денис остался у двери с корзиной в руках. Ещё раз окинув взглядом гостиную он заметил спуск на ещё один нижний этаж.

– А там что? – спросил он вернувшуюся Злату.

– Там… – она на мгновение замялась, – там склад всякого барахла отцовского, ну пойдём уже, – девушка открыла дверь и потянула Дениса за собой, взяв его за руку.

    Паром, плавно покачиваясь на сверкающих водах капризной Волки, медленно двигался к берегу. Злата, легко и неуловимо улыбаясь, задумчиво смотрела вперёд. Её светлые волосы ласково трепал лёгкий ветерок, колыхал и подбрасывал их в такт мелкой качки деревянного плота. Денис завороженно и не таясь смотрел на прекрасную спутницу, его с головой накрыло ощущение того, что счастье здесь, счастье вот оно, что лучше быть уже не может. «Застынь, мгновение, ты прекрасно», – так должен был сказать Фауст Мефистофелю, когда будет готов отдать ему свою бессмертную душу. Денис был готов отдать и душу, и руку, и сердце, и голову на отсечение, лишь бы вечно стоять на этой небольшой палубе и любоваться нежной и прекрасной Златой, наслаждаться моментом, наслаждаться жизнью.

– Глазки поломаешь, – вдруг прервала полёт его мысли Злата, – на мне узоры не написаны и цветы не растут.

– Извини, – Денис смущённо отвёл глаза, – ты просто очень красивая… Любуюсь…

– Ладно, – она широко улыбнулась, – платы за просмотр не беру.

    Плот причалил к берегу, и Денис шагнул на вымощенный камнем пирс. Он подал Злате руку, после чего, не отпуская нежной ладони, зашагал по жёлтому песку к лесной просеке.

    Лес сегодня был солнечным и загадочным, таящим и скрывающим какую-то тайну, он стрелял стволами огромных сосен, качающимися даже от небольшого ветра, ухал внезапно проснувшимися средь бела дня совами, наполнялся лёгким щебетом летних птичек-однодневок. Денис вёл Злату за руку, но, на самом деле, вела его она. Наконец, миновав чащу, сплошь усеянную буреломом и вывернутыми ураганом корнями, они вышли на небольшую поляну, всю покрытую серыми камнями, в центре которой находился огромный валун с плоской вершиной. Присмотревшись Денис понял, что камни вокруг гигантского валуна расположены по расходящейся спирали.

– Вот здесь мы хлеб и оставим, – уверенно сказала Злата.

– Это какое-то культовое место? – полу шепотом спросил Денис.

– Да нет, – пожала плечами девушка, – голый расчёт: змея – рептилия, а значит хладнокровная, а значит, – она подняла вверх указательный палец, – она будет искать камень, чтобы погреться на солнце, и искать будет камень по размеру. Логично? Логично! – подытожила она и расстелила на валуне рушник, – уж молодой, сбрось рог золотой, – прошептала Злата и положила на разостланное полотенце свежий ароматный каравай, – а теперь, – торжественно произнесла она, – у нас с тобой пикник!

    Денис жадно обхватил руку Златы своей ладонью и торжественно произнёс:

– С тобой хоть на корм к змеям!

    Выбравшись из мрачного густого бурелома они нашли подходящую поляну и устроились на её окраине. Расстелив покрывало на мягкую податливую траву Злата накрыла на импровизированный стол нехитрую походную снедь: нарезанное тонкими ломтиками, усеянное мелкой хлебной крошкой сало аппетитно резало глаз тонкой мясной прослойкой, свежие огурцы и помидоры источали приятный запах огорода.

– Самая вкусная еда на природе, – бодро произнесла девушка и принялась нарезать овощи. Денис наблюдал за её ловкими движениями и снова невольно залюбовался тонкими чертами красивого лица. Трудно было поверить, что где-то там, внутри сидит тяжёлая болезнь. А может это проверка, или попросту пугалка? Да и вообще, имеет ли это сейчас какое-либо значение?

    Вдруг, на противоположной стороне поляны послышался треск сухих веток и глухое утробное фырканье. Как по команде Денис со Златой повернули головы в сторону звука. Тяжело ступая на поляну вышел огромный бык, шерсть его, как у яка, свисала почти до земли, но была гладкой и шелковистой. Как у откормленного кота она лоснилась на солнце и перекатывались блестящими волнами при каждом шаге животного. Но самыми удивительными были его рога. Огромные, растущие вразлëт, как у древнего тура, они резко загибались вверх после длинного, как труба, участка. Сотни мелких блестящих наростов, точно чешуя рыбы, отражали свет солнца и делали рога сверкающими, серебряными и мерцающими, словно вода в свете луны. Бык шумно втянул воздух и, задрав голову к небу, издал протяжный трубный звук. В тот же миг из чащи на поляну вышла его самка и неловкий спотыкающийся телёнок. Все они принялись лениво и неспешно щипать густую сочную траву.

– А это кто? – спросил Денис сдавленным голосом.

– Это турсик, – шёпотом ответила Злата, – очень редкое, почти вымершее животное, – она широко улыбнулась и заговорщически посмотрела на Дениса, – встретить турсика считается в народе очень хорошей приметой, это к счастью.

– В первый раз слышу, а тем более вижу, – Денис не отрывал глаз от семейной идиллии странных животных.

– А ты волка или медведя когда-нибудь в дикой природе видел? – спросила Злата и, не дождавшись ответа, продолжила, – а их много, и в их существовании ты не сомневаешься, верно? – Денис только кивнул в ответ, – иногда нужно отбросить предрассудки и верить своим глазам, всё новое часто бывает у нас прямо под носом, но рамки здравого смысла закрывают от нас это.

    Солнце, тем временем, спряталось за стремительно налетевшую тучу, и рога удивительных животных стали  тёмно-серыми, как у обыкновенной коровы, да ещё и покрытыми странными мелкими чешуйчатыми наростами. Очарования лунного мерцания будто бы и не было. Небо расколол оглушительный и яростный раскат грома, и поляну вмиг накрыла тень тëмно-синей грозовой тучи, которая очень быстро, будто перекатываясь чёрным набухшим валом по синему гладкому небу, закрыла собой солнечный свет и всё пространство над лесом. Небо ещё раз разгневанно разорвалось громовым кашлем и ветер, вдруг рванувший из глубин пущи, наклонил высокую нечёсаную траву, разглаживая и придавливая её к плоской поверхности поляны.

    Бык вздрогнул, и по его крупному телу пробежала волна беспокойства, всколыхнув копну густой шерсти. Он несколько раз громко фыркнул и нехотя, словно признавая поражение перед непогодой, направился в лесную чащу. За ним послушно затрусил телёнок, а самка замкнула отход, с подозрением оборачиваясь на людей, сидящих на другом конце поляны.

– Похоже, что и нам пора прятаться, – сказал, поднимаясь с покрывала, Денис. Злата стала торопливо собирать продукты обратно в корзину. До них стали долетать первые рваные капли приближающейся грозы, ветер усилился, и лес взволнованно зашумел и затрещал гнущимися под напором ветра стволами. Дождь быстро пересёк поляну, наступая плотной серой стеной, тяжёлые капли звонко били по ветвям деревьев, по траве, по листьям. Денис со Златой спрятались под ближайшим дубом, но дождь был такой сильный, что раскидистые ветви огромного дерева не справлялись с потоком и проливались насквозь. Денис достал из корзины наспех скомканное покрывало и растянул над их головами. Крупные капли глухо барабанили по натянутой поверхности, покрывало вскоре потяжелело, и парень невольно опустил его ниже, накрывая себя и Злату. В маленьком пространстве воцарился полумрак, края покрывала намокли и свисали вниз влажными липкими полями. Злата обняла Дениса и прижалась к нему. Несколько долгих секунд они смотрели друг другу в глаза, медленно сокращая расстояние между покрытыми каплями лицами, потом Денис наклонил голову и поцеловал девушку. Она с шумом вдохнула и закрыла глаза, отвечая ему. Они целовались бесконечно долго, услужливое время растянулось и замедлилось, дождь ослабил напор, но стал более частым и занудным и уже перестал выбивать дробь по их импровизированному шатру. Поднятые руки затекли и ныли, но Денис про них словно забыл. Ловя порывистое дыхание Златы, какое-то карамельное и обволакивающее, он упивался моментом, тонул во влажной мягкости губ и жадно их целовал.

– Дождь закончился, – прошептала она, оторвавшись от губ Дениса.

– А по-моему нет, – ответил он и снова потянулся к её лицу.

– Хватит на первый раз, – девушка коротко чмокнула его и отвела в сторону покрывало. Мелкий дождь ещё моросил за пределами кроны дуба, тут и там бисер капель серебрился и переливался мелкими радугами под робкими лучами пробивающегося сквозь тучи солнца. Крупная капля, сорвавшись с высоты дубовой ветки, упала Злате прямо на нос, девушка ойкнула и засмеялась.

– Пойдём хлеб наш проверим, – сказала она и, подхватив корзину, вышла из-под дерева. Остановившись под моросящим дождём девушка развела руки в стороны вверх ладонями, подняла лицо к небу и  закружилась. Синий сарафан расцвëл воздушным колоколом, под которым вместо чугунного языка порхали стройные загорелые ноги. Солнце, решительно разорвав на лоскутные куски остатки грозовой тучи, щедро выплеснуло на поляну веер лучей своего медово-жёлтого света. Прошив лёгкий сарафан, словно рентгеном, яркий свет очертил контуры стройной фигуры под синей материей. Денис зачарованно наблюдал эту волшебную сцену, в груди у него гулко ухало сердце, проваливаясь куда-то в живот и снова подскакивая к горлу. Злата остановилась и провела по лицу ладонями, стирая капли дождя, зачесала волосы назад растопыренными пальцами.

– Люблю дождик, – она по-детски улыбнулась, подняла корзину и, подойдя к Денису, взяла его под руку, – а теперь – к царю ужей, – бодро произнесла девушка, и они зашагали по сырому намокшему лесу к поляне, усеянной древними камнями.

     Рушник по-прежнему лежал на плоском валуне, он изрядно промок под проливным дождём и превратился из белого в серый. Подойдя поближе Денис со Златой увидели, что хлеба на рушнике нет, он был измят, и только тёмные пятна от растворившихся под дождём хлебных крошек виднелись на его поверхности. Злата аккуратно расправила складки мокрой материи, и на рушнике обнаружились две золотистые чешуйки. Девушка восторженно улыбнулась и воскликнула:

– Есть! Царь сбросил нам лепестки с короны, – она зажала чешуйки в ладони и бросилась Денису на шею. Крепко обняв его Злата энергично чмокнула парня в губы и, радостно улыбаясь, схватила его за руку, – а теперь можно и домой, – сказала она и потянула Дениса прочь с поляны.

    Влажный после дождя лес разносил звуки далеко и отчётливо, пространство наполнилось многоголосым птичьим щебетом, шумным шелестом тяжёлых мокрых листьев, потрескиванием и хрустом. Денис со Златой вышли к лесной дороге, когда до их слуха донеслось тарахтение автомобильного двигателя.

– Кто это может быть? – удивился Денис, – по звуку дизель, Борис, что ли?

    Грозно тарахтя из-за поворота выехал знакомый «эспэйс», за рулём сидел взъерошенный Борис, а рядом с ним такой же ошарашенный Юрик. Денис и Злата в недоумении переглянулись. На буксире минивэн тянул за собой большой армейский внедорожник…

Борис пришёл в себя ближе к обеду. С облегчением он почувствовал, что у него больше ничего не болит, желудок не скручивает в жгут и даже не тошнит. Он, покряхтывая, поднялся с дивана и оглядел комнату. Юрик лежал на кровати, бесцельно глядя в потолок, Дениса дома не было.

– Чего скучаешь, телефон весь прошёл? – спросил он у товарища.

– Ты что, забыл? – ответил тот, – вчера свет вырубили, батареи у всех уже сели, Денис телефоны забрал – у Чаровских зарядит.

– Понятно, – Борис яростно растëр лицо ладонями и направился глотнуть свежего воздуха. Лихим холодным сквозняком в память его ворвались воспоминания вчерашнего вечера. Борис остановился и попытался собрать в общую картину все осколки пёстрой мутной мозаики. Вспомнив окончание гулянки и бледную кожу голой Валентины он даже охнул от такого откровения памяти, но потом начали всплывать странные подробности – чешуя на ноге, раздвоенный скользкий язык… Бориса передëрнуло и скрутило желудок в тугой узел. «Да нет, пьяный бред», – подумал он и зачерпнул кружкой из ведра. На поверхности воды в медленном хороводе кружились две дохлые мошки, он выловил их кончиком пальца и жадно прильнул к эмалированному краю. «Я озерница, а муж мой – кадук, и он тебя заберёт…». Горло сдавило спазмом, и вода напором брызнула изо рта. «Это что ещё за чертовщина?», – вдруг вспомнил он странные слова Валентины. Прокашлявшись он зачерпнул ещё воды и на этот раз жадно осушил всю кружку.

    Бабу Нюру он обнаружил на лавочке у дома, она задумчиво смотрела перед собой и щëлкала семечки. Трава у её ног была обильно усыпана шелухой, рука ритмично поднималась и снова опускалась, вылавливая из пакетика новую семечку. «Х-рень», прочитал Борис на упаковке. «Хочешь исправить неправильный день? Смотри «Желтуху» и трескай «Х-рень», – пронеслась у него в голове строчка из старой передачи, семечки были явно из его запасов.

– Я присяду? – робко спросил Борис, и, не дожидаясь ответа, опустился на лавочку рядом с хозяйкой дома, – баба Нюра, – он замялся, не зная, как начать разговор, – это… Вот вы говорили, что вашего мужа Кадук забрал, а кто это, Кадук?

– С детьми меня бросил, – не отрывая взгляда от воображаемого горизонта, монотонно и немного нараспев заговорила старушка, – помощи никакой нет, я каждый день с утра встану и кляну его: «чтоб тебя Кадук забрал», – она медленно повернула голову в сторону Бориса и посмотрела ему в глаза, – и Кадук забрал…

    По позвоночнику пробежал холодок, Борис судорожно сглотнул и против воли отчётливо представил свою жену, клянущую его каждый день поутру. Он замолчал и тоже уставился в воображаемый горизонт бабы Нюры. Как давно он не видел детей? А детей он, безусловно, любил. Всё своё свободное от работы время он посвящал им. Уставший и разбитый после тяжёлого дня на стройке он приходил домой и, наскоро поужинав, брал в руки коляску, велосипед, самокат и шёл гулять, встречать с тренировки. Иногда ноги от усталости подхватывали пронзительные судороги, а по возвращении домой не было сил даже душ принять. Но и жене было тоже нелегко – снежным комом её наматывали на себя стирка, уборка, готовка. Постепенно радости семейной жизни скатились до возлияний в тëмном одиночестве после всеобщего отбоя, игры на невидимых барабанах при просмотре рок-концерта по ютубу и яростных политических споров в соцсетях, благо шторм непростого времени давал благодатную почву для этого. Но разве это была жизнь? Кроме проблем, забот и возни с детьми он ничего не видел. А человек не заканчивается на семье, человек создан для счастья, как птица для полёта. И с возрастом всё больше проникают в душу первые аккорды передачи «городок»: «ах как хочется вернуться, ах как хочется ворваться…». И бьётся, и рвётся метущаяся душа из рутины семейного плена на волю, на свободу… И Борис не вытянул, лопнул по сварным швам, не выдержал конфликта ещё живого молодого организма против тяжести оков монотонной «счастливой» семейной жизни. Разругались, расплевались, лопнула струна, и только горечь осталась, несмываемая горечь родных некогда людей, горечь, осевшая куда-то на дно, горечь, поднимающаяся при каждом неловком движении рвущейся души. И только алкоголь уравнивал, успокаивал, мирил его с самим с собой, давал покой и иллюзию счастья. Нет, он не виновник ситуации! Не злодей! Борис опустил плечи и, опершись локтями о колени, уставился в оплëванную шелухой подсолнечника траву.

– А Валентина, – сквозь нахлынувший поток воспоминаний спросил он, – она давно здесь живёт?

– Валька? – баба Нюра улыбнулась, набросив сеть мелких морщин на худое лицо, – Валька наша озорница ещё та… А муж её, Глеб, лопух лопухом, она сама так его и называет. А ты что, спутался с ней уже?

– Да нет… Просто спрашиваю, – стушевался собеседник.

    «Озорница? Лопух?», как там в памяти, «озерница и Кадук?». Борис громко и облегченно рассмеялся. Что делает с памятью причудливое сознание!

– А есть что-нибудь пожрать? – откровенно пробасил он и на подъёме чувств обнял старушку за плечо. «Озорница и лопух»! – вновь весёлой скороговоркой пронеслось в голове, – Глеб, конечно, лопух, но Валентина при нём, при нём… – пробормотал он себе под нос, настроение поднялось, желудок обиженно и пусто пробурчал, требуя еды.

    Через четверть часа он сидел на веранде и энергично уплетал жареную картошку, запивая козьим молоком, когда по деревне разнёсся звук настойчивого автомобильного сигнала.

– Автолавка, что ли? – растерянно спросила сама у себя баба Нюра. Она торопливо вытерла руки о замызганную тряпку, висящую возле плиты и направилась к калитке. Следом вышли и Борис с Юриком.

    По улице, поднимая пыль и жалобно блея топотало козье стадо, а за ним, сигналя и злобно рыкая, двигался широкий армейский внедорожник.

– Всем жителям! – разнеслось усиленное громкоговорителем обращение, – необходимо немедленно выйти из домов и собраться возле автомобиля, повторяю…

    Юрик и Борис испуганно переглянулись.

– Приехали… – Борис уронил голову на грудь и обречённо, как на заклание, поплëлся со двора, Юрик, так же молча, последовал за ним.

    Бронированный автомобиль остановился посреди деревни возле превращающегося в руины здания бывшего магазина. Как гигантский бородавочник светло-оливкового цвета он щетинился сотнями безобразных заклёпок на своём корпусе. Два небольших лобовых стекла на вид были в несколько сантиметров толщиной, а боковые были настолько маленькие, что выглядели чисто символическим рудиментом обычного автомобиля. Мотор заглох, но из-под капота доносилось надсадное гудение вентилятора. Двери лениво распахнулись и из салона выпрыгнули четыре человека в камуфляже. Одинаковые массивные каски, с защитными очками, бронежилеты и какие-то игрушечно-желтые, словно из магазина «детский мир», автоматы у каждого на груди. Они оглядели собравшихся местных и окинули взглядом деревню.

– Якась дупа свята! – произнёс один из них, и все четверо громко рассмеялись.

– Пшеки, что ли? – с кривой ухмылкой спросил Карпов.

– А что он сказал? – вполголоса спросил стоящий рядом Мамоцька.

– Сказал, что у нас здесь жопа мира, – перевёл Антон.

    Военный с одной звездой на погонах поднял открытую ладонью вверх, и смех неохотно угас, разбился на мелкое бормотание и стих. Майор внимательно осмотрел собравшихся острым взглядом профессионального военного. Солнце почти не отбрасывало теней и под прямым углом попадало офицеру прямо в центр купола округлой каски. По лицу, покрытому слоем оседающей пыли, поднятой пробежавшими козами, скатилась крупная капля пота, оставив тёмную дорожку от виска до подбородка.

– Здравствуйте, – со слабым акцентом сказал военный, – меня зовут Марек Верпаковский, я майор войска Польского. Где у вас можно провести собрание? – он сощурившись поднял глаза в небо, – чтобы на солнце не стоять.

– Так в магазине и можно, – Махлай указал рукой на заброшенное здание.

– Отлично, прошу всех зайти в помещение, у нас будет небольшое объявление и общее информирование.

    Встревоженно переглядываясь пёстрая горстка местных жителей нехотя потекла ко входу в заброшенный магазин. Антон с силой дёрнул покосившуюся дверь, и она, рвано заскулив, туго повернулась в петлях, открывая проход в здание.

– Ещё раз здравствуйте, – майор Верпаковский остановился в центре торгового зала и пристально всмотрелся в лица присутствующих. В дальнем углу, скрестив руки на груди, стоял хмурый Карпов и исподлобья сверлил взглядом двух вооружённых людей, ещё двое из отряда остались возле машины. Развязный, довольно улыбающийся и уже хмельной к обеду Махлай сидел на ветхом стуле, прислонившись спиной к молодой березе. Дерево росло прямо из пола рядом с ещë несколькими такими же, проросшими под отсутствующей крышей задней части магазина. Рядом с мужчиной стояла его жена, перебирая в руках большую связку ключей. Глеб, Валентина и баба Нюра находились возле прилавка и смотрели на солдат со спокойным интересом. Рядом с ними, усевшись на прилавок и опершись на большие стрелочные весы, щёлкал семечки голый по пояс Антон. Артём, сын Махлая, что-то шёпотом бормотал оцепеневшим Борису и Юрику, которые старались сейчас быть невидимками и максимально слиться с местными, справедливо полагая, что гости из Минска вызовут живой интерес у польских военных. В ответ на приветствие майора повисла звенящая тишина. Он коротко неуловимо улыбнулся и продолжил:

– Довожу до вашего сведения, что ваша деревня… Як то было на знаку? – он повернулся к своему товарищу, – Нервы?

– Невры, – поправил его помощник.

– Ах да, конечно, Невры, – исправился офицер, – так вот, ваша деревня сегодня находится на территории и под юрисдикцией Польской Республики, как и вся гродненская область, перешедшая в состав Польши, – он сделал паузу и хищно улыбнулся, – в ходе специальной военной операции по возврату исконно польских земель. Как у вас принято говорить? Добро пожаловать в родную гавань? Поздравляю вас с присоединением к великой Польше, и это уже навсегда!

– В двадцать первом вы то же самое говорили, – низким голосом произнёс из угла Карпов. Верпаковский вопросительно нахмурился, повернувшись к нему, явно не поняв прозвучавшей фразы, – а в тридцать девятом, – так же спокойно продолжил тот, – мы вас гнали отсюда, как побитых собак со двора.

– Ах, вот вы о чем, – майор добродушно улыбнулся, – ну, не думаю, что конкретно вы кого-то гнали, да то и не важно, сейчас, слава богу, не тридцать девятый, и война у вас не против Польши в компании с вашим другом Гитлером, а против НАТО, против всей объединённой Европы, против цивилизованного мира! И хотите вы этого, или нет, но мы принесем и вам цивилизацию! – Верпаковский сорвался на эмоции и повысил голос, – и если понадобится, то и на штыках! Вы дремучие совки, поймите, так жить нельзя!

– Каждый раз одно и то же, – Карпов устало хмыкнул и, опустив голову, покачал ею из стороны в сторону, – дремучие совки, холопы бесправные, дикие варвары, безбожные язычники… Самим то не надоело? – он поднял голову и пристально посмотрел в глаза офицеру. Майор уже взял себя в руки и спокойным голосом спросил:

– Вас, простите, как зовут?

– Для тебя, щенок! – голос Карпова прокатился по гулким стенам магазина, сопровождаемый раскатом грома, будто расколовшего небо прямо над деревней, – я товарищ подполковник, офицер воздушно-десантных войск Советской Армии, ветеран Афганистана, – он сделал шаг в направлении майора, расцепив руки и слегка подавшись вперёд, глаза его полыхнули мутным жёлтым светом.

– Сашка, успокойся, – хрипло прокаркал Махлай со стула. В этот же момент второй раз ухнул удар грома и с неба хлынул поток тугих струй, выбивая шуршащую дробь по шиферу. В непокрытой части магазина пошёл натуральный ливень, пригибая молодые ветви тонких берёзок. Махлаю за шиворот потекла струйка воды из обломка шифера, и он, хрипло крякнув, подскочил со стула. Второй военный тут же вскинул свой жёлтый автомат и передëрнул затвор, Махлай мгновенно замер в растерянности, а Карпов перевёл свой пылающий взгляд на стрелка. Ситуация накалилась и напряжение сгустилось в воздухе так, что его можно было резать ножом. Спустя пару секунд Верпаковский повернул голову к помощнику, не отводя при этом взгляд от Карпова, и жестом руки приказал опустить оружие.

– Нам всем нужно остыть, – произнёс майор, разделяя каждое слово паузой, – мы приехали сюда только для информирования и переписи жителей.

    С улицы послышался козий хор, животные столпились возле магазина, поливаемые дождём. Шерсть их вымокла и слиплась, и только сейчас стало видно, насколько они худые и костлявые. Козы жалобно блеяли, толкаясь и пробиваясь ближе ко входу.

– Хозяина учуяли, – улыбнулся Мамоцька. Он подошёл к окну и громко крикнул, – здесь я, подождите чутка! – козы, как по команде, развалили строй и беспорядочно рассыпались вокруг здания, начали щипать остатки и без того обглоданной травы и бродить по дороге, окружив бронированную глыбу броневика живым мокрым кольцом.

     Верпаковский терпеливо выждал, когда окончится общение пастуха со стадом и, убедившись, что напряжение спало, продолжил:

– Нам нужен старший в вашей деревне. Я сомневаюсь, что нам понадобится с вами когда-либо связаться, но, тем не менее, порядок есть порядок.

– Называй вещи своими именами, – уже спокойно прервал его Карпов, – так и скажи – нужен староста для надзора.

– Вот вас, как зовут? – майор указал на Махлая.

– Виктор Николаевич, – с достоинством ответил тот.

– Понятно… – офицер потëр указательным пальцем переносицу, – назначаю вас старшим в посёлке, вот вам учётная книга, – он достал из портфеля, лежавшего рядом на прилавке, книгу и протянул её Махлаю, – перепишете сюда пофамильно всех жителей деревни.

    Махлай, важно переваливаясь, подошёл к военному и взял книгу в руки. С умным видом он пролистал пустые страницы и положил её на прилавок. Майор достал из нагрудного кармана ручку и вручил новоиспечённому старосте. Тот с торжествующей улыбкой окинул взглядом присутствующих и, высунув кончик языка, принялся что-то усердно записывать в книгу.

– Клоун! – презрительно бросил Карпов и направился к выходу.

– Застой! – воскликнул второй военный и вскинул оружие. Верпаковский лениво махнул рукой и успокаивающе сказал что-то по-польски. Карпов скрипнул просевшей дверью и энергично зашагал прочь. Дождь уже почти прекратился и тихо моросил лёгкой взвесью из невидимых капель, играя полупрозрачными радугами в жидких лучах смелеющего солнца.

    В магазине стояла звенящая тишина, слышно было только сопение Махлая, не привыкшего столько писать – много и сразу. Громко застонавшие петли старой двери тупым лезвием раскромсали висящую тишину в рваные лохмотья. Придерживая рукой автомат, который упорно не хотел следовать за своим владельцем в узкий проём приоткрывшейся двери, в помещение зашёл один из оставшихся в машине солдат. Он подошёл к командиру, и они негромко перебросились несколькими фразами, после майор кивнул и обратился к Мамоцьке:

– Нам нужно три-четыре ваших козы, они пойдут на питание вашим пленным, их, знаете ли, много, а кушать они хотят каждый день, так что, будьте добры…

    Мамоцька улыбнулся и с лёгкой усмешкой произнёс:

– Это козы не для мяса, а для молока, извините, не могу отдать.

– Вы, кажется, не поняли, – Верпаковский весело переглянулся со своими солдатами, – это была не просьба, – с лица его тут же пропало добродушие и приветливость, – это приказ, – он повернулся к вошедшему солдату, что-то ему сказал и указал пальцем на окно, за металлическими прутьями-лучами которого мирно топтались, щипали зелень и нетерпеливо фыркали козы. Вновь с трудом протиснувшись в дверной проём солдат скрылся за дверью. Через минуту послышалось встревоженное блеяние и по стаду пробежала волна смятения и суеты. Через окна магазина было видно, как двое военных мечутся среди волнующегося стада и резкими движениями вылавливают обезумевших от страха животных, после чего пластиковыми хомутами стягивают им копыта и бросают в багажник внедорожника. Закинув в машину четыре пленённых козы один из солдат захлопнул бронированную дверцу и забрался обратно в машину. Мамоцька с печалью наблюдал за разыгравшейся сценой, а потом разочарованно покачал головой, глядя на майора, и не спеша направился к выходу. Помощник вопросительно посмотрел на командира, но тот снова лениво махнул рукой, и пастух беспрепятственно вышел из магазина. На улице он стал собирать стадо только ему и его козам понятными звуками, животные начали успокаиваться, тревожное блеяние стихло и перешло в какой-то будничный недовольно-вопросительный ропот.

    Махлай, тем временем, закончил с переписью скудного деревенского населения и, шумно выдохнув, картинно бросил ручку на раскрытую книгу.

– Всё! – довольно произнёс он, – готово!

– Хорошо, – кивнул Верпаковский и заглянул через плечо сидящего Махлая в книгу. Почерк был такой, что понять нельзя было решительно ничего. Майор на мгновение задумался, но, в итоге, мысленно махнул рукой, кому, в конце концов, это интересно, и, положив ручку обратно в нагрудный карман, звонко захлопнул книгу, – на этом всё, – он быстро и резиново улыбнулся одними губами, – электричества у вас пока нету, но скоро мы этот вопрос решим, всего хорошего, – водрузив на голову каску майор развернулся и бодро зашагал к броневику. Автомобиль взрыкнул мощным мотором и начал неспешно разворачиваться, поочерёдно то сдавая назад, то проезжая несколько метров вперёд. Несмотря на толстую броню из внедорожника доносилось жалобное блеяние стреноженных коз, но, когда машина окончательно развернулась, мотор мощно взревел и заглушил все посторонние звуки.

– Кажись пронесло, – выдохнул Борис, наблюдая за мощной кормой бронированного монстра, исчезающей за поворотом в конце деревни.

– Да вроде нормальные ребята, – возразил Юрик, – вежливые…

– Фашисты тоже вежливые были, – вздохнул Борис и пошёл в направлении своей калитки.

    Внезапно влажный после дождя воздух разрезал звук работающей где-то неподалёку бензопилы, а через десяток секунд раздался стрекот быстрых автоматных очередей, в ответ им ударила другая, гулкая и размеренная. Очереди ещё дважды прошивали пространство, выбивая строчки выстрелов в лесной тишине, а потом всё резко оборвалось. В повисшую тишину только робко вклинивались своим жалобным блеянием четыре козы, которые галопом, не типичным для этих животных, мчались со стороны выстрелов. Борис и Юрик переглянулись и увидели в глазах друг у друга совершенно одинаковую эмоцию – страх вперемешку с отчаянием.

– Что это было? – первым озвучил Юрик одну мысль на двоих.

– Партизаны… – непонятно, то ли спросил, то ли ответил Борис, – пойдем-ка мы лучше в дом, – продолжил он и торопливо зашагал во двор.

    Зайдя в дом он выудил наугад из погреба бутылку спиртного и, сняв дрожащими руками полиэтилен с горлышка, с гулким звуком выдернул пробку.

– Ты понимаешь, что для нас в этом ничего хорошего нет? – Борис наклонил бутылку и булькающими толчками наполнил эмалированную кружку янтарной жидкостью, – чем бы там у них не закончилось, сюда вернутся, чтобы разобраться кто это и что это.

– И что нам теперь делать? – Юрик уселся на кровать, свесив ноги, и пялился на старшего товарища. Тот, закупорив пробкой бутылку, залпом осушил кружку и слегка вздрогнул, резко тряхнув головой.

– Я так думаю… – Борис не успел договорить, прерванный громким настойчивым стуком в оконное стекло.

– Эй! Дезертиры! Выходи, помощь ваша нужна! – раздался громкий хриплый бас Карпова из-за окна. Товарищи переглянулись и на ватных ногах вышли на крыльцо. Карпов стоял перед ними, сжимая рукой цевьё автомата Калашникова, щеки его разрумянились, а на губах блуждала лёгкая призрачная улыбка, – заводи свой автобус, автопомощь нужна, – сказав это он развернулся и зашагал в конец деревни. Шёл он гордо и самодовольно, посреди улицы, по-детски болтая, словно игрушку, массивный деревянный приклад старого автомата.

    Борис грузно ввалился на водительское сиденье минивэна, достал из бардачка ключ и дрожащими руками вставил его в замок зажигания. Кружка коньяка отправилась в лёгкую прогулку по сосудам и венам его оцепеневшего организма, расслабляя по пути стянувшиеся узлы нервов, омывая лёгким эфиром мысли и сглаживая острые края наваливающейся действительности. Мотор послушно зарокотал и салон тут же наполнился музыкой. Борис судорожным движением выключил звук и посмотрел сквозь слой пыли, покрывающей лобовое стекло на открывающего ворота Юрика. Щётки дворников послушно проехались по стеклу, сопровождая своё движение тонким песочным скрипом. Видимость улучшилась ненамного, но брызгать стеклоомывателем было бы ещё хуже, только кашу на стекле развёл бы. Осторожно подруливая Борис выехал на дорогу и подождал, пока сядет Юрик, который предусмотрительно занял место сзади, оставляя переднее сиденье Карпову. Последнего они догнали в самом конце деревни, возле дома Глеба и Валентины. Он запрыгнул в машину и, ловко пристроив автомат между ног, указал пальцем на дорогу:

– Там, сразу за кладбищем, за изгибом дороги ребята сломались.

    Борис сглотнул и послушно надавил на педаль газа, направляя машину в нужном направлении. Через минуту они были на месте. С одного беглого взгляда становилось понятно, что «ребята сломались» не по воле случая – перед  внедорожником лежала огромная сосна, которая оставила на капоте внушительную вмятину, остановив автомобиль на полном ходу. Дверь багажника была распахнута настежь, демонстрируя пустой салон. Внутри никого не было, ни коз, ни людей.

– Трос есть? – спросил Карпов, выпрыгивая из машины, – сейчас его сначала развернем, а потом на СТО потянем.

– А где здесь СТО? – удивлённо спросил Юрик.

– Так в лесу, – как-то просто и беззаботно ответил Карпов, – затащим – сам увидишь!

     Борис открыл багажник и стал рыться в поисках буксировочного троса, потом остановился и посмотрел на Карпова:

– Так эту махину никакой трос не потянет, лопнет на хрен!

– Ну да, как-то я не подумал, – задумчиво произнёс тот, – посмотри у них в багажнике, может найдешь чего.

– А сами-то они где? – вмешался Юрик.

– А я почем знаю, убежали наверно, – Карпов как-то странно улыбнулся и тоже залез внутрь бронемашины в поисках чего-нибудь полезного.

    Юрик, тем временем, не спеша обошёл машину, внимательно изучая повреждения. Когда он, взобравшись на ствол сосны, посмотрел на капот и лобовые стекла автомобиля, его бросило в холодный пот и замутило. Правое стекло было целое, хотя на нём и виднелись следы от попадания нескольких пуль, левое же, пробитое посреди и вырванное из гнезда, валялось на краю крыши, а из пустого проёма по капоту тянулась полоса густой тёмно-красной, почти чёрной крови в которой скользкими бесформенными сгустками расплывались комки белëсой розовой плоти. Медленно повернув голову Юрик проследил редеющий кровавый след до кустов, совсем скоро переходящих в густой лес.

– Они оккупанты, – прозвучало совсем рядом, и Юрик, дëрнувшись от неожиданности, свалился с бревна, – получили то, зачем пришли на нашу землю, – Карпов словно материализовался рядом с ним из ниоткуда. Парень согласно кивнул и, опустив глаза, отправился помогать Борису.

    В багажнике нашелся металлический многожильный трос с крюками на конце, которым соединили между собой фаркопы автомобилей. Карпов уселся за руль броневика и, рывками вращая мёртвый, лишённый гидроусилителя руль, стал выворачивать колёса, а Борис, в свою очередь, грозно взревев мотором, потянул закованную в броню громадину, срывая её с места и разворачивая. За несколько операций внедорожник удалось развернуть на дороге в противоположную сторону, и теперь он был прицеплен к эспейсу, который по сравнению с ним казался сущей малолитражкой, за скобу на переднем бампере.

– Сейчас тянешь через деревню за мост, а дальше в лес, – Карпов остановился возле открытой дверцы и давал инструкции Борису, который выслушивал их спокойно и внимательно. Глаза его подëрнулись туманной поволокой, а в голове приятно пульсировал шумный прибой виноградного брэнди, – когда фарами моргну – вправо свернёшь, а там до поляны доедешь и останавливайся, понял? – офицер с подозрением всмотрелся в лицо водителю. Борис выдержал тяжёлый взгляд и коротко кивнул, сдерживая некстати накатившую икоту. Карпов вернулся за руль броневика, громко хлопнул дверью и дважды моргнул фарами. Минивэн тронулся, и внедорожник, сдëрнутый с места натянутым в струну тросом, медленно и бесшумно покатился следом.

    Разогнаться хотя бы до третьей передачи никак не удавалось – обороты тут же падали, и двигатель начинал лихорадочно дрожать и захлёбываться, уровень температуры охлаждающей жидкости балансировал по верхней границе, вентилятор не переставая гудел под капотом, добавляя своим гулом плотности к витавшему в салоне напряжению. Постепенно гул как-то незаметно, украдкой перебрался из-под капота Борису в голову и медленно, по капле стал превращаться в тупую ритмичную головную боль, в горле пересохло, и липкая густая слюна вязала в горле тугой комок спутанных ниток. Похмелье, робко постучавшее в висок полчаса назад, теперь гулко било кувалдой по голове, как в огромную жестяную бочку. Они ехали по лесной колее уже некоторое время, когда зеркало заднего вида отразило многократные проблески фар буксируемого автомобиля. Борис, присмотревшись, увидел едва заметный поворот с колеи в лесную чащу и послушно завернул туда. Дорога стала ухабистой и тяжёлой, пришлось переключиться на первую передачу, после чего двигатель стал тарахтеть как старый советский трактор.

– Смотри, смотри! – Юрик постучал тыльной стороной ладони водителю по бедру, уставившись в окно. Тот, не поворачивая голову, скосил покрасневшие глаза и увидел стоящих возле дороги Дениса с какой-то девушкой.

– Это та самая Злата? – оживившись спросил Борис и машинально зачесал назад пятерней копну густых волос, – а ничего такая… – он выключил передачу и нажал на тормоз. Эспэйс будто выдохнул с облегчением, когда его наездник поворотом ключа заглушил стонущий от нагрузки двигатель.

    Денис и Злата стояли, держась за руки и удивлённо смотрели на внезапно вынырнувший из зарослей автопоезд. Из салона выпрыгнул Юрик и тяжело, как-то в перекат, вывалился Борис.

– Здарова, дон Жуан, – бросил Борис Денису и тут же переключился на Злату, – моё почтение, – он вежливо наклонил голову, галантно заложив руку за спину.

– Привет, Злата, – все обернулись на бас Карпова, который тоже вышел из машины и уже подходил к компании, – и третий здесь, – довольно хмыкнул он, глядя на Дениса, – это хорошо, поехали – поможешь.

– Он никуда не поедет, дядя Саша, он со мной, – твёрдо сказала Злата. Денису стало неловко от того, что он «с кем-то» и он открыл было рот, чтобы возразить и предложить помощь, но Злата оборвала его стремление в зачатке, – нет, Денис, ты никуда не пойдёшь!

– Знаете, чем подкаблучник отличается от нормального мужика? – Карпов криво улыбнулся, не сводя глаз с Дениса, потом медленно посмотрел на остальных, – подкаблучник всегда спрашивает у жены, можно ли ему пойти к друзьям, а нормальный мужик и так знает, что нельзя.

    Борис с Юриком громко и заливисто рассмеялись, Карпов тоже захохотал в голос. Рассмеялся и Денис, и только Злата плотно сжала губы и мрачно промолчала.

– Ладно, – примирительно протянул ветеран, – сами справимся, гуляйте, голубки.

– А что, собственно, произошло? – озвучил, наконец, висевший в воздухе вопрос Денис.

– Да так, ерунда… – деланно беззаботно отмахнулся Борис, – к нам патруль натовский в деревню приехал, а вот, – он указал повёрнутой вверх ладонью на Карпова, – Александр их всех убил, а мы теперь машину прячем.

– Понятно… – растерянно пробормотал парень. Злата настойчиво потянула его за руку, и вскоре они скрылись в густых зарослях стрекочущего и шумящего на все лады леса.

– Пусть движок отдохнёт, – прервал образовавшуюся тишину Борис, – закипим скоро.

    Карпов молча достал из кармана мятую пачку сигарет и какими-то корявыми и суетными движениями выковырял одну и закурил.

– Если Златку обидит, вам всем пиздец, – выпуская струю дыма, словно сам себе, монотонно произнёс он. Борис и Юрик быстро переглянулись и обменялись и так потерянными от всего произошедшего взглядами. Офицер молча докурил, после чего тщательно затушил окурок и положил его в карман, – заводи, тут недалеко осталось, – он забрался в кабину внедорожника и с громким хлопком закрыл дверь. Борис посмотрел на Юрика, пожал плечами и кивнул головой в сторону машины.

    Заехав на большую поляну он остановил машину и заглушил мотор.

– Дальше некуда, – развёл руками водитель, выбравшись из машины.

– А дальше и не надо, приехали на СТО, – ответил Карпов и, подойдя к тупой хищной морде внедорожника, стал разматывать металлический трос лебёдки. Дотянув его до дерева он сделал вокруг ствола петлю и зафиксировал карабином, – отгоняй свою в сторону, – крикнул он Борису, – сейчас сколько аккумулятора хватит в лес это говно затянем.

    Он залез в кабину и что-то щелкнул. Тут же загудел электромотор и автомобиль неловко и медленно потянул сам себя к дереву. Когда бронированный корпус наполовину скрылся под лесными кронами, электромотор, гудевший уже тонко и жалобно, окончательно остановился и замолчал. Карпов вылез из машины и открыл багажник. В руках его оказалось два больших топора. Держа их наперевес он энергичным шагом направился к минивэну, возле которого стояли и обречённо, словно кролики на удава, смотрели на его приближение Борис с Юриком. Подойдя к ним Карпов резким движением протянул один из топоров Борису, от чего тот дёрнулся и судорожно сглотнул.

– Нужно веток нарубить – танк этот закидать, чтобы с воздуха не было видно, – объяснил ветеран, – мы с тобой рубить будем, – указал он обухом на Бориса, – а ты таскать будешь, – перевёл он топор на Юрика.

    Найдя возле поляны жидкую поросль молодых тонких деревьев они принялись работать топорами.

– И что теперь? – спросил Борис, тяжело дыша и потея липкой похмельной испариной, – есть такое подозрение, что там… – он махнул рукой куда-то за спину, – ну, откуда они приехали, заметят пропажу четырёх человек вместе с машиной.

– А что мне делать оставалось? – дëрнул плечами Карпов, чёткими ударами подрубая молодую осину, – дать им спокойно уехать с мамоцькиными козами?

– Вы из-за каких-то коз вонючих четырёх человек порешили, – вмешался Юрик, вернувшийся за очередным деревом, – это нормально по-вашему?

    Карпов распрямился, поигрывая топором, и прямо посмотрел в глаза парню:

– Сегодня ты коз дашь забрать, завтра дом уступишь, а послезавтра смотришь, а в стране восемьдесят процентов польских школ, а потом поймёшь, что и сам уже поляк.

– А то, что сегодня девяносто девять процентов русскоязычных школ, это ничего, нормально? – вспыхнул Юрик.

– Юра, – Борис тоже перестал махать топором и вытер тыльной стороной ладони со лба крупные капли пота, – ты опять за своё? Ты же по-белорусски ну бум-бум, – будто в доказательство своих слов он постучал себя по лбу костяшками пальцев, – на каком языке тебя, балбесá, учить прикажешь?

    Юрик в сердцах махнул рукой и, подхватив свежесрубленную осинку, потащил её к броневику.

– А всё же, – вновь вернулся к вопросу Борис, – что делать будем, когда они вернутся за товарищами? А они ведь вернутся.

– Я так далеко не думаю, – проворчал припертый к стенке ветеран и вновь заработал топором, – Бисмарк когда-то говорил, – продолжил он, втискивая слова между сочными шлепками топора, врезающегося в молодую мякоть дерева, – никогда ничего не замышляйте против русских…

– На любую вашу хитрость, – продолжил за него Борис, – они ответят своей непредсказуемой глупостью.

– Надо же, образованный! – с нотками уважения воскликнул Карпов.

– Я историю преподавал в университете, – тяжело дыша ответил Борис, – вот ещё его высказывание: «я знаю сто способов, как выманить русского медведя из берлоги, но не знаю ни одного, как загнать его обратно». Только знаете, – он сделал паузу и посмотрел Карпову в его жёлтые выцветшие глаза, – мы не медведи, мы простые смертные с одним автоматом на всех. Вопрос тот же – что теперь?

    Карпов в ответ как-то странно улыбнулся и, выдержав осуждающий взгляд оппонента, ответил:

– Ну, во-первых, у нас теперь пять автоматов, а не один, а во-вторых, мы на своей земле, за нами правда, что-нибудь придумаем, – он ловко подбросил топор, тот совершил в воздухе несколько оборотов и послушно остановился, пойманный крепкой ладонью старого афганца, – русские всегда побеждают, ты-то, как историк, должен знать.

– Ну, вообще-то, не всегда, – с каким-то вдруг появившимся в голосе занудством возразил Борис, – вспомнить,  хотя бы, поражение в Крымской войне 1856 года.

– Пф-ф-ф, – Карпов презрительно фыркнул, – это когда они всем своим НАТО тогдашним один только Севастополь почти год взять не могли, а на Камчатке таких выхватили в Петропавловске, несмотря на троекратное превосходство в живой силе, кораблях и пушках, что их контр-адмирал с горя пулю себе в голову пустил, хороши вояки! – он громко хохотнул, и с ближайшего куста встревоженно вспорхнул десяток мелких лесных пташек, – да если бы Николай тогда с собой не покончил, совсем другой исход был бы, гнали бы мы их…– подытожил он.

– Кто мы? – в недоумении застыл собеседник.

– Кто-кто? – проворчал Карпов, – русские, понятно.

– Так ведь Николай от воспаления лёгких умер, нет? – с сомнением поправил Борис.

– Это уже потом историю подправили, а тогда все знали, от чего он умер.

– А вы сейчас откуда это знаете? – не унимался оппонент.

– Ты откуда такой любопытный?

– Ну так я, все-таки, историк, хоть и бывший.

– А я, все-таки, офицер советской Армии, хоть и бывший, – Карпов посмотрел на поляну, оценивая маскировку внедорожника, – всё, хорош, уже отсюда не понять, что там, а с воздуха тем более не разглядеть.

    Он по-хозяйски открыл багажник минивэна и забросил туда натрудившиеся топоры.

– Ехайте домой, – он дважды хлопнул ладонью по борту автомобиля, – я пешком, быстрее будет. И да! Вечером ко мне – отметим первую победу! – ветеран быстро и бесшумно скрылся в лесной чаще, а Борис, повернув ключ в замке зажигания, вновь разбудил разогретый мотор.

                            *   *   *

    Денис шёл домой окрылённый и пьяный от избытка эмоций и чувств. Расставаясь со Златой возле пирса они снова долго целовались, потом она достала из корзины их драгоценный подарок от ужиного царя и отдала одну чешуйку Денису. «Смотри, не потеряй, я свою в шкатулку к украшениям пока положу», – сказала она на прощание, и Денис спрятал золотистую пластинку в карман для зажигалки в шортах. Теперь она каким-то приятным напоминанием чувствовалась через ткань, едва ощутимо царапая ногу.

    Зайдя в дом он увидел Бориса, с энтузиазмом копающегося в погребе, под ним глухо позванивало стекло, и он то и дело поднимал на свет очередную бутылку.

– Нет, не то, – бормотал он себе под нос, – опять не то… Вот оно, – торжествуя он поднял большую угловатую бутылку и выбрался из погреба, – настоящий шотландский, как раз по случаю. Что-то мне подсказывает, что сегодня последний раз пьëм, – он истерично расхохотался, и Денис понял, что Борис опять пьян.

– А что за повод опять? – парень сел на стул и вопросительно посмотрел на старшего товарища.

– А ты что, не в курсе? Нас Карпов в гости позвал, победу отмечать будем.

– Над кем?

– А хрен его знает, – Борис картинно пожал плечами и застыл так на долгие несколько секунд, – а не всё ли равно?

– Так что, все-таки, случилось?

– Да мы в лесу всё уже пересказали, – скрипнув дверью на веранду лениво и флегматично вышел Юрик и, спрятав руки в карманы, оперся спиной о стену, – добавить особо и нечего. Приехал патруль из четырёх человек, плохого, по сути, ничего не сделали, ну… коз только взяли несколько, а дальше мы не видели – выстрелы, а потом тишина. После этот пришёл, – Юрик мотнул головой, указывая куда-то за спину, – затащите машину в лес, говорит. Вот и весь рассказ.

– И что теперь? – задумчиво протянул Денис, – а если их будут искать?

– Что значит «если»? – бодро возразил Борис, – конечно будут, а найдут нас. Вот поэтому и нужно повеселиться как следует. Всё, собирайтесь, пойдём!

    В разном настроении они вышли из дома и направились на хутор к Карпову, где уже собралась вся деревня. Невры всем составом сидели за двумя составленными столами, накрытыми большой белой скатертью. Стол был накрыт по-деревенски незатейливо, но, вместе с тем, аппетитно и красиво. Наливными боками блестели в вечернем солнце соленья в больших круглых тарелках, сало, нарезанное крупными ломтями, источало пряный запах и завлекало бледно-розовой мясной прослойкой. Была на столе и колбасная нарезка, и вскрытая пластиковая упаковка филе селедки, очевидно вытянутые бабой Нюрой из запасов постояльцев. Чуть поодаль от стола исходил ароматным дымом большой сварной мангал, на котором лежали металлические шампуры с кусками сочащегося и шкварчащего над раскаленными докрасна углями мяса. Запах жареного проникал прямиком в желудок, мягко сжимал его и предательски наполнял рот слюной.

– Проходите, садитесь, – Махлай широко провёл расставленными руки над столом, во главе которого он, собственно, и сидел, – я, как голова деревни, сегодня главный, – он хрипло рассмеялся и, обернувшись, бодро кивнул Карпову, колдующему возле мангала. Тот в ответ небрежно отмахнулся и с улыбкой покачал головой, – давайте накатим, пока мясо готовится, – Махлай, крякнув, дотянулся до бутылки и разлил в три пустующих гранëных рюмки, стоявших в ряд.

    Гости уселись на широкую лавку возле чистых тарелок и приборов, было очевидно, что их ждали. Привстав с мест они чокнулись с остальными, но выпить не успели.

– Стоять! – раздался зычный бас от мангала, – застолье без тоста превращается в пьянку, – Карпов не спеша подошёл к столу и, придвинув свою рюмку, налил себе до краёв. Остальные послушно замерли, глядя на него, – предлагаю тост – за первую победу! На нашу землю пришёл враг, и мы должны бить его везде, как говорится, на земле и на море, на холмах и на равнинах! – он опрокинул рюмку и её содержимое мгновенно исчезло в его глотке. Остальные с одобрительным гулом последовали его примеру. Ветеран деликатно вытащил из тарелки маленький огурчик и шумно занюхал, после чего с хрустом откусил половинку.

    Борис, перебирая пальцами, начал искать, чем закусить. Выпивка была, определённо, самогонкой, но в этот раз довольно высокого качества и, поэтому, не била в нос резким привкусом. Оглядывая стол он поднял глаза и встретился взглядом с сидящей напротив Валентиной, она смотрела прямо на него и лукаво улыбалась.

– Привет, – проговорила она одним лишь движением губ. Борис в ответ слегка смущённо кивнул. Валентина медленно повела взглядом с полузакрытыми веками и указала глазами куда-то за спину Борису в направлении леса и многозначительно прикрыла на мгновение глаза. Борис, дёрнувшись от нахлынувшего волнения, повернул голову и посмотрел в том направлении, а потом коротко порывисто кивнул, сдерживая вырывающуюся на свободу сладострастную улыбку.

    За столом, тем временем, шла оживлённая беседа, раздавался смех, Антон ненавязчиво бренчал что-то на гитаре, Мамоцька негромко беседовал с женой Махлая, а сам свеженазначенный глава деревни возмущался по поводу долгого ожидания шашлыка.

– Не хочу мешать вашему веселью, – вклинился в парящую за столом идиллию Юрик, – но никому не кажется, что сегодняшнее событие будет иметь нехорошие для нас всех последствия? – слово «всех» он выделил особенно и вопросительно оглядел сидящих за столом. На мгновение повисла полная тишина, Антон дал фальшивую ноту, как бы подчёркивая неуместность вопроса.

– А ты думал, – Махлай посмотрел в глаза парню, – от войны в своей стране убежать можно? Ну если ты рабом, конечно, хочешь жить, тогда да – раздвигай ноги перед каждым желающим, может и не убьют тогда, только зачем такая жизнь? Вот в чем вопрос?

– Я хочу человеком жить и не воевать против всего мира, – ответил Юрик, – я хочу частью мира быть, а не пугалом для цивилизованных людей.

    Антон в ответ ударил по струнам и странным, смешным каким-то голосом запел:

– а ëн хацеў  жыццë пражыць прыгожа,

    Ды неяк пражывалася трэвожна.

    Начальник на рабоце лае матам,

    А дома жонка выганяе з хаты.

    А сын прыносиць двойкі ды адзінкі,

    Такия вось вясëлыя карцінки.

    Дзе ж ты, дзе ж ты, дольче вита,

    Буэна виста, дзе ж, ты, дзе?

    Дзе тэкіла, маргарыта,

    Адтапырка кожны дзень?

     Над столом громыхнул раскат хохота, и Юрик как-то сразу стушевался и сник. Денис, сидящий рядом, тоже смеялся, чем особенно задел товарища.

– Выпей лучше – успокоишься, – добродушно сказал Махлай и налил всем ещё по рюмке.

– Подождите минуту, – послышался голос Карпова, – сейчас уже мясо будет.

    Действительно, не прошло и минуты, как на столе появились две глубокие тарелки с дымящимися кусками золотистого, местами тронутого огнём и подгоревшего до чёрных корок мяса. Все набросились на горячее. Мясо было нежное и сочное и буквально таяло во рту.

– А из кого шашлык? – сквозь набитый рот спросил Борис.

– Да так… – Карпов лениво отмахнулся, – из оленя одного.

    Борис и Юрик тут же перестали жевать и тупо уставились на улыбающегося повара. В памяти Юрика всплыл кровавый след на капоте и комки розовой плоти, к горлу подкатил ком и желудок сжался в спазме.

– Да из косули он, – засмеялся Денис, – я сам вчера её видел. А кстати, – он обратился к Карпову, – А как вы волков-то отогнали? Я оружия у вас не видел, – алкоголь весело разогнал кровь вместе с настроением, и парень, не стесняясь, задал не дающий покоя вопрос.

    Карпов молча наклонился и вынул из-за голенища туго зашнурованного берца охотничий нож с плоской рукояткой.

– Всегда при мне, – он перевёл тяжёлый взгляд на Юрика и добавил: – на всякий случай…

    На противоположной стороне стола как-то странно хмыкнул Глеб и улыбнулся одной стороной рта. Валентина, сидящая рядом с ним, поднялась и, положив мужу руки на плечи, что-то пошептала ему на ухо.

– Я быстро, – добавила она, удаляясь от застолья, – туда и обратно.

    Борис выждал несколько минут и, извинившись, переступил лавку и тоже направился к калитке.

– Что-то переел, наверное, пойду до ветру схожу, – пробормотал он, уходя со двора.

– А Валька куда ушла? – с хитрым прищуром спросила баба Нюра у Глеба.

– Сказала, что кабанчику дать надо, – ответил Глеб, а потом усмехнулся и добавил: – а самое забавное, что мы кабанчика-то и не держим.

    Все дружно рассмеялись и быстро, словно ничего подозрительного не произошло, вернулись к веселью. Денис находился в неком наркотическом трансе – алкоголь гулял по организму, вызывая лёгкость и эйфорию, а мысли о Злате, которые полностью заполняли собой его сознание, вызывали воздушную невесомость и странное чувство в груди, что-то вроде лёгкой ломоты. Он пойдёт, да нет, побежит к ней завтра, как только проснётся. С ним происходили необычные и волнующие процессы. Уже несколько лет он не мог, как ни старался, влюбиться по-настоящему, так, чтобы отказывал мозг и сводило зубы. И вот Злата… Денис улыбнулся сам себе и, подперев голову кулаком, уставился на вечереющее небо.

    Юрик сидел злой, и шум алкоголя в голове его только лишний раз раздражал. Его выбесил Антон со своей глупой песней, и кулаки, спрятанные под столом, то и дело сжимались и разжимались.

– Антоха, – неожиданно для себя воскликнул Юрик, – а подраться слабо? Или только языком можешь?

    Антон молча приставил гитару к дереву и вышел из-за стола. Сделав пару разминочных движений он застыл в обычной позе, опустив руки и глядя на Юрика. Тот в свою очередь подошёл к Антону и принял боевую стойку.

– Ну давай, чего стоишь? – Юрик пружинисто переминался на ногах и качал торс вправо и влево, – начинай!

– Ты начинай, – спокойно ответил Антон.

    Юрик сделал выпад и хуком с правой ударил соперника в лицо. Антон отшатнулся и согнулся, закрывая лицо ладонями.

– Ты что, дебил?! – заорал он, – ты мне зуб выбил! – он подставил ладонь и сплюнул в неё чёрный окровавленный зуб.

– Антоха! – с осуждением воскликнул изрядно захмелевший Махлай, – ты чего не защищаешься?

– Да я думал – он шутит! – сквозь ладонь, прижатую ко рту, пробормотал Антон.

– Да-а-а, – протянул Карпов, – воин из тебя никакой. А давай со мной! – он перевёл взгляд на Юрика, который по-прежнему стоял с поднятыми кулаками.

– Да ну вас! – бросил в сердцах тот и, опустив руки, зашагал прочь со двора.

– Ну хоть от зуба гнилого избавился, – окончательно успокоившись сказал Антон и снова уселся за стол, – налей мне  рот прополоскать, – он протянул Махлаю рюмку, и тот послушно наполнил её до краёв.

    Денис остался один из своей компании, но неловкости не ощущал, за столом царило веселье и умиротворение. Антон снова взял гитару и запел что-то смешное и задорное, Махлай ловко разливал и опрокидывал рюмки, а Карпов без устали подносил на шампурах румяное мясо. Обстановка казалась доброй и родной, Денис неверной рукой поднял наполненную рюмку и, не ощущая уже вкуса, выпил залпом.

                             *    *    *

     Борис, выйдя за калитку, сразу свернул с тропинки и оказался в зарослях кустов, предвосхищающих густой налибокский лес. Пробравшись сквозь царапающиеся нитки плотной поросли он, наконец, выбрался на свободное пространство среди сосен и ëлок вечернего леса. Солнце уже скрылось за верхушками деревьев и воздух, остывая от зноя летнего дня, будто бы наполнялся синими, а местами даже фиолетовыми тенями, удлиняющимися каждую минуту, заполняющими собой все уголки трескучего древнего леса.

– Валя, – шёпотом прокричал Борис, – ты где?

     Ответом ему послужил протяжный клекот аиста с высокой верхушки коренастой липы, а потом с болот донёсся уже знакомый бас: "у-ха-ха-ха-ха". Борис осмотрелся по сторонам и раздосадовано упёрся кулаками в бока. Внезапно глаза ему закрыли холодные тонкие ладони. Мужчина, улыбнувшись, накрыл их своими и на ощупь пробежался пальцами по тонким суставам и длинным, удивительно ухоженным ногтям Валентины. Обручальные кольца на безымянных пальцах глухо цокнули, случайно встретившись и, будто бы застеснявшись, разбежались, рассеялись среди пальцев, блуждающих и сплетающихся друг с другом. Борис развернулся и упёрся взглядом в изумрудные глаза напротив. Обхватив женщину за талию он жадно впился в её губы. Поцелуй получился долгим и горячим. Тяжело и часто дыша он запустил ладони под клетчатую рубашку и, задрав её, провёл руками по гладкой спине. Продолжая движение он потянул полы рубашки вверх, но Валентина властно остановила его движение.

– Я сама, отвернись, – она медленно принялась расстегивать пуговицы на рубашке, но, дойдя до середины, остановилась и с претензией посмотрела на Бориса. Тот деланно закатил глаза и, переступая с ноги на ногу, медленно отвернулся.

– Ну скоро ты уже? – прошептал он, теряя терпение, но в ответ ему прозвучала только тишина и звуки ночного леса, – Ва-ля, – разделяя слога повторил он и резко развернулся. Рядом никого не было. Борис устало хмыкнул и осмотрелся по сторонам, – Валя, ты где? Не время! Выходи! – но вокруг была полная пустота, да вечерняя мгла всё больше расползалась, вылезая из укромных уголков леса на незанятые ещё пространства. Не желая даже допускать мысль о глупом розыгрыше Борис озирался по сторонам в тщетных попытках рассмотреть в сгущающейся тьме женский силуэт. Через несколько минут, поняв, что он здесь в самом деле один, мужчина вздохнул и поплëлся обратно. Забравшись в густые кусты он, ориентируясь на весёлый шум застолья, начал пробираться сквозь заросли. Но кусты становились плотнее с каждым шагом, и колючки на их ветках цеплялись за одежду и больно царапали голые участки рук, шеи и лица. Борис остановился и изо всех сил всмотрелся сквозь заросли, надеясь рассмотреть свет фонарей во дворе Карпова, но не было ни света, ни звуков застолья. Всё как будто в одночасье пропало, или над ним решили вот так подшутить. Полный решимости он ринулся вперёд, раздирая руки острыми шипами, которые, казалось, стали металлическими. Упругие ветви заплетали ноги и туго натягивались на груди, идти становилось тяжелее с каждым шагом, и вот Борис, тяжело дыша, остановился и в отчаянии почти повис на длинных спутанных прутьях этой упрямой, какой-то дьявольской лозы. Сердце подпрыгивало, ударяясь в горло тупым комом панического приступа. Он судорожно начал вертеть головой, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь. Он был готов уже заорать во всё горло, и будь, что будет, главное, чтобы его услышали и выручили, а он уж что-нибудь придумает, наплетëт, когда, вдруг, стянувшие его плети ослабли и, словно по чьей-то воле, расступились в стороны. Выдохнув набранный для крика воздух Борис аккуратно, почти не оцарапавшись более, выбрался из кустов. Но оказался он не на дорожке к дому, а снова на поляне, только уже на другой. Сквозь частокол сосен прорывался тусклый оранжевый, инфернальный какой-то свет, то ли закатный, то ли рассветный, трава на поляне была пожухлая и бесцветная. На краю пустыря Борис разглядел какое-то бледное сгорбленное существо, сидящее на куче чего-то… Мусора, что ли, или листьев. Существо располагалось спиной к человеку, порывисто дергало головой на тонкой шее и издавало странные звуки, смесь влажного чавканья и кошачьего мурлыканья. Кожа его была голой и, казалось, даже прозрачной, источающей слабое бледное сияние. Присмотревшись Борис увидел протекторы массивных армейских ботинок, выглядывающих из кучи… Мусора? Нет! Его окатило волной холодного липкого пота. Это была не куча мусора или листьев, это было тело человека, разорванное, скорее даже разваленное на рыхлые скользкие куски, отливающие тусклым бордовым блеском в трепещущем оранжевом свете. Борис понял, что это один из военных, которые были сегодня в деревне, он сделал шаг назад, и под тапком предательским выстрелом треснула сухая ветка. Существо мгновенно повернуло голову, и на человека уставились мерцающие тусклым красным огнём глаза. Большой круглый рот, усеянный острыми, как иглы и такими же тонкими зубами, чёрными от крови, сомкнулся в хищном оскале, и мерное мурлыканье сменилось на низкий утробный рык. Позвоночник от копчика до мозга пронзила острая молния, сердце заколотилось в бешеном ритме, в ушах загремело товарняком, идущим через мост на полном ходу, а существо опустилось на четыре лапы, или что там у него было, и всем телом прижалось к земле, готовясь к прыжку. Борис ринулся влево, вдоль колючей поросли и услышал, как за его спиной в кусты врезалось и тут же бросилось следом за ним пружинистое тело жуткого существа. Он так не бегал, наверное, со времён службы в армии, бежалось легко и невероятно быстро, словно и не было тридцати восьми лет за спиной и десяти килограммов лишнего веса. Спустя бесконечную минуту дикого галопа по ночному лесу Борис понял, что никто уже за ним не бежит. Сначала порывисто, не снижая скорости, он несколько раз обернулся вправо и влево, а потом, перейдя на бег трусцой, оглядел пространство у себя за спиной. Там никого не было. Борис остановился и, уперев руки в колени, исподлобья посмотрел на лесную чащу, оставленную за спиной. Только сейчас лёгкие стали гореть, отдавая в зубы ноющей ломотой. Тяжело дыша он сплюнул густой тягучей слюной и сел на корточки. Медленно до него стало доходить, что он находится чëрт знает где и дорогу в деревню самостоятельно найдет едва ли. А звать на помощь, учитывая, что где-то рядом бродит эта бледная тварь, совсем не хотелось. Отдышавшись он поднялся с корточек и медленно побрёл по лесу, тыкаясь наугад в поисках просветов среди густых зарослей. В голове была полнейшая каша – Валентина, глупый розыгрыш, тварь, поедающая человека… Алкоголь, выпитый за столом, уже полностью растворился в гуляющем по организму адреналине и напоминал о себе только тупой пульсирующей болью в правом виске. Неожиданно за деревьями показался просвет и слабое мерцание серебряного света. Борис ускорил шаг, но вскоре разочарованно увидел небольшое лесное озеро, отражавшее свет растущей луны, насмешливо глядящей на блуждающего в бескрайней чаще человека. Обречённо вздохнув он упёрся руками в бока и окинул озеро взглядом. В отражённом свете он чётко рассмотрел силуэт человека с удочкой на противоположном берегу водоёма. Стараясь не создавать лишнего шума (перед глазами всё ещё стояла окровавленная пасть монстра) Борис торопливо зашагал вдоль топкого берега к одинокой фигуре. Под ногами громко чавкал прибрежный ил, и, то и дело, между пальцев просачивалась холодная болотная жижа. Приблизившись к таинственному рыбаку Борис понял, что это не взрослый, судя по фигуре, это был мальчик лет десяти-двенадцати.

– Мальчик, не пугайся, я только… – начал было он, но, остолбенев, уставился на лицо обернувшегося ребёнка. Это был Женька, его старший сын… Он сидел на берегу в белоснежном кимоно, держа в руках самодельную деревянную удочку и смотрел на Бориса.

– Папа? – удивлённо спросил мальчик, – а ты что здесь делаешь? Ты же ушёл от нас. Я с тренировки иду, решил, вот, порыбачить, – он как-то виновато улыбнулся и перевёл взгляд на покачивающийся в воде косой поплавок.

    У Бориса под ногами поплыла земля,  ватной походкой он подошёл к сыну и, опустившись на колени, крепко его обнял. По его щекам сами собой, будто прорвав плотину, найдя наконец путь на свободу, потекли слëзы.

– Сынок, прости, прости, – он крепко сжал сына в объятьях, дышал запахом его русых, слегка кудрявых волос, гладил ладонью по затылку, по спине, – я вернусь к вам, я так соскучился, а где Артёмка?

    Вдруг он ощутил, что плечи сына стали какими-то твëрдыми и грубыми, ладонь оцарапалась о шершавую, точно у старого дерева, кору. Борис отпрянул и увидел, что обнимает трухлявый пень, кишащий чёрными жирными сколопендрами, сороконожками и маслянистыми жуками, лениво копошащимися в его гнилом нутре. Оглядевшись он увидел, как сын в белом кимоно удаляется, ловко перепрыгивая через кочки и стволы упавших от старости деревьев, стремительно растворяясь в тёмно-фиолетовой черноте, густо заполнявшей лес.

– Женя! Постой! Куда ты? – Борис вскочил на ноги, стряхивая с рук и плеч чёрных насекомых, и побежал вслед за сыном.

– Боря, ты куда делся? Мы тебя ждём, – раздался из-за спины женский голос. Мужчина остановился и медленно обернулся на звук. Это была его жена, – возвращайся, все заждались, – она добродушно улыбнулась и наклонила голову на бок. Борис смотрел на свою жену и упорно не мог вспомнить, как её зовут. Он подошёл поближе и с облегчением понял, что ошибся – это была не она, напротив стояла, лукаво улыбаясь, Валентина, – все заждались, пойдём за стол, – повторила она.

– Слушай Валя, – Борис замялся и потупил взгляд, – меня что-то глючит не по-детски… – он снова посмотрел на Валентину, но вместо неё стоял Глеб. Он хмуро смотрел на соперника, и глаза его слабо мерцали красным светом.

– Ну как моя жена на вкус? – процедил он сквозь зубы. Борис растерянно открыл рот, но слова застыли, так и не сорвавшись с губ, потому, что внешность Глеба начала стремительно меняться. Его странной треугольной формы голова начала удлиняться, макушка заострилась и вытянулась вверх, превращая голову в уродливую пирамиду, обтянутую бледной кожей. Уголки рта разошлись в стороны, треснув и превратив рот в широкую расщелину с маленькими заострёнными зубами. Они располагались рядами, как у акулы, и тускло желтели в раскрывающемся в страшном медленном зевке рту, точнее в ужасной нечеловеческой пасти. Борис неподвижно стоял и, точно мышь перед гадюкой, внимательно смотрел, как между зубов вырастает, удлиняется, набухает жирный круглый язык, покрытый струпьями и сочащимися жёлтым гноем бородавками. Внезапно, словно превратившись в змею, тёмно-бурый язык метнулся вперёд и обвил шею человека… Дыхание сразу перехватило и до слуха донёсся странный тонкий писк. «Это я, что ли, так запищал?», – успел подумать Борис, и в глазах начало темнеть. Существо, бывшее недавно Глебом, открыло пасть настолько широко, что всё пространство перед глазами закрыл абсолютно чёрный, беспросветный зев чудовищной глотки, куда Бориса затягивал сдавивший горло жгут безобразного языка. «Я озерница, а муж мой – кадук, и он тебя заберёт», – мелькнула последняя мысль, а потом стало темно.

На утро после застолья обнаружилось, что Борис не ночевал дома и с утра тоже не объявился. Денис, как уже повелось, пораньше убежал на свидание к Злате, а Юрик валялся на кровати с телефоном в руках. На душе у него было погано. Не от того, что он подрался с Антоном, он-то, как раз, получил по заслугам, да и вообще, нужно уметь защитить себя, слабак! Погано было от самой ситуации. Он чувствовал себя чужим в деревне, над ним откровенно смеялись и не уважали. Денис со Златой днями пропадает, Борис, вон, и тот с чужой женой сумел роман закрутить, а Юрику было невыносимо скучно в этой глуши: люди все какие-то имбицилы, электричества нет, заняться нечем… Тупо посмотрев в иконки на экране смартфона, он выключил его и положил рядом с собой. Батарея показывала пятьдесят два процента, а день едва только перевалил за полдень. Отдать Денису на зарядку можно будет только завтра утром, а впереди ещё целый день.

   Юрик откинулся на подушку и уставился в потолок. В затылок что-то неприятно укололо, и он на ощупь вытащил из подушки маленькое гусиное пёрышко. "Надо же, на настоящем гусином пуху", – лениво проползла мысль. Глядя на пёрышко он начал вращать его в пальцах в такт хода больших настенных часов. Вскоре он понял, что их мерный двойной перестук его просто-таки бесит. Парень поднялся с кровати и, перегнувшись через швейную машинку, попытался остановить маятник часов, но как только он убирал палец, тот медленно и упрямо начинал раскачиваться, подгоняя тонкие стрелки и ударяя чем-то невидимым в деревянный корпус. Стук снова нарастал и, казалось, назло упрямому человеку становился ещё громче. Он снял часы со стены и осмотрел их со всех сторон в поисках батарейки, но никакой крышки не нашёл, часы будто были вытесаны из цельного куска дерева. Повесив их на место, Юрик уселся на диван и внимательно осмотрел комнату. Косые лучи солнечного света, врывающиеся в комнату сквозь узкие окна, переливались частицами пыли, сверкающей в ярком потоке. Пыль медленно плыла по освещëнному участку, не спеша вращалась и ярко блестела, а потом, дойдя до границы луча, исчезала без следа, точно её здесь и не было. Юрик с шумом выдохнул и порывисто поднялся с дивана, рассматривать пыль – это уже слишком!

   Выйдя на крыльцо он тоскливо осмотрел скучный двор. Забрызганный грязью минивэн со всех сторон окружили суетливые куры, выискивающие что-то съедобное в траве. В сарай вели две двери, одна была открыта, и через неё туда и обратно сновали пёстрые несушки, за второй, закрытой, раздавалось размеренное и довольное похрюкивание. Рядом с сараем покосилась сломанным хребтом коньковой балки старая, уже вросшая в землю фундаментом хата. Дверь её была закрыта на обыкновенный ржавый засов. Юрик посмотрел по сторонам и подошёл к запертой двери. Засов скрежетнул ржавчиной и, нехотя, поддался, дверь тоже не желала добровольно открываться, и отворилась только за несколько приёмов, издавая при этом скулящие и рычащие звуки. Уже привыкнув к низкой притолоке двери в доме Юрик нагнулся и поднырнул под верхнюю перемычку в прохладный полумрак старой хаты. На лицо тут же налипла тягучая сеть паутины, и он гадливо смахнул с себя цепкие нити паучьего кружева. Осмотревшись вокруг, в первый момент он пожалел, что не захватил с собой мобильный с фонариком, но, спустя минуту, глаза привыкли к темноте, и получилось рассмотреть обстановку внутри. В небольшом предбаннике были свалены ржавые чугунки, ухваты, лезвие от косы, топор без топорища, дырявый эмалированный тазик и всякое барахло. На конце длинного деревянного черенка была прибита, очевидно через отверстие от пули, немецкая каска, вся покрытая засохшей коричневой коростой. Сразу было понятно, что это приспособление для ассенизации деревенского туалета. В футляре для баяна оказался вполне новый инструмент. Юрик слегка раздул меха и, чтобы сложить их обратно, нажал на круглую кнопку на самом краю клавиатуры. Баян запищал пронзительно и жалобно, парень поморщился и виновато уставился на открытую дверь, пока меха бесконечно долго выдували воздух из маленького отверстия под клавишей.

   Аккуратно закрыв футляр он шагнул в большую комнату. Было сразу понятно, что сюда давно уже никто не заходил – полки, стоящие вдоль глухой стены, были покрыты толстым слоем густой сизой пыли. Парень приблизился и стал изучать содержимое полок. Множество банок, склянок и пузырьков с непонятным содержимым, похожим на измельчённую сухую траву, стояли в ряд не по размеру и не по высоте, на леске над ними висели высушенные и скрюченные куриные лапки. В литровой банке что-то медленно вращалось, оседая на дно, будто банку только что поставили на полку. Присмотревшись Юрик увидел в банке две половинки разрубленного им ужа, которые кружились в прозрачной жидкости и медленно опускались вниз. Лицо парня перекосилось в омерзении, и он брезгливо отвернулся от неприятной находки. Рядом стояла ещё одна банка, в которой находилось что-то похожее на малиновое варенье, но внутри ярко-красной массы что-то отчётливо и ритмично пульсировало. Юрику стало не по себе, и он сделал шаг назад от стеллажа. Нога задела высокую пустую бутылку, та упала на бок и, издав глухой звук, покатилась по полу и громко застучала, пересчитывая каждую половицу. Через мгновение за старой печкой послышалось копошение и шорох. Юрик застыл на месте и с испугом уставился на грязную шторку, отделяющую комнату от маленькой лежанки за печкой.

– Сейчас, сейчас, – послышался едва различимый шёпот, – сейча-а-а-с, – шторка неуловимо дрогнула, и за ней раздалось шумное дыхание, словно кто-то внезапно проснулся раньше будильника и в нерешительности лежал, не зная, то ли вставать, то ли ещё попытаться заснуть. На мгновение всё стихло, а потом ударил в уши и резанул по коже гулкий звук ударивших о пол ног, нет, подкованных металлом сапог. Юрик начал пятиться к выходу, не отрывая глаз от тускло-белой с какими-то мелкими рябыми узорами шторки.

– Сейчас, сейчас, – снова донеслось из-за шторки, и она плавно отъехала в сторону по шнурку, тянущемуся от печки к стене. Из-за выцветшей материи медленно показалась чёрно-лиловая голова лошади, – сейчас, сейчас, – повторила голова, неуловимо шевеля губами, и, повернувшись в бок, посмотрела на Юрика абсолютно человеческим глазом. Парень открыл рот для крика, но тот, словно в ночном кошмаре, застрял в груди и вырвался наружу каким-то свистящим шипением. Лошадь, тем временем, не спеша выходила из-за шторки. Непонятно, как она могла поместиться за печкой, но теперь она начала заполнять своим массивным крупом всю комнату.

– Сейчас, сейчас… – вновь пробормотала лошадь, будто рождаясь из маленького закутка в углу хаты. Тут к Юрику вернулась способность мыслить и действовать, и он метнулся к выходу. Выбежав в небольшие сени он резко завернул и рванулся в открытый, сияющий дневным светом дверной проём. Лоб тут же пронзила вспышка боли от удара о низкую притолоку, Юрик охнул и накрыл рукой ушиб. Между пальцев побежала горячая струйка. Второй рукой он рванул тугую дверь, та закрылась до половины и остановилась, заклинившись о пол, а изнутри послышался копытный перестук, злое фырканье и это ужасное «сейчас…». Навалившись плечом на дверь перепуганный парень одним движением захлопнул её и ловко, точно проделывал это сотни раз, задвинул ржавый засов в паз. С той стороны в дверь ударили и его отбросило на пару шагов от неё.

– Твою мать! Твою мать! – повторял Юрик, тяжело дыша и вытирая со лба кровь, – что это?!

    Вдруг воздух наполнился свистящим гулом, и перепуганный насмерть парень опрометью бросился на крыльцо дома. Гул приближался и, по мере увеличения, превращался в рассекающий треск вертолётного винта. Юрик почти с радостью, ухватившись за признак реальности этого мира, увидел низко летящий военный вертолёт. Он шёл так близко к поверхности, что почти задевал верхушки лип и берёз, которые гордо возвышались в Неврах над остальными, в основном плодовыми, деревьями. Зачарованно, как в детстве, парень проводил взглядом хищный бронированный силуэт, на мгновение напряжение схлынуло, рассекаемое стремительными лопастями, но, по мере удаления вертолёта, волнение и паника вновь возвращались, стучались, кричали прямо в уши. «Сейчас,сейчас…», – гудело в голове. Вернувшись в комнату он залез на кровать с ногами и прижался к металлической решётке высокой спинки. Немного успокоившись Юрик пришёл к выводу, что стал жертвой галлюцинации, видно что-то вдохнул в старой хате. Такое умозаключение благодарно и податливо принимал разум, но иррациональный страх перед необъяснимым шевелился внутри беспокойным червём. За весь оставшийся день он пару раз выбегал из дома по нужде, а всё остальное время просидел на кровати. Ещё дважды над деревней пролетал вертолёт, наполняя густой летний воздух своим взволнованным гудением и стрекотом.

    Ближе к вечеру, когда солнце уже бросило на жёлтую пыльную дорогу длинные тени придорожных деревьев, домой вернулся  Денис. Он что-то довольно мурлыкал себе под нос и бесцельно суетился, бродя по комнате.

– Юра, давай уборкой займёмся, – сказал он наконец, досконально осмотревшись, – ко мне завтра Злата обещала прийти, посмотреть, как мы живём.

    Юрик в ответ проворчал что-то непонятное и, поднявшись с кровати, начал вяло собирать с пола валяющиеся там носки, какую-то одежду и следы пьянства Бориса в виде пустых бутылок, пробок и обрывков акцизных ярлычков.

– А Бориса что, до сих пор не было? – вдруг вспомнил Денис про пропавшего товарища. Юрик отрицательно покачал головой, продолжая уборку, – так надо искать идти, мало ли, что с ним случилось, – Денис отложил в сторону веник и удивлённо посмотрел на друга.

– Да бухает где-нибудь, – флегматично ответил тот.

– Целый день?

– С него станется…

– Нет, так не пойдёт, пойдём по деревне пройдёмся – порасспрашиваем.

    Оставив уборку они вышли из дому и отправились на поиски Бориса. Проходя через двор Юрик незаметно, таясь сам от себя, покосился на черноту маленьких окошек старой хаты. Ему показалось, что в глубине помещения он увидел какое-то движение, неторопливое копошение огромного чëрно-лилового тела. Он тут же отвёл глаза и поторопился покинуть двор вслед за Денисом.

    Первым они посетили Антона. Тот сидел посреди двора и ковырялся в моторе старой «Явы». На его лице и руках чернели масляными разводами следы длительной работы.

– Ну вы вообще, конечно, вместе живёте, а ничего не знаете, – улыбнулся Антон, не отрываясь от работы, – они же с Валькой роман замутили, сейчас где-нибудь в лесу зашкерились и оттягиваются.

– А муж её, Глеб, что, не в курсе? Жены второй день дома нету, – удивился Денис.

– Ну… – Антон почесал затылок, пытаясь сформулировать мысль, – ему это нравится, что ли, такие у них отношения.

– Понятно, – проворчал Юрик, не глядя в глаза Антону, – я сразу сказал, что бухает где-то, пойдём домой.

– Ладно, – Денис развёл руки в стороны, – спасибо за информацию, а то мы уже волноваться начали.

– Да не за что, обращайтесь, – Антон снова улыбнулся, обнажая зияющую чернотой прореху в верхнем ряду зубов.

    Домой возвращались молча. По дороге мимо них, поднимая пыль, не спеша протрусили козы, обтекая встречных людей с обеих сторон, словно прилив одинокие рифы. Следом, виляя по сторонам, проехал на велосипеде подгоняющий животных вскриками Мамоцька. На дежурное «доброго дня» от вежливого пастуха парни синхронно кивнули в ответ.

    В дом уже забрались сумерки, и из углов таинственным мраком на постояльцев пялилась деревенская густая темнота. Юрик залез под одеяло и уставился через окно на небольшой кусок улицы, «сейчас, сейчас…», – прогудели в голове шелестящие слова лошади, и тело покрылось каплями холодного липкого пота. Вдруг в поле зрения за окном медленно вплыла Валентина, идущая к колодцу с пустым ведром. Юрик воспринял этот факт как-то равнодушно и безразлично, он задернул занавеску и отвернулся от окна. Спал он неспокойно и сумбурно, всю ночь снились какие-то кошмары, которые он не запомнил.

    Утро ввалилось в комнату, как непрошенный гость, и тут же зажгло свет, разбудило уличных петухов, а следом и собак. На Дениса и Юрика утро произвело разное воздействие. Первый проснулся бодро и тут же отправился заниматься утренними процедурами, второй же, напротив, вырванный из липкого тягучего сна, долго валялся в постели, растирая глаза и периодически проваливаясь в лоскутную дремоту. Погода за окном резко испортилась за ночь, и мелкая противная морось то и дело начинала назойливым бисером сыпаться с хмурого, совсем не июньского неба. Позавтракав они приступили к заброшенной вчера уборке, когда за окнами, грозно рыча и стуча подвеской, промчался на большой скорости автомобиль. Парни, не сговариваясь, выбежали со двора и увидели удаляющийся в сторону леса военный внедорожник.

– Ну вот, началось… – мрачно произнёс Юрик, –  скоро, думаю, и остальные прибудут. Предлагаю прятаться, и как можно быстрее.

    Денис растерянно наблюдал за уменьшающимся за речкой броневиком и стремительно пытался придумать, что делать дальше.

– Думаю, ты прав, давай пока куда-то зашьëмся, пересидим, – он порывисто огляделся по сторонам, – вон, в старую хату давай.

    Юрика передёрнуло от одной мысли о маленькой перекошенной двери, он приложил усилие, чтобы сохранить спокойствие и ответил:

– Да не, так себе место, полезли лучше в курятнике на сено на второй этаж, оттуда и улица просматривается.

    Денис согласно кивнул, и они решительно направились в курятник. Проходя мимо осиротевшего без пропавшего хозяина минивэна он с тревогой посмотрел на минские номера, сигнальными огнями выдававшие своих пассажиров, но снимать их уже не было времени. Забравшись на второй этаж сарая по ветхой приставной лестнице, угрожающе скрипевшей при каждом касании, они с Юриком уселись возле фронтона, заколоченного необрезными досками, и сквозь крупные щели стали с тревогой наблюдать за улицей.

                  *       *      *

    Бронированный хаммер стремительно мчался по ухабам, выдавая мелкую дрожь в багажнике, где было сложено оборудование и оружие. Дорога была ужасная, ветки придорожных деревьев хлестали по бортам упругими плетями, машина то и дело подпрыгивала, и Вацлаву приходилось в такие моменты придерживать рукой сползающую камуфляжную каску, слегка ему великоватую и от этого свободно болтавшуюся на голове. Погода сегодня, словно хмурясь вторжению чужаков, была пасмурная и холодная. Низкие тяжёлые тучи рваными клочьями плыли по серому размокшему небу, а едкий противный дождь резкими порывами стегал автомобиль по стёклам, оставляя на них россыпь мелкого бисера.

    Вацлав Новак, двадцати двух лет отроду, был прикомандирован к разведывательному отряду капитана Вишневского, который сейчас молча сидел на переднем сиденье и красными с недосыпа и похмелья глазами сверлил узкую лесную дорогу, стремительно выбегающую навстречу тяжёлому Хаммеру. С тех пор, как два дня назад пропала группа майора Верпаковского, в штабе все будто взбесились. До этого дня война, или, как её называло польское высшее руководство, гуманитарная миссия (и откуда такое стремление придумывать подменные понятия?) проходила, если можно так сказать, в штатном режиме. Ни о каких партизанах и речи не шло, заходили в населённые пункты, назначали администрацию и всё. Да, местные смотрели враждебно, но никаких актов агрессии, ни разу. И вот группа Верпаковского… Маячок в их машине работал и показывал местоположение где-то в лесу, но с вертолёта обнаружить автомобиль не удалось, поэтому и послали отряд капитана Вишневского. Если разобраться, то капитан отрядом не руководил, занимал номинальную должность командира. Командовали всем два американца. Вацлав до сих пор не знал, какие у них звания и как их зовут. Они называли друг друга Джимбо и Чет, какие-то собачьи клички, а не имена. Американцы постоянно перешучивались и много смеялись, в том числе и над поляками, не понимающими их скомканный бесконечной жвачкой булькающий английский. Вацлав был при них переводчиком, но даже он,  отучившийся в университете Сивитас в Варшаве по специальности «международные отношения», часто не разбирал их произношение. Мать у него была русская, благодаря чему парень прекрасно владел и русским языком, поэтому он переводил и для своих соотечественников с русского на польский. Воин из него был так себе, несколько раз ему довелось стрелять из автомата на полигоне, но попадал он исключительно мимо цели, взрывая землю возле мишеней маленькими пылевыми гейзерами.

    И вот теперь, трясясь на жёстком сиденье бронированного хищника войны, он тоскливо смотрел в окно на однообразный лес, такой родной, но, всё же, чужеземный и угрожающий. Боковое стекло мелкой моросью покрывали капли то ли тумана, то ли назойливого дробного дождя. Взгляд выхватил в сплетении стволов одинокую косулю. Она стояла и пережевывала траву, бойко двигая нижней челюстью. Проводив подвижной головой пролетевший мимо внедорожник она отстранённо отвернулась и отщипнула новый пучок сочной влажной растительности.

– I hope I shoot someone today, – перекрикивая шум произнёс Чет и громко засмеялся. Вишневский, не заморачиваясь приличием, тут же повернулся к Вацлаву и попросил перевести.

– Надеется подстрелить кого-нибудь сегодня, – перевёл Вацлав.

    Вишневский пренебрежительно махнул рукой и, откинув голову на подголовник, закрыл подернутые красной паутиной капилляров глаза. Подголовник послушно повторял все судороги и удары жёсткой подвески, и капитан плотно сжимал губы и морщился при каждом спазме бронированного корпуса хаммера.

    Головная машина ушла далеко вперёд в поисках маячившего устойчивым сигналом автомобиля майора Верпаковского, а их броневик шёл вторым из колонны, включающей три новых хаммера, выгодно выделяющихся на фоне своих аналогов увеличенным слоем брони, защищённой башенкой с крупнокалиберным пулемётом, работающим на триста шестьдесят градусов и одновременной подкачкой всех четырёх колёс. Защищённым, тем не менее, Вацлав в этой коробке себя не чувствовал, Джимбо гнал так, что, казалось, они вот-вот опрокинутся в кювет или встретятся с деревом. Наконец, лес немного расступился, и дорога стала шире. Справа показалось подёрнутое густым туманом старое кладбище. Вацлав зачарованно впился взглядом в древние каменные надгробья и кресты, его всегда тянуло к чему-то загадочному и таинственному.  Вдруг тормоза беспощадно рванули пассажиров вперёд, и хаммер, прочертив протектором борозды в размокшем грунте, резко остановился на развилке. Джимбо молча указал пальцем на одинокий дом, стоящий на хуторе, и, не дожидаясь остальных, выпрыгнул из машины и, кутаясь от мороси, поспешил к калитке. Вацлав и Чет поспешно хлопнули дверями и последовали за товарищем.

– Хэй! – Джимбо грохнул кулаком в калитку. В ответ послышался громовой лай двух собачьих глоток и громкие шлепки тяжёлых лап о влажную траву. Отпрянув от содрогнувшегося под тяжёлыми телами забора Джимбо заглянул во двор. В чёрном клеёнчатом дождевике перед большой колодой стоял человек и отвесными чёткими ударами топора рубил безобразную кровавую тушу. Крови на боках колоды почти не было, сразу чувствовалась рука опытного охотника.

    Вацлав подошёл к калитке и громко позвал хозяина универсальным словом «уважаемый». Фигура в дождевике на мгновение застыла, а потом медленно повернулась в сторону внезапных гостей.

– Я вас не звал, знаете, куда идти?

– Мы спросить только хотим, – прокричал Вацлав, вставая на носочки за калиткой, – собак уберите, пожалуйста.

    Человек пристально изучил гостя жёлтыми выцветшими глазами, потом хмыкнул в рыжие усы и коротко свистнул. Собаки тут же отпрянули от забора и, поджав хвосты и припадая к земле, скрылись за домом. Джимбо плечом оттеснил Вацлава и открыл калитку. Трое вошли во двор и приблизились к хозяину. Возле колоды с торчащим в ней топором стоял большой эмалированный таз, в котором лежали куски порубленного мяса. Чет покосился на красно-белую массу из мяса, костей и каких-то тягучих плев, и по его лицу пробежала судорога омерзения.

– Что скривился? Собак чем-то кормить нужно, – сквозь зубы процедил Карпов и положил ладонь на рукоятку топора.

– Ask him, – сказал Джимбо Вацлаву и кивнул в сторону Карпова. Тот, услышав иностранную речь, с интересом осмотрел американца.

– А что это за гондоны с тобой, пиндосы, что ли? – спросил он у молодого поляка. Вацлав не смог сдержать улыбку и опустил голову, разглядывая носки своих ботинок.

– What the fuck did he say? – взвился Джимбо, с яростью посмотрев в глаза Вацлаву.

– Я сказал, что ты, и ты, – хозяин по очереди ткнул указательным пальцем в обоих американцев, – гондоны, ферштейн?

    На лице у Чета заиграли желваки, он исподлобья посмотрел на Карпова и положил руку на корпус автомата, висящего у него на груди.

– К вам позавчера должны были приезжать военные, – Вацлав решил разрядить обстановку и задал человеку в дождевике интересующий их вопрос, – для назначения администрации. Скажите, они здесь были?

– Приезжали какие-то, – равнодушно ответил тот, – про великую Польшу нам втирали. Потом уехали.

– А куда уехали?

    Карпов прикрыл глаза и пожал плечами. Вацлав перевёл американцам короткий разговор, Джимбо в ответ сказал что-то по-английски.

– Где у вас собрание местных жителей можно провести? – обратился переводчик к хозяину дома.

– В старом магазине, там и прошлый раз ваши собрание проводили. Дальше по деревне проедете, по правой стороне увидите, не промахнётесь.

– Оповестите жителей и сами приходите, мы будем ждать возле здания.

– Хорошо, – лениво протянул Карпов и направился в дом, – переоденусь только, – бросил он через плечо и скрылся за дверью.

    Джимбо дёрнул Чета под локоть и кивнул головой в сторону калитки, тот нехотя развернулся и последовал за напарником, Вацлав поплёлся вслед за ними.

    Когда молодой переводчик с американцами захлопнули за собой дверцы хаммера, капитан Вишневский лениво открыл глаза и меланхолично посмотрел на коллег. Он не стал ничего спрашивать, будто происходящее его не касалось вовсе. Джимбо поворотом ключа оживил мотор и вдавил педаль газа, мощный военный внедорожник, вырвав клочья сырой земли, сдëрнулся с места и устремился дальше по дороге. Мимо промелькнул дорожный указатель с надписью «Невры» и некоторое время ещё подрагивающе отражался в боковом зеркале автомобиля. Замыкающий хаммер через несколько секунд тоже пересёк границу затерянной в лесу деревни, стараясь не отставать от ведущего.

    Припарковавшись возле ветхого здания бывшего магазина, пассажиры автомобилей, все, кроме капитана Вишневского, который предпочёл остаться в салоне и немного подремать, высыпали под дождь. Американцы через переводчика начали раздавать указания, и солдаты разбежались проверять дворы. Карпов в это время заходил в немногочисленные жилые дома и звал обитателей деревни на новый сбор.

    Вишневский, тем временем, оставшись один в машине, облегченно вздохнул и достал из внутреннего кармана плоскую фляжку, отвинтил колпачок и сделал несколько глотков. Нормальный алкоголь уже закончился, и он отлил себе медицинского спирта у заведующего сан частью, поэтому горло обожгло, дыхание сдавило, а из глаз потекли слезы. Продышавшись капитан почувствовал, что звонкий шум в голове закатывается куда-то за затылок и затихает, а по телу катится волна ватной слабости. Он достал смартфон и включил музыку. Сделав ещё несколько глотков и повторив процедуру со слезами и сдавленным дыханием он откинул спинку кресла на максимум. Минут через десять Вишневский был окутан одним только желанием – спать. Кресло военного автомобиля было не самым удобным, и он, перевалившись, протиснулся в багажник, в углу которого лежали спальники и палатка. С удовольствием зарывшись в мягкие и удобные мешки капитан блаженно провалился в глухой сон без сновидений.

    Когда все местные собрались в магазине, Джимбо, Чет и Вацлав, приняв отчёты у собравшихся бойцов, тоже зашли в здание. С касок изрядно капало, и они сняли их и сложили в ряд на прилавок. Переводчик достал блокнот и обратился к присутствующим, которые хмуро молчали и напряжённо изучали незваных гостей, особенно сразу выделяющихся из общей массы американцев.

– Я задам вам несколько вопросов, а вы мне отвечайте честно и не торопясь, – обратился переводчик к сельчанам, – итак, к вам позавчера приезжала группа майора Верпаковского, верно?

– Были такие, –  выступил вперёд обладатель хриплого голоса, заросший густой щетиной. Он потеснил в сторону другого помоложе и гордо выпятил грудь, – меня старшим деревни назначили, так что, все вопросы можете мне задавать. Махлай я, Виктор Николаевич.

    Вацлав повернулся и вполголоса перевёл американцам сказанное. Джимбо что-то ответил и кивнул.

– Хорошо, – продолжил переводчик, – знаете ли вы, куда они поехали после вашей деревни?

– Так холера их знает, – усмехнулся Махлай и посмотрел по сторонам в поисках поддержки, но все оставались серьёзными, – в машину сели и укатили, куда – не знаю.

– А в какую сторону они поехали? – продолжил опрос Вацлав, – понимаете, с ними связи уже два дня нету… – он не договорил потому, что за окном послышался звук двигателя, и к магазину подкатил ещё один хаммер, умчавший далеко вперёд на сигнал маячка пропавшего автомобиля. Вскоре в проёме открытой двери появился солдат и, спросив разрешения, вошёл в магазин. Он что-то долго рассказывал Вацлаву, а потом, также спросив разрешения, вышел под дождь, который к этому времени превратился из лёгкой мороси в настойчивый ливень. Вацлав пересказал Джимбо и Чету, что машину нашли в лесу, укрытую ветками и срубленными деревьями, на корпусе следы от пуль, в салоне и снаружи много крови, но тел нигде не обнаружили. Машина приехала туда не сама, её притащили на буксире, а в одном из дворов стоит минивэн с минскими номерами, весь в грязи. Американцы эмоционально, перебивая друг друга, стали говорить что-то переводчику и показывать пальцами на присутствующих в магазине местных. Когда галдëж утих, Вацлав повернулся к молчащим людям и спросил:

– Чья машина с минскими номерами стоит во дворе вон того дома? – он указал пальцем на забор бабы Нюры, – поймите, чем быстрее и честнее вы ответите, тем раньше мы вас отпустим.

– Трое из Минска приехали, – нарушил наконец тишину Махлай, – спрятаться от войны хотели. Да нормальные они хлопцы!

– А где они сейчас?

    Вместо ответа глава деревни пожал плечами, выкатил газа, искривил рот в гримасе и застыл в таком положении на несколько секунд. Немую сцену прервал солдат, который снова появился в проёме двери сразу, нарушая порядок, обратился к переводчику по-польски:

– Вацлав, скажи им, что девку какую-то задержали, куда её?

    Вацлав перевёл услышанное, и Чет, явно заинтересовавшись этим происшествием, поторопился на улицу. Через несколько секунд он вернулся обратно. Правой рукой он держал за волосы, стянутые в тугой хвост на затылке, молодую девушку. Чет с силой натянул волосы, и голова её запрокинулась назад, открывая  загорелую шею. Несмотря на то, что на лице пленницы была гримаса боли, Вацлав отметил, что она очень красивая. На ней были одеты короткие белые шорты и такой же белый топ, обнажающий стройную талию и плоский живот. Волосы были светлые, даже какие-то серебряные и только у корней становились чуть темнее. Чет отпустил девушку и грубо толкнул её своему напарнику. Джимбо схватил её за плечи и, сально улыбнувшись, произнёс:

– Damn it, beautiful bitch! Chet, I'm first, if anything, – а потом довольно рассмеялся.

    «Черт возьми, красивая сучка, Чет, я первый, если что», автоматически перевёл про себя Вацлав, и всë внутри у него похолодело. Ему стало жалко девушку, он понимал, что здесь, в этой глуши, никто не указ этим двум.

– Твою мать, Злата… – обречённо простонал Карпов и потянулся к голенищу берца, когда в проёме снова появился солдат и взволнованно сообщил, что задержали ещё одного…

                        *       *       *

    Денис с Юриком лежали на втором этаже сарая, на всякий случай забросавшись соломой, и сквозь щели в фронтоне наблюдали за улицей. Тонкие длинные соломины колко впивались в кожу при каждом движении, в помещении, несмотря на свежий влажный воздух, струящийся с улицы, висела густая взвесь пыли и соломенной половы, поднятой лежащими людьми. Горло иногда саднило и наружу рвался глухой удушливый кашель.

– Вроде бы как ничего не происходит, – прошептал Денис, – одна машина проехала, и тишина.

– Навряд ли они одни, сам подумай, – Юрик повернулся и пристально посмотрел другу в глаза, – у них четыре человека пропало, они точно на выручку ещё четверых не пошлют, по любому их больше.

– Да, согласен, – кивнул Денис, – логично.

– Слушай, – заговорщически протянул Юрик, – а может сдадимся? Ну что они нам сделают? Ну не звери же они, расскажем всë, как было, кто нам Карпов такой, что его покрывать? Не прятаться же вечно в сарае.

    Денис в ответ промолчал, и между ними повисла напряжённая тишина, вот-вот искра проскочит. Юрик что-то недовольно пробормотал и сунул руку себе под майку. Достав оттуда длинную соломину он внимательно её рассмотрел и раздражённо отбросил в сторону.

– А знаешь, – не отрывая взгляда от улицы задумчиво произнёс Денис, – здесь ведь когда-то древнее племя Невров жило, ну… Прямо здесь, на этой земле, племя защитников всех русских земель.

– И что? – нервным шёпотом спросил Юрик.

– А то, что выродились они, получается, в нас, прячущихся в соломе трусов, – Денис снова замолчал на какое-то время, а потом продолжил, – есть легенда, что они в волков могли превращаться во время боя.

– Да хоть в слонов! Я бы, например, знаешь в кого сейчас хотел превратиться? В мышь, или в муху, или…

– Или в петуха, – перебил его Денис, вспомнив слова Златы, и засмеялся. Юрик в ответ ударил его кулаком в плечо.

– За словами следи, за петуха можно и ответить.

– Ой-ой, завёлся, мы что, на зоне, что ли? Нормальная птица, между прочим. Вон, у Польши на гербе нарисован, и никто, что-то не обижается, а ты, если что, им сдаваться собрался.

– У них хотя бы петух, – Юрик явно проглотил шутку, и Денис довольно улыбнулся, – а у нас что? Погребальный венок какой-то, что это вообще?

– Ой, опять! – раздражённо отмахнулся парень, – как вы задолбали с Борисом со своим срачем! Можно подумать, если на гербе твою лошадь нарисовать, сразу жизнь лучше станет!

    При слове «лошадь» Юрик как-то сник, осунулся и молча уставился, казалось, в доски перед собой, а не в щель между ними. Денис посмотрел на поникшего оппонента и, мысленно пожав плечами, тоже отвернулся к просвету между досками.

    Вскоре стало понятно, что Юрик был прав – по улице пронёсся грозный рык мощных двигателей, и возле магазина остановились два военных броневика с пулемётами на крышах. Первый из них затормозил так резко, что его слегка занесло на размокшей дороге и он остановился под небольшим углом, второй припарковался более аккуратно. Из автомобилей вышли военные в полной экипировке, с автоматами наперевес. Получив инструкции от начальства, которое, судя по всему, являло собой двоих возле головной машины, солдаты разбежались по деревне, проверяя дворы. Один из них направился прямо к калитке двора бабы Нюры. Осторожно переступая и держа наготове автомат натовец осмотрел двор, надолго задержав взгляд на серебристом эспэйсе, потом подошёл к входной двери и трижды постучал. Ответом ему была глухая тишина, баба Нюра редко была дома, даже в такую непогодь. Пробыв некоторое время в доме солдат вышел во двор и направился к сараям. Юрик с Денисом услышали, как внизу скрипнула дверь, и в курятнике послышались тяжёлые шаги армейских ботинок. Лестница на второй этаж дрогнула пару раз, но, видимо, показалась солдату слишком хлипкой, и шаги удалились. Военный подошёл к старой хате и, скрежетнув засовом, отодвинул дверь. Юрик впился в него взглядом, «сейчас, сейчас…», – прошелестело где-то в глубине сознания, но, к разочарованию парня, солдат вскоре вышел из старого здания и, не потрудившись закрыть дверь, покинул двор.

– Фу-у-у, – шумно выдохнул Денис, – яйца над пропастью, часть вторая, чуть не спалились.

– Да уж, – облегченно улыбнулся Юрик.

    Вскоре к магазину пёстрой толпой стянулись все местные и, как и в прошлый раз, зашли в торговый зал. За ними последовали двое начальников и совсем молодой солдат.

– Как думаешь, что они с ними сделают? – прошептал Денис.

– Так а что? – безразлично ответил Юрик, – доказательств у них нет, что именно здесь их дружков поубивали, машину мы спрятали. Ну поспрашивают и отпустят.

– Будем надеяться.

– А нам то что? Даже если и узнают, что это Карпов? Ну и хрен с ним.

    Дождь усилился, на дороге уже очертились контуры луж, на которых крупные тяжёлые капли выбивали рябь из брызг, но солдаты возле хаммеров не прятались в салон, а, видимо, по протоколу, патрулировали взад и вперёд. Внезапно, силясь перерычать нарастающий шум дождя, из-за речки выехал ещё один броневик и, прогромыхав по мосту, подъехал к магазину и остановился возле остальных. Из него выбежал военный и, вжимая голову в плечи, поспешил в магазин.

– Я так думаю, – задумчиво сказал Денис, – что нашу машину всë-таки нашли.

– Угу, – промычал в ответ Юрик, – сейчас что-то будет…

    Но то, что происходило за стенами магазина, увидеть было невозможно, зато их внимание выхватил ярко-синий купол зонтика, подрагивающий возле моста. Словно бросая вызов хмурым серым тучам зонтик будто светился аквамарином, образуя островок позитива среди косых струй унылого летнего ливня.

– Злата… – застонал Денис и рванулся с места, но Юрик успел схватить его за плечо и потянуть назад.

– Куда ты, дурак! Ей не поможешь и сам выпилишься. Да что они ей сделают? Не фашисты же они, в конце концов.

    Денис застыл в напряжении и не сводил глаз с девушки. Естественно, часовые её тоже сразу заметили, один из них выступил вперёд, поднял руку и что-то сказал. Злата в нерешительности остановилась и растерянно посмотрела по сторонам. Второй часовой побежал в магазин, и вскоре вернулся оттуда вместе с одним из главных. Тот был без каски и, выйдя на улицу, втянул голову в плечи и злобно посмотрел на разбушевавшееся небо. Но, увидев Злату, он будто бы забыл про дождь, плотоядно улыбнулся и подошёл к девушке вплотную. Они обменялись парой фраз, после чего Злата отрицательно помотала головой и демонстративно отвернулась от оппонента, собравшись уходить. Но тот внезапно схватил её за волосы, собранные в хвост и, заломив голову назад, потащил в магазин. Денис тут же вскочил и, разбрасывая ногами соломенный настил, бросился к лестнице.

– Стой, Денис! Блин! Стой! – в последних попытках остановить друга сорвался на крик Юрик.

– Юра, отвали! – бросил ему Денис и, быстро перебирая руками и ногами, ссыпался вниз по лестнице. Предпоследняя поперечина не выдержала и хрустнула пополам. Парень проскочил последний пролёт, скользя руками по струнам лестницы. Отколовшаяся щепка вонзилась острым концом в ладонь, и Денис, сдавленно зашипев, выдернул её и бросил в дальний угол. На ладони выступила тёмная капля крови. Выбежав из двора он быстрым шагом направился к часовым, держа руки открытыми ладонями вперёд. У него не было никакого плана, в голове была каша, но оставить Злату вот так он тоже не мог. Часовой вскинул автомат и крикнул: «стой!». Денис остановился, держа руки в прежнем положении и посмотрел в глаза часовому, совсем молодому, немногим старше, чем он сам. Тем временем, второй дозорный снова побежал в магазин, но уже через несколько секунд вернулся и жестом показал второму «заводи».

    Задержанного втолкнули в торговый зал, и он в первую очередь нашёл глазами Злату. Она стояла, прижавшись к стене, перепуганная и растерянная. Увидев Дениса глаза её зажглись на мгновение надеждой, но потом в них вернулось прежнее отчаяние. Парень стоял возле входа, не смея опустить руки. С намокших и превратившихся в липкие лоскуты волос по лицу стекала дождевая вода. Немую сцену прервал один из тех, кого они с Юриком приняли за главных. С первых слов стало ясно, что он американец или англичанин. Он перекинулся парой фраз со своим напарником, после чего обратился к пленному, но говорил при этом молодому помощнику. «Переводчик», – понял Денис.

– Ваша машина вон в том дворе? – спросил Вацлав, на что Денис молча кивнул.

– Где ещё двое?

– Я… – парень на секунду замялся, но подумал, что любой ответ будет нелепым, – я не знаю, – произнёс он после секундной паузы.

– This is his girlfriend? – вмешался Чет.

– Это твоя девушка? – послушно перевёл Вацлав

    Денис промолчал и отвёл глаза. Джимбо ухмыльнулся и подхватил из-за прилавка не весть как сохранившийся здесь венский стул. Поставив его посреди зала американец усадил на него пленника, просунул его руки сквозь прутья спинки и стянул их пластиковым хомутом. После этого он подошёл к входной двери и надсадно, со скрипом плотно её закрыл. Затем подошёл к Злате и грубо схватил её за руку.

– Where are your accomplices? – спросил Джимбо и схватил ладонью девушку за подбородок, сминая щëки и искривляя губы.

– Где твои сообщники? – перевёл Вацлав, – слушай, парень, лучше скажи, скажи хоть что-нибудь, – добавил он с волнением.

    Денис не знал, что делать. Выдавать Юрика было подло, но и на Злату в руках этого подонка смотреть было невозможно.

– Okay, – произнёс Джимбо и грубо потянул Злату за туго стянутые в хвост волосы. Голова её запрокинулась назад, тонкие губы искривились в гримасе боли, она коротко вскрикнула и присела. Джимбо запустил руку ей под топик и тут же получил хлëсткую пощёчину в ответ. Зарычав по-звериному он наотмашь ударил девушку кулаком в лицо. От неожиданности она охнула и закрыла лицо руками. Её обтягивающий топик, в этот момент, с треском лопнул и упал на пол, разорванный грубой солдатской рукой. Нежная девичья грудь на мгновение обнажилась, открыв алые окружности сосков, но в следующий момент уже была закрыта скрещенными руками девушки. Денис зажмурился и отвёл глаза. То, что он так хотел увидеть, потрогать, поцеловать, грубо ткнули ему в лицо, хлестнули непристойностью, унизили, смешали с грязью Злату, его самого, растоптали и обесчестили. Слепая бессмысленная ярость окутала ватной тупой решимостью, налила свинцом и злобой, и Денис вскочил на ноги, наклонил голову, целясь в живот обидчику Златы, и рванул вперёд. Его встретил оглушающий удар в лицо прикладом автомата Чета и следующий за ним хлесткий хруст ломающейся челюсти. Сверкнула ослепительная белая вспышка боли и алое пятно перед глазами, рассыпающееся на сотни чётких, вполне себе пятиконечных звёздочек. Изо рта выплеснулся сгусток крови с пробарабанившими по полу выбитыми зубами. Денис сумел удержаться на ватных ногах и наискось провернулся по кругу, возвращаясь взглядом к любимой девушке. Лицо его представляло собой кровавое месиво, а глаза источали глухую всенаправленную ненависть. Как будто против своей воли он продолжил вращаться и вдруг ощутил жгучую боль не только в сломанной челюсти, но и в пальцах, в предплечьях, в коленях, он начал ускоряться, вертеться и вскоре в его глазах всё превратилось в серую хмарь, сливающуюся в пёстрый калейдоскоп из лиц, фигур и блеклых стен магазина. Руки налились булатной непреодолимой силой, и Денис разорвал сковывающие его пластиковые путы, развёл свободные руки, разбрасывая в стороны тонкие жерди венского стула, спружинил яростным прыжком к обидчику Златы, к его личному врагу. Наотмашь ударив когтистой лапой он прочертил четыре глубоких борозды на лице неприятеля, которые на мгновение полыхнули белизной вскрывшейся кости, но быстро потемнели от нахлынувшей крови, залили шею и грудь Джимбо тёмно-красным. Тот обхватил лицо ладонями, попятился назад на несколько шагов, застыл и рухнул без чувств. Время для Дениса застыло и остановилось, он повернул голову в сторону и увидел, как Чет возится с предохранителем и затвором автомата, судорожно ловя взглядом внезапную угрозу. Округлившиеся глаза и суженные зрачки его выражали абсолютное безумие и животный неуправляемый страх. Денис одним рывком сократил расстояние между ними и мощным ударом пудового мохнатого кулака сложил солдата пополам, впечатав его в стену магазина. А потом, не из кровожадности, а скорее из опасения перед врагом, схватил Чета за горло и легко, словно кроша лимонную глазурь на эскимо, вырвал у противника глотку. Американец забулькал, захрипел и, пару раз дëрнувшись, отправился следом за своим другом Джимбо на свидание с праотцами.

     Тяжело дыша Денис оглядел свои огромные окровавленные лапы, когда вдруг его пронзила мысль: «есть ещё третий». Он всём телом рванулся в направлении Вацлава, но тот стоял, сжимая руками автомат, со взглядом пустым и бессмысленным. Рядом с ним находился Карпов, сжимающий рукоятку охотничьего ножа, торчащего из подбородка солдата. Офицер выдернул нож, и левой рукой перехватил автомат, бесполезно выпавший из мёртвых рук. Тело Вацлава медленно сползло по стене и безвольно уселось на пол, по груди его толчками разливалась густая кровь из раны, окрашивая форму тёмно-бурым.

– Удивляться потом будешь, – Карпов поставил предохранитель автомата в режим «стрельба очередью», передëрнул затвор и посмотрел на огромного волколака, стоящего посреди магазина и почти упирающегося острыми ушами в потолок, – там за дверью ещё девять будущих трупов, наша задача им это доходчиво объяснить, – он перехватил автомат и бросил его Антону, тот ловко подхватил оружие за цевьё и вскинул, пробуя на глаз прицел. Карпов поднял два оставшихся автомата и перевёл их в боевой режим, – а вы без оружия, извините уж, своими силами, – обратился он к Мамоцьке и обоим Махлаям, беря по автомату в каждую руку. Он направился к выходу и быстро, почти неуловимо крутнулся вокруг собственной оси. На мгновение его окутала желтоватая круговерть мутного тумана, и к двери шагнул уже бронзово-рыжий волколак, сжимающий в каждой лапе по автомату, которые смотрелись теперь детскими пистолетиками на фоне мохнатой громады оборотня. Его длинная волчья морда ощетинилась яростным оскалом, шерсть на загривке встала дыбом, тёмно-жёлтые, глубоко посаженные глаза азартно горели мутным огнём.

– И потеха пошла в две руки, в две р-р-р-уки, – прорычал Карпов и одним ударом ноги вынес дверь магазина вместе с петлями,  после чего, согнувшись, протиснул своё огромное тело в пустой проём и вышел на поле боя.

     Денис ошарашено смотрел, как Антон, Мамоцька, Махлай и Артём завращались волчком и через мгновение обратились в волколаков, больших, лохматых и хищных. Хотя нет, Мамоцька стал не волком, по торговому залу пружинисто шагала огромная песочно-желтая рысь, поджарая и стремительная. Все они решительно двинулись к выходу и вслед за Карповым вышли на бой с противником. Денис в смятении повернулся к Злате. Она стояла с накинутым на плечи халатом бабы Нюры и смотрела на него. В глазах не было ни страха, ни растерянности, она смотрела с нежностью и восхищением. Девушка подошла к Денису и провела ладонью по щеке.

– Иди, пушистый, им нужна твоя помощь, – она отошла в сторону, пропуская огромную волчью фигуру к выходу. Волк наклонил морду и потëрся о ладонь любимой, после чего упругой походкой вышел из магазина.

     Карпов выскочил на крыльцо и от бедра начал поливать свинцом врага без разбора. Первая очередь прошла по стоящему возле хаммера часовому наискось, ранив его в бедро, ударив несколько раз в бронежилет и пробив шею. Бойца отбросило к машине, и он упал в грязь возле колёс, хватая ртом воздух. Второй автомат выбил весёлую дробь по бронированному борту внедорожника, заставив высыпавших было бойцов схватиться за оружие и в панике прятаться за броню автомобилей. Антон, стройный и широкоплечий, сразу ушёл налево, стал на колено, укрывшись за деревом, и прицельным одиночным огнём прострелил ноги убегающему солдату. Тот упал в дорожную слякоть и судорожно начал загребать руками, пытаясь уползти, товарищи тут же потащили его за броневик, оставляя на земле тёмную полосу крови. Антон прицелился и точным выстрелом в лицо выбил ещё одного противника, после чего поочерёдно дважды прострелил каждое из трёх видимых колёс хвостового Хаммера. После переключился на автоматическую стрельбу и начал короткими очередями подавлять спрятавшихся за автомобилем бойцов. Тем временем грузный и лохматый, с клочками седой шерсти Махлай вместе с сыном, таким же косматым и нечëсанным, подбежали к броневику и, ухватив его за днище, подобно пьяному, опрокидывающему стол на свадьбе, дëрнули вверх. Автомобиль оторвался от земли, сделал в воздухе оборот и рухнул на крышу, погребая под собой раненного с двумя товарищами. В головной машине медленно повернулась пулемётная башенка, и оттуда, заглушая автоматный стрекот, громыхнул крупнокалиберный пулемёт. Из стен магазина полетела кирпичная крошка и зазвенели разбитые стекла, потом линия огня пошла дальше, вырывая щепки из  старых деревьев и срубая начисто те, что помоложе. Карпов нырнул за здание, укрываясь от огня пулемёта, к нему ловким прыжком присоединился Антон. Махлаи спрятались за перевёрнутый внедорожник. Денис и Мамоцька, сходу ушедшие вправо, ринулись во фланг огневой точке. Худой, с непропорционально длинными предплечьями Мамоцька лёгким прыжком воспарил над хаммером и, пролетая над пулемётным гнездом, резким рывком выхватил стрелка из машины, и, увлекая его инерцией упругого тела огромной рыси, потащил за собой. Впечатав солдата в землю песочный с серебряной сединой оборотень навис над ним и, оскалившись, вгляделся в его искажённое страхом лицо. Глаза военного распахнулись, глазные яблоки судорожно задëргались в пронизывающем ужасе, губы беззвучно что-то шептали, то ли молитву, то ли последнюю просьбу о пощаде, лицо было юное и совсем мальчишеское. Невр ослабил хватку и спрятал зубы, этот воин больше не опасен. Он приподнялся над распростёртым телом и огляделся, и тут же ему в мохнатый бок ударила автоматная очередь. Брызнули бусины тёмной крови, из противоположного бока вылетели клочья шерсти, окрашенные бурым цветом, старую рысь сбило с ног, и она шумно со стоном выдохнула, упав на дорогу, пачкая морду в размокшем песке. Автоматчик стоял на колене возле головного хаммера и прицельными очередями прошивал оборотня. Мамоцька поднялся на колено, но снова был скошен очередью в грудь. Вдруг под ребра ему вонзился большой армейский нож. Юный солдат из последних сил сжимал рукоятку и пытался провернуть лезвие в ране, лицо его исказила гримаса ненависти и отчаяния. Мощный удар растопыренной лапы расколол его голову, словно куриное яйцо, смешав вместе скорлупу композитной каски с костями черепа, мозгом и дорожной грязью. Кошачья морда мгновенно повернулась в сторону стрелка, переключая всё внимание на него. Боец снова вскинул автомат и прицелился в огромную мохнатую фигуру, силы быстро возвращались к невру, и он напрягся для прыжка, но в этот же момент автомат вылетел из рук солдата и, завращавшись пропеллером, улетел в сторону. На крыше внедорожника стоял Антон, одним ловким ударом выбивший оружие из рук стрелявшего, вторым движением он схватил военного и подкинул его на несколько метров вверх, а когда тот мешком рухнул обратно, ударом кулака вбил его в землю.

– Мамоцька, поднимайся, хватит прохлаждаться! – закричал подбежавший Карпов, – ещё двое остались, в одной из машин прячутся, пойдём, доставать будем, – и он, не спеша, направился к головному Хаммеру. Потрёпанный Мамоцька, прихрамывая, поторопился за ним, – Антон, во втором проверь, Махлай, посмотри, может в перевёрнутом кто есть, Денис, больше инициативы! – Карпов, раздавая приказы, заглянул в открытую дверцу первой машины, там было пусто. Двери последнего хаммера, приехавшего со стороны леса, были закрыты. Одним резким движением Карпов вырвал бронированную дверь и швырнул её в сторону. В салоне, забившись между сидениями, сидел насмерть перепуганный солдат. Он поднял дрожащие руки и пробормотал что-то нечленораздельное. Карпов поднял автомат и выпустил очередь в военного, после чего, потеряв к нему всякий интерес, отвернулся и зашагал к перевернутому автомобилю. В нём тоже было пусто.

– Странно, – задумчиво сказал ветеран, – по моим подсчётам должен был быть ещё один. Ну да и ладно, сейчас это уже не важно, – он посмотрел по сторонам, потом крикнул Махлаю, который был ближе всего к магазину, – Шахтёр, скажи, пусть выходят, всë уже…

    Дождь за это время перестал поливать и сначала разбился на морось, а потом заиграл в сыром воздухе мелкими сверкающими бусинками. Из магазина вышли оставшиеся жители Невр. Валентина с Глебом, баба Нюра, жена Махлая и Злата. Посреди побоища стояли уже не страшные волколаки, а привычные соседи и друзья. Денис почувствовал, как из него что-то стремительно выходит сразу во все стороны, точно из гриба моховика, на который случайно наступили, облаком вырываются споры. Он посмотрел на свои руки, а потом осторожно ощупал челюсть. Провëв языком по зубам также убедился, что все они на месте и целы. Он нашёл глазами Злату и направился к ней, когда на дорогу из зарослей заброшенного дома выскочил огромный чёрный волк. Окутавшись серым дымом он обратился во Всеслава и быстро зашагал к Злате. Крепко обняв её он повернулся к Карпову:

– Саша, что тут произошло? Ты это всë из-за Златы устроил? – он перевёл взгляд на дочь и назидательно произнёс, – я же тебе говорил, не ходи, время неспокойное, скажи спасибо, что дядя Саша за тобой просматривает.

– Да я тут, вообще-то, не при делах, – Карпов скрестил руки на груди и весело посмотрел на Чаровского, – у Златы своя боевая собака имеется, – он перевёл улыбающийся взгляд на Дениса, – оказывается, – добавил он.

     Всеслав вновь посмотрел на Злату, теперь удивлённо.

– А я тебе говорила, – произнесла девушка, выражая всем своим видом полное торжество.

    Денис стоял не в силах сказать ни слова. «Говорила? То есть она знала? А что знала? Что он оборотень? Что здесь происходит? Ему что-то в еду подмешали? Или заклинание какое-то». В голове сумасшедшим потоком роились вопросы, и не было ни одного ответа.

– Нам всем нужно уходить, – сказал Всеслав, – игры кончились, скоро здесь будет армия, а потом и Он появится, – Чаровский окинул всех присутствующих многозначительным взглядом и после паузы добавил: – всегда появлялся. Собирайте всë необходимое и ко мне на остров, какое-то время выиграем, а там по ситуации. Злата, пойдём, Денис, тоже собирайся и к нам.

    Злата посмотрела на Дениса и неуловимо улыбнулась. Правая щека её раскраснелась и была расчерчена несколькими алыми ссадинами от удара. Она подошла к Денису и обвила его шею руками. Не стесняясь присутствующей публики она нежно поцеловала парня в губы. Парень сразу уплыл за горизонт критического мышления и мгновенно простил любимой девушке все накопившиеся обиды и вопросы без ответов.

– Приходи поскорее, здесь уже небезопасно, – тихо проговорила она и, отлипнув от Дениса, подбежала к отцу, подхватила его за руку и они вместе зашагали в сторону речки. Солнце уже пробилось сквозь серую пелену и, словно персонально сопровождая путников, залило две удаляющихся фигуры ярким медовым светом.

– Юрик! Юра, ты где? – Денис облазил весь сарай, но товарища нигде не было. Странное исчезновение Бориса стало ещё более странным, только сейчас пришло осознание, что Валентина была в магазине с Глебом, значит Борис не с ней. И вот, Юрик тоже куда-то пропал. Вдруг Дениса пронзило понимание ситуации: «Юрик всë видел из сарая и испугался до усрачки». Где он теперь? Убежал? Спрятался? Ладно, накопились более острые вопросы. Он пошёл в дом и быстро собрал весь свой нехитрый скарб – что-то из одежды, вещи личной гигиены и всякую мелочь. Когда он вышел во двор, то картина, представшая перед ним, повергла в лёгкий шок. Баба Нюра седлала чёрно-лилового жеребца и к появлению постояльца уже поставила ногу в стремя. Заметив парня она застыла и повернулась к нему.

– Собрался уже? Подвезти? – волосы её из седых стали чёрными, как воронье крыло, и слегка волнистыми. Платка на ней не было, и локоны тяжёлыми кудрями рассыпались по выпрямившимся плечам. Глаза, провалившиеся в глазницы, стали теперь большими и выразительными. Разойдясь от переносицы в ширь они сделали лицо старушки моложе на пару десятков лет. Никакая теперь это была не старушка, перед ним на вороном скакуне гордо качалась в седле женщина лет сорока. Денис посмотрел на коня, и что-то его оттолкнуло в животном. Глаза! Глаза его были человеческими. Они смотрели на парня жалобно и как-то умоляюще.

– Спасибо, – ответил он, натянув резиновую улыбку, – я пройдусь пешком, мысли нужно в голове собрать.

– Понимаю, – ответила наездница и коротко хохотнула, – ну а я на остров, не задерживайся!

    Она ударила коня каблуками в крепкие круглые бока, и тот, издав что-то, похожее на «ох!», дрогнул всем телом и ловко протиснул свой круп в узкую калитку. Выбравшись на дорогу баба Нюра снова пришпорила своего скакуна, и тот помчал галопом, наполняя воцарившуюся в деревне тишину перестуком подкованных копыт. Денис тоже вышел из калитки на подсыхающую грунтовую дорогу и не спеша пошёл знакомым маршрутом к усадьбе.

    Возле острова было людно, шла возня и галдеж. Все по очереди переправлялись на электрическом пароме на противоположный берег. Последний в очереди стоял Мамоцька с огромным стадом коз. С ним активно спорил Карпов, который выступал против переправы животных в усадьбу.

– Мамоцька, иди в пень со своими козами, – доносился с пристани грозный голос Карпова, – мы чем кормить их будем?

– Сашка, ты успокойся, – пастух мял в руках и без того потёртую кепку и смотрел себе под ноги, – они траву только едят, ну прокормим. А куда я их?

– Да мы полгода только переправлять их на остров будем, отпусти, да и всë!

– Тогда я тоже с ними останусь, – старик, наконец, поднял взор и смело выдержал взгляд афганца. Карпов в ответ закатил глаза и шумно выдохнул, издав звук работающего пропеллера.

– Ладно, хрен с тобой, загоняй, через раз погоним, – козы, упрямясь и упираясь, начали заходить на паром, сопровождая его движение через реку громким истошным блеянием.

    Злата заметила в толпе Дениса и помахала рукой. Выбравшись из скопления людей она подошла к парню и обняла его.

– Что-то хочешь мне рассказать? – спросил парень, – например, каким образом я превратился в оборотня?

– Мы предпочитаем называть вас волколаками, – поправила его Злата, – но всему своё время. Отец с тобой сам поговорить хочет. А пока, пойдём, я тебя на тот берег переправлю.

    Девушка бесцеремонно растолкала собравшихся у парома людей, остановила козий поток и зашла с Денисом на плот.

– Злата, что за беспредел? – возмутился Антон, стоявший первый в очереди с большим коричневым чемоданом, – сейчас моя очередь!

– Будешь возмущаться, вообще на берегу останешься, – ответила Злата и нажала кнопку электромотора, одновременно показав Антону язык.

    Паром мерно гудел, перемещая молодую пару на другую сторону. Денис смотрел на удаляющийся берег и ощущал, как вместе с жёлтым песком пляжа от него всë дальше убегает прежняя жизнь. Состояние было растерянное и растрёпанное, мысли никак не удавалось собрать в кучу, и от этого хотелось как можно скорее встретиться с Всеславом и поговорить. Но до вечера так и не удалось словить отца Златы, всë это время он был занят размещением стихийных гостей. Кого-то поселили в усадьбе, а кого-то в гостевом доме. Во время нудной и длительной переправы козьего стада разрядились аккумуляторы в подвале, и пришлось заводить на острове большой промышленный генератор. Его дизельное тарахтение чужеродным и неуместным гулом ворвалось в вечернюю неторопливую мелодию тяжелеющего густой зеленью леса.

    Мужчины вынесли из гостевого дома столы и составили их для большого совместного ужина. Гости чувствовали себя совсем по-домашнему, и вокруг стола царило басовитое гудение довольных мужчин вперемешку с назойливым жужжанием заботливых женщин. Во время подготовки к трапезе Всеслав сам подошёл к Денису и пригласил зайти к нему в кабинет.

    Поднявшись на второй этаж особняка Денис проследовал за хозяином дома. Они прошли через несколько комнат так, что Денис вконец запутался и не понимал, на какой стороне усадьбы они находятся, и, наконец, оказались в маленькой уютной комнате с круглым журнальным столиком из тёмного полированного дерева посередине. На столике блестел хрусталëм прозрачный графин, наполненный жидкостью янтарного цвета. Всеслав жестом предложил гостю присесть в кресло и сам устроился напротив. Денис погрузился в мягкое ложе, покрытое тёмно-зелёной бархатной обивкой, руки удобно легли на резные подлокотники. Получилось немного расслабиться. Чаровский поднял графин и, вынув массивную квадратную пробку, разлил золотистый напиток в пузатые бокалы на коротких ножках.

– Выпей, тебе нужно успокоиться, – Всеслав пригубил напиток и пронзил собеседника своим небесно-голубым взглядом. Денис выдохнул и залпом осушил бокал. Дыхание вспыхнуло пламенем коньячного аромата, на глазах выступили слезы, он встряхнул головой и ответил взглядом на взгляд.

– Знаю, у тебя много вопросов, – продолжил Всеслав, –  обещаю ответить на всë, что в моëм ведении. Можешь начинать.

– Злата… Она ведь не болеет?

– Тебя это беспокоит больше всего? – Чаровский улыбнулся в седые усы и тут же прикрыл довольную улыбку бокалом. Сделав глоток он поставил сосуд на стол и откинулся на спинку кресла, – нет, Злата не болеет. Я бы даже сказал, что она никогда не болеет. Но насчёт того, что она не может отсюда уехать, я тебе не врал. Когда-то, давным-давно, к ней посватался один богатый литовский магнат. Выгодная партия была, что уж тут скрывать. Но я всегда даю ей право выбирать. Ну… В общем, отказала она ему, – он снова сделал большой глоток, поморщился и продолжил: – как ни странно, отказ он принял спокойно и с достоинством и даже просто так отдал Злате уже приготовленный свадебный подарок – вот это поместье, – Всеслав обвёл рукой небольшую комнату, – «янтарный домик», так он назвал свой подарок. Я не хотел принимать такой дар, но магнат очень настаивал, да и Злата просто-таки влюбилась в усадьбу. Короче, расстались добрыми друзьями, вот только вскоре стало понятно, что Злата отсюда выехать не может – задыхается, как только из леса выезжает. Я лучших лекарей привозил, и к ворожеям, и к жрецам обращался, всë без толку, только руками разводят. А вот Злата не отчаивается, – он задумчиво посмотрел сквозь гостя куда-то вдаль. На улице смеркалось и через небольшое окно с витражом в комнату проникало совсем мало света, и без того разбавленного цветными стëклышками. В образовавшемся полумраке глаза Всеслава мерцали тусклым голубым огнём, пульсирующим в такт мерному дыханию. Создавалось впечатление, что какой-то внутренний ветер то раздувает, то тушит дрожащий огонёк далёкой свечи. Словно очнувшись он снова словил цепким взглядом собеседника и продолжил мысль: – Злата говорит, что в купальскую ночь возможно всë, который год собирается на поиски, но пока безуспешно. А вы, кстати, – Всеслав вдруг оживился, – что с ужиным королём-то? Нашли что-нибудь?

    Денис повернулся на бок и вытянул из тесного кармана маленькую золотую чешуйку. Она ярко блеснула в пальцах сусальным отливом в последних закатных лучах, и он положил её на столик перед Всеславом.

– Да ладно! Действительно оставил? Ну вы, конечно, молодцы! Его, короля то, здесь уж лет семьдесят не встречали. Он обычно в самые лихие годы появляется. За это можно и выпить.

    Всеслав бодро подхватил графин и ловко разлил коньяк по бокалам.

– Даст бог, что-нибудь найдёте, – бокалы глухо стукнулись краями и собеседники сделали по глубокому глотку.

– Но во всей этой истории проявился и один плюс, – Чаровский снова стал задумчивым и теперь пристально рассматривал содержимое бокала, медленно вращая его в руке, – без приглашения Златы на остров никто проникнуть не может, или заблудится в тумане, или утонет. Так что мы, можно сказать, в крепости.

– А я то думаю, почему чуть не утонул, когда здесь покупаться решил.

    Всеслав только хмыкнул в ответ.

– Ну что на первый вопрос я ответил? Какой второй будет? Спросишь, сколько Злате лет? – он вопросительно поднял седую бровь.

– Нет, это меня мало волнует.

– Правильный ответ. Так что же волнует?

– Как… – Денис сглотнул и посмотрел в глаза хозяину усадьбы, – как я.. Волколаком стал?

– Знаю, о чём ты сейчас думаешь. Сразу скажу, никто тебе ничего не подмешивал и заклинаний не накладывал.

– Тогда как?…

    Чаровский в ответ поднял открытые ладони и жестом остановил Дениса.

– Всë по порядку, всë по порядку, – словно гипнотизируя собеседника нараспев произнёс он, – ты же читал про племя Невров? Это народ, населявший когда-то древнюю страну Невриду, – Денис кивнул в ответ и рассказчик продолжил: – тогда ты знаешь, что во время боя воины невры могли превращаться в волколаков, и для этого им не нужно было что-то особенное делать, всë происходило само собой. Тут дело в воспитании. Невры с рождения были одним целым с Невридой, со своей родиной. А так как Неврида – колыбель всех славян, то у всех русских в жилах течёт кровь невров, в той или иной степени. Так что, теоретически, любой русский человек на этой древней земле может обратиться в волколака. Вот только, как я уже сказал, дело в воспитании. Тут вот в чëм нюанс: воин обращается волком только при защите родной земли, когда готов умереть за Родину, – Всеслав пристально посмотрел на Дениса и отрицательно покачал головой, – вот только ты, напротив, сбежал и спрятался в глуши, чтобы не защищать родину, не воевать с врагом, – парень почувствовал, что густо краснеет и испытал облегчение от того, что в комнате сгустился полумрак, скрывающий его пунцовые щеки.

– Тогда почему это произошло? – он опустил глаза и пристально стал разглядывать узор на тёмной столешнице журнального столика.

– А вот это самое интересное, – Всеслав поднял бокал и тут же сделал большой глоток, – ты был готов умереть за Злату и у тебя, кстати, это почти получилось. И поэтому твоя кровь отозвалась на силу Невриды, и произошло превращение.

– То есть, это может произойти только при определённых обстоятельствах?

– Можно и так сказать, но со временем ты научишься этим управлять.

    «Со временем…», – Денис взвесил на кончике сознания эту фразу. Кровь резко отлила от его лица, и он почувствовал, как щеки похолодели.  Что теперь с ним будет? Сколько он теперь будет жить, где и как? И сколько лет самому Всеславу?

– Вы Всеслав Чародей? – осмелившись снова поднять глаза на Чаровского выпалил Денис.

– Приходится постоянно фамилию новую придумывать, сам понимаешь, да и имя тоже, иногда.

    В комнате повисло молчание. У Дениса в голове творился полнейший бардак, и он тщетно пытался как-то разобраться в мыслях и эмоциях, лавиной нахлынувших на шатающееся, словно старый телеграфный столб, сознание. Всеслав молча наблюдал, как на лице парня тенями отражаются мгновенные переживания и вспышки тревожных мыслей.

– И что теперь? – наконец прервал молчание Денис, – я имею ввиду с военными, и кто скоро будет здесь? О ком вы говорили там, в деревне?

– Нам стоит ждать поисковых рейдов от врага, но мы с ними справимся. Завтра Карпов отправится за помощью, и ты, кстати, с ним. А вот чуть позже здесь непременно объявится Лют, один из двух моих братьев, с которыми мы когда-то разошлись во мнениях.

– Лют? А кто он?

– Да всегда по-разному, – Всеслав неопределённо махнул рукой, – но каждый раз кто-то влиятельный.

– Вы сказали «один из братьев»? А кто ещё?

– Был ещё один, Пётр. Когда-то, очень давно, старейшины Невриды изгнали их с Лютом из племени, и они со своими сторонниками ушли искать новое место для жизни. Шли они долго и остановились в швейцарских Альпах, где и обосновались. Когда те места стали для них своими, они смогли также защищать их, обращаясь в волков. Так в Европе появилось понятие «оборотень», и, в отличие от русских земель, понятие это несло с собой только ужас и страх. Некоторое время эти отщепенцы тихо жили в горах и никого не трогали, а их тем более никто не трогал. Но мир менялся, появлялись религии, католическая церковь набирала могущество, и вот, цивилизация добралась и до удалённого горного племени. На Люта и его племя устроили настоящую охоту, кто-то сумел убежать и раствориться среди крестьян, а кого-то сумели схватить. Думаю, не нужно говорить, скольких охотников разорвали невры во время этой охоты, поэтому снисхождения ждать не приходилось. Петра страшно пытали, и он признался в десятках преступлений, которые не совершал, потом его привязали к колесу и буквально разорвали по кускам, а отрубленную голову насадили на кол и ещё долго не снимали. Этот случай вошёл в историю как казнь Петера Штуббе.

– Я думал, что невры бессмертные, – в полголоса произнёс завороженный историей Денис, – Мамоцьку, вон, из автомата расстреляли, а он через пару минут на ногах уже был.

– Да, это почти так, – Всеслав внимательно рассматривал содержимое бокала, будто вспоминая что-то далёкое и не очень приятное, – но способы нас убить, все-таки, есть. Первого тогда пыткам подвергли Люта, но он очень хотел жить. Лишившись глаза он понял, что живым не уйдёт, и, как бы сказали сейчас, пошёл на сделку со следствием. Он рассказал, что волколака можно зарубить клинком из дамасской стали или ритуально сжечь со специальными заклинаниями. Дамасской стали тогда в Европе ещё хватало, хотя она и не дамасская вовсе, а индийская, просто продавалась чаще всего на дамасских рынках, и на Петре это оружие и испытали.

– А глаз у Люта вырос обратно? – словно ребёнок, слушающий сказку, перебил Денис собеседника.

– Вырос, – согласно кивнул тот, – но ненадолго, ему вырезали его повторно, уже дамасским ножом, чтобы проверить правдивость его слов.

– А что с ним дальше случилось?

– Лют совсем не дурак, некоторое время он сидел в темнице, как подопытный кролик, но ожидаемо всех пересидел. Со временем он сам занял высокий пост среди охотников на ведьм. Как говорится, если не можешь с чем-то бороться – возглавь это. Под его непосредственным влиянием появилась инквизиция, члены которой искали всякую нечисть по всей Европе. Находили, правда, в основном несчастных людей, на которых донесли соседи, или слишком красивых женщин. Что с ними было в застенках инквизиции, думаю, знаешь сам, не надо объяснять?

    Денис молча кивнул и всем своим видом показал, что готов слушать дальше.

– Так вот, кроме мужчин со сросшимися бровями и женщин с рыжими волосами или родинкой на лице находили они и настоящую нечисть. Так Лют собрал всех своих разбежавшихся сородичей и много кого ещё. Заброшенный посёлок в Альпах возродился городом-крепостью, где основали свой закрытый орден таинственные монахи отшельники. Благодаря новым связям и помощи высших сил Лют начал взлёт в высоких аристократических кругах Европы и вскоре стал серым кардиналом многих правительств. Но одна мысль его не отпускала и глодала все эти годы и века – Неврида. Он одновременно и тосковал, и ненавидел утраченную родину и мечтал об одном – когда-нибудь завоевать её и стать во главе невров, ведь Неврида – это, помимо колыбели славян, ещё и ключ ко всей Руси. Падут невры – падёт Русь. Поэтому Лют из века в век организовывал походы на русские территории, и всегда, заметь, через нашу белорусскую землю. Мы всегда отражали атаки и отразим сейчас, не сомневайся.

– Мне сон недавно снился… – неуверенно, будто сомневаясь в уместности сказанного, произнёс Денис, – про битву с крестоносцами. Там вы были, Карпов и рыцарь с одним глазом.

– Такие сны просто так не снятся, – ответил Всеслав и пронзил собеседника взглядом, – это сама Неврида тебе его показала, запомни его.

    Денис молча кивнул и задумался. Сон, яркий и такой реалистичный, снова пронёсся перед глазами стремительным калейдоскопом батальных сцен и картинок. Серое небо, красные хоругви, боевые медведи…

     Услышанное так его захватило, что хмельной туман будто выветрился из распухшей от свалившейся информации головы в открытую форточку, сознание стало ясным и резким, словно после нашатыря.

– А что у вас, ну, я имею ввиду с братьями, произошло? Что вы не поделили?

– Это долгая и сложная история, Денис, я тебе её обязательно когда-нибудь расскажу, но не сейчас. Я ответил на все твои вопросы?

    Денис слегка наклонился вперёд, облокотившись на деревянные подлокотники дорогого кресла, и, посмотрев в глаза Всеславу, спросил:

– Что с моими друзьями? Где Борис и Юрик?

    Чаровский, не отводя глаз, выдержал паузу, сделал большой глоток и, слегка поморщившись, ответил:

– Ты сначала разберись, кто тебе друзья, а кто нет. Но, если честно, – он улыбнулся и по-детски преувеличено пожал плечами, – я не знаю. Спроси у Глеба или Карпова, я такими вещами не заведую. Ты лучше иди Злату отыщи, она волнуется, как ты отреагируешь. А потом спать ложись, завтра в дорогу.

    Денис впился побелевшими пальцами в подлокотники и медленно вырвался из гостеприимной вязкости мягкого кресла. В голове слились воедино лёгкий алкогольный шум и тяжесть навалившейся информации. Выйдя из комнаты он сразу зацепился взглядом за тонкую девичью фигуру, которую нежно огибал серебряный лунный свет, льющийся через большое окно. Злата стояла спиной к окну, опершись руками о подоконник. Увидев Дениса она лёгким движением оторвалась от окна и пошла к нему навстречу. Денис хотел было разозлиться или накинуть на себя сердитый вид, но у него ничего не полилось.

– Ну что? – девушка подошла вплотную и заглянула в растерянные глаза молодого человека, – получил ответы?

– Получил ответы, – механически повторил Денис.

– Прогуляемся?

– Да… Пойдём, – парень никак не мог прийти в себя и отвечал рассеянно и сбивчиво. Злата, напротив, ловко и энергично взяла его под руку и потянула через комнаты и янтарные залы к лестнице.

    Снаружи было свежо и приятно, лёгкий ветер гулял среди верхушек тёмно-зелёного леса, подëргивал поверхность Волки, ярко серебрящейся в лунном свете, мягкой стремительной рябью. Луна, казалось, приблизилась к земле, заинтересовавшись происходящими событиями, и огромным бледным диском грузно висела над лесом, заливая свободные от зелёных исполинов места нежным серебром отражённого света. Молодая пара не спеша брела по берегу, держась за руки. Лунный свет мягко очерчивал их силуэты и тут же растворялся, не успевая отбросить слабые тени на мягкую траву, едва слышно шуршащую под ногами.

– Пришёл в себя? – после нескольких минут тишины спросила Злата.

– Да уж придёшь тут, – Денис невесело усмехнулся, – я оказался волколаком и убил двух человек… Так, ничего особенного, рутина…

– Они были врагами, ты всë правильно сделал, ты меня защищал, – Злата погладила парня по плечу и положила на него голову.

– Да, наверное, – на несколько минут снова воцарилась молчание, Денис задумчиво смотрел на реку, и девушка не стала его дëргать. Наконец он повернулся к Злате, лицо его приобрело некую живость, – слушай, я вот чего не пойму, в деревне все жители, они ведь. .. Э-э-э, как бы сказать…

– Нечисть? – подсказала она ему с улыбкой.

– Ну да… А это не обидно звучит?

– Да всем по барабану уже давно.

– Понятно. Пусть будет нечисть. А зачем это всë? Деревня, хозяйство, огороды, дрова? Я так понимаю – все здесь бессмертные? Как-то по-другому жить нельзя? Побогаче, что ли, покомфортнее.

– Ну, это сложный, на самом деле, вопрос. Помнишь, как у Булгакова: «да, человек смертен, но это лишь пол беды…»

– «Проблема в том, что он иногда внезапно смертен», – подхватил известную цитату Денис.

– Да, правильно, – кивнула Злата, – так вот, здесь можно по другому выразиться: «да, человек бессмертен, но это лишь пол беды, проблема в том, что ему неизбежно становиться скучно». Вот и занимаются люди всяким мелким бытом, огородами, хозяйством. Карпов постоянно в горячих точках, он с Украины недавно только вернулся, когда у нас жареным запахло. Ирина огород сажает, кур разводит.

– Какая Ирина? – перебил Денис.

– А, – Злата стукнула себя ладошкой по лбу, – баба Нюра для тебя.

– А она кто, ведьма?

– Да, – просто ответила спутница.

– А что это за лошадь у неё, я её ни разу не видел до сегодняшнего дня.

– Это конь. Трофим. Муж её бывший. Она сначала его Кадуку отдала, а потом обратно выпросила и в коня превратила. А нечего изменять было, – Злата как-то недобро улыбнулась и тихонько пропела: – не специально, но со зла превращу его в осла…

– Так, подожди, – Денис остановился и поднял открытые ладони, – я только больше запутываюсь, кто такой этот Кадук?

– Глеб, – снова просто, будто отвечая на рядовой вопрос, произнесла девушка.

– Окей, а Кадук – это… – Денис жестом предложил продолжить фразу.

– Хорошая идея для новой жвачки, – засмеялась она в ответ, – помнишь, жвачка такая была «любовь это…»? Там на каждом фантике было продолжение этой фразы. Так и здесь: Кадук это… Когда тебя проклинает жена, и с тобой приключается какая-нибудь хрень. Болезнь или несчастный случай.

– А Валентина тогда кто? – Дениса пронзила догадка о судьбе Бориса, но он боялся подпускать эту мысль.

– Валентина – озерница, что-то вроде русалки, чтобы тебе понятно было. Они с Глебом давно уже вместе, детей даже завели.

– Но у Валентины с Борисом что-то было, ничего не понимаю.

– Я же тебе говорю, ску-ко-та, каждый развлекается как может, не думаю, что Глеб ревновал к Борису.

– Тогда где он, утонул? Если она русалка, то…

– Денис, – перебила его Злата, – есть вопросы, на которые я ответов не знаю. Ты можешь расслабиться? Давай просто погуляем.

    Парень выдохнул и принуждённо улыбнулся. Девичья нежная рука легла ему в ладонь, и они вновь зашагали вдоль берега поблëскивающей в лунном свете Волки. Ночное летнее небо смотрело на них мириадами звёзд, которые, большие и маленькие, яркие и едва мерцающие, собирались в созвездия или просто были высыпаны, словно горох из мешка, на чёрное, бездонное и бесконечное пространство космоса.

– В городе никогда столько звёзд не видно, – тихо сказал Денис.

– В городе много чего не видно, – в тон ему ответила Злата.

     Они подняли головы и, обнявшись, посмотрели на звезды. В этот момент небесную карту пронзила ярким пылающим следом падающая звезда. Словно острая шпага полоснула она поверх остальных неподвижных и вечных огоньков и стремительно растворилась в необъятном пространстве ночи.

– Видел? – Злата восхищённо ахнула, – успел загадать?

– Успел, – Денис перевёл взгляд на девушку и обхватил её за талию. Та в ответ обвила его шею руками и они слились в поцелуе. Денис сам обалдел от дерзости своих рук, которые приподняли лёгкий сарафан и медленно потянули его вверх. Злата подняла руки и позволила стянуть сарафан полностью. Она стояла перед ним почти обнажённая, сердце застучало в груди, в висках и, казалось, в каждой клетке организма. Он быстрым сбивающимся взглядом пробежался по прекрасному юному телу и судорожным движением стянул с себя майку. Злата снова обняла его и поцеловала. Их тяжёлое глубокое дыхание сливалось и перемешивалось, Денис сильно прижал Злату к себе и руки его плавно спустились по бархатной коже, повторяя изгиб спины, до самого низа, где пальцы встретились с тонкой полоской трусиков. Подцепив их за резинку большими пальцами он потянул вниз, одновременно приседая и целуя девушку в грудь и в живот. Оставшись без одежды они опустились на траву, которая оказалась мягкая, тёплая и слегка влажная. Мелкие капли ночной росы будто отражали ночное небо и тысячами звёзд-светлячков сверкали, превращая пространство вокруг в миниатюрную вселенную для двух влюбленных. Сбивая дрожащие капли с травинок Денис и Злата сминали податливую траву под собой, образуя посреди звёздной поляны тёмное пятно, в котором они тонули, растворялись друг в друге, погружались и стремительно выныривали из состояния напряжения в абсолютное блаженство. Неистовые поцелуи, голодные и ненасытные, жадные, словно сухой песок, который впитывает всю попавшую в него воду, резко замерли на своём пике и, расслабившись, превратились в ласковый отлив после полнолуния, замедлились и стали долгими и нежными.

    Какое-то время, показавшееся бесконечным и мимолëтным одновременно, они лежали, не выпуская друг друга из объятий. Денис нежно гладил Злату по щеке и целовал шею, губы, щеки и кончик носа, после чего она морщилась и улыбалась. Потом он лёг на спину, а девушка устроилась рядом, положив голову ему на грудь. В небе над ними, которое сейчас казалось бездонным чёрным океаном, то и дело проносились обезумевшие от шальной свободы метеориты, загорались и гасли далёкие звезды, медленно проплывали бездушные спутники, заговорщически подмигивая случайным наблюдателям своим электрическим глазом. Оба они молчали, и молчание это было красноречивее тысячи слов. Злата чертила на груди Дениса ногтями замысловатые узоры, а он накручивал её волосы на палец, а потом, не спеша, раскручивал обратно. Ночь была наполнена звуками таинственными и чарующими. Мерное журчание воды в реке то и дело разбивалось всплесками и ударами волн о высокий берег, воздух звенел насекомыми, которые жужжали, пищали или беззвучно, но так близко порхали, что кожу обдавало лёгким ветерком от невесомых крылышек. Никто, однако, и не пытался укусить беззащитных, лишённых одежды людей. Лес тоже жил своей ночной вахтой, когда закатные создания вступают в свои права и наполняют пространство криками, клëкотом и утробным смехом. Лёгкий, почти неуловимый ветерок приятно холодил кожу, отчего она покрывалась рябью мелких пупырышек. Это всë казалось каким-то сказочным сном и длилось целую вечность, которая, к сожалению, всё же закончилась. Над лесом полыхнуло тускло-бурым туманом, который стремительно превращался в робкий оранжевый рассвет. Звезды, одна за одной, стали исчезать, уступая напору серых сумерек, растворяющих их в светлеющем небе.

– Нам пора, – слова Златы вдребезги разбили волшебную мелодию тихой ночи. Она села и на ощупь нашла в траве свой сарафан, там же лежала и одежда Дениса. Набросив майку ему на голову она поднялась и ловким движением, так, что Денис не успел даже  взглянуть на неё без одежды ещё раз, оказалась уже в сарафане, – одевайся, пойдём.

    Парень, кряхтя, натянул шорты и майку и бодро поднялся. В голове шумело и хотелось пить. Стремительно по-летнему светало, он посмотрел на Злату и улыбнулся. Волосы её были растрëпаны и торчали во все стороны, губы опухли, а глаза после бессонной ночи были осоловелые и подëрнутые туманной поволокой. Он подошёл и озорно чмокнул девушку в губы, она улыбнулась и картинно вытерла губы тыльной стороной ладони.

– Хватит с тебя на сегодня, хорошего понемножку, пойдём, тебе пару часов поспать осталось, вы сегодня с Карповым в Нелюдово плывëте, нужно отдохнуть.

– Куда? А почему я? А почему так рано?

    Злата ткнула Дениса локтем в бок, и тот сразу осёкся. Девушка засмеялась и они зашагали по берегу обратно в сторону усадьбы. Лес уже сменил репертуар, и теперь из чащи звонкими трелями доносились бодрые голоса птиц, а в воздухе порхали бабочки, пёстрые в своём разнообразии. Среди зелёной травы искали что-то ядовит-жёлтые лимонницы, а над головами гордо и размеренно кружили махаоны и пугающие боевой окраской бабочки «павлиний глаз». Усадьба быстро приближалась, будто нависая над путниками своими потëртыми стенами и кривыми цветками отслоившейся штукатурки. Солнце выглянуло из-за верхушек сосен, до последнего держащих редуты утренних теней, и щедро залило светом небольшой остров с янтарным домиком посередине.

    Денису удалось поспать около трёх часов до того, как в дверь комнаты постучали. Пудовую голову с трудом удалось оторвать от подушки, в глаза словно насыпали кварцевого песка. Тряхнув головой и энергично растерев лицо руками он поднялся с кровати и подошёл к двери. За ней стоял как всегда угрюмый и серьёзный Карпов. Одет он был так, словно собрался на войну: камуфляжный костюм, высокие туго зашнурованные берцы, песочного цвета панама и автомат Калашникова, наискось пересекающий ремнём грудь и хищно выглядывающий чёрным стволом из-за широкого плеча.

– Готов? Отплывать пора, – ветеран окинул Дениса взглядом, и по его лицу пробежала тень сомнения, – даю десять минут на «проснуться» и жду внизу, – он выразительно посмотрел парню в глаза и исчез из дверного проёма. На лестнице загрохотали тяжёлые шаги и послышался его басовитый бубнëж с кем-то на первом этаже.

    Денис, растирая слипающиеся глаза, подошёл к окну и упёрся в подоконник. За окном открывался вид на небольшую пристань, возле которой тихо покачивался на волнах белый прогулочный катер. Возле него стояли Карпов с Валентиной и перекидывали за борт сумки. «И она, что ли, с нами поплывёт?», – подумалось Денису. К Валентине после исчезновения Бориса он относился с подозрением и опаской. В этот самый момент она подняла голову и посмотрела в окно прямо на него. Женщина махнула рукой и улыбнулась, следом поднял взгляд и Карпов и тоже призывно махнул рукой, только в его случае это получилось раздражённо и нетерпеливо. Денис отпрянул от окна и, наскоро причесавшись растопыренной пятернëй перед старым зеркалом в резной раме, выскочил из комнаты. Сбежав по лестнице он едва не сбил Злату, которая, уже опрятная и бодрая, вышла к нему навстречу из столовой. Неловко остановившись он обнял девушку и прижал к себе.

– Папа сейчас выйдет, отстань, – она увернулась от поцелуя и ловко освободилась от объятий, – вот, я тебе завтрак собрала, – она протянула Денису полупрозрачный пакет, в котором угадывались бутерброды и термос, – долго плыть, проголодаешься.

– Спасибо, – парень взял пакет и все-таки улучил момент, чтобы поцеловать Злату в губы, – ладно, я побежал, Карпов злой уже, как собака, то есть как волк, – он хохотнул с собственной шутки и, перепрыгнув через три ступеньки спуска, выбежал за дверь.

    Валентина сидела на задней части кормы возле большого чёрного мотора и, перевесившись через борт, водила ладонью по воде, Карпов, опустившись на одно колено, отшвартовывал катер от причала. Он исподлобья посмотрел на опоздавшего пассажира и коротко мотнул головой в сторону судна. Денис осторожно переступил качающийся борт и устроился на одно из сидений в передней части лодки. Наконец Карпов закончил с тросом и тоже забрался внутрь.

– Ну что, поехали? – он коротко глянул на Валентину, та в ответ кивнула, и катер медленно отчалил от мостика. Денис посмотрел на мотор, который молча чернел на белой корме, подняв винт из воды. Валентина сделала несколько всплесков рукой, и катер развернулся и поплыл против течения, огибая крутую подкову острова. Денис откинулся на сиденье и прикрыл глаза, удивить его было уже сложно. В голове приятным туманом проплывали картины сегодняшней ночи, постепенно менялись, превращались во что-то другое, но тоже приятное, сон быстро окутывал сознание и брал своё украденное время обратно. Всë это блаженство рассыпалось от резкого толчка в плечо.

– Мы тебя что, спать с собой взяли? Ночью надо спать было! – Карпов смотрел на Дениса беззлобно и с какой-то ироничной ухмылкой, – ты сейчас на посту, смотри по сторонам, вдруг рыбы, или пчёлы…

    Парень снова принялся растирать глаза ладонями и помотал головой в попытках стряхнуть обрывки подкравшегося сна. Вода встречным потоком огибала корму судна, серебрилась и рябила в утреннем солнце, и от этого сон наваливался просто нестерпимо. Денис сел в пол-оборота, отвернувшись от гипнотизирующего течения, и решил развеяться беседой с Карповым.

– А что в Нелюдово? Я так понимаю не люди?

– Можно и так сказать, – ветеран откинулся в кресле и смотрел прямо по курсу катера, не касаясь руля, – у нас много топонимов, говорящих сами за себя. Вот река эта как называется?

– Волка, – ответил Денис.

– А чья она? – Карпов наконец оторвал взгляд от воды и посмотрел на собеседника. Денис в ответ нахмурил брови в смятении и замялся, – а ответ такой-же, – Карпов улыбнулся и снова уставился на реку, – эта река волка и усадьба волка, и вся земля здесь волка. А в Нелюдово не только наши живут, там давно уже простые люди поселились. Живут вот так и не знают, кто их соседи.

– А местных не смущает, что некоторые жители не стареют и не умирают?

– Резонный вопрос, – Карпов достал из кармана пачку сигарет и, укрыв ладонями дрожащий огонёк спички, закурил. Некоторое время он молча дымил сигаретой, потом продолжил: – время от времени приходится переезжать, те же Невры всегда рады новосёлам. Или всегда можно на войну уехать, благо войны идут непрерывно по всей планете, и добровольцам там всегда рады.

– Кстати, – Денис вспомнил интересующий его вопрос и оживился, – вы говорили, что волком по горам в Афгане бегали, это, я так понимаю, не фигура речи была?

– Правильно понимаешь, – лицо офицера стало жёстким и суровым, глаза подернулись туманом, и в них смутно угадывалось быстрое течение тяжёлых воспоминаний.

– Просто Всеслав мне вчера рассказал, что в волколаков невры могут обратиться только при защите своей земли.

– А я и защищал там свою землю! – Карпов повысил голос почти до крика, и глаза его недобро сверкнули, – мы сражались там, за речкой за правое дело! Мы подарили народу Афганистана десять лет мира и развития, а потом всех, и нас и их, просто предали! – он глубоко затянулся и выдохнул через нос сизый табачный дым. В катере повисла гнетущая тишина и только мерное журчание воды, встречным течением огибающей корму судна, разбавляло напряжение. Валентина осуждающе посмотрела на Дениса и покачала головой.

– Ты знаешь, что у Суворова здесь недалеко усадьба была, под Кобрином? – через несколько минут уже спокойно произнёс Карпов.

– Нет, не знаю, – честно ответил Денис, немного удивлённый такой резкой сменой темы.

– Понятное дело, откуда тебе знать, это книги читать надо, – собеседник искоса окинул Дениса надменным взглядом, – он бывал у нас в Неврах, и не раз, – продолжил он, – он точно знал, как сделать из русского солдата настоящего воина. Мотивация решает всë. Это что касается твоего вопроса – не важно, где ты находишься, важно во что ты веришь. Суворовские чудо-богатыри брали любые крепости и побеждали любого неприятеля. Суворов за всю карьеру не проиграл ни одного сражения, потому, что его солдаты бились за Россию и за матушку Екатерину, как за родную мать. Суворов взял турецкую крепость Измаил с числом солдат меньшим, чем количество обороняющихся, уникальный случай в истории. А Измаил, на минуточку, – Карпов поднял указательный палец и посмотрел на собеседника, – был самой передовой крепостью того времени, лучшие французские инженеры проектировали.

– А вы его видели? – Денис удивлённо разглядывал Карпова, будто увидел его впервые.

– Видел, несколько раз встречались. Юморной мужик был. Он во всём своё время опережал на сотни лет. Сейчас сказали бы, что он был знатным троллем. А как он на приёмах гостей подкалывал, это нужно было видеть, – Карпов коротко усмехнулся в усы и, не отрывая глаз от реки, достал ещё одну сигарету, – вот только после своего похода через Альпы, куда его специально заманили, вернулся уже кем-то другим.

– В смысле другим?

– Не знаю, но к нам он больше не приезжал. Знаю только, что он приказал убрать из дома все зеркала и, когда в гости ездил, велел завешивать их. Лицо стал покрывать толстым слоем пудры, избегал солнечного света. А потом умер. Думаю, что в Альпах он встретился с нашими друзьями, – слово «друзьями» Карпов выделил каким-то мрачным тоном, – и что-то там случилось.

– Он что, вампиром стал?

– Говорю же, не знаю! – снова вспылил Карпов, – но он сильно изменился. Думаю, что его специально вывели из игры, или на свою сторону хотели перетянуть, но не получилось. А после смерти Суворова начались наполеоновские войны, но земля русская оказалась богата на полководцев…– он снова замолчал, растворяясь в каких-то своих недостижимых воспоминаниях.

– Вы имели ввиду Люта, когда говорили про друзей в Альпах? – вмешался Денис в его блаженное молчание.

– Всеслав уже рассказал про него? Да, Лют всегда так или иначе приводит сюда европейские армии, одну за одной. Но, как говорится, для всех их находилось достаточно места в русских полях. Никогда не задумывался, почему у нас в Беларуси, несмотря на наш национальный мягкий характер, было самое мощное партизанское движение во всей Европе в Великую Отечественную? – Карпов пристально посмотрел на Дениса, затянулся сигаретой и, не дожидаясь ответа, продолжил, – потому, что Неврида веками стояла на страже русских земель, и здесь, на наших древних землях, люди раньше всех превратились в невров. Я же говорю, самое главное – мотивация. Вот в первую мировую сколько примеров героизма русских солдат было, пока они сражались за веру, царя и отечество. Та же крепость Осовец, слышал про такую?

– Да, песню слышал, – оживился Денис, – «немцы выпустили газ, сотню душ прибрав за раз, но вдруг увидели бойцы, как снова встали мертвецы…»

– Да, так и было, отравленные газом русские солдаты вдруг ожили и пошли в атаку. А не стало Царя, и армия рассыпалась, и войну проиграли.

– Получается, революция была ошибкой?

– Мы сейчас не об этом, мы про веру и преданность. Когда немцы напали почему первые месяцы фронт посыпался?

– Ну, там… Блицкриг, превосходство в технике, боевой опыт больше.

– Да нет… У тебя в пакете что, бутерброды? – Карпов снова резко сменил тему и попытался заглянуть в полупрозрачный пакет, – дай-ка один, что-то аппетит на воздухе разыгрался.

    Денис и сам уже проголодался, но не решался во время беседы начинать завтрак. Достав из пакета два бутерброда он протянул один Карпову, а второй Валентине, но она отказалась, и он с удовольствием откусил сразу половину.

– Так вот, – Карпов торопливо жевал и продолжал с набитым ртом, – техники у СССР было больше, причём, она была во многом лучше, да и боевой опыт был не хуже. С кем немцы повоевали? С поляками две недели? Да поляки разбежались, когда их потери составили одного убитого на четыреста человек населения, французы при таких потерях уже капитулировали, а мы каждого третьего потеряли, но не сдались. Проблема в сорок первом была в другом. Был такой прусский офицер Карл фон Клаузевиц, ещё в девятнадцатом веке. Он написал книгу «Принципы войны», в которой определил главные показатели, нужные для победы. Так вот, на третье место он поставил экономику, на второе военную мощь государства, а на первое, – тут Карпов сделал паузу и многозначительно посмотрел на собеседника, – боевой дух народа. Можно сказать, что боевой дух без военной мощи ничего не стоит, но достаточно вспомнить Вьетнам, где куда более мощной Америке хорошенько под хвост накидали, и Штаты ушли с позором. А к сорок первому году в союзе не было как такового единого народа. Многие очень хорошо помнили раскулачивание, расказачивание, коллективизацию, гражданскую войну. Немцы во многом на это и рассчитывали, что народ поддержит любую новую власть, лишь бы не большевиков. Так, собственно, много где и происходило, но только до тех пор, пока фельдмаршал фон Бок не посмотрел в бинокль на звëзды Кремля. Вот тут и щёлкнуло в народе, пришло осознание Родины, сработал древний защитный механизм, и кровь невров проснулась в каждом русском человеке. Именно тогда, под Москвой, краснощёкие восемнадцатилетние новобранцы превратились в лютых зверей, поднялись невиданные морозы, и исход войны, по сути, был предрешён. Знаешь, что писал Шелленберг в своих мемуарах о партизанском движении? Этот козëл пытался оправдать жёсткие действия немецких войск по отношению к мирному населению запредельной, как он писал, нечеловеческой жестокостью русских партизан. Конечно, – Карпов хохотнул и на губах у него появилась улыбка, – когда целые подразделения элитных СС разрывали на куски, фрицам страшно становилось. Но, на самом деле, деревни жгли не из тупой злобы. Ты же знаешь, как нас убить можно?

– Да, Всеслав рассказал, дамасской сталью и ритуальным сожжением, – ответил Денис.

    Карпов в ответ молча кивнул, потом продолжил:

– Более девяти тысяч деревень сожгли на нашей земле не просто так, в карательных отрядах всегда присутствовали члены тайной организации Аненербе, знающие ритуал.

– Как? Ане… – перебил Денис.

– Аненербе, или «наследие предков» – тайная организация третьего рейха по оккультным вопросам, – ответил Карпов, – много наших тогда сгорело, но в основном обычные люди. В НКВД тоже был специальный оккультный отдел, мы с ними тогда сотрудничали. За представителями Аненербе была устроена настоящая охота, и почти всех их до конца войны перебили. Не знаю, остался ли кто-то из них в живых или нет. Кстати, одним из руководителей Аненербе был наш старый знакомый.

– Лют?

    Карпов снова кивнул и потянулся за новым бутербродом. Денис послушно приподнял и открыл пакет. Офицер вынул бутерброд и принялся молча жевать, оборвав разговор. Солнце поднялось уже достаточно высоко и, несмотря на прохладу, поднимающуюся от воды, наполнило летний воздух душной жарой и зноем. Волка сделала очередной заворот и над верхушками деревьев показалась высокая труба из потемневшего от времени бурого кирпича. Денис с интересом засмотрелся на нелепо торчащую посреди пущи конструкцию.

– Пилорама заброшенная, – проследив его взгляд прокомментировал Карпов, – в конце восьмидесятых начали лес вырубать, а после распада Союза перешли на промышленные масштабы. К середине девяностых, когда порядок стали наводить, закрыли, – и, хмыкнув, добавил: – и владельца тоже закрыли.

– А сейчас там что? – спросил Денис, провожая мачту дымохода взглядом.

– Ничего, – пожал плечами Карпов, – что не растащили, то развалилось, – он снял панаму и посмотрел на высоко стоящее полуденное солнце, – давай, Валя, к берегу – жару переждëм – катер сразу поменял курс и, накренившись на левый борт, быстро стал приближаться к берегу. Вскоре острый нос судна прочертил борозду по песчаному берегу, и катер остановился возле небольшой косы. Пассажиры выбрались на жёлтый горячий песок и, миновав безлюдный пляж, добрались до тенистой прохлады под сводом раскидистых деревьев. Денис искоса посмотрел на Карпова, который по-прежнему был застегнут на все пуговицы и молнии, и удивился тому, как он безразличен к жаре.

– Нам ещё пару часов плыть, – сказал ветеран, развязывая рюкзак, – посидим пока в тени, заодно потренируемся, – он посмотрел на Дениса и сделал рукой призывный жест, – давай, наследник Невриды, покажи оскал.

    Денис неуверенно посмотрел по сторонам, встретился взглядом с Валентиной и растерянно уставился на Карпова.

– Да… Я не знаю как, в прошлый раз само всë получилось.

– Значит нужно определить, что для тебя кремлёвские звëзды. Чтобы Злату защитить волком стал? Вот и думай про Злату.

    Денис представил Злату, и на душе стало тепло и щекотливо, на лице без спроса появилась глупая улыбка. В памяти ярким глянцем всплыли изгибы тела и бархатная кожа под его ладонями…

– А теперь вращайся! – Карпов грубо схватил его за плечи, обрывая приятные мысли, и начал резко поворачивать на месте. Денис послушно крутанулся вокруг своей оси несколько раз и, потеряв равновесие, шлëпнулся на землю.

– Ты о чем думаешь? Что за улыбка идиотская? – ветеран заиграл желваками, а Валентина заливисто засмеялась. Денис сидел на земле, откинувшись назад и опершись на руки.

– А я у Златы сиськи успел рассмотреть, тогда в магазине, – выпалил вдруг Карпов

    Денис резко вскочил с земли, в голове его полыхнула вспышка гнева, в ушах зашумело, будто лес в одночасье запел, застрекотал и заговорил всеми голосами. Он навис над Карповым, который будто стал ниже, и схватил его за отворот камуфляжной куртки.

– Послушайте… – начал было Денис, но осёкся, услышав собственный голос, больше похожий на хрип. Карпов смотрел на него с победной ухмылкой, а за отворот его держала мохнатая лапа с чёрными длинными когтями. Денис разжал пальцы и отошёл на шаг назад.

– Видела? – Карпов повернулся к Валентине, поправляя воротник, – он даже оборот не сделал, сразу превратился.

– Любовь, – кратко резюмировала женщина.

– Лучше бы так родину любил, – проворчал в ответ офицер, – всë, расслабься уже, пошутил я.

    Денис почувствовал, как гнев уходит, а с ним уходит и волк. Он снова посмотрел на свои руки, они были обычные, человеческие.

– Со временем научишься управлять этим, точку напряжения мы для тебя нашли, уже хорошо, – Карпов достал из рюкзака бутылку воды и сделал несколько глотков, – что-то я оделся не по погоде, – сказал он и расстегнул замок куртки.

    Денис мысленно усмехнулся упрямству старого вояки. Между тем становилось по-настоящему жарко. В тени, где пристроились путники, гудящим облаком роились комары, назойливые мошки так и норовили тайком укусить неосмотрительных гостей.

– Нужно костёр развести, они нас съедят, – отмахиваясь от насекомых предложила Валентина.

    Спустя четверть часа под деревьями густо дымил наскоро собранный костёр. Карпов аккуратно окопал невесть откуда взявшейся сапёрной лопаткой очаг, чтобы не устроить лесной пожар. Надоедливые насекомые, нехотя, отступая перед едким дымом, разлетелись, стало спокойнее, и трое путешественников удобно устроились в тени. Денис наблюдал за Валентиной, которая странно улыбалась себе и периодически делала какие-то пассы ладонью в воздухе.

– Валя, а где Борис? – в лоб спросил у неё Денис.

    Валентина окинула его туманным взглядом, словно выныривая из каких-то неведомых глубин, и добродушно улыбнулась:

– Зачем он тебе? Он просто человек, причём не самый лучший, а ты теперь один из нас.

– Он мой друг, – возразил парень, а потом добавил, – пусть и не самый лучший человек.

    Валентина в ответ только улыбнулась и снова погрузилась в себя.

– Пойду искупаюсь, – проворчал Денис, поднимаясь на ноги, и не спеша направился к берегу реки.

    Когда солнце коснулось верхушек деревьев, а из глубины леса повеяло вечерней прохладой, Денис с Валентиной устроились на катере, а Карпов вытолкал его с песка на глубину и запрыгнул сам. Женщина погрузила ладонь в воду, и судно послушно повернуло острый нос против течения и упрямо направилось вверх по реке.

    Карпов спокойно смотрел на сверкающую рябь реки и, видимо наговорившись, хмуро молчал. Денис отвернулся в другую сторону, и его снова начало клонить в сон. Грузно осунувшись в удобном кресле он прикрыл тяжелеющие веки и провалился в тягучий, раскачиваемый тяжёлой кормой судна, густой сон…

    . . .На опушке зимнего леса их было чуть более десятка. Охотники весело переговаривались, шутили и нервно переминались с ноги на ногу, постоянно бросая напряжённые взгляды на сверкающее под ярким зимним солнцем снежное поле.

– Зверь скоро должен пойти, у них переход сегодня, – Карпов достал из-за мехового отворота дубленого тулупа серебряный портсигар и постучал извлечённой сигаретой по его теснённой узором крышке. Дунув в пустой конец папиросы он помял его пальцами и чиркнул спичкой, – охота должна получиться славной, – добавил он сквозь зубы, втягивая лёгкими сизый дым.

    Антон, стоявший рядом, криво ухмыльнулся и поправил висящее за спиной ружьё. Среди охотников раздался негромкий одобрительный ропот. Денис всмотрелся в поле, но кроме искрящегося снега ничего не разглядел. На том краю снежного простора виднелся такой же лес. Могучие лапы елей тяжело провисали под грузом снежных шапок, а давно лишившиеся зелени лиственные деревья стояли укутанные белыми муфтами острого колючего снега. Лес сонно потрескивал и щёлкал одеревеневшими от холода стволами. Вдруг его взгляд выхватил в поле едва заметную тень, которая будто парила над снежным покровом и быстро приближалась к ним. Вскоре стал различим силуэт поджарой белой рыси, мелко усыпанной тёмными пятнами. Двухметровое тело хищника стремительно пересекало поле, прижав уши-кисточки к затылку, размашистыми рывками покрывая расстояние до группы охотников. Приблизившись к людям на расстояние десятка метров животное будто нырнуло в снег, подняв фонтан из рассыпчатой ледяной крупы. Из белой пелены в следующий момент вынырнул раскрасневшийся и запыхавшийся Мамоцька. Глаза его всë ещё мерцали мутным жёлтым светом, а тяжёлое дыхание зверя клубилось белым паром.

– Идут, по своей тропе, – он взял протянутую одним из охотников флягу и сделал несколько глубоких глотков, потом, утерев покрытые инеем усы рукавом тулупа, оглядел присутствующих, – скоро здесь будут, восемь единиц.

– Все по местам! – скомандовал Карпов, и охотники без суеты, со знанием дела растянулись в цепочку вдоль жидкой поросли лесной опушки и начали обустраивать себе позиции для стрельбы.

    Денис наблюдал за ними словно со стороны, но сам не заметил, как оказался в небольшой траншее, сжимая в руках ружьё. Он пристально вглядывался в сияющий зимний пейзаж, где солнце игриво сливалось с серебряным пением сверкающего снега, заливало умноженным снежной линзой светом глаза, запускало в них солнечные зайчики и блуждающие чёрные точки. Но вот точки выстроились в цепочку и стали приближаться. «Восемь»,– мысленно пересчитал Денис, глядя на чернеющие в дали силуэты зверей. Вскоре очертания животных выдали в них исполинов леса – зубров. Первый из них был самый крупный, он упрямо пробивал мощной грудью снежную твердь и прокладывал путь для остальных. По мере их приближения до слуха стал доносится грозный рык и мерный рокот гулкого дыхания животных. Вдруг Денис рассмотрел у вожака огромный прямой рог, торчащий вперёд и немного вверх. Рог покачивался на огромной голове и имел форму цилиндра. Это были не зубры… Выбрасывая клубы чёрного дыма поле пересекала колонна бронетехники. Металлические траки гусениц подминали и укатывали сыпучий снег в гладкую твёрдую колею, лязгая и стуча сочленениями, сливаясь с рокотом мощных дизельных двигателей, надрывающихся под бронированными панцирями машин. Четыре белых уголка, окаймляющие жирные чёрные кресты на бортах не оставляли сомнений о принадлежности жуткой коптящей колонны. И только сейчас Денис обратил внимание на внешний вид охотников. На белых шапках-ушанках каплями рубиновой крови сияли маленькие красные звёздочки, белые дубленые тулупы, а у кого-то просто фуфайки были туго перетянуты кожаными портупеями, пулемётными лентами, связками гранат. Очевидно, что это были не охотники, это партизанский отряд. С удивлением Денис обнаружил у себя в руках не охотничье ружьё, а винтовку Мосина.

    Появление колонны внесло оживление в ряды партизан – все стали спешно устраиваться в наспех вырытых окопах и готовиться к стрельбе. Оружие было такое же разношёрстное, как и одежда отряда – винтовки, автоматы ППШ, трофейные Шмайссеры, пулемёт Дегтярёва и даже старенький Максим. Антон лежал в соседнем окопе и, прищурив левый глаз, медленно провожал тяжёлым набалдашником ствола огромной двухметровой противотанковой винтовки движение головного танка. Карпов находился рядом с ним и, привстав на одно колено, внимательно разглядывал в бинокль рокочущую цепочку техники.

– Первая пантера, – сквозь зубы процедил он, – по гусеницам стреляй, броню все равно не пробьёшь. Всем приготовиться! – произнёс командир уже во весь голос, – жги!

    Антон надавил на  скобу спускового крючка, и вороненый ствол изящной в своей смертоносности винтовки Дегтярёва грохнул коротким злым, точно привет из преисподней, огнём выстрела. Чудовищный удар отдачи орудия ударил в слившееся с прикладом плечо, и парня повернуло в сторону. По лицу его пробежал мимолётный злой оскал, и рука тут же потянула рычаг затвора, отправляя новый снаряд в недра чёрного зева орудия.

    Пантера, тем временем, потеряв одну гусеницу, резко завернула влево и остановилась. Гладкая широкая башня, словно голова кобры, гипнотизирующей жертву, медленно повернулась и направила ствол в сторону выстрела. Антон, тем временем, перевел дуло винтовки вправо и направил его на замыкающий колонну PZ. Орудие вздрогнуло смертельной судорогой и, изрыгнув огненную вспышку, направило бронебойный снаряд в цель. Впечатавшись в башню танка и пробив слой брони снаряд поразил боекомплект машины. Звуковой шквал от взрыва ударил по ушам, и башня танка резко взлетела вверх, влекомая столбом пламени, огненным гейзером подбросившим её в воздух на несколько метров. Через мгновение морозный воздух расколол раскат главного калибра раненой пантеры. Снаряд вспахал землю до мëрзлого грунта, белёсое облако взбесившегося снега вперемешку с чёрной, будто пропитанной нефтью землёй, разлетелось, разрослось уродливым сорняком в десятке метров от охотников. Да, это были, всë-таки, охотники, Денис теперь это понял, в нём самом вспыхнул, заалел, прокричал азарт хищника, а жертва была перед ним. Из полугусеничных бронетранспортёров высыпали серые шинели и тут же спрятались за броню машин, две тяжёлые самоходки, выбросив клубы чёрного едкого дыма, стали медленно вращаться на месте, поворачиваясь тупыми скошенными башнями к лесу. Сухо застрекотали автоматы, и серые фигурки попадали в снег возле машин. На башне пантеры открылся люк, и оттуда появилась офицерская фуражка. Командир танка выглянул наружу и приложил к глазам бинокль. Замерший на одном колене Карпов этого только и ждал. Хлестко щëлкнул выстрел и серая фуражка слетела с простреленной головы офицера. Самоходки, тем временем, поползли к опушке, прикрывая  бронированными телами семенящую позади пехоту. С флангов гулко залаяли грозные пулемёты MG -42, и ветки над головами партизан затрещали, звонко засвистели рассекающие воздух пули. Ещё раз громыхнула пантера, снова в воздух поднялся клуб грязно – белого снега, теперь совсем рядом.

– Время спускать собак, – сказал Карпов, поднимаясь в полный рост, – прижимай пехоту! – крикнул он пулемётчикам, – а мы в штыковую! – Карпов закрутился на месте, подняв лёгкую желтоватую позëмку, и обратился а пепельно-рыжего волколака. Денис обратил внимание, что шерсть его полиняла на зиму и превратилась из золотистой в грубую клочковатую цвета грязного снега. Карпов взял в лапы два трофейных Шмайссера и перекинул через плечо связку гранат.

– Ну что, братцы, за Родину! За Сталина! – он застыл на краю опушки и прошил воздух короткой очередью. Тут же застрочили наперебой, сплетаясь в единую какофонию, пулемёт Дегтярёва и Максим. Они нагло вклинились в злой отрывистый грохот немецких пулемётов, и пехота сразу-же сникла, прижалась к бронированным бортам самоходок, а часть просто попадала в снег. Рядом с Карповым выросло ещё несколько высоких страшных фигур мифических волколаков, и небольшой отряд ринулся в рукопашную навстречу шквальному огню неприятеля. Невры бежали по снегу, едва касаясь его лапами, будто паря в воздухе над заснеженным полем. Из оскаленных пастей вырывались лёгкие облачка горячего дыхания и, мгновенно превратившись в мелкие колючие льдинки, оседали на мохнатых мордах серебряным инеем. Снова прозвучал выстрел пантеры, застрочили пулемёты на самоходках, с большим перелётом отправил снаряд в гущу леса лёгкий танк PZ. В глубине, где-то за спиной ухнул взрыв, и с деревьев в одночасье, словно вырывая их из новогодней сказки, слетел белоснежный покров, оголяя голые скользкие плети корявых веток. Карпов окликнул Антона и жестом указал на лёгкий танк, который уже поворачивал ствол, корректируя огонь для нового выстрела, а сам отделился влево и ринулся к оставленной в одиночестве пантере. Антон коротко кивнул и в несколько огромных размашистых прыжков оказался на борту танка. Ловко запрыгнув на ствол и усевшись на него верхом он с силой потянул за эжектор вверх. Ствол заметно искривился и теперь задумчиво смотрел в ясное зимнее небо. Антон запрыгнул на башню и ловко отскочил в сторону. В этот же момент танк выстрелил. Воздух вздрогнул, и ствол разорвало и превратило в уродливый цветок с четырьмя лепестками из искорёженной брони. Машина резко остановилась, а затем из открывшегося люка по очереди выбрались пятеро контуженных танкистов. Со стороны леса просвистела пулемётная очередь и двое из них упали как подкошенные, окрашивая в красное нетронутый снег. Остальные в панике, падая в проваливающийся под ногами наст, спрятались за броню. Приходя в себя они уселись за танком, но тут сверху раздался утробный рык, и все, как по команде, подняли вверх головы. Огромный волк стоял на башне танка, опираясь только на задние лапы, и скалил пасть, усеянную частоколом белых острых зубов. Но самое необычное в стоящем на танке хищнике было то, что на груди у него висел автомат ППШ. Судорожно вытаскивая оружие непослушными пальцами немцы отпрянули от танка. Вот один из них, наконец, совладал с застёжками жёсткой кобуры и, выбросив руку вперёд и вверх, будто приветствуя обожаемого фюрера, выстрелил в волка.

    Правое плечо Антона отбросило назад и обожгло болью. Он удержал равновесие и медленно повернул голову в сторону испуганных фашистов. Боль быстро покидала пульсирующее плечо, а сознание наполнила ярость. Он расставил в стороны огромные лапы и издал оглушающий рык, скорее медвежий, чем волчий.

– Werewolf, werewolf! – наперебой закричали немцы и бросились прочь, то и дело оборачиваясь назад и стреляя безнаправленно и бессмысленно.

    Три коротких очереди оборвали крики, а вместе с ними и жизни фашистских оккупантов. Антон ощетинился и спрыгнул на снег. В нескольких десятках метров от него продолжался бой. Раздался мощный взрыв, и у пантеры подпрыгнула башня, сделала в чёрном от дыма и копоти небе медленный ленивый оборот и рухнула рядом с дымящимся корпусом танка. Лёгкими прыжками прочь от искорёженной машины по полю двигался Карпов. Лишившийся связки гранат теперь он бежал, сжимая в каждой лапе по Шмайссеру. Возле самоходок, которые застыли посреди поля с разорванными гусеницами, партизаны добивали остатки фашистов. Вокруг дымящейся техники лежали тела в серых шинелях.

     Денис неспешно шёл по хрустящему снегу и внимательно изучал следы страшной баталии. Убитый немец лежал на спине с раскинутыми в стороны руками, каска слетела с головы и лежала поодаль. Всë, что было выше переносицы, превратилось в какую-то чëрно-багровую массу, с бледными осколками сияющей кости. Снег вокруг пропитался алой кровью, которая растопила и проела замысловатые ходы в белом покрове и тут же замёрзла, превратившись в блестящую корку, мелко отливающую рубиновым блеском. Ещё двое мертвецов лежали лицом в снег, шинели их на спине были прошиты аккуратными строчками круглых отверстий. Денис поднял взгляд на громоздкую башню самоходки. Борт её был весь измазан густыми разводами крови, а с края свешивался мертвый танкист, застрявший ногой в отверстии люка. Он наполовину висел вниз головой, уставившись куда-то вдаль пустыми холодными глазами, на которые, медленно и безразлично кружась, опускались пушистые звёздочки снежинок. Лицо его было бледно-серое, а горло отсутствовало полностью. Денис отвернулся и увидел, что несколько немцев остались в живых и сейчас стоят, подняв руки, возле дальней самоходки. Партизаны толпились рядом, они смеялись и перешучивались, все были в человеческом обличии. Парень направился к ним, высоко поднимая ноги, то и дело проваливаясь в рыхлый снег.

– О, Денис! – Карпов выпустил облако табачного дыма и бросил окурок в снег. Тот, описав дугу, коротко шикнул и, проплавив себе тоннель, ушёл в глубину, – иди сюда, ты сегодня ещё без добычи.

    Он скинул с плеча автомат и протянул Денису.

– Твои, – он с улыбкой кивнул в направлении пленных, – пусти их в расход.

    Денис несмело взял Шмайссер и повернулся к немцам. К своему удивлению он узнал двоих, это были те самые американцы. Как там они друг друга называли? Джимбо и Чет? Они смотрели ему в глаза с немой мольбой, один из них что-то беззвучно шептал.

– Ты чего застыл? – Карпов сделал шаг к Денису и навис над ним, – или ты, может быть, за них, а, дезертир?

– Нет… Не за них, – пересохшими губами ответил Денис.

– Тогда огонь! Рядовой! Это приказ!

    Парень поднял автомат и длинной очередью скосил стоящих перед ним пленных фашистов. Они лопнули как арбузы, и во все стороны хлынула, разлетелась кровавая масса вперемешку с лохмотьями разорвавшихся шинелей, касок, обуви. На лицо попали капли крови, которая неожиданно обожгла холодом. Денис дёрнулся от неожиданности и открыл глаза.

– Приплыли, просыпайся, – Валентина сидела рядом, слишком близко и почти прижималась к Денису. Она ещё раз резко щёлкнула веером изящных пальцев, брызнув в лицо парня последними каплями оставшейся на них влаги, и отпрянула от него, – давай вылазь, командира уже догонять надо.

    Денис тряхнул головой, сбрасывая  липкие остатки ватного сна, и выбрался из мягкого сиденья. Он спрыгнул с кормы катера на мягкий песок и огляделся. Река здесь делала мягкий поворот и образовывала тихую заводь в непроточном месте. Вода была покрыта зелёным ковром ряски с жёлтыми поплавками кубышек, тихо подрагивающими от внезапных потоков заблудившегося течения. У берега был оборудован мостик, который раньше явно был опорой разрушенного моста, а теперь на нём красовались свежевыкрашенные перила и лавочки. «Отличное место для свиданий с видом на речку», – подумалось Денису, – «и для деревенских алкашей», – прилетела вдогонку вторая мысль. По небольшому склону, тем временем, среди теснящихся стволов высоких тополей и раскидистых ив поднималась фигура Карпова. Денис обратил внимание, что в руках его нет больше автомата, спрятал, что ли, куда-то?

– Идешь? – бросила Валентина и, не оборачиваясь, устремилась вслед за удаляющейся фигурой. Денис зашагал следом за спутниками.

    Нелюдово неуклюже раскинулось у кривой излучины Волки, набросив на зеленый пейзаж сеть из кривых извилин маленьких улочек и глубоких прямых полос асфальтированных улиц. Большой яблоневый сад, словно зелёный водоём, заполнял собой часть деревни. Десятки кривых разлапистых стволов были обработаны белилом, по всему было видно, что за садом тщательно ухаживают. Тут и там на ветвях тужились теннисными шариками молодые до кислой оскомины зелёные яблоки. Посреди Нелюдово находилась большая церковь. Квадратная у основания она была выложена из красного и белого кирпича. Готические арки окон выстроились ровным амбразурным рядом вдоль каменных стен, такой же арочный каскад входных дверей упирался в две массивные квадратные колонны на крыльце. Колокольня венчалась острым шпилем, сверкающим отражённым огнём вечернего солнца с маленькой луковицей купола на его острие. Восьмиконечный православный крест возвышался над всей этой громадиной и, умиротворённо раскинув свои руки-перекладины, сонно наблюдал за вверенной ему деревней.

– А деревня то немаленькая, живая, – Денис смотрел на ухоженные дома с обустроенными усадьбами, – побольше, чем Невры будет.

    Карпов искоса посмотрел на него и пренебрежительно хмыкнул, Валентина укоризненно посмотрела на парня и покачала головой. Трое путников шагали по раскалённому за день асфальту, будто пытаясь догнать собственные тени, длинно и лениво растянувшиеся на дороге перед ними.

– А это что за здание? – удивлённо спросил Денис, указывая на серое казённое сооружение, напоминающее одновременно университет и какой-нибудь завод. Белой, а точнее серой вороной выглядело оно среди уютных домиков и буйной зелени, в которой буквально купалась деревня. От его мраморных колонн, на которых каменным грузом лежали два высоких этажа с пустыми глазницами разбитых окон, веяло холодом и затхлым запахом пустых коридоров. На большой скошенной крыше полностью отсутствовал шифер, и в небо уныло смотрели обгорелыми боками потемневшие стропила.

– Почта, – коротко ответил Карпов, – читать, что ли, не умеешь? – он указал на табличку над небольшим боковым входом в здание, на которой недвусмысленно красовалась бело-голубая надпись «почта».

– А не великовато здание для деревенской почты?

– Здесь когда-то НИИ был, – вмешалась Валентина, – официально что-то по исследованию климата, а на самом деле здесь велись засекреченные исследования паранормальных явлений, там… полтергейста всякого, аномалий.

– Удачное место нашли, – усмехнулся Денис, – а что случилось? Явно давно не работает.

– Девяносто первый случился, – проворчал в ответ Карпов, – знаешь детский стишок: трое собрались в тёмном лесу, больше в Союзе никто не живёт?

– Понятно… – мрачно ответил парень, и на некоторое время повисло неловкое молчание, тонкие струны души Карпова вздрогнули от больной темы, и их нестройное звучание почти физически чувствовалось в воздухе.

– Пришли, нам сюда, – ветеран указал на зелёные ворота, возле которых пластиковым блеском порезанных пивных бутылок их встретили две самодельные пальмы. У их подножий красовались лебеди, вырезанные из старых покрышек, – да уж, – лаконично оценил он деревенские арт-объекты и бесшумно отворил калитку.

    Во дворе кипела работа – трое человек перекладывали длинные доски в аккуратные стопки вдоль стены дома. Они постоянно толкались, больше мешая друг другу, чем помогая. Внешний вид выдавал в них любителей главного деревенского развлечения. Работа не спорилась, и они, то и дело, останавливались, чтобы выяснить отношения. За всем этим наблюдал невысокий человек, который стоял опершись на стену дощатого сарая. Коренастый и жилистый он обладал обветренным угловатым лицом со слегка искривлённым носом, его глубоко посаженные глаза прятались за суровым прищуром и, казалось сверлили взглядом горе-работников. В один момент он стремительно оторвался от сарая и после короткого разбега выписал смачный пинок под зад замешкавшемуся работнику. Тот, просеменив короткими неуклюжими шагами несколько метров, так и не смог словить ускользающее равновесие и впечатался лицом в стену дома. Громыхнул дружный смех. Смеялись и работники, и сам пострадавший, но громче всех зашëлся Карпов. Человек тут же повернулся к калитке и расплылся в довольной улыбке:

– Сашка! Ты ли это? Сколько лет, сколько зим! – он раскинул руки и шагнул навстречу гостям.

– Ну привет, Шустер, – Карпов крепко обнял старого друга и звонко похлопал его по спине.

– Валентина, моë почтение, – хозяин аккуратно пожал женщине руку и слегка поклонился.

– Привет, Иван, – Валентина улыбнулась в ответ.

– А ты кто, новенький? – Шустер с интересом оглядел Дениса, а потом повернулся к Карпову, – а Антон что? С ним всë нормально?

– Да что с ним станется? – криво усмехнулся гость, – а это молодое пополнение, Всеслав с нами прокатиться отправил. Знакомься, Денис. Денис, это Иван Шустер, мой старый друг и боевой товарищ.

– Очень приятно, – Денис пожал крепкую мозолистую ладонь и прямо посмотрел в лицо новому знакомому. Лицо было определенно знакомое. Ну да, конечно, это был один из партизан из недавнего сна. Денис хотел было удивиться, но это у него уже не получилось.

– Да вы чего стоите? – Шустер спохватился и торопливо засеменил к двери, призывно махнув рукой гостям, – давайте за стол, ужинать будем. А вы работайте, негры, – он повернулся к работникам, которые застыли на месте и с интересом разглядывали гостей, – ишь, уши развесили, через час выйду, чтоб все доски переложены были.

– Вань, ты это… Может, рассчитаешься с нами, а то забудешь потом? – будто жуя тягучую жвачку проблеял, по всей видимости, старший.

– Я тебе рассчитаюсь! Знаю я вас… – Шустер не договорил и захлопнул входную дверь. Работники переглянулись и, пожав плечами, вновь принялись за неслаженное перекладывание досок.

    Хозяин заговорщически осклабился и, бодро потирая ладони, кряжистой походкой поспешил к холодильнику. Через мгновение у него в руке появилась литровая бутылка из-под шампуня со светло-коричневой жидкостью.

– А это, как понимаете, не шампунь, – его брови легко запрыгали на тяжёлых надбровных дугах и хищная улыбка обнажила ряд крепких белых зубов. Закатное солнце косыми ленивыми лучами заползало в окна и придавало всему нежно-розовый флëр. Отразившись от тёмно-красных половиц свет исподволь обдавал лицо Шустера кроваво-красным оттенком, что придавало его внешности сходство с каким-нибудь Кощеем из старых сказок или древним вампиром, – жахнем? – хозяин обвёл гостей призывным взглядом и, не дождавшись ответа, поставил бутылку на стол и распахнул дверцы навесного кухонного шкафчика, – сейчас, рюмки найду, давно в компании не выпивал. Я сам бормотуху настаиваю, – продолжал он, шумно двигая какие-то банки и коробки в шкафчике, – клюкву добавляю, через угли пропускаю, кремень… – О! Вот они, родимые! – Шустер достал четыре рюмки одинаковые на вид, но каждая с разным отливом. Внимательно их осмотрев он поставил в ряд зелёную, фиолетовую, жёлтую и красную по центру стола, – так вот, – продолжил он, ловким движением свинчивая пробку с бутылки, – кремень кладу на дно, не самогон – слеза получается! Ну, за встречу! – он быстрым отточенным движением осушил рюмку и довольно крякнул. Гости последовали его примеру, только Валентина, слегка пригубив напиток, поморщилась и опустила рюмку на стол.

– Слушай, Иван, нам Илья нужен, – Карпов стукнул рюмкой о стол и посмотрел на Шустера.

– Так, понятно, – тот судорожно зашарил по карманам, – сейчас… телефон куда-то закинул. Он, кстати, сейчас Илларион, – он бросил на Карпова ироничный острый взгляд, ответом на который были закатанные к небу глаза и усталый вздох.

    Хозяин с головой залез в полку шкафа и рывками перебирал одежду.

– О! – радостно воскликнул он, – в других штанах лежал. Сейчас позвоню, – назойливым писком застонали кнопки старенького мобильного, после чего большой палец Шустера надавил на большую зелёную кнопку с изображением бледной подсвеченной телефонной трубки. На долгие секунды в комнате воцарилась тишина, лишь монотонные длинные гудки сонным дыханием пронзали повисшее ожидание. Наконец в трубке что-то щёлкнуло, и послышалось басовитое «ало-о-о».

– Иллюха, привет, ты, это… Далеко где? – Шустер посмотрел на Валентину и, улыбнувшись, подмигнул одним глазом, – ага… ага.. А ты знаешь, кто у меня в гостях? – он всë больше расползался в улыбке, – как угадал?! – лицо его стало удивлённым и серьёзным, – что? Едешь уже? Хорошо, ждём… – он нажал «отбой», трубка коротко пискнула и умолкла. Шустер положил телефон в карман и, не меняя выражения лица, посмотрел на гостей, – едет уже, скоро будет.

– Это хорошо, – ответил Карпов и недвусмысленно придвинул рюмку к бутылке. Хозяин, будто спохватившись, встрепенулся и поспешил обслужить гостей.

– Ой, а что это я вам ужин не предлагаю? – он так же суетливо посеменил к холодильнику и, открыв дверцу, обратился к Валентине, – Валька, поможешь на стол собрать?

    Шустер доставал из холодильника всю нехитрую снедь и передавал Валентине, которая аккуратно раскладывала продукты на столе.

– А что деревня, под немцем? – Карпов задорно хрустел огурцом и ватно бубнил с набитым ртом.

– Под немцем, – в тон ему ответил товарищ, потом, спохватившись, поправил: – под каким немцем? Поляки у нас. А что, и немцы тут?

    Карпов лениво пожал плечами и промолчал.

– Старосту назначили? – в руку ему перекочевал ярко-жёлтый помидор из тарелки, и он сочно впился в овощ зубами. Из спелого помидора брызнула струя жидкой мякоти, орошая камуфляж щедрым жёлтым соком, – твою мать! – Карпов отпрянул от стола вместе с табуретом и расставил колени в стороны.

– А нечего хватать со стола раньше времени, – рассмеялась Валентина.

– Нужно солью засыпать, – подсказал уже порядком захмелевший Денис.

– Раздевайся, я застираю, – примирительно улыбнулась женщина и отложила в сторону нож и овощи.

    Карпов, нехотя, снял майку цвета хаки и принялся расстегивать штаны.

– Я сейчас сменку дам, – Шустер снова открыл шкаф и принялся копаться в его тёмных недрах.

    Через минуту Карпов был одет в пëстрые шорты с пальмами, корабликами и дельфинами и в чёрную майку с надписью «воспитываю дочь, поэтому сажать дерево и строить дом не вижу смысла».

– Вы серьёзно? Что это за говнище? – он стоял перед мутным ростовым зеркалом на дверце шкафа и морщился, будто откусил лимон. Обречённо покачав головой он поплёлся к столу. Денис снова вспомнил Бориса с его «пивозавром» и ему стало не по себе. Ещё недавно они втроём ехали навстречу неизвестности, а теперь неизвестность стремительно надвигалась уже в его, Дениса, направлении, а Борис и Юрик бесследно пропали. Ему стало грустно и потолок с розовым отсветом закатных лучей будто надавил на грудь, стал прижимать к полу…

– Денис, ты чего приуныл? – Карпов несильно хлопнул парня по спине, и тот через силу улыбнулся, – давай, накати, тебе расслабиться нужно, – Карпов плеснул Денису полную рюмку и снова обратился к Шустеру: – так что, старосту назначили? Не тебя, надеюсь?

– Так Алексеевича и назначили, кого же ещё?

– Так говоришь, как будто я должен его знать. Кто это? Нормальный мужик?

– Да какое там! Участковый наш! – Шустер устроился напротив Карпова и начал с азартом рассказывать, – пришёл как-то раз, дай, говорит, уровень поработать. Ну, мне не жалко – дал. Приносит на следующий день, а он чистый, как новенький. Ну, говорю, спасибо, почистил, а он улыбается так странно, «пожалуйста», – говорит. Я через пару дней сам беру, а в нём глазка то и нету. А он, значит, свой такой же уровень похерил и на мой исправный поменял. Пошёл я к нему – и через спину этим уровнем! Что-то не смешно уже было.

– Какая увлекательная история, – Валентина вернулась с улицы и вытирала полотенцем мокрые руки, ехидно улыбаясь.

– Ну извините, – в тон ей ответил Шустер, – что имеем. Это у вас в Неврах жизнь бьёт ключом, приключения и веселье…

    Он не договорил, потому что с улицы послышался рокот мотора, и в окнах блеснули яркие фары. Карпов метнул быстрый взгляд в окно и увидел, что к дому подкатил чёрный внедорожник Мерседес. Мотор затих, и фары потухли, перестав сверлить пространство комнаты ярким светом сквозь окна. За лобовым стеклом чётко просматривался массивный крест, свободно висевший на шнурке, подвешенном к зеркалу заднего вида. Дверь распахнулась, и из машины бодро выскочил пухлый бородач в чёрной сутане и золотым крестом на груди.

– А вот и Илья, – улыбнулся Шустер и поспешил встречать гостя. Через минуту в дверях стоял, расставив руки в стороны, отец Илларион. Он широко улыбнулся и призывно помахал ладонями, разводя руки ещё шире для объятий. Валентина шагнула навстречу старому знакомому и утонула в его радушии. Он крепко обнял женщину и ласково похлопал её ладонью по спине.

– Ну… – протяжно пробасил батюшка, глядя на Карпова, – здороваться будем, или как?

– Илья, – раздражённо повёл головой тот, скорчив недовольную физиономию, – давай без этого, мы по делу, не люблю я этих нежностей.

– А ты не меняешься, – Илларион хохотнул, и его чёрная с двумя седыми прядями борода затряслась в такт смеху, – смотрю стиль одежды поменял? Нарядно, – он одобрительно с напускным уважением кивнул, Карпов в ответ металлически скрипнул зубами, – да и ладно, бог с тобой. А это, что за молодой человек?

– Денис, – протянув руку для приветствия парень шагнул из-за стола навстречу гостю. Батюшка пожал ему руку мягкой ладонью и посмотрел в глаза. На мгновение они застыли, и будто бы всë вокруг них завертелось, комната пошла кругом, пол шагнул в сторону и наклонился. Илларион отнял руку, и наваждение тут же схлынуло, ушло и исчезло.

– Волк, – коротко заключил святой отец и посмотрел на Карпова, – наш парень!

– Без тебя уже знаем, – ответил офицер и отодвинул от стола пустующий стул, – присаживайся, поговорим.

    Илларион устроился за столом и, поглаживая окладистую густую бороду, с интересом оглядел присутствующих. Валентина поставила на стол нарезку, приготовленный, наконец, вопреки пиратским выходкам Карпова, салат из овощей, нарезанное крупными ломтями солёное сало и дымящуюся горячим паром тарелку с отварной картошкой, щедро посыпанной укропом. Шустер, всë это время гремевший кухонной утварью в шкафчике, нашёл всë-таки пятую рюмку и торжественно поставил её на стол перед новым гостем. Рюмка была с синим отливом и идеально подходила под безоблачно синие, будто небо над Испанией, глаза священника. Бутылка из-под шампуня совершила круг, и рюмки наполнились огненной жидкостью.

– Ну, за встречу, – бархатным баритоном, отполированным сотнями песен в церковном хоре, произнёс Илларион. Звонким стуком встретились рюмки и были осушены ещё до того, как их звон растворился в углах дома. Батюшка залихватски крякнул, сморщил нос и произнёс: – а что говорить-то? За мной вы, и так знаю, – он наколол на вилку исходящую паром картофелину и целиком закинул в рот. Картошка оказалась горячее, чем думалось, и он шумно втянул открытым ртом воздух. Валентина прыснула и закрыла ладонью улыбку. В этот момент в дверь робко постучали и в приоткрывшуюся щель просунулась голова одного из работников.

– Ваня, – негромко пробормотал он, – мы закончили, как бы это… – он украдкой почесал кадык и с немым вопросом уставился на Шустера.

– Сын мой, – прогремел Илларион, – я даю тебе своë благословение, а это намного лучше, чем вот это, – он повторил жест просящего.

– Да ладно, хорош над больными людьми глумиться, – сказал Шустер и вразвалку подошёл к холодильнику, откуда извлёк бутылку водки «пшеничная».

– Да ты не суетись, дай я предам, – батюшка ловко оторвался от стула и выхватил у хозяина бутылку. Пару раз перекинув её из руки в руку он вручил её просителю, – на, пей на здоровье, если сможешь, конечно, – он усмехнулся и похлопал работника по плечу, – ступай с Богом, – Илларион размашисто перекрестил человека и легко ткнул его тремя пальцами в лоб. Дверь затворилась, а за ней жалобно взвизгнула и калитка, – три месяца бухать не сможет, оболтус, – Илларион рассмеялся раскатом летнего грома и снова плюхнулся на стул.

– А вы, кстати, заметили, – спросил Шустер, обращаясь сразу ко всем, – что среди них одна женщина была, жена вот этого…

– Да ладно! – удивилась Валентина, – это как себя до такого состояния довести можно было?

    Шустер бессильно развёл руками и цыкнул уголком рта.

– Ну так что, – вмешался Карпов, – едешь с нами?

– А куда мне деваться, я человек маленький. Всеслав призвал, значит надо. Хотя я, если честно… – Илларион скептически посмотрел на собеседника и вздохнул, – а оно нам надо? Может мимо пройдёт? Сколько уж на нашем веку войн было?

– Уже не пройдёт, – Карпов исподлобья взглянул на священника, – мы ихних чутка покрошили…

– Ихних? – переспросил Илларион.

– Ихних, – подтвердил Карпов, – и теперь ихние будут охотиться за нами, а там и Лют не заставит себя ждать, сам знаешь, всë как обычно. А нам без тебя тяжко будет, сам понимаешь.

– Ну что ж, наливай тогда, – вздохнул Илларион, – посидим перед походом. А когда выходим-то?

– Переночуем и тронемся, – ответил Карпов и кивнул дважды – первый раз Шустеру, второй на ополовиненную уже пластиковую бутылку.

    Тревоги Дениса слегка отступили под напором мягкого тумана, расползающегося тёплой дымкой в легчающей голове. Медовым потоком потекли по сердцу воспоминания о сегодняшней ночи и о Злате. Настроение поднялось, и на душе ощущался какой-то подъём и взлёт. Мысли о друзьях на время спрятались, съежились и забились под дряхлый корень где-то там, на дне сознания. Карпов, как ни странно, тоже повеселел и даже, казалось, подобрел. Илларион определённо импонировал Денису, чувствовалась в нём необычайная мудрость и колоссальный жизненный опыт. Парень взглянул на литой золотой крест на груди священника и внезапно для себя выпалил:

– Илларион, скажите, ведь вы давно живëте, а Бог есть?

    В комнате повисла пауза, все замолчали, а батюшка задумчиво погладил свою бороду и ответил:

– Знаешь, это вопрос веры. Кто-то верит в Бога, и он для него есть, а кто-то нет… Вот я, например, не верю.

    Раздался дружный смех. Карпов весело хлопнул Дениса ладонью по спине.

– Вот ты и вывел духовенство на чистую воду одним вопросом. А тебе, Илья, что камням поклоняться, что истуканам, что иконам поклоны бить, что в райкоме партии сидеть – везде при куске хлеба. Вон на тачке какой ездишь!

– Так в том и дело, – беззлобно ответил Илларион, – я видел все религии и за эти века кое что да понял. Все верования, по сути своей, одно и то же. Главный принцип такой: своего не убей, а чужого – пожалуйста. Вот вам Байрон в тему, – святой отец прочистил горло и, подняв вверх палец, произнёс:

 -Я знаю – это ересь и порок,

Я знаю – я достоин отлучения,

Я знаю катехизис, знаю прок

Доктрине христианского ученья;

Старательно я вызубрил урок:

«Одна лишь наша церковь – путь к спасенью,

А сотнями церквей и синагог

Чертовски неудачно выбран бог!»

– Смело для батюшки, – Валентина хмыкнула и откинулась на стуле, – и впрямь Бога не боишься.

– Валечка, я старше вас всех, и поверь ты мне, бог, если он есть, наказывает совсем не тех, кто этого заслуживает больше всего.

– Так это что получается, – удивился Денис, – все эти века народ просто обманывали?

– А у кого ты дождь, или морозы просишь? – вмешался Карпов?

– Отвечаю сразу на два вопроса, – Илларион улыбнулся и поднял руки вперёд ладонями, – нет, не обманывают, сила действительно есть. Вот к ней я и взываю, когда нужно.

– Сила? – Денис спросил скорее формально, зачарованно глядя на священника.

– Да, сила в единении народа, земли, мыслей, идеологии. Когда это есть, тогда и Бог помогает. Русь не просто так «святой» называют. И это не из-за православия, так во все времена было и будет, но всегда нужно время.

– Уж больно мудрено объясняешь, – фыркнул Карпов.

– Свергнутый бог уходит сразу, – Илларион вздохнул и тоскливым взглядом провёл по лицам собеседников, – и люди тут же меняются. Меняются очень быстро, и к сожалению не в лучшую сторону, – он как-то дробно, словно механически, закивал тяжёлой головой.

– Поясни, – Карпов скрестил руки на груди и нахмурился.

– А что пояснять? Как объяснить, что русский мужик – крестьянин, солдат, матрос, рабочий, который вчера каждое воскресенье ходил в церковь и, заслышав «Боже, царя храни!», падал на колени, бил поклоны и крестом осенялся, после семнадцатого года, когда большевики Бога отменили, стал рубить на куски офицеров, резать женщин и детей, кишки им выпускать? – Илларион выпучил глаза, оскалился и скрючил пальцы ладонью вверх, будто дëргая что-то сверху вниз. Валентина вздрогнула и прикрыла рот, – а в девяносто первом, – продолжал святой отец, – когда Союз отменили, почему вчерашние пионеры и комсомольцы пошли кто в качалки, чтобы рэкетом промышлять, а кто в подвалы, чтобы сдохнуть от наркоты? А вчерашние комсомолки почему в проституток в одночасье превратились? Бога отменили! Умер бог! Дальше только вниз, в Содом и Гоморру! – Илларион стукнул кулаком о стол, но тут же разжал пальцы и принялся собирать со скатерти воображаемые крошки. В воздухе комариным писком звенела глухая тишина, комната пульсировала, словно кровь в висках.

– Погодите, – вязко, как сквозь ложку мёда, завязшую на зубах, протянул Денис, – вы сказали о развале СССР, но в Союзе бога не признавали, так ведь?

– Денис, – устало вздохнул батюшка, – ты меня невнимательно слушал. Ещё раз повторяю, религия – это не бог, это совокупность множества факторов, и коммунизм в таком раскладе – самая настоящая религия, со своими святыми, мучениками, нетленными мощами и пророками.

– Так получается, – подхватил Карпов, – Ленин – это Иисус? Так, что ли?

– Нет. Ленин не Иисус, Ленин один из пророков и… своеобразный святой. Ну… В понимании коммунистов, конечно. А Иисус у коммунизма совершенно чёткий – это великая Победа.

    Карпов нахмурился, Шустер и Валентина сидели полностью обратившись в слух и только Денис, тряхнув головой, тупо и просто продолжил беседу:

– В смысле? – только и смог он спросить.

– На коромысле, – раздражённо проворчал Илларион, – на сухую не рассказывается, давай наливай, Иван, что уши на халяву развесил!

    Шустер, будто сбросив невидимые оковы, торопливо наполнил разноцветные рюмки самогоном и, словно школьник-переросток, аккуратно присел на краешек стула.

– Будем, – пробасил священник и, не чокаясь, хлопнул стопку. Потом по-доброму ухмыльнулся и посмотрел на заинтересованную компанию, – что, заинтриговал? В общем, слушайте. После победы красных, вся идеология русского народа рухнула, снесли большевики всë до основания, но породили новую, ранее не виданную человечеством идеологию. А потом начались муки Голгофы: раскулачивание, расказачивание, коллективизация, ссылки и репрессии. И только война, как воскрешение, создала нового русского человека, «хомо советикус», как принято теперь называть. Знаете, когда земля русская приняла большевиков, а на самом деле их перемолола и впитала? – не дожидаясь вариантов ответа Илларион тут же продолжил, – когда Сталин решил на очередную годовщину октября в сорок первом все-таки проводить парад на Красной площади, несмотря на то, что немцы уже стояли под Москвой. Да, – батюшка кивнул,  соглашаясь сам с собой, – тот самый парад, с которого батальоны уходили прямо на фронт. Его отговаривали, ведь время подлëта фашистских бомбардировщиков составляло не более получаса, но Сталин был непреклонен. И парад провели, и немцы об этом знали и собирались бомбить. Но в час икс поднялся такой буран, что не то, что самолёты не смогли взлететь, а даже пилоты не могли добраться до машин. Парад прошёл благополучно. Сталин тогда сказал Молотову свою знаменитую фразу: «видишь, большевикам и бог помогает!». И поднялись невиданные морозы, и покатился фашист вспять, – тут священник словно перешёл на былинное сказание и стал говорить немного нараспев, – и появился русский, нет советский Бог! И вновь поднялась святая Русь… – он ненадолго замолчал, и никто не смел разрушить хрупкое таинство тишины, будто осторожным пауком сотканное словом святого отца. Глаза его подëрнулись усталостью и дымной поволокой, он задумчиво уставился в узор на скатерти перед собой. Потом вздрогнул, будто клён, забывший сбросить листья осенью и продолжил:

– Таким образом, седьмого ноября заменило Рождество, а девятого мая – Пасху. Появились свои мученики: Зоя Космодемьянская, Марат Казей, Матросов, Гастелло, да и много кто ещё… Но главное, что именно за годы войны народ спаялся в единый и нерушимый союз.

– Ну не такой уж и нерушимый оказался, – криво усмехнулась Валентина.

– А в чëм причина? – Илларион сделал паузу, – Саша, как думаешь?

    Карпов неловко пожал широкими плечами, боясь ляпнуть несуразицу. Священник лукаво улыбнулся и продолжил:

– Если Иисус это Победа, то кто бог отец?

– Жуков? – несмело предположил молчавший до этого Шустер.

– Жуков, Рокоссовский, Тимошенко, Конев, Чуйков, Берия и другие маршалы – это апостолы Великой Победы, а кто её отец? – батюшка улыбнулся одними глазами и стрельнул ими в Карпова.

– Сталин, – выдохнул тот.

– Верно, он и сыном пожертвовал ради неё. А может тогда и Иуду назовёте?

– Ну это теперь просто, – махнула рукой Валентина, – это Хрущ.

– Всë верно, двадцатый съезд КПСС, развенчание культа личности, доклад Хрущёва, это точка невозврата. С этого момента крах СССР был неизбежен. Бога отца предали. Только поймите меня правильно, – спохватился Илларион, – я ни в коем разе не идеализирую СССР, но, если рассуждать в рамках этой системы, то получается именно так.

– Интересная теория, – сказал Денис, – никогда не задумывался, да и многого, если честно, не знал.

– Многие знания – многие печали, – ответил батюшка, – да и вообще, изучая русскую историю, на ум приходит одно меткое словосочетание: русское поле экспериментов.

– Это же Егор Летов! – радостно подхватил Денис. Илларион улыбнулся и согласно кивнул.

– Да просто всë, – взял слово Карпов, – сильная рука нужна. Для русского человека по-другому никак. Русь только при сильных правителях развивалась.

– А ты у простого человека спросил, нужна ли ему сильная рука? – с ухмылкой спросил священник.

– Да понятное дело, – Карпов махнул рукой, – волю дай, так все по норам разбегутся, а тут государственное мышление нужно. Вот посмотри сам – Иван Грозный, Пётр Великий, Екатерина Великая, Сталин, вот при ком Россия землями прирастала и волю свою всем диктовала! А самые худшие времена при ком были? Смута начала семнадцатого века – Борис Годунов, развал империи – Николай второй, развал Союза – Горбачёв, все никакие. Русь на том и стоит – на сильной личности! И только тогда орёл двуглавый крылья расправляет и ввысь взмывает! – Карпов хлопнул кулаком по колену, в глазах его стояли слëзы.

– Вот только, Саша, ты забываешь, – Илларион посмотрел ему в глаза, – что люди простые при твоих великих больше всего страдали. Вот Пётр первый, которого люди антихристом, кстати, называли, сколько на бессмысленных стройках века людей заморил, на строительстве флота? И, заметь, этих великих всегда тянет с кем-нибудь повоевать. Зачем Пётр на Швецию напал?

– А разве не наоборот было? – Спросил Денис.

– Да нет, не наоборот, – Илларион вздохнул, – Карл двенадцатый был очень молодым королём, и все соседи думали, что сейчас Швецию на части разорвут. Но оказалось не так. Полководец он был великолепный. Русская армия таких звездюлей тогда получила… Пушки все побросали, еле ноги унесли.

– Тактическую перегруппировку провели? – хохотнул Шустер.

– Типа того, – священник сонно покачал головой и на мгновение будто загляделся вглубь себя, –  пришлось колокола по всей Руси на орудия переплавлять, чтобы армию снарядить. А людей сколько полегло?

– А закончилось всë чем? – Карпов скрестил руки на груди и победно улыбнулся.

– Победой под Полтавой, – спокойно согласился батюшка, – и Великой Швеции, по сути, не стало. Но вот вопрос: думаешь современные шведы сильно горюют сегодня по этому поводу? Посмотри, как они живут?

    Карпов скрипнул зубами и засопел, а Илларион продолжал:

– При Иване Грозном тоже несладко было. Не думаю, что многим нравилось ехать Сибирь покорять и воевать с поляками и Ливонским орденом постоянно. Что касается Екатерины, то крестьяне были в таком положении, что шли пешком через всю Россию с докладом императрице о беспределе, что творят помещики, хотя точно знали, что их за это повесят. Про времена Сталина, думаю, можно не уточнять? Хоть на него и тонны говна накидали, но легко тогда точно не было.

– Ну ты уже краски сгущаешь! – вспылил Карпов, – всë плохое выбрал и поливаешь! А то, что при Петре Россия империей стала, забыл? При Екатерине – Крым, Новороссия, – он выставил вперёд ладонь и начал загибать пальцы, – Белая Русь вернулась, Польша и Грузия русскими стали!

– Угу, – меланхолично промычал Илларион, – и ни капли крови при этом не пролилось…

– Ну ты прям голубь мира, – язвительно ответил оппонент, – будь сильным, если хочешь выжить! Это закон истории, закон жизни!

– Знаешь, Саша, – батюшка шумно выдохнул и стал выписывать пальцем узоры на скатерти, – мы с тобой всегда разным делом занимались – ты воевал, а я людям помогал. Вот и на мир по-разному смотрим. Я всегда слышу, что люди у Бога просят, что на исповеди говорят. И поверь мне, никто ни разу не просил войны или новых территорий для державы. Здоровье, мир, любовь… деньги, в конце концов, вот что людям нужно, а ты про империю, новые земли… Вера нужна людям и Бог. А у нас тридцать лет уже Бога нет. Старого отменили, а новый так и не появился. Антихрист, скорее, золотой телец.

– Подождите, – Денис встряхнул головой, которая, будто патокой обволакивалась елейным голосом святого отца, – но ведь сейчас и церкви строятся, и старые восстанавливаются, и гос поддержка…

– Действительно, – поддержал Карпов, – вам-то грех жаловаться, в шоколаде живёте! Жиреете на народной шее!

– Строятся, – Илларион кивнул и лениво потянулся за куском малосольного огурца. Овощ пряно хрустнул во рту батюшки, и его чёрная борода со сполохами белёсой седины, заколыхалась в такт челюсти. Все молча ждали, пока священник расправится с овощем, и тишина, воцарившаяся за столом, трещала только свежим огуречным хрустом. Илларион достал из складок своих черных одеяний носовой платок и, виновато глядя на присутствующих, промокнул рот, – а толку, – продолжил он, – это то же самое, что покойника откопать и сердце его живому пересадить. Не приживается и не бьётся! – он внезапно повысил голос и ударил пухлым кулаком по столу. Жалобно звякнули приборы, ударившись друг о друга, гулко вздрогнуло фарфоровое блюдо с картошкой, медным звоном пропели разноцветные рюмки, – пустое всë это! «За веру, за царя, за Отечество» больше не работает. Веры нет, в богоизбранность царя давно уже никто не верит, да и само понятие «Отечество» уже размылось, мир стал теснее, глобализация идёт полным ходом, люди миру стали принадлежать, а не конкретному клочку земли. Старое советское ещё худо-бедно живёт в людях, а нового нет ничего. За что человек ещё готов бороться, за какую идею? – за столом молчали, и Илларион сам ответил на свой вопрос, – у нас в двадцатом году, когда беспорядки были, обе стороны друг друга фашистами называли. И в соцсетях, и на улицах, да везде. Хотя фашистами ни одни, ни другие не являются. А почему тогда называли? Потому, что правду за собой хотели почувствовать, потому, что фашизм – это для русского человека самое главное зло на уровне подсознания. Вот против этого воевать – правое дело. Посмотрите на Украину – там тоже и одни, и другие против фашистов воюют, ну не парадокс?

– Ну на Украине известно, кто фашисты, – злобно процедил Карпов.

– Да никто там не фашисты, – вздохнул священник, – отморозки, конечно, есть, как, собственно, и везде, а так… Люди, как люди…

– Только квартирный вопрос их испортил? – улыбнулась Валентина.

– Так думал Воланд, – подхватил отсылку Валентины Илларион, – а я считаю, что людей испортила пропаганда. Смотри, что с украинцами стало: подонку Бандере поклоняются, забыли, что они русские, укров каких-то мифических выдумали, чёрное море выкопали, тьфу! Да и в России дури всякой хватает. Телевизор – это зло! Сейчас так просто целые народы одурманивать. Знаете, почему Ленин называл самым главным искусством именно кино?

– Потому, что для просмотра кино достаточно только иметь глаза, – усмехнулся Шустер.

– Да, газеты или листовки ещё прочитать нужно, – подхватил Карпов.

– Получается, – Денис тоже присоединился к обсуждению, – до появления кино и пропаганды такой не было?

– Была, – криво улыбнулся Илларион, – но всë намного сложнее было. Вот наш общий знакомый Лют что делал? Служители его ордена засоряли посевы ржи в Европе спорыньёй, которая вызывала галлюцинации и туманила сознание. А мифология тогда была незатейливая, поэтому видения были в основном на религиозные темы. Люди воспринимали это, как знамения перед грозными событиями, и организаторам массового отравления оставалось только указать пальцем на врага. Так и случались крестовые походы и различные войны под надуманными предлогами. Так он и к нам свои армии не раз водил.

– Как приводил, так и уволил, – Карпов хищно улыбнулся и блеснул глазами, – если было, что уводить.

– А что ему нужно-то? – не удержался Денис от давно точившего его вопроса.

– Место Всеслава, – коротко ответил Карпов, – он по праву крови следующий правитель Невриды. А если он её получит – ему откроется путь на всю остальную Русь. Так было всегда – большие битвы происходили под Полтавой, под Бородино, под Сталинградом, но главная битва разворачивалась в наших лесах. Битва за Невриду.

    Их разговор прервал звук подъехавшего автомобиля. Печальной птицей пропела пружина калитки, и во двор зашли четверо. Мимо окон промелькнули тёмные силуэты, и в стекло настойчиво постучали. Шустер отдернул кружево занавески и на него маленькими глазками уставилось лицо участкового. Лицо довольно ухмылялось и сквозь стекло глухо произнесло:

– Открывай, Иван, мы с проверкой, – лицо слегка отодвинулось, демонстрируя хозяину дома, что пришло оно не одно. За спиной участкового стояли трое: солдат в военной форме, вооружённый автоматом, который, тем не менее, спокойно в походном положении висел за плечом на широком ремне, невысокий человек в старомодном пиджаке в мелкую ëлочку и шляпе с полями и здоровенный громила в военной форме. Лица последнего было не видно, оно не влезало в рамки окна и возвышалось где-то сверху.

– Сейчас, – недовольно пробубнил Шустер и задернул занавеску, – нужно открыть, ничего не поделаешь, работнички мои, видать, сдали, – вполголоса сообщил он гостям. После бегло осмотрел всех, остановился на наряде Карпова и задорно улыбнулся, – скажи «спасибо» помидору, сейчас пришлось бы с военными объясняться за твой камуфляж.

– Они пусть скажут «спасибо», – парировал тот.

– Всë, ведите себя естественно, пойду открою, – в дверь раздались три сильных удара, и Шустер громко крикнул: – да иду я, иду!

    Солдат остался во дворе, а в комнату вслед за Шустером по очереди вошли трое. Участковый был одет в новенькую военную форму натовского образца с шевроном с польским флагом на плече, а на голове его красовалась обычная милицейская фуражка с блестящей отполированной кокардой в виде герба Беларуси. Следом неловко втиснулся в комнату широкоплечий верзила. Он низко пригнул голову и повернулся в пол-оборота, чтобы пройти через дверной проём. Лицом он больше походил на далёкого предка человека разумного из учебников по биологии. Тяжёлая выпирающая челюсть была покрыта густой чёрной щетиной, которая, будто пески Сахары, стремилась занять всë свободное место на лице гиганта и доходила почти до маленьких узко посаженных глаз. Огромные надбровные дуги переходили в резко скошенный покатый лоб с большими залысинами. Макушку и виски его покрывали жидкие сальные волосы. Последним в комнату шагнул невысокий человек в шляпе и пиджаке, он сразу отошел в сторону и скромно пристроился в углу, опершись узкими плечами о стену и скрестив руки на груди. Острым взглядом, точно сверлившим пространство, он вперился в людей за столом и лицо его с аккуратными усами «щëточкой» словно окаменело и застыло в ожидании.

– Старший прапорщик Лапиков, – участковый лениво поднёс ладонь к околышу фуражки, – здравия желаю, – в ответ ему немым молчанием ответила тишина. Он хмыкнул и нервно провёл пальцами по усам, подковой обрамляющим толстые губы. Он внимательно осмотрел незнакомцев, после чего спросил: – кто такие? Откуда приехали? Документы есть?

– Ты, как говориться, или трусы надень, или крестик сними, – Карпов скрестил руки на груди и откинулся на стуле. Исподлобья он посмотрел участковому прямо в маленькие суетливые глазки, – оделся, как чучело, какой ты старший прапорщик? Ты чмо какое-то!

    Милиционер заиграл желваками и бросил взгляд на человека в шляпе, но тот так же неподвижно стоял в углу. Валентина, тем временем, не выдержала и прыснула от смеха, Денис потупился себе под ноги и прикрыл улыбку кулаком.

– А я вот тебя по статье за оскорбление сотрудника при исполнении на сутки! – в участковом закипело уязвленное достоинство, – кто такой, спрашиваю?! Откуда?! Илларион, – участковый обратился к батюшке, – знакомые твои?

– Да, Алексеич, друзья мои, успокойся, в гости к нам с Иваном приехали. Вот, не виделись давно, посидеть решили. А ты без спроса пришёл, да ещё и гостей незваных привёл, так что не обижайся. Хотел то чего?

– Проверка у нас… – участковый замялся и старался не встречаться взглядом с Карповым, – ищем кое-кого…

– Партизаны в ваших краях появились, – человек в шляпе, наконец, оторвался от стены и шагнул в направлении стола, – слышали что-нибудь?

– А ты ещё кто? – спросил Карпов, подавляя улыбку.

– Меня зовут Карл Хаарман, – человек учтиво  приподнял полу шляпы двумя пальцами, – уполномоченный по вашему району.

– Слышь, уполномоченный, а тебе никто не говорил, что такие усики давно вышли из моды? Году, этак, в сорок пятом, когда их владелец крякнул, – тут Карпов не сдержался и захохотал. Человек никак на это не прореагировал и бросил косой взгляд на громилу. Тот нахмурился, но Хаарман презрительно дёрнул глазом и снова повернулся к Карпову.

– Здесь недалеко деревня есть Невры, знаете такую? – Хаарман запустил руку под пиджак и зашарил в кармане.

– Да у тебя хвост торчит! – не унимался Карпов, не переставая хохотать.

    Тут Хаарман неожиданно дёрнулся и посмотрел себе за спину, по лицу его пробежала тень испуга, но он тут же взял себя в руки и снова стал спокоен.

– Да ты что, шутку детскую не слышал?– широко улыбнулся Карпов, – сегодня под мостом поймали Гитлера с хвостом. Ах, да, ты же Карл… Немец что ли?

– Да, я этнический немец, я родом из Ганновера, но в России уже давно, как вы, наверное, слышите.

– Мы не в России, – поправил его Илларион. На что Хаарман пренебрежительно махнул рукой и продолжил:

– Я специалист по поиску людей. Я присяду? – он подхватил свободный стул и поднёс его к столу. На несколько секунд он застыл с немым вопросом на лице.

– Да, конечно, – Шустер на правах хозяина жестом пригласил гостя присесть. Участковый тоже взял табурет и подошёл к столу.

– А ты постоишь! – резко пресёк его Карпов, – с предателями за одним столом не сидим!

– Карл, давай я с ним побеседую? – щеки участкового затряслись от ярости, – на пару минут мне его дай!

    Хаарман резко поднял вверх два пальца, и участковый тут же осёкся и, поставив табурет на пол, сел там, где стоял. Снова запустив руку за отворот пиджака Карл достал смартфон и забегал по экрану шустрым пальцем.

– Так вот, – монотонно продолжил он, – есть недалеко такая деревенька Невры. И вот там, в этой самой деревеньке, было совершено нападение на наш отряд, и почти все бойцы были убиты.

    «Почти все!» Эта фраза пульсирующим сигналом вспыхнула в сознании Дениса. Значит кто-то остался жив, и этот кто-то всë видел и знает.

– Кроме того, – продолжал Хаарман, – были убиты двое американских военных советников. И не просто убиты, – здесь он странно улыбнулся и обвёл взглядом всех сидящих за столом. Улыбка его обнажила крепкие белые зубы, ближе к корням покрытые жёлтым налётом. Между зубов у него плотной белой массой виднелась застрявшая еда, – их разорвали, вот посмотрите, – он выставил вперёд руку со смартфоном и полукругом обвёл стол. На экране было тело Чета, лежащего в луже чёрной крови с зияющей рваной дырой на шее на месте вырванной Денисом глотки, – а вот ещё, – Карл повернул экран к себе и пролистнул фотографию, – полюбуйтесь, – на этот раз это был Джимбо. Лицо его было вспахано четырьмя глубокими тёмно-бурыми бороздами. Желудок Дениса скрутился в тугой комок, и он отвёл глаза. Хаарман улыбнулся уголком рта и убрал смартфон. – там ещё с улицы есть удачные фото, но, смотрю, вам не особо зашло.

– И кто это сделал? – равнодушно спросил Карпов. Хаарман в ответ развёл руки в стороны и пожал плечами.

– Ну вы же сказали, что кто-то выжил, – участливо поинтересовалась молчавшая до сих пор Валентина, – он, наверное кого-то видел?

– Он был настолько пьян, что не слышал даже, как расстреляли его отряд. Самого бы к стенке поставить, – будто сам себе пробормотал Хаарман последнюю фразу, – но зато одного из них поймал, хоть какая-то польза.

– Кого? – выпалил Денис, и Карпов тут же сильно наступил ему на ногу под столом.

– Да пацана какого-то, – отмахнулся Хаарман, – толку от него, правда, никакого, чушь какую-то несёт про оборотней. Сейчас, подождите, – он снова принялся чертить пальцем замысловатые кружева на экране смартфона, – вот, – он поднял телефон, и на Дениса с экрана посмотрел Юрик. Смотрел он одним глазом, так как второй заплыл огромной гематомой. Единственный глаз смотрел обречённо и безнадёжно, – но мы работаем с ним, – Хаарман улыбнулся и спрятал телефон под пиджак, – расколется… Они все раскалываются… Так откуда вы, говорите? – Хаарман оживился и изобразил на лице заинтересованность, – Фамилии?

– Мы из Рудни, – спокойно ответил Карпов, – Цыганов моя фамилия. Это моя жена и сын.

    Хаарман оценивающим неморгающим, как у змеи, взглядом посмотрел по очереди на Валентину, потом на Дениса.

– Не молода для такого взрослого сына? – с лёгкой ухмылкой спросил он.

– От первого брака, – Карпов слегка наклонил голову и сузил глаза, – мы что, на партизан похожи? Что за допрос?

– Кто староста у вас в деревне? – Хаарман продолжил, проигнорировав возмущение оппонента.

– Бывший председатель сельсовета Иванов, – с ходу ответил Карпов.

– Лапиков! – словно кличку собаки выкрикнул Хаарман, – ты записываешь?

    Участковый засуетился на стуле, начал охлопывать себя по многочисленным карманам новенькой формы, наконец, извлёк ручку и полез в кожаный планшет за блокнотом.

– Да, Карл, записываю, – он успел запыхаться и теперь тяжело сопел в усы.

– Завтра к утру мы проверим информацию, – Хаарман медленно встал из-за стола, давая понять, что беседа закончена, – вы, надеюсь, до утра никуда не собираетесь?

– Да куда мы на ночь глядя? – добродушно ответил Илларион.

– Это хорошо, – задумчиво проговорил Хаарман, глядя куда-то в потолок, – Гренэль! – он резко повернулся к здоровяку и дёрнул головой в направлении выхода. Тот коротко кивнул и, пригнувшись, вышел из комнаты. Участковый торопливо закончил записи и, хлопнув блокнотом, поднялся с табурета. Он бросил суровый, насколько мог, взгляд на присутствующих и пренебрежительно пробормотал:

– Чтоб как мыши под веником мне сидели!

    Карпов поднял ладонь и медленным, но твёрдым жестом направил указательный палец на участкового. Лапиков провёл пальцами по усам, хмыкнул и последовал за Гренэлем. Хаарман снова коснулся двумя пальцами полы шляпы и учтиво кивнул.

– Всего хорошего, – бросил он и тоже покинул дом.

    Хлопнула входная дверь, облегченно простонала пружина калитки, и, сухо кашлянув стартером, заурчал под окнами мощный мотор. Сквозь окна резанул по стенам электрический сполох фар, звук удаляющегося автомобиля постепенно стих, и густая давящая тишина зазвенела в углах дома.

– Скоро они разберутся, что в Рудне нет и не было никакого Цыганова и старосты Иванова, – Карпов схватил бутылку, в которой оставалось настойки примерно на четверть, и наполнил рюмки, – дождёмся темноты и уходим.

– У меня вопрос, – несмело перебил его Денис, подняв руку, как на уроке в школе, – а почему их просто нельзя было… Ну… Того.

– Убить?! – с возмущением спросила Валентина.

– Ну… Да, – парень в нерешительности посмотрел на Карпова, потом на Шустера, – их четверо всего было….

– Запомни, Денис, – Карпов сделал паузу и пристально посмотрел подопечному в глаза, – никогда не нападай на врага там, где есть мирные жители. Этим ты только спровоцируешь жестокость по отношению к ним. Конфликта нужно избегать любыми путями. Ты меня понял?

– Понял, – Денис быстро покивал и пристыженно опустил глаза.

– Илья, – Карпов переключился на Иллариона, – что скажешь?

– Ну что могу сказать? Здоровяк тупой, как камень, в нëм пустота и одна извилина. А вот этого Хаармана я посмотреть не смог – я ни разу с ним глазами не встретился, странный он какой-то, не знаю, что сказать.

– Понятно, – офицер опрокинул рюмку и, закинув в рот маленький игрушечно-красный помидор, поднялся на ноги и вышел из-за стола, – всем отбой на два часа, потом встаём и огородами к катеру. Ты, Иван, остаёшься, всех наших соберёшь – и вместе лесом на остров. Всë, всем спать.

    День всë ещё продолжал теснить ночь, увеличивая своë время с каждым днём, стремился к своему пику, когда у луны будет всего-то три часа на единоличное царствование на тëмном ночном небе, где она будет делить небосвод только с далёкими холодными звëздами. Вот и сейчас, несмотря на позднее время, за окном продолжали висеть серые сумерки, не желающие уступать место уставшей натягивать своë чёрное одеяло на землю летней ночи. Денис устроился на высокой кровати и бесцельно смотрел в мутное, слегка подëрнутое нежно розовым на западе, небо. Ему было совестно за неуместный вопрос про убийство. Как это было глупо и нелепо, особенно от него. Он прокручивал в голове сцену в магазине – разорванное лицо Джимбо и вырванное горло Чета. Казалось, эти два имени теперь прошагают с ним через всю жизнь. Всю его долгую, очень долгую жизнь. А в бою он растерялся и ничем не смог помочь своим. Своим… А кто ему свои? Вспышкой пронеслась фотография с экрана смартфона с избитым Юриком. Где он сейчас? Где Борис? События последних двух суток полностью перевернули жизнь, изменили её навсегда. Всë это тугим комком жилистого красно-белого фарша медленно и с жутким хрустом перемалывалось, словно в мясорубке, в его голове. Казалось, что он даже слышит мелкий скрип туго вращающейся рукоятки и хруст… Этот хруст! Было слышно, как железный шнек размалывает куски мяса. Для удобства их заморозили, и теперь они хрустят сотнями льдинок, застывшими внутри, медленно превращаются в розовую мягкую массу и тонкими бесконечными червями лезут и лезут из отверстий пластины. Кажется это никогда не кончится, это мучительное и бесконечное перемалывание. Куски тают и начинают истекать кровью, кровь чёрная и какая-то пульсирующая, её словно толкает сердце, спрятанное где-то в недрах мясорубки. Вот из отверстий вместо червей фарша начинают литься струи чёрной кипящей крови. Таз наполняется тягучей жидкостью, она сбивается в сгустки и становится ещё темнее, хотя, казалось, чернее уже некуда. А Денис всë крутит и крутит ручку, не в силах остановиться. От бессилия он до боли закусывает губу и глухо стонет…

– Денис, – Валентина провела лëгкой прохладной ладонью ему по щеке, – Денис, просыпайся, пора выходить.

    Парень вывалился из тяжёлого давящего сна и ещё несколько секунд не мог прийти в себя, тяжело дыша.

– Что, сон плохой приснился? – женщина улыбнулась и снова провела ладонью по его щеке, – ничего, бывает, скоро всë пройдёт, привыкнешь.

– Валя, Денис, Илья, вы к лодке, а у меня дело одно здесь осталось, я скоро, – Карпов стоял в полной экипировке. Выстиранная форма высохла и теперь снова опрятно сидела на поджаром владельце.

– Саша, нет, – Валентина подошла к Карпову и взяла его за плечи, – не надо, нужно уходить.

– Это много времени не займёт, идите, рюкзак мой захватите, – он развернулся и бесшумно выскользнул из дома в объятия кромешной ночи. Валентина посмотрела на Дениса и со вздохом пожала плечами.

                          *  *  *

    Лапиков сидел на диване и лениво покачивал бокал с коньяком, раскручивая его содержимое по кругу мутноватого стекла. Свой любимый бокал он никогда не мыл, только всполаскивал, поэтому стекло со временем покрылось налётом и потеряло прозрачность и блеск. Это участковому казалось залихватским и брутальным, будто в салуне на диком Западе. После первых двухсот грамм к нему приходила чёткая уверенность, что он шериф и блюститель порядка в богом забытом городке на краю света, где по песчаным улицам лениво катаются сухие клубки перекати-поля, а солнце всегда высокое и жёлтое. Ему было всё равно, какая сейчас власть, важна была только собственная, и чем больше её было, тем лучше. Когда в Нелюдово пришли поляки, участковый быстро сориентировался и стал старостой деревни. Теперь лупить резиновой палкой местных алкашей стало безопасно и даже похвально. «Да-а-а», – мысленно протянул удовлетворённый Лапиков и ещё внушительнее развалился на мягком диване. По телевизору шёл новостной блок, показывали, как и все последние дни, боевые действия. Мысленно порадовавшись, что когда-то повесил спутниковую тарелку на фронтон дома, участковый, кряхтя перевалившись через объёмный живот, дотянулся до пульта и бездумно начал переключать бесконечные каналы.

– Потише можно?! – донёсся из спальни недовольный крик жены, – я спать, вообще-то, пытаюсь!

    Закатив глаза к потолку Лапиков кисло сморщился и несколько раз нажал на кнопку уровня звука. С женой он жил по инерции и ещё потому, что дом принадлежал ей, остался от родителей, а на стороне он крутил вялотекущий роман с заведующей деревенским клубом. Она была такая же толстая, как и его жена, но мозг так не сверлила и была посговорчивее. Остановив свой выбор на боях без правил участковый отложил пульт в сторону и с удовольствием отхлебнул из бокала. Через четверть часа он оторвался от дивана, шумно выдохнул и, подтянув постоянно сваливающиеся спортивные штаны с вытянутыми коленками, неторопливо зашагал к двери.

– Я поссать… – пробормотал он то ли жене, то ли сам себе и вывалился на крыльцо. Вечерний туалет, так он называл эту процедуру, он любил, особенно летом. Дойдя до деревянного домика в конце огорода участковый никогда в него не заходил, а становился рядом и с удовольствием рассматривал ночное небо, пока струя шуршала в некошеной траве под ногами. Закончив свою дело он развернулся и пошёл обратно в дом, на ходу зашнуровывая тесемки на штанах, когда откуда-то сбоку из зарослей дикой сливы, обильно поросшей колючей непроходимой стеной на соседнем ничейном участке, до него донеслось низкое утробное рычание. Сквозь окутавший голову ватным хмелем туман молнией пробралось  холодное и липкое прикосновение чего-то жуткого, по позвоночнику пробежал холодок. Резко повернувшись на звук Лапиков всмотрелся в густую темноту сливника и, показалось, рассмотрел высокую сутулую фигуру. Чёрный силуэт будто был соткан из мрака и был чернее опустившейся ночи, лишь глаза тускло отливали двумя жёлтыми угольками. «Показалось, что ли?» – пронеслось в стремительно трезвеющей голове милиционера. Он ещё пристальнее всмотрелся в чёрную фигуру, она стояла неподвижно. Лапиков медленно выдохнул. Дыхание его разбивалось на сипящие рывки бешено стучащим сердцем. Он медленно шагнул по направлению дома, как вдруг силуэт опустился на передние конечности и, гулко зарычав, направился к нему. Теперь можно было рассмотреть огромного волка. Шерсть, которая в слабых отблесках лунного света оказалась не чёрной, а темно-бронзовой, щетинилась на мощном загривке, пасть приоткрылась и в хищном зверином оскале блеснули ярко-белые клыки. Зверь медленно, но упруго и пружинисто, приближался к человеку. На какое-то мгновение Лапиков застыл, будто кролик перед удавом, загипнотизированный и беспомощный. Всë его сознание заполнила мысль о сейфе в его рабочем кабинете, в котором лежал табельный «Макаров», потом он вспомнил, что все патроны расстрелял на пустыре по пустым бутылкам, да и какая разница? Сейф далеко, а волк – вот он. Наконец, он пришёл в себя и бросился бежать. Грузное неповоротливое тело нелепо переваливалось с ноги на ногу, вот до дома остался десяток метров, но сильный удар в спину сбил участкового с ног, и он, неуклюже выставив перед собой руки, упал на дорожку. Мгновенно, с несвойственной для него ловкостью, он перевернулся на спину и попытался сесть. Сильная лапа придавила его обратно к земле, а потом схватила за горло. Участковый судорожно зашарил ладонью по траве и нащупал какой-то обрезок доски. Со всего маху он обрушил удар дугой зверю по голове, но тот ловко перехватил второй лапой доску и вырвал её из ладони человека. И тут Лапиков увидел, что доску держит не лапа, а мохнатая, огромная, но вполне человеческая ладонь.

– Кто ты? – больше выдохнул, чем произнёс пропавшим от ужаса голосом участковый и почувствовал, как непреодолимая сила отрывает его от земли и поднимает в воздух. Огромный, чудовищный волколак, будто вынырнувший из страшных легенд, стоял, широко расставив ноги. Правая лапа его была отведена в сторону в широком замахе, а левой он держал за горло обмякшего участкового, вяло сучившего ватными ногами в добром метре над землёй.

– На пару минут со мной остаться хотел? – прохрипел оборотень, – они у тебя есть, но уже, увы, заканчиваются.

    Лапиков по рыбьи открыл рот в беззвучном порыве, но сказать ничего уже не успел. Карпов ударил наотмашь. Острые, как бритвы, когти вспороли живот участковому, плоть послушно разошлась, и сизые сгустки кишок, словно внезапно развязавшиеся узлы, с влажным шлепком выпали на утоптанную тропинку. Десяток секунд мускулистая лапа ещё удерживала бьющееся в агонии тело над землёй, потом глаза человека закатились и стали пустыми и стеклянными. Карпов разжал пальцы и выпотрошенное тело кулем рухнуло ему под ноги.

– Собаке – собачья смерть, – презрительно бросил волколак и бесшумно скрылся в зарослях колючих стволов дикого сливника.

        *   *   *

    Катер слабо отливал металлическим отсветом бледной луны. Корма легко покачивалась на быстрых волнах излучины реки, а к белоснежному борту течением прибило порядочное количество ряски и мутно-зелëной скользкой тины. Нос судна прочно сидел в прибрежном песке, и Денису с Илларионом понадобилось приложить немалые усилия, чтобы стронуть тяжёлый корпус в воду. Реку, мерно журчащую разогнавшимся на повороте течением, заливал серебряный ночной свет. На гребешках водной ряби он послушно разбивался на сонмы бликов и таинственно переливался, бросая на случайных зрителей мгновенные вспышки тусклого заигрывающего света, будто где-то вдали сотни фотографов одновременно, по команде защëлкали затворами камер. Синеватым облаком над водной поверхностью ночной Волки стелился волокнистый жидкий ковёр лёгкого тумана, который, казалось, слабо мерцал в отражённом серебре луны.

– Ну и где Карпов? – недовольно проворчал отец Илларион.

– Здесь я, – послышался из зарослей хриплый голос. Все обернулись на голос и увидели Карпова, который выбрался из кустов и стоял, старательно отряхивая одежду.

– Ну что, сходил, куда хотел? – в голосе Валентины отчётливо сквозило раздражение.

– Не могу отказать человеку во встрече, если он просит, – офицер криво усмехнулся и шагнул на корму катера.

– Никогда не атакуй врага в населённом пункте с мирными жителями? – задал риторический вопрос Денис и тоже перепрыгнул через борт судна.

– Просто нападение дикого зверя, – Карпов, казалось, уже потерял всякий интерес к происшедшему и теперь устраивался поудобнее на сиденье, – Валя! – опомнился он, – где мой «калаш»?

    Валентина перегнулась через борт и достала из-под воды автомат, который, на удивление, был абсолютно сухой. Карпов положил оружие между сиденьями и коротко кивнул ей в знак благодарности. Женщина, как и в прошлый раз, погрузила ладонь в воду, и катер бесшумно тронулся в путь. Податливый синий туман легко и послушно расходился в стороны перед носом лодки, чтобы снова сплотить поредевшие ряды сразу за кормой. Казалось, катер не плывёт по реке, а медленно покачиваясь на перистых облаках, летит по ночному небу. Некоторое время среди путников царила тишина, и только сверчки и редкие шальные комары, долетавшие до середины реки, наполняли ночь звенящей и стрекочущей мелодией.

– Ты человека пять минут знаешь, а уже к смерти приговариваешь, – вдруг сказал священник, – неправильно это всë, Саша, неправильно…

– С колаборантами у меня разговор короткий, – не поворачиваясь бросил в ответ ветеран.

– Ты везде врагов видишь, везде ты на войне.

– Знаешь, Илья, что Ницше говорил о войне? – Карпов сделал паузу и, вглядевшись в клубящийся туман, продекламировал: – «Вы говорите, что благая цель освещает даже войну? Я же говорю вам, что благо войны освещает всякую цель. Война и мужество совершили больше великих дел, чем любовь к ближнему. Не ваша жалость, а ваша храбрость спасала доселе несчастных».

– А знаешь, Саша, – язвительно ответил Илларион, – кто ещё был поклонником Фридриха Ницше?

– Не передëргивай, Гитлер и Вагнера любил. Что, и его теперь к фашизму приплетëшь?

– Вагнер, по крайней мере, не провозглашал античеловеческие лозунги и не закончил свои дни в психиатрической лечебнице с диагнозом шизофрения, как Ницше, – батюшка проговорил фразу на одном дыхании и последние слова уже выдавил из себя, после чего тяжело задышал и примирительно поднял ладони, – но это ладно, грешно над больными людьми смеяться. А вот знаешь, что тот же Ницше про тебя говорил?

– Ну давай, жги глаголом.

– Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя, – грустно произнёс священник, после чего вздохнул и положил руку на плечо сидящего спиной к нему собеседника, – Саша, ты сам превращаешься в чудовище, тебе…

– Илья, замолчи! – резко осёк его Карпов.

– Ты мне рот не…

– да тихо ты, – он снова прошипел и поднял вверх указательный палец, после чего Илларион послушно замолчал, – слышите? Денис, ты слышишь?

– Я ничего не слышу, – сонно пробормотала Валентина.

– Как будто моторчик, – прошептал в ответ Денис.

– Угу, – промычал Карпов и встал на ноги, – ничего не вижу. Эх, Мамоцьку бы сюда – вот кто мастер темноту глазом сверлить, – он пристально всмотрелся в тёмную гладь реки, оставшейся позади, но из-за тумана было ничего не разглядеть, – давай ближе к берегу, – бросил он Валентине, – я сойду, а вы потихоньку плывите, я догоню.

    Катер накренился на борт и стал быстро приближаться к берегу.

– Всë, хорош! – Карпов махнул рукой и, взяв автомат, аккуратно опустился за борт. Вода возмутилась мягким всплеском о корму и по шею скрыла ночного гостя. Свой Калашников он держал левой рукой, не касаясь поверхности воды, а правой быстро и упруго погрëб в сторону берега. Лодка замедлила ход, но неуклонно удалялась от скрывшегося под слоем тумана пассажира.

    Вскоре ноги коснулись илистого рыхлого дна, и Карпов перешёл на шаг. Течение возле берега стало более медленным, из воды торчали зелёные стрелы остролистого аира, вокруг которых плотным ковром скопились лепестки вездесущей речной ряски. Берег встретил человека щедрыми зарослями камыша и похожего на эскимо на палочке рогоза. Карпов закинул автомат за плечо и аккуратно стал пробираться сквозь гущу речной поросли. Под ногами жидко чвякало и то и дело бросались в стороны перепуганные лягушки. Выбравшись из прибрежной линии на сухую землю он осмотрелся и выбрал позицию на пригорке под корявым раскидистым деревом. До острого звериного слуха продолжало доноситься назойливое жужжание электромоторчика, словно в детской игрушке, которую забыли выключить, и теперь у неё мучительно садятся батарейки. Звук усиливался и приближался, и вот из-за излучины Волки вдоль самого берега показался хищный чёрный силуэт лодки. Длинный острый нос занимал почти половину судна, представляющего собой жесткий корпус, опоясанный надувными бортами. В середине располагалась маленькая кабина, за рулём которой стоял военный в полной защитной экипировке, ещё трое сидели на корме вдоль бортов – двое спиной, один лицом к изготовившемуся в укрытии стрелку. С кормы в воду чёрными штоками винтов погрузились два мощных мотора, работавших, судя по звуку, от аккумулятора. Лодка шла на малом ходу и с совершенно понятной целью – выследить их маршрут, иначе, уже давно бы атаковали. Сидящие держали оружие на коленях и, скорее всего, в походном состоянии – на предохранителе и без патрона в патроннике. Значит несколько секунд форы у него есть. Стрелок встал на колено и направил ствол на приближающуюся лодку. «Первый тот, что лицом ко мне», – сделал он мысленный расклад боя, «вторая пуля в затылок… Которому из них? Пусть будет правый… Да, пожалуй правый. Третий к этому времени уже в боевом положении, развернулся и вскинул автомат. Лёгкая добыча, он слышал только выстрел, но не видел откуда. Остаётся рулевой…может разорвать его? Не-е-ет, я сделаю всë без волчьей шкуры, это будет честный бой».  Лодка, слегка покачиваясь, вошла в сектор обстрела, и ствол Калашникова вожделенно заскользил по блестящему влагой борту катера. Карпов прикрыл левый глаз и наклонил голову, одновременно упираясь плечом в приклад. Вот лицо солдата оказалось на прямой линии, образованной мушкой и прорезью в целике автомата. Палец плавно надавил на упругий курок… Выстрел! Прогремевший и тут же отразившийся громовым эхом раскат в клочья разорвал ночную тишину и привычно ударил по ушам. Карпов плотоядно улыбнулся, увидев, как голова солдата резко запрокинулась назад, и того швырнуло за борт в чёрную воду. Туман от неожиданности взметнулся синим сполохом, но тут же успокоился и густо сомкнулся над коротко всплеснувшей, будто от досады, речной гладью. Без размышлений, автоматически, по заранее продуманному плану – второй выстрел! Пуля попала в спину уже вскочившему на ноги правому. От удара бронежилет, скорее всего, переломал ему позвоночник или рёбра, в любом случае уже минус два. Левый развернулся и спрятался за борт, когда с противоположного берега ударил отрывистый грохот станкового пулемёта и резанул по глазам мощный прожектор. Карпова отбросило назад, из лёгких выбило весь воздух, а в грудь точно вонзили кол. Пространство пронзил рëв четырёх мощных моторов, а над головой засвистело, полетели щепки, высеченные из ствола дерева, и срезанные пулемётным огнём ветки. Вторая лодка, взревев мотором, переведённым из электрического режима в бензиновый, быстро приближалась к берегу. Яркий луч прожектора жадно шарил по берегу озера и вскоре безжалостно вырвал выдавшего себя стрелка из мягкого покрова спасительной темноты. К пулемёту присоединились автоматные очереди, вторя ему, подвывая, будто мелкие собачонки вожаку стаи. Карпов быстро пришёл в себя и, судорожно суча ногами, отполз за дерево. Время! Нужно ещё немного времени! Силы возвращаются.

– Пижон! – в бессилии застонал он, – чëртов пежон! Как сейчас?… – дыхание вылетало из лёгких булькающими комками, он кое-как поднялся на ноги и, спотыкаясь через каждый шаг, бросился прочь от берега в чащу леса. На куртке, сливаясь с пятнами камуфляжа, расползлись два тёмных кровавых пятна. Тело было слишком слабо, глаза то и дело затягивало мутной серой пеленой, сил обратиться не хватало. Нужно было время, но его, как раз, и не было. Карпов прислонился к тонкому деревцу и перевёл дух. Расстегнув молнию куртки он ощупал грудь и убедился, что кровотечение остановилось, но два набухших отверстия от крупнокалиберных пуль зияли и пульсировали на теле. Пули прошли навылет. К берегу, тем временем, причалили две лодки, и из первой во вторую перетащили бесчувственное тело раненого. Четверо высадились, и второе судно, беспощадно резанув винтами строптивые воды Волки, устремилось вдогонку беглецам.  Карпов стиснул зубы в отчаянии. Всеслав его убьёт, не понятно как, но обязательно найдет способ и убьёт. Он с трудом оторвался от дерева и снова побежал, теперь вдоль реки в тщетной надежде догнать устремившуюся вдогонку лодку. За спиной заплясали лучи фонарей, выхватывающие то верхушки сосен, то случайные прутья орешника, мелькающие и рябящие со всех сторон. Четверо преследователей выстроились в цепочку и уверенно шли по следу, загоняя подраненную жертву, точно зная, что она от них не уйдёт. Звуки погони приближались, так и норовя выпрыгнуть из зарослей и вцепиться мёртвой хваткой в ослабевшие ноги. Сердце гулко бухало в горле и било изнутри в барабанные перепонки, дыхание со свистом вылетало из пробитых лёгких, во рту было солоно и горячо. «Нужно задержать, не оторвусь» – пронеслось в воспалённом мозгу, и Карпов мешком перевалился через толстый трухлявый ствол поваленного когда-то грозой дерева, на ходу стягивая с плеча верный Калашников. Преследователи шли профессионально, по всему было видно, что это специально подготовленные военные. Передвигались мелкими перебежками от укрытия до укрытия, постоянно прикрывая друг друга. Яркие лучи фонариков, пристёгнутых, словно штыки, к стволам автоматов, цепко прочëсывали ночной лес, на короткий миг даря буйной растительности краски и чёткость дня. Беглец подпустил их поближе и, не целясь, выпустил короткую очередь в направлении одного из лучей и сразу же нырнул обратно за ствол. Свет фонарей тут же концентрированно впился в трухлявое дерево, осветив все трещины и чешуйки старой коры, а следом стрекот пуль выбил град щепок из ствола. Карпова обдало дождём из крошеной коры, а ствол гулко завибрировал и застучал. На вытянутых руках он поднял автомат над своим укрытием и дал ещё две очереди. Противники на несколько секунд сникли, потом с той стороны послышался громкий выкрик: «granat!». Не нужно было знать польский, чтобы понять это короткое слово. Карпов вскочил и, стреляя одиночными наугад, бросился бежать. Дыхание немного восстановилось и рывок получился быстрым. Волна воздуха ударила в спину, и сзади громыхнуло. В лопатку больно укололо, и ветеран, теряя равновесие, упал на вытянутые руки. В ушах звенело, но он тут же вскочил на ноги, закинул ремень автомата за спину, по которой горячо текло, и побежал дальше.

                            *  *  *

    Катер медленно удалялся от берега, и Карпов полностью исчез из виду, поглощённый туманной дымкой.

– Сейчас отплывëм чуть подальше и подождём его, – оглянувшись через плечо, сказала Валентина, – показалось, скорее всего.

– Я тоже что-то слышал, – возразил Денис.

– Ну, если там действительно кто-то есть, – женщина легкомысленно пожала плечами, – то скоро их там не будет. В любом случае, Карпова подождать нужно.

    Катер неспешно, будто ледокол таранящий ледяные торосы, пробивался через плотный слой тумана. Синяя дымка полностью, от берега до берега покрыла реку и теперь начинала робко и пока несмело штурмовать прибрежные склоны и песчаные косы, ощупывала их прозрачными холодными щупальцами, пробовала на вкус и потихоньку поглощала.

– Нужно Юрика выручить, – сказал вдруг Денис.

– Это твой друг был в телефоне у этого Карла? – спросил Илларион.

– Мы вместе приехали.

– Так вместе приехали, или, всë-таки, друг?

– Друг, – после небольшой паузы ответил Денис.

– Да забудь ты про них, – Валентина улыбнулась ему и что-то хотела добавить, как вдруг раздался выстрел и сразу за ним второй. Спутники встревоженно переглянулись, и тут тяжело и настойчиво ударил пулемёт. Туман от неожиданности слегка колыхнулся, качнув белоснежный корпус прогулочного катера, с верхушек деревьев, разрезая небо чёрными, как уголь, тенями, вспорхнули десятки испуганных птиц.

– Ух ты… – глаза Валентины округлились и она перебралась с кормы за руль, – пора отсюда сваливать, – она повернула ключ зажигания, мотор кашлянул и, прочистив горло, мерно затарахтел.

– А как же Карпов? – перекрикивая двигатель прокричал Денис.

– Да ничего с ним не станется! – Валентина привстала на сиденье и пристально вгляделась в набирающую встречный ход туманную гладь Волки, – сам вернётся! – добавила она.

    Катер набрал скорость и стремительно рассекал пространство перед собой, без разбора перемешивая в однородную массу синий туман и чёрную воду. Издали продолжали доноситься звуки стрельбы, многократно помноженные лесным эхом и отражённые рекой. Но вскоре до слуха Дениса донёсся мощный рокот мотора, который с каждой секундой будто бы съедал расстояние между ними и неумолимо приближался. Вспомнилась книга Стивена Кинга «Лангольеры», где монстры из потустороннего мира съедали реальность, которая уже ушла в прошлое, и главные герои спасались от них наперегонки с ускользающим временем. Вот только кто сейчас монстр? Денис вспомнил слова отца Иллариона про бездну и монстров, точнее, это были, конечно, слова Ницше, он их даже где-то слышал, но не задумывался слишком. Его мысли разрезал бессовестно ворвавшийся в акваторию реки мощный луч прожектора, а с ним и проявившийся, наконец, рëв мотора лодки, которая буквально выскочила из-за изгиба берега и теперь стремительно приближалась к ним. Сейчас она разинет усеянную тысячами острых зубов пасть и начнёт пожирать реальность, всë ближе и ближе… Но, вместо этого, из громкоговорителя раздался обычный человеческий голос:

– Zatrzymaj łódź, podnieś ręce do góry!

– что он говорит? – в недоумении спросил Денис.

– Чтобы мы остановились и руки подняли, – укрывая глаза рукавом от слепящего света прожектора ответил Илларион.

– А хрен вам! – сбиваясь на фальцет прокричала Валентина и показала яркому всевидящему оку прожектора средний палец. Катер выжимал из себя всë возможное, но чёрная длинная тень неминуемо настигала его. Раздался выстрел, и над головами просвистела пуля. Снова из динамика донеслась польская речь, а потом воздух вздрогнул, и отрывисто пролаял знакомый уже пулемёт. Несколько раз жалобно тенькнул пробитый металл, и мотор, пару раз предсмертно фыркнув, остановился и замолчал. Катер резко потерял ход и клюнул носом. Чёрная лодка тоже сбавила и завернула немного в бок, гася скорость. Поднятая ею волна толкнула белый пробитый пулями борт, и катер вздрогнул, будто от холода. Теперь преследователям спешить было некуда, от добычи их отделяли каких-то пятьдесят метров, которые медленно сокращались.

– Извините, мальчики, – Валентина виновато развела руками и встала с сиденья, – дальше без меня, – она подошла к борту и ловко, не издав ни всплеска, скрылась под водой. Через мгновение в десятке метров от них что-то шлëпнуло по поверхности воды, пустив по ней несколько расходящихся кругов, и больше не донеслось ни звука.

– Беги, Денис, – обречённо и устало произнёс Илларион и положил парню руку на плечо, – мне они ничего не сделают.

– Мне тоже, – глухо ответил тот и сделал шаг вперёд на край кормы. Рука священника соскользнула с плеча парня, и он с удивлением посмотрел на юного товарища.

    Денис слышал, как бьётся собственное сердце и с волнением наблюдал, как к ним приближается вражеская лодка. Он судорожно начал перебирать в памяти нужные события: искажённое болью лицо Златы, рука Джимбо, тянущая её за волосы, сорванный топик, удар в лицо любимой девушке… Не получается! Сальная ухмылочка Карпова: «а я успел у Златы сиськи рассмотреть». Мгновенная судорога! Гулкий с задержкой удар сердца и алый прострел в голове! Денис присел от боли и обхватил голову руками, сердце успокоилось и дыхание стало ровным. Он провёл руками по лицу и поднял взгляд. Четверо военных стояли и в ступоре смотрели на него, неуверенно направив стволы автоматов в его сторону. Он посмотрел на свои мохнатые серые лапы с острыми загнутыми когтями и улыбнулся. Вместо улыбки страшная волчья морда явила противникам злой оскал.

– Strzelać! – скомандовал старший, и четверо бойцов вскинули автоматы.

    Выстрелить они не успели – мощный удар из-под воды в нос лодке опрокинул их, а стоявшего спереди подбросило на несколько метров вверх, и он, выронив оружие, неловко, как-то боком, плюхнулся в воду. Он тут же появился на поверхности и, пересиливая вес моментально намокшей одежды и бронежилета, замолотил руками по чёрной воде, стараясь подплыть ближе к лодке. Над синей дымкой виднелась лишь бледно серая каска, словно поплавок подрагивающая на поверхности. Поднявшись на ноги трое военных бросились на выручку товарищу. Вот он уже подплыл к краю борта и вытянул руку, как что-то резко утянуло его под воду. Схватив руками лишь воздух двое бойцов вооружились фонарями на автоматах и осветили то место, где только что был человек. Третий бросился на палубу и стал что-то спешно искать в снаряжении. Из воды возле борта, тем временем, на мгновение разогнав мутные спутанные космы тумана, вырвались пузыри воздуха и кругами разошлись по поверхности. Двое солдат, которые, казалось, на время забыли и про катер и про огромного волка, медленно отпрянули от борта и оглянулись на третьего, который уже спешил к ним с верёвкой и спасательным кругом. Тот, всë поняв, бросил спасательные снасти и, будто опомнившись, ринулся обратно за автоматом. Согнувшись к брошенному на палубу оружию он застыл, наблюдая, как прямо перед ним из воды вырастает что-то длинное, живое и лоснящееся. Будто огромное чёрное щупальце, существо нависло над оцепеневшей жертвой и пристально сверлило его большими миндалевидными глазами-блюдцами, широко расположенными на слегка приплюснутой сверху, точно у змеи, голове, венчающей длинную гибкую шею.

    Денис всë так же стоял на краю кормы. Всë его волчье тело было напряжено и готово для прыжка. Он не знал, как ему действовать, знал лишь одно – убить его не могут. Поняв, что четвёртый уже не вернëтся из глубины, двое бойцов вновь вскинули автоматы и направили стволы на катер. Вдруг раздался истошный вопль, и над лодкой взлетел третий. Казалось, он просто парит в воздухе, но вот его тело совершило несколько резких рывков в разные стороны, и он сразу смолк и обмяк. Чёрное как ночь существо, не выпуская жертву из пасти, стало медленно опускаться в воду, немигающим взглядом наблюдая за двумя остальными. Бойцы яростно закричали и открыли хаотичный огонь по появившейся твари. Существо дëрнулось в сторону и выпустило бесчувственное тело из пасти. Обнажились два ряда мелких острых зубов и по ушам больно резанул свистящий вопль, полный боли и злобы. Шея упруго изогнулась и голова монстра скрылась под водой. В следующий момент возле противоположного борта вода взорвалась мириадами брызг, и из чёрной глубины выросло ещё одно чудовище. Это был настоящий дракон! Длинная толстая шея колонной выросла над судном, и огромная голова с массивными скулами и мощными челюстями нависла над людьми. Лучи фонарей панически мелькали по телу монстра, выхватывая роговые наросты на чëрно-зеленой коже, похожие на кору дуба, маленькие, скрытые крыльями надбровных дуг, жёлтые глазки с узкими полосками зрачков, два небольших рога возле висков и зубы… Крупные и острые, цвета белого мрамора, некоторые обломанные, смертоносные и страшные. Пасть приоткрылась и над рекой прокатился грудной рокот. Показалось, что температура воздуха от этого звука снизилась сразу на пару градусов. В ответ застрекотали автоматы, дракон отвернул голову в сторону и прижал её к шее. Пули глухо застучали о толстую кожу. После, страшная пасть разверзлась и издала оглушающий гудящий рëв, казалось, будто стадо слонов старалось перетрубить стаю рычащих львов. Внезапно, шея, удивительно гибкая и быстрая, выгнулась и чёрная пасть обрушилась на одного из стрелков, тараня лодку и разламывая её на части. Солдат, схваченный страшными челюстями, исчез под водой вместе с чудовищем, а последний выживший бросился в воду с разлетающейся на части посудины и поплыл к катеру.

– Pomoc, Pomoc! – закричал он, умоляюще вытягивая руку.

– Давай быстрее! – Илларион перегнулся через борт катера и протянул руки навстречу плывущему солдату. Денис тоже вытянул ему свою длинную лапу. Когда до лодки оставалось около пяти метров, пловец сдавленно вскрикнул и исчез под водой. Туман безразлично затянул след его пути и то место, где он исчез. Священник бессильно выдохнул и опустил руки вдоль борта, – чуть-чуть не успел, – грустно сказал он.

– Хорошо, что недалеко уплыла, – послышалось с другого борта. В катер мокрая как кошка после дождя ловко забралась Валентина, – пришла помощь, откуда не ждали, – она улыбнулась и стала двумя руками выжимать растрепавшиеся мокрые волосы.

– Что это было? – отделяя каждое слово прохрипел Денис и указал когтем пальца на обломки вражеской лодки, медленно тонущие рядом.

– Это Сцилла и Харибда, – женщина улыбнулась уголком рта с плохо скрываемой гордостью, – Сцилла – ручной цмок Златы, это девочка, она её ещё детёнышем нашла, а Харибда сюда приплыл сам, не знаю откуда. Злата, видно, Сциллу вслед за нами отправила, на всякий случай, ну а Харибда всегда со Сциллой рядом трëтся. Сами понимаете, дело молодое, – и она многозначительно поиграла бровями, заговорщически глядя на серго волколака. Денис, как наяву, вспомнил своё неудачное купание в Волке возле острова, странные водовороты, что-то шершавое, задевшее ногу, чувство чего-то большого рядом… Он крепко сжал зубы, и внутри что-то неприятно перевернулось…

    Тут из леса снова донеслась автоматная очередь, а следом несколько одиночных.

– Карпов! – рявкнул Денис, – похоже, у него, все-таки, проблемы. Я что, зря превращался? – он решительно шагнул к борту.

– Послушай, Денис, – задержал его Илларион, – следующий раз во время превращения активно двигайся, лучше вращайся, боли не будет, – волколак благодарно кивнул и прыгнул в воду щучкой.

    Под водой плотной пеленой чернела зияющая пустота. Слабый свет молодой луны не пробивался через слой тумана, рассеиваясь ещё на подходе к поверхности реки. Вода была тëплая и приятная. «Как парное молоко», всплыло в памяти выражение из детства. Денис точно знал, что Сцилла и Харибда его не тронут, теперь знал. Вынырнув возле самого берега, он удивился, какое расстояние проплыл за такое короткое время, да, тело волколака определённо имело массу преимуществ. Тяжелая набрякшая водой шерсть лоснящимися лоскутами липла к телу и обтекала тугими струями воды. Повинуясь неведомому инстинкту Денис встряхнулся по-собачьи, орошая прибрежные заросли аира обильным дождём. Шерсть распушилась и встала дыбом. Ещё пару раз вздрогнув всём телом и довольно фыркнув он втянул носом прохладный наполненный жгучими запахами ночной воздух. Кровь, порох, пот… Карпов! Да, это его запах! Тягучей бронзовой ниткой, почти видимой для волчьего глаза, запах уводил волка вглубь леса и вдоль берега, назад, против течения. Денис побежал сквозь бурелом старых сучьев и сросшихся в кучу от безысходности молодых елей, так и не нашедших путь у небу. Чëрно-серый пейзаж, ясный и чёткий для звериного глаза, был резко расчерчен линиями запахов, многие из которых Денис ощущал впервые. Опустившись на четыре лапы волколак побежал ещё быстрее и только успевал пригибать морду от колючих прутьев и веток.

    Выстрелы раздались совсем рядом, и в нос резко ударил запах жжёного пороха, который сплëлся в одну нить с запахом Карпова. Вот он! Ещё несколько прыжков и перед ним, опершись спиной о дерево, сидит боевой товарищ. Карпов улыбнулся больной чахлой улыбкой, обнажив окрашенные красным зубы.

– Денис, ты?… – он облегченно закатил глаза, потом тряхнул головой, собирая мысли в кучу, – слушай сюда, они близко, я одного подстрелил, осталось трое, стрелять умеешь? – Денис отрицательно помотал головой, – мой косяк, – вздохнул он, снова закрыл глаза и, не глядя, щёлкнул предохранителем, – я поставил на очередь, просто жми на курок, осталось шесть патронов. Стреляй короткими, кого не застрелишь – рви. Пуль не бойся, тебе ничего они не сделают. Всë, прячься в кусты, я приманкой побуду.

    Денис взял автомат и бесшумно нырнул между двух ëлок. Вскоре по стволам заплясали лучи фонарей и послышались голоса. Уже знакомая польская речь, пересыпанная русским матом, становилась громче и вот, из-за деревьев показались трое вооружённых людей. Направив на сидящего Карпова автоматы они осторожно приблизились к нему, внимательно обыскивая яркими лучами. Один из военных, убедившись, что пленник безоружен, опустил ствол и ударил Карпова ботинком в лицо. Тот бессильно сполз в сторону и опрокинулся на землю.

– Kurwa! – бросил поляк и плюнул себе под ноги.

    «Сейчас!» – вспыхнуло мгновенное решение, и Денис нажал на спусковой крючок, прицелившись чуть ниже колен. Из головы напрочь вылетел совет «стрелять короткими», и он, зажав курок, повёл трясущимся стволом слева направо. Первого поляка как косой подкосило. Он упал сначала на колени, потом набок и с громким криком схватился за ногу. Дальше ствол неожиданно ушёл вверх, и второго бойца прошило с близкого расстояния насквозь двумя пулями в спину. А дальше Калашников сухо защëлкал и стал бесполезен. Бросив автомат волколак серой тенью ринулся на последнего солдата, который уже развернулся в его сторону и резко ушёл влево. Прогремели выстрелы, и Денис, двигающийся огромными зигзагообразными прыжками, ощутил, как горячими струями мимо просвистели пули. Противник пятился, пытаясь словить на прицел слишком быстрого соперника и стрелял короткими очередями наугад. Резкий рывок вправо, мгновенный разворот и толчок позволили сблизиться, Денис прыгнул на врага, и тот в отчаянии зажал курок, подминаясь под ударом мощного тела. Грудь прожгла рвущая боль, и на мгновение в глазах потемнело. Мешком рухнув на поверженного бойца Денис быстро пришёл в себя, но тут же ощутил удар в бок. Раздался выстрел, потом ещё, и ещё. Из последних сил поляк вытащил офицерский пистолет и прострелил навалившегося врага уже без шансов на победу. Денис обмяк и потерял хватку. Снова раздался выстрел. Мощное тело вздрогнуло. Собрав все силы волколак разинул пасть и с силой обрушил челюсти на лицо врагу. Что-то хрустнуло, пропуская их дальше в мягкую плоть, пасть наполнилась медным вкусом крови, и тело под ним обмякло и, несколько раз судорожно подскочив, успокоилось окончательно. Денис откинулся на спину и тяжело вдохнул ночной воздух. Над ним, раздвигая острые верхушки стройных сосен в стороны, невозмутимо мерцали мутные звезды, которые  с каждой секундой приобретали чëткость и ясность.

– Денис… – слипшиеся губами прошептал Карпов.

– А-а-а… – протянул в ответ тот.

– Денис… – Карпов сухо пожевал ртом, потом выдавил из себя: – спасибо.

– Угу… Не за что…

– Здорово от пуль уворачивался, где научился?

– Из футбола, – Денис свободно вздохнул, с удовольствием ощутив, что ничего больше не болит, – финт Зидана называется.

    Карпов хрипло рассмеялся.

– Дай мне минут десять, и я сам пойду.

– Угу, – согласился Денис, продолжая глядеть в ночное небо.

    Вдруг, рядом раздался сдавленный стон. Парень подскочил и увидел, что раненный в ногу поляк корчится от боли, зажимая рукой простреленное колено. Увидев приближающегося оборотня он часто задышал, закрыл глаза и тихонько завыл от страха и отчаяния.

– Не бойся, – Денис положил руку ему на плечо, – я в колено не целился, извини. Успокойся, – тихо прохрипел он, – аптечка  есть?

– Ты что делаешь?! – возмутился Карпов, – добей его!

    Денис ничего на это не ответил. Распаковав аптечку он наложил поляку жгут и уколол обезболивающие, после чего посадил его возле дерева и сложил рядом фляги убитых врагов. Несмотря на протесты Карпова Денис оставил раненому рацию и, взвалив сварливого товарища на плечо, спустился по крутому склону к берегу, где уже легко покачивался на волнах простреленный в нескольких местах прогулочный катер. Мотор его безнадёжно издох, но при наличии озерницы он был и не нужен. Погрузив такого же простреленного Карпова на сиденье компания в прежнем составе продолжила обратный путь к янтарному поместью на волчьем острове.

Двое путников не торопясь шагали по зелёному долу в тени раскидистых дубов. Неширокая тропа, нехоженая и нетоптаная теснилась в узкой колоннаде мощных стволов, стоящих для неопытного, замыленного глаза вразнобой, случайно и нечаянно, по воле произвола природы. Но, если присмотреться, узкая, едва уловимая линия образовывала дорожку из зелёного мягкого покрова, вела посвящённого путника вслед за собой, убегала и снова вычерчивалась тонкой, почти неосязаемой нитью.

– Далеко ещё? – спросил Шустер.

– Как придём – узнаем, – пожал плечами отец Илларион, – такие места не имеют какого-то места, к ним можно прийти, только если тебя пуща пустит. Она поэтому так и называется «пуща» – кого пущает, а кого и нет.

– Горазд ты на выдумки, – усмехнулся попутчик, – слушай, а эта штука нам на что? – он приподнял небольшую портативную колонку-бочку, болтающуюся на коротком ремне.

– А ты как думаешь? Наверное музыку слушать, – ответил батюшка.

– А-а-а… – затянул было Шустер, но Илларион его мягко оборвал:

– Придём на место – всë увидишь.

– Понял, молчу, – спутник провёл щепотью пальцев по губам, закрывая их на невидимый замок. Но через минуту снова нарушил молчание: – ты вот, Илья, объясни мне колхознику, ну чего они к нам постоянно лезут? С Лютом всë понятно, а эти-то, ну, простые смертные? Раньше там эта… – он на секунду задумался, припоминая слово, – как её? Спорынья! Вспомнил! Вот, раньше спорыньи объедятся и ползут, а сейчас-то что им нужно? У всех ведь интернеты, поди, есть, умные все, как он их дурманит?

– В рабство хотят нас взять, – не глядя на собеседника ответил Илларион.

– В рабство? – растерянно переспросил Шустер, – да какое рабство? Опять шутишь? Время какое на дворе? Да и не пойдём мы, лучше сдохнем, давно понять должны были.

– Понятное дело не с плетями и кандалами, – вздохнул святой отец, – сейчас объясню. Вот ты своим работникам сколько платишь?

– Я-то? – растерялся собеседник, – так это… Кому как. Кому сигарет, кому бутылку, родителям, там, за лекарствами съездить, накормить.

– Вот, – мягко кивнул Илларион, – а сколько они на самом деле прибыли тебе дают? Ты двери-окна человеку сделал, поставил, с тобой рассчитались, а ты не на четверых делишь, а на себя одного, а помощникам, которые, на минуточку, всю работу и сделали, бутылку, сигареты и миску супа. Вот это и есть рабство.

– Постой! – Шустер развёл руками в возмущении и даже остановился, – какое же это рабство?! Кто бы их на работу взял с их запоями и прогулами?! А я все их выходки терплю, они у меня накормленные и довольные. Тут, скорее, взаимовыгодное сотрудничество.

– Вот послушай, – батюшка вздохнул и, посмотрев на высоко стоящее солнце, приготовился к долгому и обстоятельному объяснению, – были такие мыслители Томас Мор и Томазо Кампанелла и, независимо друг от друга, в разное время и в разных странах они написали книги «Утопия» и «Город солнца». Эти книги – размышления на тему идеального государства. Люди там живут в достатке, равенстве и братстве, но, – Илларион многозначительно поднял палец вверх, – есть один нюанс: в обоих случаях идеальное общество использует рабскую силу. Да, книги были написаны очень давно, ещё в шестнадцатом и семнадцатом веках, тогда рабство было обычным делом. Но с ходом времени стало понятно, что по-другому действительно не выходит. Чтобы кто-то жил хорошо, кто-то обязательно должен жить плохо. В начале рабство было прямое и явное, потом его стали драпировать помощью развивающимся странам, грабя ресурсы стран третьего мира, а теперь всë делают тоньше, с помощью экономики. Главное, чтобы порабощённые народы, как и твои работники, были уверены, что это, как ты и сказал, взаимовыгодное сотрудничество.

– Всë равно не понимаю, – тряхнул головой Шустер, – так что, лучше их вообще на работу не брать? Пусть подыхают, так что ли?

– А ты представь, что они сами начали делать окна, двери, беседки, они ведь всë умеют. Вот что ты будешь делать?

– Я? – почесал затылок товарищ, – ну пускай и делали бы, вот только где столько клиентов найти, если каждый будет своë предлагать.

– Вот тут и начинается конфликт, – хмыкнул батюшка, – всем придётся снижать цену, из-за избытка предложения. Тебе это не понравится и ты захочешь убрать конкурентов, а лучше вернуть их обратно в положение твоих помощников. Начнешь их спаивать, подставлять, а если ничего не выйдет, объявишь, что они злобные злодеи, разрушишь их производство и сожжешь дома. И вот они снова бездомные алкаши, а ты добрый и отзывчивый сосед, позволяешь им работать за миску супа. Так войны и случаются, всем нужны рабы.

– Ну ты загнул, конечно, – помотал головой Шустер, – дома сжечь. Мы так никогда не поступаем, у нас и рабов-то никогда не было, не захватывали русские другие народы.

– Другие нет, – задумчиво произнёс Илларион, – а вот свой регулярно. Я же говорю, без рабского труда нет ни движения вперёд, ни развития. Сталин ради индустриализации, вон, пол страны в рабство взял.

– Так ты же только вчера его оправдывал! – хитро прищурился собеседник.

– Так я его сейчас и не обвиняю. Время такое было: «или мы пробежим отставание в сто лет за десять, или нас сомнут», – так он говорил и был прав.

– А оно того стоило?

– Тут выбор стоял: или свой народ в рабство взять, или страну потерять навсегда, – Илларион задумался и замолчал. Шагающий рядом Шустер искоса наблюдал за батюшкой, довольный, что его разговорил, – знаешь, – продолжил священник, – это часто любят вспоминать – ГУЛАГи, репрессии. Страна, мол, людоедская была. А вот то, что в штатах в это время происходило то же самое, да, пожалуй, ещё и хуже, что-то никто не вспоминает. Там фермеров просто сгоняли с земли вместе с семьями и вынуждали за гроши на стройках работать. А то, что за эти гроши прожить нельзя было, никого не интересовало. Так они из великой депрессии выходили. Видишь, тоже без рабства никуда, – Илларион остановился и растерянно завертел головой, – заболтал ты меня, Ваня, что-то с пути сбился, – он огляделся по сторонам, а потом прикрыл глаза и стал поглаживать бороду, – сюда, – негромко проговорил он, указав пальцем нужное направление. Путники повернули в густой ельник и зашагали медленнее, разрывая руками паутину и продираясь сквозь плотные колючие лапы.

– Знаешь, Ваня, – продолжил батюшка, хрипло кряхтя при каждом неудобном движении, – либеральные историки вообще интересно смотрят на мир. Тут вижу, тут не вижу, так это называется.

– Это да… – многозначительно согласился Шустер.

– Вот помнишь голодомор? – вдруг спросил Илларион.

– Ну… – спутник поднатужился и сломал косую ветку, перегораживающую путь, – нам-то что, мы на бульбе и не почувствовали. А так да, помню, конечно.

– А почему он случился? – спросил батюшка и тут же сам себе ответил: – потому, что кровавые маньяки большевики решили голодом народ заморить. Так сейчас об этом пишут. А как было на самом деле?

– Как? – дежурно спросил Шустер, уже начиная уставать от лекции по истории.

– Страна индустриализацию проводила. Набрали оборудования, технологии купили, специалистов выписали из-за границы, и всë в кредит. А когда пришла пора платить, страны-кредиторы заявили, что примут плату только в зерне. Ни золота им не нужно, ни угля, ни леса, а только хлеб. И что делать руководству было?

– Ну и на хрен бы всех послали, да и дело с концом.

– Э, нет, не так всë просто, – хитро протянул Илларион, – это был бы крах государства, слишком много уже было вложено, чтобы сходить с этих рельсов. Поэтому начали изымать зерно силой.

– А нельзя было у кого-нибудь, кто согласен за золото был торговать, это зерно перекупить?

– Можно было, – ответил священник и снова остановился, глядя по сторонам, – туда, – коротко бросил он и полез по склону в крутой овраг, – так вот, – продолжил батюшка, – можно было, и Сталин так и сделал – договорился с Персией о поставках зерна взамен того, что ушло в Европу. И судна с хлебом уже готовы были отправиться в Россию, но английский флот заблокировал их в Персидском заливе. Вот и всë.

– А зачем? – нахмурился товарищ.

– А чтобы потом кричать на весь мир о страшном Голодоморе в СССР. Но самые большие проблемы пришли на следующий год. Самые плодородные земли – чернозём нельзя распахивать лошадью, не тянет, только волом. А всех их в первый голодный год пустили под нож и сеять оказалось просто некем. И урожай на следующий год элементарно не вырос. Вот и решай сам, кто устроил голодомор на Руси.

– Вот сволочи! – Шустер зло сплюнул себе под ноги, как вдруг увидел большую поляну со вкопанными резными столбами впереди, – пришли, кажись? – неуверенно спросил он.

– Пришли, – выдохнул Илларион и устало уселся на ствол толстой сосны, наискось лежавшей на опушке поляны, – давай колонку, – он протянул руку, и напарник, сбросив с плеча динамик, протянул его батюшке.

    Илларион включил устройство, и пластиковый корпус тут же зажёгся десятками разноцветных диодов. Повесив колонку на сук, он не спеша пошёл к одному из столбов.

– У шамана три руки, – раздалось из динамика, – и крыло из-за плеча, от дыхания его разгорается свеча. И порою сам себя, сам себя не узнаёт, а распахнута душа надрывается поëт…

    Святой отец подошёл к торчащему из земли стержню и замер перед ним, закрыв глаза. Резной каменный столб представлял собой разделённый на три части прямоугольный камень, вверху которого были вырезаны четыре человека с равнодушным выражением на лицах, по каждому на своей грани, накрытые сверху большой шапкой. В средней части люди были со злыми лицами в странном корявом танце, а внизу были высечены какие-то то ли демоны, то ли чудовища, недовольно упирающиеся головами в потолок.

– У шамана три руки, – продолжало доноситься из колонки, – мир вокруг как тёмный зал. На ладонях золотых нарисованы глаза…

    Илларион медленно поднял руки к небу, и синева над ними вздрогнула, подёрнулась серой дымкой и быстро начала затягиваться длинными мутными космами туч с востока. Воздух похолодел и наполнился сырой моросью. Подул зябкий промозглый ветер, пробрался сквозь густые заросли, завращался вокруг человека в рясе, ударил в лицо мелкими каплями и тихонько завыл в балках и оврагах. С неба грустной серой пеленой заморосил мелкий секущий дождь.

– Пойдём назад, пока не промокли! – крикнул Илларион, набрасывая капюшон, и потрусил к краю поляны, – колонку не забудь, денег стоит!

    Шустер, по-воробьиному нахохлившись, вскочил с поваленного дерева, подхватил за ремень динамик и поспешил за батюшкой.

– А что за песня? – перекрикивая гудящую непогоду спросил он, – специальная какая-то?

– Просто нравится, – пожал плечами Илларион, – настроиться помогает. Давай быстрее, скоро хлынет, я уж постарался, – и двое путников ускорили шаг, пробиваясь сквозь намокающий тяжелеющий лес.

                     *     *     *

   Капитан Вишневский тоскливо смотрел в маленькое, расчерченное плохо окрашенными перекрестьями старых рам, окошко ветхой деревенской хаты. За окном уже третий день лил непрекращающийся плотный дождь. Настоящей стеной висел он  сразу за маленьким, щедро промазанным каким-то жёлтым герметиком стеклом. Разверзлись хляби небесные, и тьма спустилась на ненавидимую капитаном деревню. Так мог бы подумать Вишневский, интересуйся бы он хоть как-нибудь литературой. Но он не интересовался. Всë, что его занимало в последние дни, это постоянное наличие выпивки. То, что произошло с его отрядом прямо здесь, в этой деревне, в нескольких десятках метров отсюда, внушало чувство постоянной тревоги и иррациональный животный страх. Этих двух американцев, конечно, жалко не было, они были тупыми напыщенными болванами. Но то, как они умерли… Дрожь электрическим разрядом проходила по телу, когда капитан вспоминал тот день.

    Очнувшись в багажном отделении Хаммера Вишневский не сразу тогда вспомнил где и зачем он находится. В голове гудели остатки медицинского спирта, а картинка в покрасневших глазах никак не хотела обретать чёткость. В узкие окошки бронемашины игриво заглядывало вечернее солнце. А ведь, когда он прилёг вздремнуть, шёл дождь, сколько же времени прошло? Стараясь не совершать резких движений капитан осторожно выбрался из багажника в салон. На переднем сиденье лежал труп. Весь пол был залит кровью, как и простреленный камуфляж бойца. Вишневский мгновенно сполз на своём сиденье ниже уровня окон. В висках загремел медный колокол, а сердце ускорилось, разгоняя густую кровь по сосудам. Оружия у погибшего солдата не было, видимо забрали. А кто забрал-то? Не местные же. Видно, действительно здесь действует партизанский отряд. Неужели он так вырубился, что не слышал выстрелов? Робко выглянув в краешек лобового стекла Вишневский окинул взглядом улицу. Почти весь обзор загораживал головной Хаммер, двери которого были распахнуты настежь. На пулемётном гнезде сидели два воробья и беспечно скакали по краю турели, греясь на солнце. Ещё немного привстав капитан рассмотрел на дороге два тела, у одного из них голова была размозжена вместе с каской, на песке темнело большое пятно от впитавшейся крови. Капитан судорожно сглотнул и снова сполз вниз. В маленькие боковые и заднее окно худо-бедно просматривалась единственная улица деревни. За полчаса наблюдения у Вишневского сложилось впечатление, что в деревне нет вообще никого, не было слышно звуков, не видно людей. Постепенно он обретал способность трезво мыслить и пришёл к выводу, что вполне логично, что из деревни все ушли. Действительно, зачем оставаться там, где скоро будет куча злых военных? Немного осмелев, он вышел из машины и осмотрелся. Позади печально смотрел колёсами в небо перевёрнутый хаммер, из-под которого торчала рука одного из его бойцов. Рядом лежали ещё двое убитых. Стёкла в окнах магазина были выбиты, а на стене виднелись выбоины от пулемётного огня. Дверь была сорвана с петель и теперь валялась в десятке метров от своего проëма. Перешагнув через порог Вишневский замер в оторопи и почувствовал, как желудок сжимает холодная цепкая рука спазма. У одного американца было вырвано горло, а у второго практически отсутствовало лицо. Весь пол был покрыт липкой лоснящейся массой из битого стекла, кирпичной крошки и почерневшей густой крови, а в помещении стоял леденящий запах смерти. В дальнем углу лежал бледный как полотно Вацлав, тоже залитый кровью. Да… Мальчишку, конечно, жаль… Капитан провёл рукой по волосам и медленно развернулся к выходу. До него начал доходить весь масштаб случившегося ужаса и его чудесного спасения. Мертвы были абсолютно все из его отряда, и только он цел и невредим. Потому, что был мертвецки пьян. Он нервно хохотнул и уселся за руль броневика. Ключ зажигания был в замке, и двигатель послушно заурчал после секундного вращения стартера. Вишневский включил передачу, потом посмотрел на мёртвое тело солдата на пассажирском сиденье и поставил на нейтралку. Открыв пассажирскую дверь капитан выволок обмякшее тело из салона и бросил возле дороги, ехать с покойником ему не хотелось. Уже пребывая в полной уверенности, что деревня пустая, он вдавил педаль акселератора в пол, выпуская клубы чёрного дыма, и рывком сдëрнул бронированную тушу Хаммера с места. Жёсткая подвеска беспощадно транслировала все прелести бездорожья на изможденный алкоголем организм капитана, его трясло и подкидывало, иногда приходилось ловить ускользающий автомобиль резкими поворотами руля, возвращая его в колею. То и дело поглядывая в боковое зеркало Вишневский полностью успокоился только после того, как злополучная деревня полностью скрылась из виду, и всë отражение занимал лишь густой лес.

    Человек на дороге появился внезапно, будто из-под земли выскочил. Капитан вдавил в тормоз, и многотонный броневик жадно впился рельефным протектором в размякший грунт лесной дороги. Скошенный нос машины клюнул вперёд, и, прочертив колёсами две глубокие полосы на земле, хаммер остановился. Это был совсем молодой парень, в глазах у него теснились паника, страх и облегчение. Вишневский почти не говорил на русском, но понимал неплохо, тем более, что фразы, которые прокричал парень были ему хорошо знакомы:

– Слава Украине, жыве Беларусь! – прокричал он и демонстративно поднял вверх руки, – не стреляйте, я свой!

    Вишневский сидел, крепко, до белых костяшек сжимая рулевое колесо и напряжённо смотрел сквозь броню лобового стекла на странного парня. Оружия у капитана не было, но тот об этом не знал. «А не ловушка ли это?» – мелькнула тревожная мысль. В памяти всплыл перевёрнутый хаммер, а за ним и оглушающий вопрос: «а как они перевернули четырехтонный внедорожник»? Парень по-прежнему стоял, с непонятной надеждой глядя на капитана, не смея опустить поднятые руки. Вишневский решился.

– Кто таков? – он нарочито вальяжно вывалился из машины и неспешно подошёл к незнакомцу, – руки за плечи! – с ужасным акцентом сказал он. Парень умоляюще нахмурился, демонстрируя полное непонимание.

– Меня Юра зовут, не стреляйте, – произнёс он подрагивающим голосом.

    Вишневский в бессилии закатил глаза и жестом приказал парню развернуться. Тот торопливо подчинился, и капитан стянул его запястья за спиной пластиковыми стяжками.

– Усядь! – скомандовал он, открыв пассажирскую дверь. Парень на секунду замешкался, увидев сиденье, залитое кровью, но быстро взял себя в руки и кое-как залез в салон.

    Хаммер трясло на ухабах, а в голове у Вишневского тряслись и завязывались на морские узлы мрачные мысли. Что доложить командованию? Как объяснить своë чудесное спасение? А вот пленный – это уже хорошо. Только потом он узнал, что этот Юра совершенно сумасшедший и как пленник абсолютно бесполезен. Он нëс какой-то бред про оборотней и нечистую силу и был, очевидно, полностью безумен. Над Вишневским открыто посмеивались сослуживцы, а звезды с его погон не полетели только потому, что его снова возвращали в Невры руководить контртеррористической операцией, где ниже капитана ставить командира было нельзя. Командование в этот раз серьёзно отнеслось к образовавшейся проблеме и послало вглубь Налибокской пущи целую хорошо вооружённую роту с бронетехникой и тяжёлыми орудиями. Тем не менее, все оценивали эту командировку, как ссылку. Это не фронт, но, вместе с тем, и не тыл. Солдаты шли на задание с неохотой и разочарованием, никому не хотелось гоняться по лесу за горсткой плохо вооружённых партизан, а в иное никто и не верил. Зато всегда оставалась угроза получить вечером в задницу обработанную ядом стрелу или дротик из кустов, именно так оценивали бойцы его роты боевые возможности аборигенов.

    На второй день их квартирования в опустевшей деревне началась гроза, которая постепенно перешла в нудный хмурый дождь и не заканчивалась уже третий день. Дорогу окончательно размыло, и даже поход в покосившийся деревянный туалет за сарай, накрывшись дождевиком, превращался в путешествие по какой-то чавкающей топи. Естественно, ни о каких боевых рейдах и вылазках речи могло и не идти в такую непогодь, ровно как и о возвращении в бригаду. Вертлявым червяком где-то в глубине гнездилась и такая мысль, что, при возникновении внештатной ситуации, помощь к ним тоже не доедет. Чувство тревоги не покидало Вишневского ни на минуту пребывания в этой деревне, перед глазами то и дело всплывали картины убитых и растерзанных сослуживцев. Но удача, все-таки, была на его стороне – осматривая от скуки занятый им дом он наткнулся на коллекцию весьма недурного алкоголя в погребе под верандой. И мрачные дождливые дни сразу стали ярче, веселее и, самое главное, ушла тревога и перманентный страх.

    Сейчас на столе перед капитаном стояла полупустая бутылка бурбона, через которую он одним глазом рассматривал настенный гобелен, на котором двое охотников, или просто крестьян уходили на санях от стаи волков. Дважды искажённая через стекло квадратной бутылки картинка, казалось, оживала, становилась реальной и настоящей. Немного сместившись в сторону капитан заставлял волков бежать по заснеженному полю и клацать зубами, а ружьё в руках охотника вздрагивать и метко стрелять в серых хищников. По старому шиферу мерно шуршал дождь, сливаясь с лёгким шумом в голове капитана. Казалось, что время застыло в неподвижности и не движется вовсе. Только методичный стук больших деревянных часов на стене напоминал о том, что день не остановился в серой и мрачной мгле бесконечного дождя, а продолжает отбивать секунда за секундой свой неторопливый и бесполезный ход. На улице, едва перекрывая шум дождя, тарахтел дизельный генератор, подключенный к общей энергосети деревни. Вишневский лениво поднял взгляд на часы. Половина третьего, через полчаса нужно выйти на связь с командованием и доложить о том, что погодные условия снова не позволяют отправить отряды на поиски партизан. Взглянув за окно он подумал, что с одинаковым успехом сейчас может быть как день, так и ночь. Серая хмарь тяжело нависла от горизонта до горизонта, и дождь, казалось, скоро пойдёт и внутри помещения. Да что там помещения, скоро дождь начнётся в душе, в самом нутре капитана.

    Из мрачных неторопливых мыслей его вырвал рокот мощного мотора, приближавшегося всë ближе, о чём услужливо оповестили оконные стекла, мелко задребезжавшие в деревянных рамах. Удивившись тому, что кто-то умудрился до них доехать в такую непогоду, капитан наклонился над комодом и всмотрелся сквозь стену дождя на дорогу. Каково же было его удивление, когда он увидел посреди размытой дождём улицы остановившийся танк. Это была корейская чёрная пантера, не так давно принятая на вооружение в польской армии. Но кто отправил к ним танк, которых и так не хватало на переднем краю фронта? К танку подбежал часовой в дождевике и отдал воинское приветствие показавшемуся из башни человеку. Тот что-то коротко спросил у дежурного, солдат указал на дом, где квартировал Вишневский, и человек снова исчез внутри башни. Танк взревел мотором и, выбрасывая широкими траками куски размякшего грунта, рывком сорвался с места. Остановившись прямо напротив окон дома, бронированная туша боевой машины полностью перекрыла и без того скудный свет, попадавший в комнату. Мотор заглох, и из башни выбрались трое. Один был, очевидно, механиком, как можно было судить по его форме. А вот двое других были не совсем обычные, а точнее – совсем необычные. Здоровяк в камуфляже был настолько огромным, что было вообще трудно представить, как он помещался в танке, а второй и вовсе был одет в гражданскую одежду. Старомодная шляпа с полями, пиджак, надетый поверх бледно-голубой рубашки и широкие брюки сеяли сомнения в его принадлежности к военному сословию. В отличие от механика, который втянул голову в плечи и засеменил к крыльцу, эти двое были, казалось, совершенно безразличны к льющемуся тугими струями дождю. Важно и неторопливо они зашагали через двор, словно находятся на параде, а не в занюханной деревне.

    Вишневский на ходу взглянул в мутное потëртое зеркало на дверце платяного шкафа, и увиденное его не порадовало: набрякшие мешки под покрасневшими глазами и помятый до уровня газеты в уборной внешний вид сразу выдавали его постыдный для командира досуг. Но времени, чтобы хоть как-то привести себя в порядок уже не было. Дверь с пружинным скрипом отворилась и в комнату вошли двое визитёров. С полей шляпы невысокого на плечи капала вода, а пиджак промок до рукавов. Небрежным жестом он стряхнул воду с плечей и снял шляпу. Только теперь капитан обратил внимание на его, мягко говоря, необычные усы. У себя в голове он тут же дал прозвище незнакомцу «Гитлер». Здоровяк же выглядел обыкновенным дуболомом – тупым и огромным.

– Капитан Вишневский, командующий специальной контртеррористической операцией, – на всякий случай представился офицер по форме.

– Карл Хаарман, – невысокий подал капитану руку, ладонь оказалась мокрой, холодной и вялой, – новый командующий специальной контртеррористической операцией, – он улыбнулся одними уголками губ, – вот, только на танке к вам получилось добраться, дороги, знаете ли… – добавил Карл Хаарман, обводя комнату острым взглядом.

– Позвольте узнать, – Вишневский слегка опешил от новости и пребывал в спутанным состоянии, – на каком основании новый командующий?

    Хаарман вынул из внутреннего кармана сложенную бумагу и, аккуратно её расправив, передал капитану. Тот бегло провёл взглядом по документу и, согласно кивая самому себе, вернул бумагу владельцу. После чего резиново улыбнулся и предложил гостям присесть.

– Судя по фамилии – вы не поляк? – Вишневский здраво решил навести мосты с новым начальником и немного поболтать.

– Я родился в Ганновере, – ответил Хаарман, – но долго жил в Польше.

– У вас прекрасное польское произношение, – капитан подхватил со стола недопитый бурбон и спрятал его под стол, – а в каком вы звании?

– Пожалуй, что полковник, – как-то неуверенно ответил Хаарман. У Вишневского тут же родилась шутка про ефрейтора Гитлера, но он благоразумно промолчал.

– А ваш… – капитан замешкался, глядя на здоровяка и не зная, как его назвать, – ваш коллега, как, простите, его…?

– Его зовут Гренэль, он из Норвегии, по-польски не понимает. Мой помощник. Рядовой.

– Вы же с дороги, – спохватился Вишневский, – я велю повару принести обед.

– Не стоит, – Хаарман неопределённо повёл рукой, – мы не голодны. Вы, капитан, лучше потрудитесь освободить помещение, мы, пожалуй, остановимся здесь. Все-таки и рация здесь, да и не стоит перемещать командный пункт, верно? – он посмотрел капитану в глаза, и от этого взгляда Вишневского пробил озноб. Промелькнула щемящая мысль о погребке с батареей бутылок, но что-то внутри сработало на опережение.

– Да, конечно, пан полковник, как скажете, сейчас, вещи соберу.

– Да, ещё, – окликнул его Хаарман, – чья это машина во дворе?

– Если честно, – Вишневский посмотрел в окно на серебристый минивэн, по которому выстукивал весëлую капель совсем невесëлый дождь, – понятия не имею. Была здесь, когда мы приехали.

– Номера минские… – задумчиво протянул Хаарман, – ладно, разберёмся.

    Капитан торопливо собирал свои немногочисленные пожитки, изредка поглядывая на исполинскую фигуру Гренэля, мрачно стоявшего в углу скрестив руки на груди. Будто невзначай заглянув под стол он ловко накрыл бурбон чем-то из одежды и положил его в сумку. На душе сразу немного потеплело. Собрав свои вещи он откозырял новому начальнику и, пройдя мимо механика танка, уплетавшего свой сух паёк сидя на веранде, накинул дождевик и трусцой побежал к ближайшему дому на новое место жительства.

    Карл провëл взглядом капитана и после того, как дверь захлопнулась, хмыкнул и странно причмокнул губами. После поднял брови и вопросительно уставился на помощника:

– Чего стоишь? Веди пленника, будем располагаться, – сказал Хаарман на немецком.

    Гренэль привычно наклонил набок голову и, пригнувшись, вышел из комнаты. Через пару минут он вернулся обратно, втолкнув перед собой в дверь связанного по рукам Юрика. Тот споткнулся о порог, но сумел удержаться на ногах. Левая сторона его лица заплыла огромной гематомой, глаз, словно в узкой амбразуре, суетливо метался из стороны в сторону. Затравленным взглядом он окинул знакомую комнату, тоскливо вздохнул и пустым взглядом упёрся  в Хаармана.

– Ну что, Юрген, тебя можно развязать? – спросил Карл и дружелюбно улыбнулся. Юрик, ничего не ответив, протянул вперёд стянутые пластиковой стяжкой кисти рук. Хаарман стрельнул взглядом на Гренэля и, прикрыв глаза, дёрнул головой в направлении пленника. Вооружившись огромным армейским ножом Гренэль одним движением разрезал путы на запястьях парня, и тот с облегчением стал растирать их ладонями.

– Гренэль, карту! – скомандовал Хаарман и, получив сложенное в несколько слоёв полотно, разложил его на круглом столе посреди комнаты так, что углы его свисали с круглых краëв столешницы, – вот, – довольно потëр он руки, – снимок со спутника. А теперь покажи, где дом Чаровского? – Карл упёрся обеими руками в стол и испытующе, прищурив глаза, уставился на Юрика.

– А на планшете нельзя было карту открыть? – недовольно проворчал тот и тоже навис над картой, – вот здесь на этом острове, – он тыкнул пальцем в подковообразный выступ реки, – вот дорога прямо до усадьбы, можно вот здесь вдоль речки пройти, так короче – километра два по прямой.

– Так просто? – Хаарман улыбнулся уголком рта и хмыкнул.

– Так просто, – безразлично повторил пленник.

– Ну что ж! – Карл бодро хлопнул ладонями по столу, – значит завтра выступаем, может, хоть этот чёртов дождь закончится.

    Остаток дня тянулся, казалось, бесконечно. Словно расплавленная на жарком асфальте резина время гуттаперчево удлинялось и по капле, медленно сочилось сквозь узкое горлышко вселенских песочных часов. Хаарман пару раз вызывал по рации Вишневского, давал ему распоряжения насчёт завтрашнего выхода, дважды дежурный приносил еду. Юрик всë это время бесцельно пялился на серый безрадостный пейзаж за окном, сидя на кровати. Хаарман лежал и без конца что-то смотрел в планшете, то и дело посмеиваясь сквозь плотно сжатые губы. Гренэль лежал на диване, закинув руки за голову, изредка поднимаясь и прохаживаясь по комнате из угла в угол.  Бессмысленность бытия давила на Юрика, скука сводила с ума. Левая половина лица ныла, вокруг глаза кожа пожелтела и начала нестерпимо чесаться. Хаарман и Гренэль между собой общались на каком-то непонятном языке. Впервые в жизни Юрик захотел, чтобы у него в руках оказалась хоть какая-нибудь книга. Вместо этого он внимательно вслушивался в ритмичный перестук деревянных настенных часов и пытался бессмысленно сосчитать количество минут, выдавленных старыми стрелками.

    В девять вечера Хаарман объявил отбой. Гренэль выключил свет, и в комнате воцарился полумрак. Вскоре здоровяк негромко захрапел, а его начальник неподвижно лежал на кровати с закрытыми глазами и, казалось, даже не дышал. Юрик честно пытался заснуть и, хотя бы ненадолго, убежать от навалившейся реальности. Но, как он ни ворочался, сон упрямо не шëл. Перед глазами мучительно проплывали картины последних дней. Вот Денис, вопреки его возражениям, бежит к злосчастному магазину и ему связывают за спиной руки. А что Юрик мог сделать в этой ситуации? Любая помощь была бы самоубийством. И что случилось с Денисом? Юрик гнал от себя даже мысль о самом страшном, но она упрямо чёрной затхлой ртутью просачивалась в сознание и наполняла чувством вины и отчаянием. Да, Денис, скорее всего, мёртв. И Борис тоже… Юрик вспоминал все свои ссоры с ним, и теперь всë казалось таким глупым и нелепым. И главное, он не понимал, кто он теперь в этой жизни и что ему делать дальше. После того, что он увидел возле магазина, его жизнь разделилась на «до» и «после». Ужасные монстры – оборотни, за несколько минут уничтожившие отряд подготовленных военных… По сравнению с этим зрелищем даже безумство с говорящей лошадью казалось лёгким приколом. Юрик повторял себе, как мантру, что он всë сделал правильно. Да, он сбежал, но он сохранил себе жизнь, которая обязательно станет лучше, уже скоро всë закончится, он сделал правильный выбор. Тогда в лесу, услышав звук мотора, он готов был сдаться кому угодно, лишь бы человеку, поэтому и выбежал навстречу машине. Вот только про оборотней рассказывать, как он понимал сейчас, не стоило. Ему никто не поверил, и первое время его тупо избивали, выпытывая, что он знает о партизанах. А потом появился этот человек… Человек, который ему поверил и, более того, многое объяснил про этих жутких тварей. Он согласился ему помочь в их поисках и никого он при этом не предавал, да они и не люди вовсе. Они убили Бориса и, скорее всего, Дениса. Юрик сейчас хотел только одного – чтобы это всë как можно скорее закончилось, и он смог бы отсюда укатить куда подальше. Нет! Он не предатель! А кто он теперь?

– Да я и сам теперь не человек, – внезапно вырвалась озвученная сонным бормотанием мысль.

– Что? – Хаарман открыл глаза и уставился в потолок, – что ты сказал?

– Да нет, – смешался в растерянности парень, – приснилось что-то, не знаю… Сквозь сон…

– Перестань рефлексировать, Юрген, – в темноте лицо Хаармана было не рассмотреть, но было понятно, что он улыбается, – человек есть нечто, что следует преодолеть. Преодолей в себе человеческое и откроешь внутри себя путь к сверхчеловеку. Человек является тросом над пропастью между животным и сверхчеловеком. Сверхчеловек – вот единственная цель нашего существования в этом бренном мире. Так говорил Заратустра, – произнёс он, снова закрыл глаза и показался совершенно неживым.

    Хаарман часто начинал рассказывать свои теории о сверхчеловеке, превосходстве белой расы, правоте национал-социализма и прочую лабуду, которую Юрик наполовину вовсе не понимал. И вообще, этот странный человек в своём старомодном костюме и гитлеровскими усиками, которые, казалось, кроме смеха ничего вызывать не должны, внушал Юрику какой-то животный необъяснимый страх. Хаарман, судя по всему, всë ещё не доверял пленнику и часто связывал ему руки, хотя Юрик и без этого ни шагу не сделал бы без его дозволения. Даже огромный устрашающий Гренэль не вызывал такого страха, как невысокий интеллигентного вида Хаарман.

    Заснуть ему этой ночью всë же удалось, но, как и всегда бывает в таких случаях, утро разорвало сон в самой его нежной мякоти, выдернув Юрика из липкой паутины забытья словно ребёнка, родившегося раньше срока. Через мгновение, после тихого и вкрадчивого «подъём» от Хаармана, на него ледяным валом накатили все обстоятельства и события последних дней и сердце, гулко ухнув где-то в животе, камнем упало на дно пустого нутра. Дождь так и не прекратился. Напротив, он крупными каплями барабанил по шиферу и продолжал настойчиво месить, превращая в непроходимую кашу, все окрестные дороги. Хаарман наклонился к окну и раздражённо цыкнул, оценивая погоду за стеклом.

– Объявляй сбор, – бросил он через плечо Вишневскому, который стоял в дверях в дождевике и медленно обтекал мелкими струйками на пол, – выходим в пешем порядке.

– Но… Пан полковник, – вполголоса возразил капитан, – погода не позволит полноценно провести…

– Выполнять! – с истеричными нотками рявкнул Хаарман и стукнул ладонью по столу.

– Слушаюсь! – спешно отрапортовал Вишневский и скрылся за дверью.

– Снова этот дождь, – сквозь зубы процедил Хаарман, – техника даже из деревни не выйдет. Только танк. Но на черта он нам в лесу? Правда, Юрген?

    Юрик мрачно кивнул, растирая глаза, в которые будто сыпанули соли.

– Ты уж извини, – продолжил он, – руки мы тебе снова свяжем, сам понимаешь… – и обезоруживающе улыбнулся. Юрик снова согласно покивал и зашаркал к столу, где дымился завтрак и чай, принесённый дежурным сразу после подъëма.

    Вскоре перед домом выстроились два взвода солдат. Они стояли, накрывшись клеёнчатыми дождевиками и терпеливо ждали командира. Вишневский переминался с ноги на ногу и нервно проверял экипировку. Он тяжело дышал и уныло обшаривал воспалёнными глазами серый деревенский пейзаж, который день укрытый пеленой тягучего дождя.

    Хаарман молодцевато выскочил из дома и, быстро миновав двор, стал перед строем. На этот раз он был в камуфляже, но шляпу, которая никак не сочеталась с военной формой, всë же, решил оставить. Вслед за ним из дому вышел Юрик, неся перед собой стянутые путами кисти рук, следом, пригнувшись чуть ли не напополам, вывалился огромный Гренэль.

– Два взвода? – Хаарман поднял бровь и вопросительно посмотрел на Вишневского.

– Как и приказали, пан полковник, – капитан постарался вытянуться, отвечая старшему по званию, – два взвода по тридцать человек, ещё двадцать пять остаются в лагере.

– Отлично! – Хаарман закинул руки за спину и словно цапля зашагал вдоль строя, осматривая бойцов, – свою задачу вы знаете, Вишневский, – он резко развернулся на каблуках и впился взглядом в капитана, – вы со своим взводом идёте по дороге, а я со своим вдоль реки. Встречаемся у объекта «остров», а дальше по ситуации. Вопросы есть?

– Есть один, пан полковник, – Вишневский нервно поправил застëжку каски на подбородке. Хаарман вопросительно поднял бровь. Капитан выдержал взгляд серых глаз и продолжил: – почему карта? По GPS было бы удобнее.

– Есть предположение, что GPS в этой местности может сбоить. Поэтому карта. И, да, вот ещё что: доведите до своих людей – огонь по любому подозрительному объекту на поражение, – Хаарман бегло окинул взглядом свой взвод и жестом скомандовал «выход». Шесть десятков пар тренированных ног дружно ударили резными протекторами армейских ботинок по чëрно-серой жиже грунтовой дороги, и плотный строй, шурша дождевиками, выдвинулся в сторону речки. Дождь неутомимо барабанил по каскам солдат, стекал по полиэтилену их прозрачных плащей и щедро наполнял и без того глубокие лужи на размытой дороге. Колонна, разукрашенная разными оттенками зелёного цвета тяжёлой поступью приблизилась к мосту через потерявшую берега Усу. Вода, освободившись от тесных объятий, сковывавших её берега, разлилась свободно и вольно, будто внезапно загулявшая перед  свадьбой невеста. Пороги шлюзов скрылись глубоко под водой, и течение упруго гнало через открытые пролёты небольшого моста мутные воды набиравшей каждый день силу реки. Поток, помноженный гулким эхом опор и сводов моста, шумел как заправский водопад. Два пружинистых пенных течения снова сливались в одно мощное и бурлящее сразу за мостом, растворяясь друг в друге, закручивая водовороты и омуты. Уровень реки по ту сторону моста снижался, и она, уже успокоившись, продолжала свой путь дальше в потаённые глубины Налибокской пущи.

– Здесь разделяемся! – прокричал Хаарман Вишневскому, перекрикивая шум бурлящей стихии, – связь по рации каждые пятнадцать минут!

    Капитан, напрягая слух, выразительно кивнул командиру и изобразил правой рукой что-то, вроде воинского приветствия. Колонна разделилась пополам и расползлась в разные стороны, словно дождевой червяк, разрубленный лопатой. Взвод капитана Вишневского вскоре скрылся под кронами промокших до последнего листочка деревьев. Мощные спины бойцов, на которых поверх разгрузок и бронежилетов как огромные чëрные паразиты гнездились пулемёты, связки гранат, ручные гранатомёты и автоматы, исчезали во мраке затянутого какой-то сизой влажной дымкой леса. Юрик равнодушно посмотрел вслед растворившемуся в лесной чаще взводу и невольно вспомнил, как оборотни легко разорвали отряд возле заброшенного магазина. Дорога вдоль реки показалась ему более безопасной, он был доволен тем, что не пришлось пробираться сквозь лес, где за каждым деревом мог прятаться один из этих монстров. Вскоре оказалось, что дорога вдоль разгулявшейся Усы тоже не сахар. Почва под ногами влажно чавкала, в густой намокшей траве невозможно было заметить лужи, в низинах образовались целые запруды, которые приходилось огибать буквально на ощупь. В кроссовках очень скоро стало мокро и холодно. Вода, гулявшая при каждом шаге от носка к пятке, мерзко просачивалась между пальцев, каждый раз пробираясь всë выше по ступне. От ходьбы со связанными руками начала ныть спина, удержать равновесие было трудно, и только чудом он ещё ни разу не упал носом в чёрную липкую грязь из прибрежного ила и намокшей земли.

– Может развяжешь? – недовольно проворчал он и протянул связанные руки Хаарману, – куда я денусь?

– Нет, Юрген, извини, не пора ещё, потерпи.

– Не доверяешь… – то ли спросил, то ли сам себе напомнил Юрик.

– Слушай, – Карл расстегнул молнию и засунул руку во внутренний карман, – у меня тут твой смартфон завалялся, хочу, чтобы ты мне кое-что показал.

– И ты только сейчас мне об этом говоришь? – пленник изобразил возмущение, хотя внутри вспыхнул тёплый огонёк – хоть какой-то осколок его прежней жизни будет с ним. Хаарман никак не прореагировал на его деланный гнев, он молча достал телефон из кармана и, укрывая экран от назойливой мороси, провёл несколько манипуляций.

– Вот, посмотри, – он поднёс смартфон к лицу парня и тут же спрятал его обратно в карман, – это твои друзья?

– Да, – Юрик бесцветно согласился и опустил голову, делая вид, что высматривает куда ступить, – справа Боря, слева Денис, – добавил он сухо.

– Этого твоего Дениса я видел несколько дней назад, – заигрывающе произнёс Хаарман и искоса посмотрел на спутника, наблюдая за его реакцией. А реакция не заставила себя ждать.

– Как?! Где?! – Юрик будто бы воспрял и получил заряд бодрости, – с ним всë в порядке?

– В порядке, – усмехнулся Карл, – был в компании священника, женщины средних лет с чёрными таким волосами и двух мужиков. Один явно бывший военный.

– Высокий с рыжими усами? – воодушевился Юрик.

– Ну да, он.

– Это Карпов, он отсюда из Невров! А женщина – Валентина, тоже местная! – улыбка непроизвольно появилась на лице, – значит жив… – проговорил он уже сам себе.

– Вот видишь, хорошую новость тебе принёс, – Хаарман, словно прыгая по кочкам на болоте, передвигался по коварному зелёному ковру прибрежной травы, – жаль только у меня тогда твоего телефона не было, сразу узнал бы, – он посмотрел на парня и плотоядно улыбнулся, сверкнув белизной крепких зубов. У Юрика внутри всë похолодело от этой улыбки, и он порадовался тому, что Денис во время их странной встречи с этим типом остался неузнанным.

– Ну да, – неуверенно пробормотал он и натужно улыбнулся.

– Я тебя развяжу тогда, – переключился на другую тему Хаарман, – когда пойму, что у тебя нет мыслей сбежать или как-то своих знакомых предупредить, – он снова покосился на пленника, но тот никак не отреагировал на его фразу, – как сказал когда-то Оскар Уайльд: «совесть – это официальное название трусости», – продолжал немец, – это не совесть в тебе голос подаёт, это трусость принять себя и понять, кто ты есть на самом деле.

– Угу… – промычал в ответ Юрик.

– Чтобы стать… – Хаарман сделал паузу, перепрыгивая через лужу, потом сделал жест указательным пальцем в сторону собеседника, – хотя бы просто стать на путь к сверхчеловеку, нужно отринуть от себя всë человеческое. Всë это фальшивое, наносное. Почему человек признаëт жестокую прозу жизни в животном мире, где царит естественный отбор, а в своей среде развёл эти жалкие сопли? Всë это христианство и ему подобные! Милость к ближнему, сострадание и человеколюбие, тьфу! – он сплюнул себе под ноги, – только сила и только отбор лучших ведёт к сверхчеловеку! И когда мы преодолеем человека внутри себя, тогда сможем, наконец, вернуться к своим корням – к древним ариям, потомкам атлантов, в страну Туле – столицу Гипербореи! – он пристально посмотрел Юрику в глаза и скривился в гаденькой улыбке, – ничего, с партизанами твоими разберëмся и будешь свободен. Хочешь со мной в Европу?

    Юрик отвернулся и стал рассматривать воду. Хаарман задорно рассмеялся и хлопнул парня ладонью по спине. Вдруг у него на поясе зашипела рация. Из динамика вырывались рваные хрипящие звуки, которые понять было совершено невозможно. Хаарман поднёс передатчик к лицу и быстро заговорил:

– Вишневский, приëм, Вишневский! – но рация, ещё пару раз всхрапнув, умолкла и больше не издавала ни звука, – чëрт! Связь пропала! – Карл бросил рацию шагавшему рядом Гренэлю. Тот неловко её поймал и, щёлкнув выключателем, повесил на пояс, – и вообще! – он бросил полный раздражения взгляд на Юрика, – мы уже давно прошли два километра, а до сих пор не пришли! Ты что, вздумал за нос меня водить?

– Я сам не понимаю, – зачастил в оправдании тот, – я и местность не узнаю. Река должна была изгибаться, а мы всë время прямо шли. Может из-за разлива…

– А может кто-то решил, что умнее всех?! – Хаарман потерял самообладание и глаза его тускло заблестели глухой яростью. И тут мимо бешеной пчелой прожужжала первая пуля, а вслед за ней прокатился грохот автоматной очереди, и пули засвистели уже целым встревоженным роем. Солдаты слаженно рассыпались в стороны и упали на землю, Юрик тут же последовал их примеру. Последние на землю опустились Хаарман с Гренэлем.

– Встречаем огнём! – заорал командир, но его крик утонул в уже начавшейся канонаде встречных очередей.

                               *  *  *

    Группа Вишневского неторопливым шагом пробиралась через сгущающийся лес. В нос бил освежающий запах мокрой листвы и прелой травы. Дождь, настойчиво пробивающийся через скрещения веток и сплетения листвы, добирался до отряда вооружённых людей уже в виде лёгкой мороси, иногда разрываемой крупными каплями, сорвавшимися в крутой полёт с прогнувшихся под их тяжестью листьев. Дорога очень скоро закончилась, упершись в стену густо поросших сосен, кустов и бурелома. Оружие все держали наготове, светло-серые стволы автоматов, словно мордочки шустрых зверьков, любопытно сновали в разные стороны, обшаривая тёмные стволы сосен и почти чёрные, набрякшие от влаги ели и густые кустарники. Хмурое низкое небо, полностью скрывшее солнце на несколько бесконечных дождливых дней, казалось, не выдержало всей той влаги, что накопилась в серых рыхлых тучах, да и рухнуло пузатым сводом прямо на лес. Расползлось скользкой слякотью по всём ямкам и овражкам, дымным маревом наполнило поляны и чащи, закрутило бесконечную круговерть мокрой липкой взвеси, клубящейся везде, куда доставал взгляд.

– Пан капитан, – к Вишневскому, шлëпая по вязкой траве, подошёл лейтенант Ковальчик с навигатором в руке, – GPS не работает, компас тоже непонятно что показывает. Пока идём в правильном направлении, вроде бы, но боюсь, кабы не сбиться с маршрута.

– Понятно, – Вишневский достал платок и протёр лицо от мороси, – пока идём, я скоро свяжусь с полковником, там сориентируемся.

    Лейтенант кивнул и, откозыряв капитану, показал жестом «продолжаем движение». Вишневский, к слову, был совсем не против заблудиться, а лучше и вовсе вернуться обратно в деревню, или вообще в Польшу. Он вздохнул, посмотрел на часы и устало зашагал вперёд. Дождь, тем временем, почти прекратился и даже немного посветлело. Деревья будто бы расступились, гостеприимно пропуская отряд дальше в глубь леса. Кустарники и мелкие деревца почти исчезли, а стволы сосен становились всë толще и обретали какой-то кофейно-молочный оттенок. Кора стала гладкая, без шероховатостей и грубой корки. Воздух стал заметно суше, и сверху мягко опустилось нежно-розовое свечение, будто от закатного солнца на самом его излëте. Капитан поднял голову на поредевшие тучи, но сумел рассмотреть только серо-оранжевую дымку где-то в высоком недосягаемом небе. Редкие розовые лучи резали его своими острыми гранями и где-то ближе к земле сливались, растворялись и окутывали пространство странным мерцающим свечением. Но самое странное было в том, что сосны, или… Нет, это точно были не сосны, даже не деревья. Идеально круглые мраморные колонны, расположенные в какой-то геометрически выверенной расстановке вонзались в высокую дымку и исчезали где-то там, за гранью неба. Нащупав рацию на поясе капитан зажал кнопку и вызвал полковника, но в ответ послышались только хриплые шумы и свистящие помехи. Постучав аппаратом по ладони и зачем-то дунув в динамик Вишневский вернул её на пояс и заметил, что все в отряде зачарованно смотрят вверх. Краем глаза он заметил какое-то быстрое движение между двух отдалённых колонн. Вскинув автомат он повёл по быстро опустевшему пространству прицелом – никого. Вдруг по отряду пробежал встревоженный ропот. Капитан снова поднял взгляд и увидел как из серой дымки появляются едва различимые бледные фигурки, стремительно движущиеся вниз по колоннам.

– Приготовиться к отражению атаки! – крикнул Вишневский, – занять круговую оборону!

    Тем временем фигурки спускались ниже и становились различимыми. Это были странные полупрозрачные существа с бледной кожей. Даже на высоте были видны их мерцающие тусклым красным светом глаза. Пространство наполнилось жутким клëкотом вперемешку с утробным урчанием. Существа ловко ползли головой вниз, рассекая воздух тонкими длинными хвостами. Стали видны их распахнутые круглые рты, буквально утыканные тонкими острыми как иглы зубами и черные, выплясывающие кромешный танец, языки.

– Огонь, огонь! – прокричал Вишневский, и тут они атаковали. Нападение произошло сразу со всех направлений. Хищными птицами бледные тени сорвались с колонн и, сложившись в подобие капли, устремились на головы бойцов. Перед самой землёй, словно шипы морского ежа, разлетались в стороны тонкие узловатые лапы с острыми когтями и молниеносный хлещущий тонким присвистом хвост. Одновременно с ними из-за всех колонн пошла атака по земле. Дружно застрекотали автоматы, крики людей сливались в разрозненный негармоничный хор с писком тварей, заработал ручной гранатомёт, посылая снаряды по подступающему неприятелю. Постепенно удалось оттеснить тварей на некоторое расстояние, пространство вокруг занявшего круговую оборону взвода было усеяно бледными телами, истекающими чёрной густой кровью. Несколько бойцов недвижно лежали внутри кольца обороняющихся, ещё с десяток были ранены. И тут появился настоящий враг… Из тёмных проëмов между колоннами ударили очереди, загрохотал пулемёт и кругом стали рваться гранаты.

– Рассредоточиться! – заорал Вишневский и нырнул за ближайшую колонну. Прислонившись спиной к холодной и гладкой поверхности он снова схватил рацию и истошно закричал в безответный прибор. На этот раз ему не ответил даже хрип…

                             *  *  *

    Юрик лежал в мокрой траве и чувствовал, как одежда пропитывается влагой, и вода начинает пробираться к телу, растекается под одеждой тяжёлым холодным пузырëм. Над головой плотным огнём свистели пули, а слева и справа грохотали выстрелы. Быстрые трели автоматных выстрелов разбивал на куски грохот пулемётов и размеренное уханье ручных гранатомётов. В воздухе висел запах жжёного пороха и сырой земли, поднятой взрывами. Хаарман рядом что-то истошно орал в тщетных попытках перекричать канонаду.  В отряде было несколько убитых и раненых, но обученные бойцы быстро пришли в себя и оборонялись грамотно и эффективно.

– Дави огнём! – закричал Харман, – прикрывайте!

    И, на удивление Юрика, он махнул Гренэлю, и они вдвоём, поднявшись с травы, побежали во фланг неприятелю. Огромный Гренэль бежал впереди, повернувшись в пол-оборота и поливая пулемётным огнём заросли, за ним, пригнувшись, двигался Хаарман, то и дело придерживая свою нелепую в этой ситуации шляпу. Забежав в лес они быстрыми короткими перебежками продвинулись вглубь, прячась за стволами деревьев. Противник вынырнул будто бы из ниоткуда, он внезапно появился по правую руку от них и короткой очередью срезал Гренэля. Тот, встреченный пулями на полушаге, запрокинулся назад и шлëпнулся на спину. Хаарман тут же ответным огнём снял неприятеля. Очередь угодила бойцу точно в лицо, и он сразу же осел погрузневшим телом и выронил автомат. Немец опустил оружие и повернулся к товарищу. Тот медленно встал с мокрой травы, растирая ладонью широкую грудь, и виновато посмотрел на шефа. Карл укоризненно покачал головой и неторопливым шагом подошёл к убитому. Присев на корточки он взял его за рукав и повернул к себе.

– Так я и знал! – бросил он в сердцах, глядя на нашивку польского флага на плече мёртвого бойца. Молча поднявшись с карточек Хаарман достал из подсумка пузатый бочонок ракетницы. Выбрав соответствующий патрон он вставил его в ствол и ловким движением защëлкнул. Сигнальная ракета со свистом взмыла в серое небо, освещая унылый пейзаж ярким сполохом зелёного огня. Выстрелы, как по команде, прекратились, и внезапная тишина контрастом зазвенела в ушах.

– Вишневский! – громко прокричал Хаарман, поднеся руки рупором ко рту. Ответом была тишина, но, после повторного выкрика, послышалось несмелое:

– Пан полковник, это вы?

– Ну а кто ещё? – раздражённо ответил Карл.

    Из-за укрытий сначала несмело, поодиночке, а потом всем отрядом начали выходить растерянные бойцы. Они удивлённо смотрели по сторонам и вверх, как будто только что поняли, где находятся. Капитан Вишневский выглянул из-за дерева, к которому он, казалось, прилип спиной, сжимая побелевшими пальцами рацию. Губы его дрожали, а лицо было цвета крахмальной простыни.

– Потери?! – прорычал Хаарман.

– Четверо убитых, шестеро раненых, – ответил лейтенант Ковальчик, глядя себе под ноги.

– Вы какого чёрта по нам стрелять начали?! – командир еле сдерживался от приступа накатившей ярости.

    Ковальчик, потупившись, молчал, Вишневский пребывал, казалось, в каком-то трансе. Наконец, лейтенант поднял взгляд на Хаармана, и неуверенно пробормотал:

– На нас напали… – он снова уставился под ноги, но, пересилив себя, посмотрел командиру в глаза, – какие-то твари, пан полковник, не знаю… Бледные какие-то, быстрые… Да вы сами посмотрите, – вдруг, приободрившись, спохватился он, – мы их постреляли целую кучу, – он обвёл рукой пространство, но, не увидев ни одного тела убитой твари, растерянно замер, – были ведь здесь… – по толпившемуся за его спиной отряду пробежал одобрительный гомон.

– Ладно, уже не важно, – сквозь зубы выдавил Хаарман, – подобрать убитых, раненым помочь, выход закончен, возвращаемся в лагерь.

Тонкие изящные пальцы Златы лёгким веером порхали по клавишам рояля. Воздушные неуловимые движения наполняли парадный зал янтарного поместья «Турецким маршем» Моцарта. Чёрный изгиб массивного рояля смотрел в большую бордовую штору, которой был закрыт разноцветный витраж высокого окна. Инструмент был повёрнут так, что девушка сидела боком к зрителям, замершим на разномастных стульях, выставленных рядами, создавая импровизированный партер оперного театра. Её отливающие серебром волосы свободно струились по вздрагивающим плечам, рассыпаясь пепельно-русой лавиной по стройной упругой спине. Вечернее платье цвета тёмно-синего ночного неба переливалось мириадами звëзд-зничек, то появляющихся, то так же внезапно исчезающих на тёмном и бездонном космосе лёгкой материи. Помещение не обладало акустикой специальных залов, но старый рояль из резного дуба наполнял зал объёмом и обволакивал янтарным звучанием. Пальцы замерли в последнем аккорде, и зал зашëлся в плеске ладоней. Злата приподнялась на месте и, прижав руку к груди, склонила голову в лёгком поклоне.

– Браво! – восторженно пронеслось над головами. Ряды, зашаркав ножками стульев по старой плитке, недружно поднялись и слились в дружных аплодисментах. Когда в зале снова стихло, девушка вернулась за рояль и, слегка покачиваясь в такт музыке, заиграла «лунную сонату» Бетховена.

    Высокая входная дверь едва слышно скрипнула, и в зал, пригнувшись, будто в кинотеатре, тихонько прошмыгнул Карпов. Прокравшись к первому ряду он неуклюже уселся на свободный стул возле Всеслава. Чаровский слегка наклонил голову в его сторону, не сводя при этом взгляда с изящной девичьей фигуры за роялем.

– Атака не удалась, как мы и планировали, – зашептал Карпов на ухо Всеславу, – друг друга перестреляли, Глеб всë сделал… – он не успел договорить, так как по темени ему смачно шлëпнул свëрнутый трубкой журнал. Обернувшись он встретился глазами с обидчицей. На него грозно смотрели пронзительные карие глаза из-под насупленных бровей.

– Карпов, заткнись, ты меня знаешь, сейчас матом ругаться буду, – прошипела женщина и надменно тряхнула крашенными в белый цвет волосами.

– Белка, блин, больно же, – потëр ладонью голову офицер и виновато посмотрел на блондинку.

– Музыку дай послушать, скотина, – процедила сквозь зубы она и гордо откинулась на спинку стула, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен. Карпов покосился на Чаровского, который мелко вздрагивал от накатившего смеха, едва сдерживаясь от хохота, и терпеливо растворился в классической музыке, которую совсем не жаловал. После Бетховена Злата исполнила казачий романс «кукушка», после чего поднялась со стула и с улыбкой поклонилась. Чуть более пятидесяти пар ладоней дружно искупали её в овациях, а с первого ряда самым первым подскочил Денис и вручил любимой девушке букет из ярких полевых цветов, которые он собрал накануне под проливным дождём. Злата зарделась и быстрым птичьим движением поцеловала поклонника в губы. По залу прокатился одобрительный возбуждённый гул, а из-за спины Карпова раздался пронзительный короткий свист. Он недовольно покосился назад, прочищая указательным пальцем заложенное ухо. Довольная белка широко улыбнулась и дружески ему подмигнула обоими глазами. Карпов закатил глаза к потолку и отвернулся.

– Зачем она со всеми припëрлась? – устало спросил он Всеслава, – на поле боя от неё толку никакого, она же просто белка, – он устало вздохнул, продолжая аплодировать. Всеслав повернулся к собеседнику и молча указал глазами вверх и в сторону. Карпов медленно повернул голову и поднял взгляд. Блондинка стояла над его плечом, опершись руками о спинки их стульев.

– Для тебя, Саша, я не Белка, а Юлия Игоревна, и ещё посмотрим, от кого толку больше будет, – она плашмя ударила Карпова по голове толстым журналом и, нагло протиснувшись между их с Всеславом стульями, направилась к Злате. Заранее распахнув объятия она приблизилась к девушке и крепко её обняла. Карпов шумно выдохнул и картинно попыхтел губами. Всеслав хлопнул его по плечу ладонью и, молча поднявшись со стула, тоже пошёл поздравить Злату с выступлением.

    Когда поздравления стихли, Чаровский попросил минуту внимания:

– Спасибо всем, что посетили выступление моей Златы! – в ответ снова прозвучали аплодисменты, Всеслав благодарно склонил голову, после продолжил: – некоторые из вас здесь уже несколько дней, другие только сегодня прибыли, – он учтиво кивнул Белке, которая слушала его с лёгким прищуром, – так, или иначе, но все уже в сборе, – хозяин усадьбы окинул взглядом разношерстную публику. Кто-то помоложе, кто-то постарше, кто-то небритый с иссеченным проблемами и образом жизни лицом, кто-то гладкий и холенный, но в глаза ему смотрели десятки взглядов воинов и верных сынов древней Невриды, пылающие гневом и решимостью глаза лесных зверей, глаза защитников своей земли, – час битвы пробил снова, как это бывало уже не раз на нашем веку! – голос его прокатился по залу, будто раскат далёкого грома, усиливаясь и возвращаясь ещё более мощным и убедительным, – и снова мы отстоим нашу Невриду, а значит и всю Русь от врага, как случалось каждый раз! Да, нас с каждым разом всë меньше, но мы убедились, что кровь невров всë ещё сильна в русском народе! Многие уже познакомились с Денисом, – Всеслав подошёл к парню и положил ему руку на плечо, – Неврида выбрала его, и теперь он один из нас! И будут ещё воины, которые встанут на защиту земли русской!

    В зале снова раздались аплодисменты, а Денис, залившись краской, нашёл взглядом Злату и улыбнулся девушке. Та ответила воздушным поцелуем.

– Сейчас всех вас, – Чаровский сделал паузу и азартно потëр ладони друг о друга, – всех вас ждёт банкет!

– О-о-о, – хрипло протянул Махлай, – вот это я понимаю!

    Его возглас подхватили десятки голосов, и в зале воцарилась дружеская атмосфера. Гости усадьбы начали образовывать стихийные компании и негромко переговариваться. На поляне возле усадьбы раскинулся огромный шатёр, внутри которого были расставлены длинные деревянные столы со скамьями. Столы ломились от угощений и разноцветных бутылок разной формы и размера. Рядом с шатром под наскоро сооруженным навесом из скрещённых досок и старого шифера парили ароматным дымом жирные куски мяса, насаженные на вертела. Раскалённые до алого мерцания угли сердито шипели от капающего на них жира и испуганно ухали, когда их сбрызгивали вином.

– Как здорово! – Белка окинула взглядом столы, усаживаясь на лавку возле Валентины, – ну что, подруга, как дела? Сто лет не виделись!

– Ну не сто, – возразила та, – намного меньше, но давно, да… – она закатила глаза, что-то вспоминая, – очень давно. Я нормально, живём с Глебом, детей растим. Правда, сейчас они в детском лагере застряли. Ничего, не пропадут, большие уже. Ты то, Юля, как?

– Я? – блондинка подперла кулаком подбородок и хитро посмотрела на собеседницу, – да как обычно. Жила с мужем в большом доме. Сын уже взрослый, кот, собака, клумбы, в общем полная чаша.

– Жила? – переспросила Валентина.

– Ну да, – беззаботно ответила Белка, – потом, как обычно, скучно стало, любовника нашла. Я его демоном называю, такой же сдвинутый, как и я. А сейчас вот война началась. Хорошего, конечно, мало, но всë лучше, чем каждый день на работу.

– Давай к нам в Невры, у нас на работу никто не ходит, – улыбнулась Валентина. Юля в ответ скорчила кислую гримасу и покачала головой:

– Не-е-е, – протянула она, – только не в ваше болото, – потом, будто спохватившись, закатала штанину ярко синих джинсов и извлекла из тонких кожаных ножен небольшой нож, – вот, посмотри лучше, что мне мой демон подарил. Это заточка из опасной бритвы пятьдесят третьего года и рукоять из карельской березы, ручная работа.

– Ух ты, здорово! – Валентина осторожно взяла нож в руки и покрутила в разные стороны, – холодное оружие – твоя страсть.

– Это да, – блондинка стала похожа на довольную кошку, умыкнувшую со стола кусок мяса, потом лениво посмотрела по сторонам, – а где сам князь-то?

– У них совет сейчас в узком кругу, – ответила Валентина, отрезая кусок от дымящегося окорока, наконец поданного на стол, – обсуждают, как жить дальше будем и что с оккупантами делать.

– Опа! А меня почему не позвали?

    Валентина скосила взгляд на собеседницу и, вздохнув, покачала головой.

– Ты не меняешься, Юлька, – она улыбнулась и положила в тарелку подруге ломоть розового мяса.

    Дружный гул за столами становился громче и веселее. Тут и там слышался смех и неровное пение. Старые друзья рассказывали друг другу о жизни за время разлуки, вспоминали былое и просто смешные истории. Дождь монотонно стучал по куполу шатра, задавая темп разговорам и создавая атмосферу уюта и единения. И только в узком окне второго этажа усадьбы, тускло мерцающем слабым светом одинокой лампочки, было не до веселья. Всеслав ритмично отмерял шагами расстояние от окна кабинета до его двери, Карпов вальяжно развалился в хозяйском кресле и вертел в пальцах толстую подарочную авторучку с затейливыми вензелями на корпусе. Отец Илларион скромно стоял в углу комнаты, беспрестанно приглаживая ладонью свою тронутую сединой бороду, а Глеб с Денисом, которого в последний момент позвал Карпов, сидели на широком кожаном диване.

– Значит всего лишь рота, – подытожил рассказ Карпова Чаровский, – слабовато как-то…

– Проверяют может? Прощупывают? – пожал плечами докладчик, – но, в самом деле, странно, при возможностях Люта – всего одна рота… Да и вылазка совершенно бездарная – Глеб на них своего морока напустил, они друг друга и перестреляли.

– И самого его нет до сих пор, – продолжил Всеслав, – что-то здесь не так.

– Да, – подхватил Карпов, – командует плюгавый этот, которого мы в Нелюдово встретили, – он посмотрел на Дениса и Иллариона и быстро подергал пальцами, призывая их вспомнить, – как там его? Харман?

– Карл Хаарман, – поправил его Денис.

– Вот, что память молодая значит, – ухмыльнулся ветеран, – стало быть Хаарман. Так вот, он вылазкой и командовал. Но, надо сказать, мужик смелый, хоть и малахольный, он то перестрелку и остановил.

– Что в Неврах? – коротко спросил Всеслав.

– Лагерь устроили. Оставили двадцать человек на охране. Техники полно: внедорожники, БТРы, даже танк один пригнали. Но, – Карпов с притворной досадой цикнул уголком рта, – дождь, выехать никуда не могут, – вязнут в русской дороге.

– Кстати, насчёт дождя, – вмешался Илларион, – Всеслав, пора прекращать. Скоро всю пущу в болоте утопим.

    Чаровский посмотрел на священника и согласно кивнул:

– Все дороги и так лесом поросли, что им эта техника? Давай, Илья, дождю отбой, – он подошёл к окну и посмотрел вниз на гудящий, словно встревоженный улей, шатёр, – все прибыли? – спросил он, обращаясь сразу ко всем.

– Да, все, кто был – все откликнулись, – пробасил Глеб, – я под запись всех расселил. Пятьдесят два человека. Сегодня последние трое из Минска прибыли, через линию фронта пробирались, вот и припозднились. Белка и двое волколаков.

– Такие жертвы… Ради чего? – Карпов картинно пожал плечами, – от некоторых толку… Один вред.

– Попрошу личное не примешивать, – осëк его Чаровский, – а про вред я бы поспорил, от кого его больше, – и он пристально вонзился взглядом подчинённому в глаза. Тот замялся и сконцентрировался на вращении ручки в пальцах. Всеслав повернулся на каблуках и снова зашагал в конец комнаты.

– Так что делать с ними будем? – продолжил хозяин, – атакуем, или выманим? А может пëс с ними? Угрозы от них никакой, штурмом они нас не возьмут.

– Это ещё не всë, – Карпов прочистил горло и поднял глаза на Всеслава, – я Дениса не просто так позвал. Денис, – он перевёл взгляд на парня, – с ними твой друг – Гриф.

– Что с ним? – тут же выпалил Денис и хотел вскочить с дивана, но сдержался и только заëрзал на месте.

– В плену. Я так понял, что дорогу показывал к острову. И, кстати, правильно показывал. Если бы не старания Глеба, да не разлившаяся Уса, то и привёл бы.

– Остров они ни разу ещё не находили и сейчас не найдут, – задумчиво проговорил Всеслав, – но твой друг… Как там его?

– Юра, – напряжённо произнёс Денис.

– Юра, – повторил Чаровский, – как думаешь, может он показать им дорогу? Точнее захотеть этого. Так, чтобы искренне?

– Короче, – перебил его Карпов, – предатель он, или нет? А я сам и отвечу: да, он предатель! Моë предложение – шлёпнуть его, да и дело с концом!

    Денис открыл рот в немом протесте и пронзил взглядом Карпова. Тот встретил его ледяным холодом в глазах и безразлично развёл руками:

– Ну а что? Я считаю – это оптимальное и наиболее безопасное решение.

– А меня тогда зачем позвали? – мрачно спросил потухшим голосом парень.

– За мной должок, – Карпов положил ручку на стол и откинулся в кресле, – так что, здесь уж, как ты решишь.

    Денис замолчал и внутренне подобрался. Юрика нужно было во что бы то ни стало выручать. Да, он склочный и сварливый, но убивать его за это… Нет уж, раз ему дано право выбора…

– Я за то, чтобы его вытащить, – он сел прямо и посмотрел на Всеслава.

– Денис, – Чаровский присел на край столешницы и скрестил руки на груди, – Саша прав, если твой друг ненадёжный, это будет рискованно.

– Я тоже за то, чтобы спасти парня из плена, – вмешался Илларион, – не по-человечески это, нужно выручить.

– Я так и предполагал, – вздохнул Карпов, – ну что скажешь, Слава?

– Значит выручим, – легко согласился Всеслав, – в лоб пойдём?

– Есть другая мысль, – загадочно произнёс Карпов и встретился взглядом с Глебом…

    Вскоре в окне кабинета погас свет, и участники совета присоединились к банкету. Дождь уже прекратился, и с неба, неожиданно быстро очистившегося от тяжёлой сырой мглы, зорко устремился на потерянный было из виду пейзаж пронзительный взгляд полнеющей яркой луны. Трава, прижатая к влажной земле бесконечным дождём, блестела в серебряном свете ночного светила, и над нею постепенно начал сгущаться молочный густой туман. Воздух ощутимо потеплел, и в ночной тишине пронзительно зазвучали трели птиц, которые, казалось, совсем потеряли надежду на хорошую погоду и окончательно замолкли в последние дни. Шумная компания стала потихоньку вываливаться за пределы шатра и наполнила задорным гомоном всю территорию усадьбы.

– Ну что, о чём говорили? – Злата обвила руками шею Дениса и заглянула ему в глаза, придвинувшись вплотную к его лицу. Он подался вперёд, но девушка упёрлась ладошками ему в грудь, – о чём говорили? – добавив в голос стальные нотки, повторила она.

– У них Юрик, – негромко ответил Денис, – нужно его как-то вытаскивать.

– Когда решили?

– Да мне особо не докладывают… Хочешь, сама спроси, думаю, тебе больше расскажут.

– Ладно, не дуйся, – Злата снова обняла его и поцеловала, – пойдём за стол.

    Они пробрались между спинами пирующих и устроились на свободных местах, которые им держала Валентина. Рядом уже сидел Глеб и активно что-то обсуждал с женой и её подругой Белкой. Последняя снова извлекла из ножен заточку и гордо демонстрировала её новому собеседнику. Увидев Злату с Денисом она спрятала нож и учтиво улыбнулась:

– Злата, ты просто золото! Концерт – супер! А это твой молодой человек?

– Знакомься, – девушка ответно улыбнулась, – Денис.

– Юля, – Блондинка протянула руку и пожала ладонь молодого человека, – очень приятно.

– Взаимно, – Денис вежливо улыбнулся. Их рукопожатие продлилось немного дольше положенного, и Злата, прищурившись, посмотрела в игривые карие глаза Белки.

– Даже не думай, – сказала она едва слышно, и блондинка тут же освободила руку парня.

– Извини, – обезоруживающе улыбнулась она, – такой симпатичный.

– И чужой, – подытожила Злата и демонстративно отвернулась к Денису.

    Белка закатила глаза и картинно покачала головой. После чего снова вернулась к разговору с Валентиной и Глебом. Шумная компания многоголосо галдела и спорила, наполняя летнюю ночь весëлым шумом. Гремела посуда, то и дело из разных углов шатра раздавался громкий смех и пьяное пение.

– Анофриев! – громко раздалось откуда-то из-за спины.

– Золотухин! – не менее громко и раздражённо ответил второй голос.

– Анофриев!

– Говорю тебе, Золотухин!

– Спорим?

– Да что с тобой спорить, ëлупень кукурузный, тебя что в гугле забанили?

– А ты без гугла докажи!

– О чем спорят, кто-нибудь слышал? – обернувшись назад спросила Белка.

– Спорят кто песню «счастье вдруг…» в «Иване Васильевиче» пел, – сквозь набитый рот безразлично ответил Глеб.

– А кто на самом деле пел? – поинтересовалась Валентина.

– Ну вот сейчас и узнаем, –  он пожал плечами и тоже обернулся через плечо.

    Спорящие сидели друг напротив друга и, судя по всему, уступать никто не собирался. Спор их был абсолютно бессмысленный, так как узнать правду прямо сейчас было никак невозможно, спутниковый интернет был только у Всеслава, а он явно не стал бы ради такого вопроса им пользоваться.

– Ты дурак совсем? Какой Золотухин? Сам подумай, он что, певец был?

– Дурак ты! Если не знаешь – не спорь!

– А ты ему в рожу дай, – тихонько шепнула Белка, слегка подавшись назад, – он и успокоится.

    Кряжистая фигура спорщика поднялась с лавки и, перегнувшись через стол, влепила оппоненту кулаком в скулу. Падая тот потянул за собой скатерть, раздался звон бьющейся посуды и стеклянный перестук падающих бутылок. На стол рубиновым ручьём разлилось вино и жирными скользкими комками вывалился из большого блюда салат.

– Ты охренел?! – заорал подскочивший человек и стал стягивать с себя испачкавшуюся майку, – я страшен во хмелю!

    Последняя фраза вызвала волну дружного смеха.

– Та-а-ак!  – громко и сурово прогремел Глеб, – драться на улицу!

    Спорщики мгновенно приостыли и послушно начали пробираться к выходу из шатра. С десяток неравнодушных тоже поднялись с мест и последовали за ними.

– Ой, обожаю пьяные драки! – Белка возбуждено тряхнула плечами и потянула Валентину за руку, – пойдём посмотрим!

    Подруга улыбнулась и, вздохнув, поднялась с лавки.

    На поляне уже образовался полукруг из глазеющих зрителей. Золотухин бросился в ноги Анофриеву и попытался его свалить, но последний ударил обидчика локтем в спину и, ловко отскочив, натянул ему на голову рубашку. Автоматным треском выстрелили отлетевшие пуговицы и Золотухин, потеряв опору, шлëпнулся плашмя в мокрую траву. Вскочив на ноги он с яростью сбросил с себя рубашку и снова ринулся на противника. Они сцепились в крепких объятьях и покатились по траве, осыпая друг друга тумаками. Наконец, Золотухин оказался сверху и начал бить Анофриева наотмашь по лицу. Тот закрыл лицо локтями и пытался по змеиному вывернуться из-под противника.

– Не честно! – разнеслось из толпы, и чья-то тень стремительно приблизилась к дерущимся и ударом ноги в плечо опрокинула Золотухина.

– Ты чего творишь! – заревели сразу несколько человек, и драка щедро расплескалась за пределы спорящих. Теперь стало совершенно непонятно, кто с кем дерётся и из-за чего. Трещали рвущиеся одежды, звонкими щелчками звенели удары, кто-то надсадно крякал, а кто-то заливисто матерился.

– И это легендарные защитники древней Невриды, – со вздохом проговорила Валентина, – детский сад.

– Ну, какие бы они легендарные не были, – с улыбкой ответила Белка, – в первую очередь они русские, а уж только потом волколаки и прочая нечисть.

    Мимо них проковылял забрызганный кровью Анофриев, которого под руку вёл растрёпанный Золотухин с разорванной рубашкой в руке. Они добрались до края стола и тут же уселись на скамейку. Анофриев разлил водку в два фужера, и соперники, чокнувшись, залпом их осушили.

– А кто спел, все-таки? – тихо спросила Валентина.

– Золотухин, конечно, я точно знаю, я этот фильм сто раз смотрела, – Белка заговорщически посмотрела на подругу и добавила: – пойдём прогуляемся, предложение есть. Правильный ответ «Золотухин», – бросила она, проходя мимо помирившейся парочки, и подруги не спеша, сбивая тяжёлые капли росы с густой нехоженой травы, побрели наугад вдоль берега. А за их спинами с новой энергией разгорался спор, переходящий в бессмысленную склоку без правых и виноватых.

– Что за предложение? – Валентина шагала, закинув руки за спину и рассматривая ночное небо.

– Ну слушай, – Белка азартно улыбнулась и глаза её зажглись озорными огоньками, – Невры ведь сейчас под поляком?

– Ну да, у них там лагерь.

– Я вот что подумала… А давай, как в старые добрые времена. Помнишь, тогда тоже поляки у нас стояли. Я имею ввиду, – она исподлобья посмотрела на подругу и подняла одну бровь, – ну ты понимаешь… Поохотиться.

– Ну… – замялась Валентина, – я не против, только у Глеба нужно спросить.

– Ой, Валька, ну я тебя не узнаю! Совсем домашняя стала. Давай, решайся.

    Валентина на минуту задумалась, по лицу её пробежала волна азарта, будто вынырнув из глубины самого её существа. Чаша весов сомнения качнулась в одну сторону, в другую, женщина, словно споря с внутренним демоном, тряхнула головой, и какой-то невидимый камушек, словно соломинка, что ломает хребет верблюду, дробно скатился в нужную чашу, и весы, мелко скрипнув, поехали наискось, выбрав, наконец, сторону.

– А давай! – она махнула рукой и победно вскинула голову, – как в старые добрые?

– Как в старые добрые… – повторила, кивая головой, довольная блондинка, – смотри, кого я нашла, пока тут одна гуляла, – она указала на тёмный силуэт лошади, контурно выделяющийся на фоне серебряной глади Волки. Послышалось пофыркивание и мерный хруст пережевываемой крепкими зубами травы.

– Трофим! – воскликнула Валентина, – тебя Ира на выпас отпустила?

    Конь повернул голову и, издав жалобный утробный стон, уставился на подруг печальными человеческими глазами. По его телу пробежала судорога, перекатывая узловатые мышцы под темно-лиловой шерстью, и он сделал шаг навстречу гостьям. Белка положила ладонь на широкую морду и погладила коня по скуле.

– Ну что, Троша, покатаешь нас? – она улыбнулась и посмотрела животному в повёрнутый в их сторону глаз. Конь в ответ всхрапнул и повёл ушами. Топнув копытом он подался вперёд и склонил голову, – Залезай! – Белка повернулась к подруге и призывно махнула рукой. Сама она ловко запрыгнула на спину коню и крепко схватилась одной рукой за жёсткую гриву, а вторую подала Валентине. Та, усевшись за спину блондинке, крепко обняла её за талию.

– Пошёл! – громко скомандовала Белка, ударив подошвами кроссовок в круглые бока. Конь встрепенулся, на мгновение встал на дыбы, а потом сорвался с места в галоп, унося двух всадниц вдоль берега реки подальше от усадьбы. В темноте казалось, что они скачут на месте, и только встречный ветер, нежно развевающий волосы, давал понять, что они несутся на большой скорости.

– Вон там, за изгибом! – Валентина указала пальцем на нужное место, перекрикивая шумящий в ушах ветер, – там вброд можно переправиться!

    Трофим послушно забрал влево и перешёл на рысь. Остановившись у пологого берега он несмело потрогал копытом воду.

– Не бойся, – подбодрила Валентина, – здесь неглубоко. Только на камнях осторожнее, ногу не подверни.

    Конь несмело погрузился в воду до середины крупа и, осторожно ступая по гладкому каменистому дну, пошёл вброд. Тёплая ночная река быстрыми дерзкими потоками огибала мощное тело животного, закручивалась случайными водоворотами и сердито пенилась, проходя препятствие. В один момент переднее копыто поехало на соскользнувшем камне, и Трофим резко погрузился в воду по шею. Белка с Валентиной одновременно вскрикнули, внезапно промокнув до пояса, а потом весело рассмеялись. Наконец, река осталась позади, и путницы лёгкой рысью потрусили по тайным лесным тропам, всë ближе подбираясь к Неврам, занятым неприятелем. Трофим вёз всадниц очень бережно, избегая густых зарослей и низких веток. Вскоре лес начал редеть, и через мрак ночи прорезались огоньки окон и сторожевых фонарей.

– Сразу за мостом двое часовых, видишь? – повернув голову, негромко спросила Белка,

– Угу, вижу, – промурлыкала Валентина, ощущая в груди мятное волнение охотничьего азарта.

– На ловца, как говорится, и зверь, – прошептала себе под нос блондинка, и стук копыт гулким грохотом повторился под мостом, заплутав между его бетонными опорами, поверхностью воды и полотном пролёта. Тут же им в лицо бесстыдно ударили лучи фонарей. Трофим остановился, а всадницы прикрыли лицо ладонями и, как по команде, отвернули головы от яркого света.

– Стой! Кто такие? – с явным акцентом прокричал часовой.

– Ой, мальчики, –  деланно удивилась Белка, – а мы покупаться приехали. А вы поляки, да?

– Документы! – бросил часовой уже мягче, но луч фонаря, прикреплённого к стволу автомата, всë ещё не отводил.

– Да какие документы? – возмутилась Валентина, – говорим же, купаться приехали, из соседней деревни мы, Заболоть, слыхали?

    Часовой опустил оружие и о чём-то коротко переговорил с напарником.

– Возвращайтесь, нельзя, – он махнул рукой за мост и ещё раз повторил, – нельзя.

– Здесь войсковый обоз, – добавил второй, – уходите.

– Ой, ладно вам!  – Белка ловко соскочила с коня и шагнула навстречу часовым, – мы покупаемся да уедем, никто ничего и не узнает.

    Часовые растерянно переглянулись, и первый открыл было рот, чтобы возразить, но у Белки в руке волшебным образом появилась серебристая фляжка, и она, запрокинув голову, сделала глоток.

– Кого угостить? – игриво произнесла она и протянула фляжку опешившим военным, – а потом вместе покупаться можно.

    Часовые снова обменялись взглядами, и один из них протянул руку и взял у улыбающейся женщины фляжку. Подозрительно осмотрев ночную гостью он отвинтил крышку и принюхался к содержимому. Лицо военного приобрело одобрительное выражение, и он покивал напарнику. Сделав небольшой глоток он причмокнул губами и сказал что-то весёлое на польском. Белка ничего не поняла, но поддержала смех широкой улыбкой. Внезапно раздался всплеск, и поляки встрепенулись, вскинув автоматы с фонарями в сторону реки. В перекрестье лучей блеснула бледной кожей обнажённая женская спина, и фигура скрылась под водой. Часовой резанул лучом темноту и осветил коня, который стоял без ездока и, склонив гриву, щипал куцую траву, пробивающуюся сквозь укатанный грунт моста.

– Вас не дождёшься! – задорно прокричала Валентина, перекрикивая шум потока в шлюзе, – кто со мной? – она провела ладонями по мокрым волосам, зачесывая их назад. Затем вытянула вперёд руки и нырнула. По воде изящно прокатилась упругая спина, мелькнули крепкие полушария ягодиц, стройные ноги рассекли речную рябь, и женщина скрылась под водой.

– Ну вот, Валя уже купается, – обиженно протянула Белка, – а я тут с вами… Вас как зовут хоть?

    Оба поляка неотрывно смотрели на мелькающее в воде женское тело. В бледном свете луны оно, казалось, мерцало серебристым отливом. Вот Валентина вновь показалась над водой, убрала с лица мокрые липкие пряди волос и, откинувшись на спину, медленно поплыла против течения. Быстрое течение стремительно огибало её тело, вычерчивая серебристым волнением все его изгибы и рельеф.

– Алë! – Белка помахала рукой перед лицом часового, – бабу в первый раз увидели? Зовут спрашиваю как?

    А? – солдат дёрнулся и будто бы только заметил стоящую рядом блондинку, – Анжей, – он легко прикоснулся к своей груди, – Шимун, – указал он на товарища.

– Давай, Юля, ко мне, – донеслось с воды, – парни, смотрю, стеснительные, вдвоём поплаваем.

    Белка шагнула вперёд, но путь ей шлагбаумом преградил ствол автомата. Шимун посмотрел ей в глаза и коротко сказал: «Я». Он решительно шагнул к реке, расстёгивая на ходу жилет разгрузки. Автомат небрежно лязгнул, падая на траву, за ним последовали камуфлированные элементы гардероба, так же небрежно сброшенные на ходу. В воду Шимун заходил полностью обнажённым. Белка невольно залюбовалась широкой спиной с перекатывающимися буграми тренированных мышц под бледной, покрытой мелкими родинками кожей. Анжей, стоявший рядом, смотрел на напарника так же завороженно. Руки его до белизны костяшек сжали оружие, а по напряженному лицу гуляли желваки.

– Выпьем? – беззаботным тоном предложила Белка и протянула фляжку, – не расстраивайся, мы тоже можем покупаться с тобой.

    Солдат немного расслабился и сделал несколько длинных глотков. Довольно крякнув он украдкой покосился на две фигуры в воде, вокруг которых тихо расходились круги мягких волн. На щеку ему легла тёплая рука и повернула голову обратно.

– Я тебе что, совсем не нравлюсь? – напустила на себя притворную обиду Белка. Анжей, словно рыба, выброшенная на берег, схватил ртом воздух и густо покраснел. Подобрать слова он не успел, так как блондинка привстала на носочки и поцеловала его. Солдат судорожными дергаными движениями стянул с плеча ремень и спустил автомат, угловатой помехой вклинившийся между ними, на траву. Белка прижалась к нему сильней и обвила шею изящными руками, – смотри, чем они уже занимаются? – она хитро улыбнулась и стрельнула лукавым взглядом в сторону реки.

    Валентина скрылась под водой, а через мгновение вынырнула прямо перед Шимуном. Он нетерпеливо схватил её за плечи и притянул к себе. Женщина ойкнула от неожиданности и упёрлась ладошками в твёрдую грудь солдата. Он взял её за запястья и легко развëл руки в стороны, слегка их выкрутив, одновременно прижимая к себе.

– Ну ладно, – Валентина покорно склонила голову на бок и улыбнулась, – хочешь по быстрому? – она оттолкнулась ото дна обеими ногами и обвила ими бёдра Шимуна. Он выпустил её руки и она зарылась ладонями ему в волосы. Стрижка была по-военному короткая и руки скользили по колючему ëжику волос, не находя за что ухватиться. Тогда она крепко схватила его за скулы и впилась змеиным поцелуем в мокрый горячий рот. Почувствовав во рту длинный холодный жгут раздвоенного языка Шимун дёрнулся и что есть силы оттолкнул женщину, но она, словно древесный клещ, сомкнула у него за спиной скрещённые ноги, а руками крепко сжала голову. В глазах поляка пылал животный ужас, руки в тщетных попытках вырваться скользили по ставшему грубым и жёстким телу озерницы. Наконец, Валентина оторвалась от метущегося в судорожных конвульсиях Шимуна и посмотрела в его залитые глухим отчаянием глаза.

– А что такое? – прошипела она, – что-то твоя решимость пропала, совсем там ничего не чувствую, – она хищно улыбнулась широким безгубым ртом, и лицо её от этого будто стало рассечённым напополам, обнажились два ряда мелких острых зубов, и раздвоенный язык молнией промелькнул в чёрном развале рта.

– Анжей! – закричал охваченный ужасом Шимун, но изо рта вырвалось только какое-то гулкое шипение. Два вертикальных чёрных зрачка азартно сузились в изумрудных глазах, озерница снова впилась в хватающий воздух рот и резко потянула жертву под воду.

– Смотри, как резвятся, – улыбнулась Белка и огорошила нового знакомого тем, что внезапно схватила его за промежность. От неожиданности он подался назад и тихо охнул, – да что ж ты несмелый такой, – промурлыкала блондинка и начала медленно, пуговица за пуговицей, расстегивать чёрную блузку, из раскрывающегося разреза которой нескромно выглянул бюстгальтер с ремешками, уходящими от чашек и охватывающими шею в кольцо, – поможешь, или ты просто посмотреть любишь? – дерзко спросила она. Анжей, словно выдернутый из транса, тоже принялся раздеваться. Когда он разделся до майки, блондинка томно изогнулась и игриво провела рукой по ноге от ступни до бёдра, не сводя при этом пристального взгляда карих глаз с солдата, который не отрывал глаз с округлостей пышной груди, безнадёжно завладевшей его вниманием. Сделав шаг навстречу военному Белка положила левую руку ему на шею и притянула к себе. Заточка вошла точно между четвертым и пятым ребром, легко прошила послушно разошедшуюся под остриём наточенного ножа кожу и проткнула левое предсердие Анжея. Он сдавленно вскрикнул, сморщился на мгновение, поднял глаза, полные непонимания, бросая затухающий взор на свою убийцу, и медленно осел на траву. Белка сопроводила его падение, сделав его более плавным, и аккуратно уложила тело на землю. Заточка несколько раз дёрнулась, сопровождая последние спазмы останавливающегося сердца, и замерла в ране.

    Тело Шимуна билось, бесполезно сжигая последние остатки кислорода, но Валентина крепко держала его, не давая вынырнуть на поверхность. Вскоре изо рта солдата вырвались наполненные последним криком пузыри воздуха и хватка его ослабла, мышцы размякли, и руки бессильно соскользнули с плеч озерницы. Она вынырнула, придерживая тело одной рукой, и посмотрела на Белку, которая полоскала заточку, присев на корточки у самой воды.

– Красивый мужик был, – со вздохом заметила Валентина, – жалко даже.

– А мой робкий какой-то оказался, – деловито ответила блондинка, погружая заточку в речной песок, – теперь твоего по течению, а моего ещё раз зарежем, – она вытерла нож о лежавшую у берега майку Шимуна и спрятала его обратно в ножны на голени. Найдя в разгрузке, лежавшей тут же, большой армейский нож она вернулась к телу Анжея и аккуратно воткнула лезвие в рану, – ну вот, теперь порядок, – она довольно осмотрела проделанную работу и пошла собирать вещи Шимуна, которые цепочкой были разбросаны до самого берега. Вскоре они были собраны и завязаны узлом вокруг автомата.

– Славно время провели! – подытожила Белка, перекидывая трофейный узел через спину Трофима, – я вся просто в мурашках!

– Да, – довольно выдохнула Валентина, – прям молодость вспомнила. Сейчас бы закурить, после такого, да я не курю.

    Они дружно рассмеялись, Валентина вскочила на склонённую конскую шею, после чего переползла на холку, а на плечо ей юркнула пепельно-белая белка.

– Я, пожалуй, назад так, – пропищал на ухо зверёк, – успокоится не могу, адреналин.

– Как хочешь, – ответила подруга и тронула пятками Трофима.

    Конь послушно затрусил, выбивая по гулкому мосту копытами чеканный перестук. После переправы он свернул и вскоре углубился в лесную чащу, по привычке держась бывшей дороги, теперь сплошь поросшей буйной растительностью. С веток тихим шелестом опадали последние капли многодневного дождя, то и дело норовившие угодить за шиворот или прямо в темечко Валентине. Белка уютно устроилась у подруги на шее, зарывшись в пышную копну густых волос. Трофим бежал небыстрой мягкой рысью, постоянно фыркая, вздыхая и прядя ушами.

– Троша, – Валентина потрепала коня по жёсткой гриве, – не вздыхай, мы тебе ничем не поможем.

– О-о-о-х… – вдруг выдохнул Трофим с каким-то грустным присвистом.

– Жалко тебя, конечно, Трофим, – пискнула Белка, – но надо было думать, когда на ведьме женился. А когда изменял, тем более.

    Конь в ответ возбуждённо фыркнул, тряхнул головой и ускорил шаг.

– Эх, был бы у меня такой конь, – задорно воскликнула Белка, которая уже сидела позади подруги и обнимала её за талию, – я бы, может, и замуж не выходила вовсе!

– Фу, Юля, какая ты пошлая! – засмеялась Валентина.

– Эх, Валя, пошлый не тот, кто что-то двусмысленное сказал, а тот, кто что-то двусмысленное подумал. Это же советская классика – «трое из Простоквашино». Помнишь? «Если бы у меня такой кот был, я бы, может и не женился вовсе».

– Да, точно, – согласилась Валентина, – вот Нюра и не выходит больше замуж, – обе женщины рассмеялись, и скучающее лесное эхо радостно разнесло их смех по окрестностям. «Уха-ха-ха», – донеслось в ответ с болот, а следом где-то заухал филин, и совсем рядом протяжно завыл на луну одинокий волк.

    Переходя Волку вброд, Трофим снова поскользнулся и искупал всадниц, на этот раз почти полностью погрузив их в воду.

– Вот ты мстительная тварь! – Белка в сердцах ударила коня пятками в бока и шлëпнула ладошкой по жёсткому крупу животного, – ещё скажи, что случайно?

– Сейчас, сейчас, – пропыхтел конь, и в его фырканье явно проявились нотки смеха.

– А ну пошёл! – Валентина присоединилась к подруге и тоже ударила коня в круглые тугие бока. Трофим послушно всхрапнул и пустился в галоп, благо ровный мягкий покров берега позволял двигаться легко и без опаски подвернуть или переломать ноги.

    Усадьба, сначала проявившись вдалеке жёлтыми огнями, стремительно вырастала и приближалась в лихой тряске лошадиного бега. Вот уже стали слышны весёлые крики и разноголосый гомон застолья, а потом перед глазами расцвëл гигантский белый цветок круглого шатра.

– Трофима нужно на место поставить, – сказала Валентина и направила коня правее, ближе к берегу. В глаза сразу бросились две тёмные фигуры на фоне реки, в которых сразу узнавались Глеб и баба Нюра. Трофим тут же опустил голову и издал виноватый низкий стон, перебирая копытами перед собой.

– И где это мы бродили среди ночи? – Глеб стоял, скрестив руки на груди и хмуро смотрел на жену. Валентина легко соскочила с коня и порхнула навстречу мужу.

– Покатались немножко, не сердись, – она обвила руками напряженную шею Глеба и чмокнула его в поросшую жёсткой чёрной щетиной щеку.

– Чего так волнуешься, Глеб? – бодро отрапортовала Белка, – прогулялись, молодость вспомнили.

    Глеб угрюмо посмотрел на блондинку, после молча взял жену за руку и зашагал вместе с ней к усадьбе. Белка пожала плечами и, достав из запазухи серебристую фляжку, вылила остатки содержимого тонкой струйкой себе в рот. Встряхнув перевёрнутую фляжку для верности и убедившись, что внутри не осталось ничего, она тоже последовала за двумя удаляющимися фигурами. Ещё долго из-за спины доносилась площадная брань, которой баба Нюра осыпала самовольно отлучившегося Трофима, то и дело до слуха доносились  хлесткие шлепки и сдавленное ржание коня.

    Застолье возле усадьбы шло полным ходом, про драку все благополучно забыли и теперь мирно сидели за широкими столами, наполняя шатёр гомоном гудящим и шумным. Белка с Валентиной устроились на свои прежние места на широкой лавке и украдкой переглядывались, подмигивая и толкая друг друга под столом.

– Давай завтра ещё вылазку сделаем, – в полголоса шепнула Белка, улучив момент, когда Глеб отвлёкся.

– Посмотрим, – коротко ответила Валентина, – Глеб злой, пусть успокоится.

– Ты даже не представляешь, как я по этому всему соскучилась, – подруга мечтательно подпёрла подбородок ладонью и пристально уставилась в пространство перед собой, – зачем такая долгая жизнь, если она такая скучная?

– Ну так уж и скучная! – шумно возразила Валентина, – повеселей, чем у нас, город, как никак…

    Тут Глеб поднялся с лавки и, неловко пробираясь между спинами гостей, направился к выходу. Женщина вопросительно посмотрела на мужа, но тот быстро подмигнул ей и чмокнул в щеку. «Я сейчас», – бросил он полушёпотом и протиснулся дальше.

– Куда это его понесло? – спросила Белка у подруги. Та ничего не ответила, а только кивнула на смутную фигуру, виднеющуюся в тёмном проëме шатра, – это что, Карпов? Что у них за дела посреди ночи?

– Не знаю, – пожала плечами Валентина, – и, если честно, знать не хочу.

– А я хочу, – блондинка прищурила глаза и, решительно встав из-за стола, энергично двинулась к выходу. С трудом протискиваясь между спинами гостей она не сводила взгляда с двух фигур, которые коротко о чём-то переговорили и бодрым шагом направились прочь от шатра.

     Молочная завеса сгущающегося тумана быстро скрыла их от посторонних глаз, и только чёрные глазки-бусины шустрой белки пристально и цепко следили за двумя темными силуэтами из высокой некошеной травы.

– Видишь, не зря его оставил, вот и пригодится, – оглядываясь по сторонам сказал Карпов.

– Так говоришь, как будто я против был, – усмехнулся в ответ Глеб, – я только за, моя паутина любит новых мух. А ты что, в самом деле этого пацана хочешь из плена достать?

– Да плевать мне на него, – Карпов криво усмехнулся, – план просто рискованный, Всеслав мог заблокировать, а так, вроде по просьбе Дениса.

– Ну ты жук, – одобрительно протянул Глеб.

– Ну дык.. – Карпов многозначительно повертел в воздухе ладонью, – хочешь жить, как говорится, умей вертеться. Ты же знаешь, Всеслав всегда старается открытого боя избежать.

– Это да… – Глеб на секунду о чём-то задумался, – но может оно и правильно?

– Ещё один, – собеседник картинно закатил глаза и помотал головой, – он хоть живой там? – перевёл он тему.

– Да что с ним станется? – Глеб коротко хохотнул, – рассудком, конечно, может помутиться, но это исправимо, быстро в себя приведём… Вон туда, – он указал на небольшой  приземистый холмик посреди поляны с наклонной деревянной дверью на нём.

– Что, без замка даже? – удивился Карпов, когда Глеб резким движением откинул тяжёлую дверь.

– Думаешь, отсюда сбежать можно? – искоса посмотрел на товарища проводник и достал из кармана фонарь. Яркий луч резанул светом по выложенным белым кирпичом ступеням в глубокий погреб. Из его тёмного зева пахнуло могильной затхлостью и холодом сырого подземелья, – не споткнись, – бросил через плечо Глеб и уверенно зашагал вниз.

    Белка промокла до последней шерстинки, пробираясь по мокрой траве. Вокруг ни деревца, ни веточки, вся роса с высокой пóросли липко и тяжело осела на белой шерстке, и сейчас она больше походила на облезлую крысу. Зверек ловко юркнул в слабо мерцающий бледным светом фонаря полумрак и осторожно побежал вниз по крутым ступеням. Впереди гулко и неразборчиво звучали голоса и вздрагивал фонарь, выхватывая из объятий мрака то потемневшие от времени ступени, то укреплённый досками земляной потолок, с которого крысиными хвостами свисали концы чёрных корней. Наконец лестница закончилась, и фонарь осветил небольшое помещение с низким потолком. Пол его устилали полусгнившие потемневшие доски, на которых сидел человек в военной форме. Он был растрепанный и, казалось, спал, глаза его судорожно дёргались под закрытыми веками, а руки то и дело зарывались в совершенно седую взъерошенную шевелюру.

– Где он сейчас? – негромко спросил Карпов.

– В одной из моих моделей, – в тон ему ответил Глеб, – на своей шкуре ощущает, что такое русский офицер, развлекается, как видишь…

Майор Верпаковский  проснулся от колючей судороги, пронзившей ногу острой болью, и порывисто вдохнул холодный воздух барака. «Гробы», так они называли эти ветхие помещения, сколоченные наскоро из плохо подогнанных досок так, что через щели постоянно проникал морозный декабрьский воздух. Он лежал на деревянных нарах, повернувшись спиной в сторону небольшой печки-буржуйки, которая не давала достаточно тепла, чтобы прогреть огромный продуваемый со всех сторон барак, и поэтому к ней приспособили железную бочку, которую наполняли водой. Нагреваясь, вода отдавала тепло, увеличивая прогрев помещения, но, остывая, забирала его обратно. Поэтому кому-то приходилось постоянно дежурить, подбрасывая в буржуйку всё подходящее под определение «дрова», что удавалось раздобыть в жидком эстонском лесу или тайком украсть в ближайшей деревне. Местным лучше было вовсе не попадаться на глаза, они могли просто так осыпать тумаками или отнять то немногое, что осталось после выживания в лагере Вируского уезда. Выспаться никогда не удавалось из-за холода, который отступал лишь на несколько часов под напором усталости и бессилия, а потом снова вырывал из сна грубо и бесцеремонно.

    Верпаковский, кряхтя, поднялся и опустил ноги на пол. Старые прохудившиеся сапоги натирали мизинцы, но это было лучше, чем остаться босиком зимой, как случилось со многими его сослуживцами. Он растер окоченевшее за ночь лицо ладонями и ощутил, что усы его покрылись хрустящим инеем от замёрзшего дыхания. Пошарив в кармане старой простреленной в нескольких местах шинели, которую ему швырнул эстонский офицер взамен на добротную английскую и тёплое американское нижнее бельё, которым эстонцы тоже не брезговали, майор с облегчением и внезапно нахлынувшей теплотой нащупал тонкое обручальное кольцо и сжал его в кулаке. Это была единственная вещь, которую удалось утаить при обыске во время пропуска через эстонскую границу. Золотой крест, фамильный перстень и другие личные вещи тоже отняли. С сапогами ему откровенно повезло – офицер, обобравший его, то ли по доброте душевной, то ли ещё по какой причине, вскоре вернулся, неся  в руке пару старых стоптанных сапог. Нëс он их, держа за голенища, отводя руку в сторону и одновременно отворачиваясь. Сапоги жутко смердели какой-то падалью и гнилой картошкой, но, именно благодаря этим сапогам, Верпаковский смог пережить несколько ноябрьских ночей под открытым небом некогда российским, а теперь эстонским, в их первом лагере. Каждое утро тогда начиналось с подсчёта умерших за ночь, замёрзших насмерть русских солдат. Эстонцы выносили или попросту выволакивали тела за ноги и бросали в канаву недалеко от лагеря. Нынешний лагерь с бараками-«гробами» находился в Нарве, где и начался для солдат некогда грозной Северо-Западной Армии Юденича последний самый страшный круг страданий.

    Верпаковский дёрнулся и судорожным движением запустил руку в копну густых нечёсаных волос. Между подушечек пальцев мелко скреблась пойманная вошь, майор медленно развёл пальцы, пока между ними не показалось чёрно-коричневое брюшко паразита. Приблизив к насекомому грязный, покрытый сколами полумесяц ногтя он с силой надавил на вошь. Раздался щелчок и майор ощутил что-то вроде победного ликования, по лицу его бледным призраком неуловимо пронеслась мрачная улыбка.

– Господин майор, – Верпаковский повернул голову и увидел поручика Любецкого. Тот стоял возле печки и кутался в такую же потрепанную шинель.

– Паша, – устало на выдохе сказал майор, – я же говорил, просто Марк, какие мы теперь господа.

    Любецкий нерешительно переступил с ноги на ногу и присел на нары рядом с майором. Из запазухи он достал четвертинку хлеба и протянул Верпаковскому.

– Вот, удалось достать, – произнёс поручик, не глядя в глаза майору, будто стесняясь самой ситуации, её жалкой действительности.

    Майор взял хлеб и механически, так же не глядя на поручика, начал жевать, направив остекленевший взгляд в стену напротив.

– Сегодня трое… – тихо сказал Любецкий, – тиф… – Верпаковский в ответ молча покивал головой, – Кулинкович из нашей роты ступню отморозил, гангрена, – продолжил поручик, – эстонцы врача не дают, сказали – сами разбирайтесь, – голова майора всё так же отстранённо кивала, – говорят, Юденич через англичан нас пытается выторговать у эстонцев.

    Верпаковский медленно повернулся к поручику и так же тихо произнёс:

– Нас англичане под Петроградом уже выручили, где их корабли обещанные были? Кроме нас самих о нас никто не позаботится. Думаю, бежать надо – обратно в Россию.

– К большевикам? – скептически спросил Любецкий, – расстреляют ведь…

– Лучше пулю в грудь, чем здесь гнить,  пускай расстреливают, лучше свои, чем эстонцы.

– Говорят, Эстония с большевиками союз заключает, так что скоро и так передадут нас красным, – Любецкий тоскливо вздохнул и меланхолично добавил: – нашу императорскую армию.

– Да какая императорская? Уже и императора нету. Колчака, говорят, тоже расстреляли, – Верпаковский встал с нар и подошёл к печке, протянув к ней ладони, – бежать надо, Паша, бежать. Ты поспрашивай у наших, может кто присоединится.

– Ваше благородие… – Любецкий осёкся и покашлял в кулак, после неуверенно поправил себя: – Марк, наше отделение сегодня за дровами… Наша очередь. Я уже сказал, что вы не пойдёте…

– Не стоит, Павел, не стоит… – майор выдохнул на заиндевевшие ладони и потëр их друг о друга, – мы все здесь равны сейчас, наша очередь – значит и пойдём все вместе.

– Ваше благородие, – Любецкий подошёл поближе и, снова запутавшись в обращении, зашептал командиру, – среди рядовых ходят настроения, знаете… Ну, что во всём виноваты офицеры, многие обозлились и, пока ещё тихо, между собой, поговаривают о расправах. Опасно вам идти, лучше здесь останьтесь.

    Верпаковский медленно повернулся и хмуро посмотрел на поручика. Любецкий слегка вытянулся под его суровым взглядом и виновато сжал побелевшие губы в полоску.

– Я пойду со всеми, – мрачно подытожил майор и, прихрамывая, вернулся на нары. С усилием стянув задубевшие сапоги он размотал грязно-серые портянки и, сморщившись, критически осмотрел бледные прелые ступни. В нос ударил резкий неприятный запах , а розовые натëртости на мизинцах и пятках не оставляли сомнений – это грибок. Верпаковский вздохнул и отрывисто запыхтел в усы. Дав ногам подышать, пока их не стал покусывать стелящийся по земляному полу морозный воздух, он развернул портянки и, повертев их в разные стороны, выбрал самые чистые места, если их можно было так назвать, и аккуратно намотал грязные потрёпанные куски парусины обратно на ступни. С печалью посмотрел он в чёрные непроглядные туннели голенищ своих сапог и, то ли с ненавистью, то ли с благодарностью, вспомнил эстонского офицера, который так небрежно, словно подачку нищему, бросил ему, возможно, последнюю его обувь. В память врезалась какая-то заострённая, точно пирамида, с глубокими залысинами голова эстонца. Тяжело вздохнув майор, словно прыгая в черный омут, вставил ноги в сапоги.

    Через четверть часа Верпаковский, Любецкий и ещё пятеро солдат, кутаясь от декабрьского ветра в куцые шинели, вышли из барака и зашагали в направлении небольшого леска. Редкие кряжистые деревья жались к излучине реки, скованной мутным белëсым льдом, по которому лёгкой позёмкой мело жëсткую крупу мёртвого, неживого какого-то снега. Инструментов у них не было, да и откуда они у, по сути, арестантов, и рассчитывать можно было только на ослабевшие руки и больные застуженные спины. Небольшая группа рассыпалась по посадке и люди принялись искать палые ветки в густом тяжёлом снегу и тонкие сучья на гнутых упругих ветвях диких, точно испугавшихся до смерти, да так и застывших в странных позах, деревьев.

– Да здесь уже сто раз всë перехожено – перерыто! – перекрикивая тонкий вой пронзительного ветра закричал солдат в дырявой казацкой папахе, перечёркнутой широкой белой полосой, – всë! Кончились дрова в лесу, без топора никак! – он демонстративно согнул тонкую гибкую лозину и почти завязал её в узел, – даже на морозе не ломается!

– Правильно Аким гутарит, – подхватил здоровенный солдат, на котором шинель туго трещала, с трудом застегнутая на две пуговицы. Лицо его, поросшее клочковатой безобразной бородой, выдавало простое крестьянское происхождение, а прозрачные глаза смотрели прямо и беззлобно, – за реку нужно идти,  в посёлок, там что-нибудь раздобудем.

– Отставить! – вмешался Верпаковский, – воровать мы не пойдём, что здесь найдём – то и принесём! – произнёс он это беззлобно и больше уговаривающе.

– А шо это благородия раскомандовалси? – оттеснив здоровяка в сторону вперёд выступил худой черноглазый молодчик и с явным малороссийским акцентом и характерным «гэканьем» и принялся напирать на майора, – тут власти твоей, благородия, больше нима, всë! Под Петроградом кончилась! Хватит офицерью нами помыкать, верно, ребятки? – он обернулся и посмотрел на товарищей, которые уже бросили работу и с интересом наблюдали за происходящим. В ответ раздалось одобрительное нестройное бормотание.

– Не забывайтесь, рядовой! – майор добавил в голос стальные нотки, а правая рука инстинктивно потянулась к бедру. Бесполезно скользнув по грубому войлоку потëртой шинели и не найдя ни револьвера, ни шашки ладонь сжалась в кулак, – мы не бандиты и не арестанты, за преступления вы будете отвечать по военным законам Российской империи перед трибуналом.

– Какой империи? – солдат картинно приложил ладонь к уху и слегка наклонился вперёд, – не расслышал, Российской? Эстонцам про это расскажи, скоморох! – он повернулся к остальным и громко расхохотался. Звонкая оплеуха сбила его с ног, и он, мелко засеменив по снегу, не удержал равновесие и неуклюже боком грохнулся на землю.

– Ах ты гнида! – зарычав по-звериному солдат вскочил на ноги и ринулся на майора. Верпаковский сделал шаг в сторону и подставил нападающему подножку. Тот снова растянулся в снегу, стирая руки о мерзлую землю.

– Наших бьют! – заорал Аким и, заломив на затылок простреленную папаху бросился на офицера. Сцепившись в объятиях, точно друзья после долгих лет разлуки, они покатились по снегу, оставляя за собой рваный след на белом покрове. Верпаковский оказался сверху и, прижав соперника к земле, от души влепил ему в зубы, но тут же отлетел от удара ногой в голову. Черноглазый быстро пришёл в себя и подоспел на подмогу. В глазах майора затряслось и горизонт медленно накренился в сторону. Он привстал на локтях, но тут же зарылся разбитым лицом в снег от удара по рёбрам. Словно шакалы на подверженного льва сбежались остальные и стали осыпать офицера ударами со всех сторон. Вокруг темнеющей на фоне снега шинели замелькали ноги, сапоги, глухие удары и звонкие щелчки. Любецкий ринулся на выручку, но его на лету словил в охапку бородатый великан и крепко стиснул в железном кольце пудовых рук.

– Погодь, поручик, пущай душу отведут, – пробасил он ему на самое ухо, – не твоë это дело.

– Пусти, под расстрел пойдёшь! – Любецкий мотыльком трепыхался в крепких тисках объятий, но вскоре в бессилии обмяк и с отчаянием наблюдал за расправой, – хватит уже, убьёте! – прокричал он в сердцах, но избиение майора уже и само собой сходило на нет. Ещё несколько вялых пинков по вздрагивающему телу, как бы нехотя, напоследок, и словно что-то улетучилось, что-то звериное, нечеловеческое схлопнулось, испарилось будто. Солдаты молча, не оборачиваясь на поверженного офицера, побрели в сторону реки. Любецкий мешком вывалился из ослабевшей крестьянской хватки здоровяка и, спотыкаясь, побежал к избитому майору.

– Поручик! – окликнул его бородач, – в посёлок то пойдёшь с нами?

    Павел, не глядя, отмахнулся от него и упал на колени перед лежащим товарищем. Верпаковский негромко стонал и, кряхтя, пытался сесть. Рука его безвольно соскальзывала на утоптанном снегу, и он снова падал. Любецкий подхватил майора и, придерживая за плечи, усадил на месте.

– Целы, господин майор, ничего не сломано? – протараторил он скороговоркой и бегло осмотрел офицера.

– Не знаю пока, – прохрипел тот в ответ и сплюнул на бок красной тягучей слюной, – зубы, вроде на месте, уже хорошо, – он натянуто улыбнулся, обнажая зубы, покрытые тёмно-бурой кровью. Разжав кулак майор с облегчением посмотрел на обручальное кольцо, мелко подрагивающее в трясущейся ладони, – успел зажать перед тем как… – он прикрыл веки и медленно пожевал распухшим губами, – мне бы рот прополоскать, – он замолчал на некоторое время и тяжело задышал, выпуская клубы лёгкого белого пара, потом печально посмотрел на поручика, – пойдём в барак. Прав ты был, Паша, не стоило мне идти. Чёртова гордость…

    Опираясь на поручика Верпаковский кое-как поднялся на ноги, и они медленно и осторожно, словно по тонкому льду весенней реки, побрели назад в лагерь. В бараке майор кулем свалился на нары и вскоре забылся тревожным дëрганым сном.

    Через час в барак ввалились их недавние компаньоны по сбору дров. Первым в дверь вбежал Аким с охапкой штакетника, обернутого в ветхую дерюгу, а за ним шатко втиснулись в узкий проём двое солдат, тянущие на плечах черноглазого. Дерзкий молодчик был белее простыни, глаза его мутно шарили по сторонам, а сухие губы что-то глухо бормотали. Широкой полосой за ним тянулся красный след, тёмной лентой разукрасивший мерзлую землю под ногами.

– Доктора! Быстрее! – истошно проревел один из сопровождающих, – крови много потерял!

– Что случилось?! – им навстречу выскочил дежурный и растерянно забегал, захлопотал, ошарашенный видом крови.

– Убили! Ивана убили, – тонко заорал солдат, сваливаясь в надрыв, – ружья у них! – он вцепился в воротник ближайшего солдата, – выстрелили, они выстрелили! – он завопил, будто и не было за спиной фронтовых лет мировой войны и тяжёлых лихолетий гражданской, – Ивана убили… – он безвольно осел у ног обомлевшего солдата и тяжко зарыдал. Густая тишина мëртво повисла в бараке и заполнила своим тяжёлым ничем всë затхлое пространство помещения.

    Все замерли и молча уставились на потерявшего самообладание бойца. Смерть на поле боя, казалось, отступила, ушла и затерялась. От брюшного тифа каждый день умирали десятки, ночью замерзали насмерть, кончались от гангрены, просто не просыпались утром. Многие и многие… Это было делом уже привычным, вообще удивительно, к чему только не привыкает человек. И вдруг – снова война. Война, когда она уже проиграна и кончилась.

    Иван – это тот самый здоровяк, который сграбастал Любецкого, как тюк соломы. Ещё бы, в него попробуй не попади, просто великан. Был… Был великан… Поручик против воли перекрестился и помотал головой. Так не должно быть… Не должно… Местные теперь не просто избивают бесправных солдат, но и стреляют в них.

    К раненому, тем временем, подбежал дежурный врач и одним движением развернул сумку-катомку с какими-то склянками, резинками и шприцами. Быстро стянув жгут вокруг простреленного бедра он ловко вколол что-то бледному дрожащему бойцу. Черноглазый стал дышать ровнее, глаза его подернулись мутной поволокой и бессмысленно уставились в дощатый потолок барака. По лицу бледно пробежала судорога, мгновенно превращаясь то в улыбку, то в гримасу боли, он резко дёрнулся, судорожно вдохнул, а потом медленно, точно прощая всех смотрящих за его концом, выдохнул. Лёгкое облачко пара невесомо воспарило вверх и бесследно растворилось в полупрогретом воздухе барака. Кто-то стянул шапку, а другие просто склонили головы и безразлично отвернулись. Смерть здесь уже не гостила, она устроилась здесь на царство. Коронованная она перешагнула через очередного подданного и цепко впилась острым взглядом в остальных. Бывшие солдаты русской императорской армии в тупом раболепии опустили пустые глаза и занялись каждый своим бессмысленным и бесполезным, отчаянным и невидимым делом, лишь бы не встретиться глазами с бездонным, вечным и бесконечно страшным взглядом.

    К вечеру у Верпаковского во всём теле появилась ноющая ломота, а каждый вдох вызывал укол боли в правом боку. Видимо без перелома ребра, или двух не обошлось. Дыхание сопровождалось свистом, а на груди будто уселось что-то тяжёлое и липкое. Сон рвался на куски, и каждый новый вздох пронзал мозг тонкой иголкой боли. Наконец сознание провалилось в зыбкую глухую хмарь и майора окутал тревожный сон.

    Проснулся он от того, что кто-то, или что-то настойчиво пыталось вытянуть тугую, натянутую звенящими нервами верёвку у него из живота. Глухо охнув Верпаковский распахнул воспалённые веки и с каким-то далёким безразличием уставился на странное полупрозрачное существо, устроившееся у него на груди. Оно скалило круглый, усеянный острыми, точно швейные иглы, зубами рот и медленно наматывало на узловатые пальцы тонкую, вытянутую в жгут розовую кишку. Гулко, беззвучно как-то и жутко прошипев, существо осклабилось и резко запустило вторую лапу в живот майору.  Верпаковский заорал во всë горло, но на волю вырвался только сиплый свист. Живот скрутило узлом и вывернуло наружу, он проснулся по-настоящему и тонко застонал. Тяжёлой реальностью навалился тёмный барак, холод эстонского декабря и тянущая боль в боку.

    К утру на майора навалилась лихорадка и жар, он понял, что заразился тифом. Подняться с нар не было никаких сил, и он пролежал так до полудня, когда наконец появился Любецкий и заговорщически зашептал:

– Сегодня вечером бежим, я договорился с казаками из второго барака, – он осёкся и пристального всмотрелся в лицо майора, – Марк, вы как? У вас жар. Идти сможете?

– Да, Паша, мне уже получше, – майор сдавленно застонал и сел, – рëбра болят, сломали, видать, черти. Сколько человек?

– С нами семь будет, пойдём через реку, а потом мимо посёлка до границы. Там километров двадцать и мы в России, – поручик задумчиво посмотрел в сторону и мрачно добавил: – в красной России…

    Остаток дня Верпаковский лежал на нарах, сосредоточенно всматриваясь в закопченный серый потолок из старых досок и тщетно пытаясь себя убедить, что сможет преодолеть расстояние в двадцать километров по снегу. После вечерней сверки к нему тенью подошёл Любецкий и лёгким кивком дал знать, что пора идти.

    Тусклое солнце уже скрылось за дымкой горизонта, и бледное ощипанное пространство эстонской пустоши медленно погрузилось в густую тягучую тьму серых сумерек. Скованная льдом река безразлично отражала последние лучи холодного, бегущего прочь от проклятой земли солнца. Снег хрупко скрипел под сапогами небольшой цепочки беглецов, упорно бредущих на восток навстречу неизвестности, холодно глядящей на них из тёмного тяжёлого неба эстонской зимы. Верпаковский тяжело и часто дышал неполной грудью так, чтобы поменьше беспокоить сломанные рёбра. Каждый шаг эхом отдавался в ватной тяжёлой голове, перед глазами плыло, и липкий холодный пот медленно пропитывал рубашку. Миновав речку группа, следуя по протоптанной тропе, вышла на окраину посёлка и двинулась дальше вдоль чёрных сараев и наспех сколоченных из корявых потемневших досок покошённых заборов. Внезапно в тихое завывание декабрьского ветра гвалтом ворвалась брань на эстонском вперемежку с русским, и на тропинку выбежало несколько человек с ружьями наперевес.

– Вы опять?! – с выраженным прибалтийским акцентом заорал один из эстонцев, – мы для вас, что ли, заборы ставили?

    Ведущий группы казак медленно шагнул навстречу вооружённым людям, выставив руки ладонями вперёд.

– Мы просто проходим мимо, – сказал он, увещевая местных, – мы в Россию идём, просто пропустите нас, и мы уйдём навсегда.

    Эстонец нахмурил брови и осмотрел беглеца сверху до низу, после чего поднял ствол и выстрелил от бедра. Казака откинуло назад, и он снопом рухнул на снег. На бесконечно долгие несколько секунд, пока звук от выстрела облетел все окрестности и вернулся обратно, повторно ударив в уши резким толчком, все замерли на месте и ошарашенно смотрели на распростершееся косым крестом тело. Снег медленно темнел под убитым казаком и быстро плавился, тая от горячей, живой ещё крови.

– Бежим! – заорал кто-то из казаков, и оцепенение разбилось от этого крика, слетело палой листвой, и беглецы рассыпались в разные стороны. Тут же раздались выстрелы и крики за спиной.

    Верпаковский бежал из последних сил, дыхание разрывало бок режущей острой болью, ноги двигались тяжело и натужно, будто к ним, как встарь, были прикованы чугунные ядра для арестантов. Правая рука сама собой нырнула в глубокий, единственный целый карман старой шинели и крепко сжала обручальное кольцо в кулак. Вдруг в спину что-то сильно ударило, и земля внезапно вынырнула прямо перед глазами. Руки безвольно подогнулись, и майор зарылся лицом в колючий обжигающий снег. Он попытался подняться, но ноги не слушались, а руки словно проваливались сквозь слой снега, сквозь мëрзлую землю, вглубь, в яму. Откуда-то сверху, словно сквозь мокрую вату, послышались голоса, что-то по-эстонски. Грубые пальцы схватили его руку и легко, как-то по-хозяйски, разжали кулак. Где-то глухо хохотнули и золотое кольцо исчезло в чужой ладони. Верпаковский тихо застонал и почувствовал как холод от ног пробирается выше, приближаясь к груди. Вскоре дыхание перестало причинять боль, а потом и вовсе прекратилось…

       *   *   *

    Яркое слепящее солнце медленно переместило полоску луча, настырно смотрящего в ветхую постройку через небольшую прореху в соломенной крыше. Нежно лизнув желтизной Верпаковского по щеке полоска света поползла дальше и упёрлась ярким и тёплым лучом прямо в закрытый правый глаз майора. Веко пару раз дёрнулось, а потом распахнулось, подставляя глаз под слепящий луч. Зажмурившись майор отвернулся от света и проснулся. В голове гудело, а взгляд растерянно смотрел на каменные стены незнакомого помещения и устланный соломой земляной пол. В углу лицом к стене на боку лежал человек, плечо его мерно поднималось и опускалось в ритм дыханию. «Живой», – с облегчением понял Верпаковский. Форма «песочка» выдавала в нём своего, а вдвоём даже в плену всяко веселее. То, что он находится в плену, майор понял сразу, даже без рваных воспоминаний, которые постепенно начали складываться в сознании в пëстрое лоскутное полотно…

    Вот неторопливая гусеница колонны медленно ползёт по маршруту Пули-Хумри – Кабул. Беспощадное солнце, невзирая на ранний час, уже раскаляет корпуса машин и броню коробок, плавит и колышет воздух до горизонта. Жёлтая песчаная дорога мелко подрагивает в разделённом пополам лобовом стекле рокочущего «Урала», облако пыли, поднятое колёсами и гусеницами огромной колонны в восемьсот единиц техники, растянулось на добрых пятьдесят километров. Вот уже приближается арка тоннеля Саланг со своей прохладой и долгожданной тенью горной гряды Гиндукуш.

    Фугас взорвался прямо под кабиной грузовика со стороны майора. Колесо вывернуло наружу, и «Урал» грузно клюнул тупым носом вниз. В уши ударило взрывной волной, и голову наполнил тонкий назойливый звон, будто где-то рядом остановилось огромное сердце и кардиограф выдаёт тонкую прямую линию, сопровождая её безнадёжным монотонным писком. Позади грузовика красно-чёрным факелом вспыхнул подбитый наливник, наполняя синеву афганского неба чёрной копотью горящего топлива. Руки чужими непослушными пальцами схватили автомат и приготовили его к бою. Верпаковский бросил прыгающий взгляд на водителя, чижика – первогодку, который испугано возился со своим калашниковым.

– Принимаем бой! – заорал, перекрикивая звон в ушах, майор и распахнул дверцу. Неожиданно ватные ноги подкосились, и он мешком грохнулся с подножки грузовика на дорогу.

    Моджахеды бежали со склона, беспорядочно стреляя во все стороны и кричали наперебой, каркали, как вороны, слетающиеся на падаль. Майор вскинул автомат и дал очередь, но оружие рывком увело ослабевшие руки в сторону и вверх. Удар ногой в грудь опрокинул его на землю, и автомат грубо и легко вырвали из рук. Сквозь грохот стрельбы и ватный шум в голове прорвался истошный вопль водителя, а потом в лицо майору прилетел приклад, и после красной вспышки стало темно.

    Картина потихоньку складывалась, и память по капле возвращалась обратно в гудящую голову Верпаковского. Он в плену у духов, а этот солдат в углу – тот самый чижик, который был за рулём его грузовика. Как там его…? А может он и не знал имя рядового, майор привстал на локте и с трудом сел. Голова тут же взорвалась острой болью, и офицер скривился в кислой гримасе. В дополнение засаднили разбитые губы и заныл сломанный нос. Он уронил голову на ладони и глухо застонал.

– Кто здесь? – донёсся из угла испуганный голос.

– Это я, майор Верпаковский, – успокаивающе ответил офицер, – тебя как звать-то, позабыл совсем.

– Рядовой Бобрович, – глухо ответил солдат и неуклюже как-то повернулся на спину и сел, глядя куда-то мимо майора, поверх его головы в каменную стену за спиной. Точнее, нельзя было сказать, что он вообще куда-то смотрит, потому что на месте его глаз зияли две чёрные дыры с запёкшейся кровью. Верпаковский невольно охнул и остолбенел от увиденного.

– Да как же тебя угораздило так… – пробормотал он в оторопи и вспомнил пронзительный крик перед тем, как его вырубили прикладом. «Глаза чижику вырезали», – с ужасом понял майор, – ты это… – он хотел сказать что-то, но слова застряли в глотке, – домой теперь поедешь, на дембель, – выдавил из себя Верпаковский и тут же в бессилии помотал головой. «Поедет он домой, ага, как же. Да если и поедет… Слепой инвалид, кому он нужен теперь, кроме родителей?» Не в силах больше смотреть на страшные раны солдата майор отвернулся и улёгся на солому. В голове по-прежнему шумело, а в теле ощущалась слабость.

– Вы здесь, товарищ майор? – тихо спросил солдат.

– Да куда мне деться? – недовольно проворчал Верпаковский.

– Что с нами будет теперь? – голос рядового дрогнул и он шмыгнул носом.

– Обменяют на своих, или через правозащитников вернут, – безразлично ответил майор, сам не веря своим словам.

– Правда? – с надеждой в голосе спросил Боборвич.

    «Конечно нет!», – хотелось заорать в ответ, но майор лишь промычал в ответ что-то утвердительное и замолчал, обдумывая своë положение.

    Через четверть часа молчание нарушил лязг железного засова, дверь со скрипом отворилась и в помещение вошли четверо моджахедов. Верпаковский сел на соломе и оглядел гостей. Все были в белых выцветших шароварах-партугах и такого же цвета рубашках навыпуск, поверх которых были надеты зелёные безрукавки. Плечи укутывали бесцветные покрывала, на голове каждого обязательная чалма, намотанная вокруг светлых, обшитых голунами тюбетеек. С оружием афганцы не расставались никогда, и сейчас у двоих на шее висели автоматы калашникова, у одного старый, ещё времён Великой Отечественной ППШ, а у четвёртого через плечо была перекинута огромная английская винтовка «бур», которая, по слухам, могла эффективно бить на несколько километров. Все одновременно начали галдеть наперебой, тряся косматыми бородами и указывая поочерёдно то на майора, то на слепого солдата, который, услышав посторонних, забился в угол и накрыл голову руками. Наконец, они о чём-то договорились, и обладатель «бура» повернулся к Верпаковскому и щербато улыбнулся ему:

– Шурави, – обратился он стандартным прозвищем для советских военных, – ты деньги платить, мы отпускать.

– У меня нет денег, – глухо произнёс майор. В ответ щербатый разразился презрительным смехом и что-то коротко сказал остальным. Те тоже дружно расхохотались, сопровождая смех рублеными быстрыми фразами. Успокоившись переводчик достал из широких складок халата карандаш и сложенный вчетверо лист бумаги.

– Фамилия, звание, номер части, – произнёс он и подал Верпаковскому письменные принадлежности.

    Пока майор старательно выводил тупым незаточенным карандашом свою фамилию, звание, часть, потом то же написал про рядового Бобровича, бородачи шумно переговаривались, смеялись и бряцали оружием, то и дело поправляя его среди широких одежд. Дописав Верпаковский поднялся на ноги и передал листок с карандашом обратно щербатому. Тот внимательно пробежался по написанному и, нахмурившись, потряс листком у носа майора.

– Только ты, – он хлопнул ладонью по плечу пленника, – погон, звезда, – он указал пальцем на забившегося в угол рядового, – бача не меняем, бача нет выкупа. – Он ещё раз ударил майора по плечу и, дважды сложив листок, развернулся и вышел из помещения. Вслед за ним последовали и остальные. Дверь глухо стукнула, скрежетнул засов и в воздухе повисла звенящая тишина. Верпаковский слышал биение собственного сердца и тонкий свистящий звук дыхания, с трудом проходившего через сломанный прикладом нос. «Бача не меняем…» Понял ли чижик Бобрович, что это про него? «Бача», так в Афгане называют молодого парня или мальчика. «Бача нет выкупа…». Значит для рядового без шансов. А что с ним будет? Он же без глаз. В рабство такого не продашь, воевать на стороне духов тоже не отправишь. Майор постарался отмахнуться от зудящих мыслей и уставился в покрытую соломой крышу ветхой постройки. За него потребуют выкуп, а значит он может ещё вернуться домой, в Союз, к семье. Вскоре его одолел ватный сон без сновидений, и проснулся он только к вечеру, когда солнце уже скрылось то ли за горами, то ли за другими постройками. На улице было ещё светло, но в помещении потихоньку сгущался сумрак и становилось ощутимо прохладнее. Ночь выдалась холодной и ветреной. Ветер не мог проникнуть сквозь каменные стены их узилища, но настойчиво и отчаянно выл и царапал стены внезапными порывами, полными острого песка и сухой травы. Бобрович несколько раз пытался заговорить с майором, но у того жутко болела голова, и он отвечал сухо и коротко. Наконец, Верпаковский снова провалился в тревожный сон и проспал до самого утра. Ему снился странный сон, что он польский офицер и воюет против России в какой-то неизвестной войне. В конце сна ядовитым грибом ухнул ядерный взрыв прямо перед майором, превратил его в пар и поднял вверх. Резко дëрнувшись всем телом майор открыл глаза и увидел, что дверь с громким хлопком распахнулась, и в её проёме появился щербатый. Он стал посреди помещения и начал раздавать указания вошедшим следом бородачам. Его «бур» постоянно сползал на ремне, и моджахед то и дело неловко дёргал плечом, поправляя оружие. Его помощники, тем временем, подняли на ноги Бобровича и стали грубо срывать с него одежду. Солдат растерянно что-то забормотал и начал вяло сопротивляться. Один из духов резким ударом под дых сложил солдата пополам, и тот, тихо заскулив, затих. Когда он остался в одних трусах, руки его связали грубым толстым канатом так, что свободным остался длинный конец верёвки. Подгоняя пленного окриками его потянули к выходу. Бобрович шёл следом, слепо запинаясь и выставляя вперёд связанные ладони. Когда рядового выволокли за дверь, щербатый лукаво улыбнулся майору и кивнул в его сторону помощникам.

– Вставай, руки давай, – не переставая улыбаться скомандовал моджахед, – бача толпе отдадим, ты смотреть будешь.

    Верпаковский послушно встал и вытянул вперёд ладони. Их туго обмотали такой же верёвкой, и бородач приглашающе мотнул головой в сторону двери.

    Большое пространство между приземистыми жилищами кишлака образовывало своего рода центральную площадь, на которой собралась толпа афганцев. Мужчины стояли по краям скопления людей, праздно переговаривались, шутили и лениво наблюдали за толпой, которая состояла из женщин, укутанных в серые чадры, и снующих всюду детей. Бобровича втолкнули в центр площади и отпустили. Солдат растерянно топтался на месте, вращая головой с пустыми провалами глазниц по сторонам. Толпа сначала загудела, а потом начали раздаваться женские выкрики, и в рядового полетели мелкие камушки, сучья и какой-то слежавшийся мусор. Бобрович инстинктивно поднял согнутые в локтях руки, укрывая голову от града летящих снарядов. Его тело начало покрываться мелкими ссадинами и кровоподтёками, он, дробно вздрагивая, подавался то в одну, то в другую сторону, но тут же шарахался обратно под напором новых ударов.

    Верпаковский молча наблюдал за метущимся по лобному месту солдатом и понимал, что для Бобровича это конец, живым он уже не выйдет. Майор сжал связанные кулаки до белых костяшек и стиснул челюсти до зубовного скрежета. Щербатый душман искоса посмотрел на побелевшее лицо офицера и молча ухмыльнулся в бороду.

    Вдруг из толпы к солдату выбежала женщина и с криком наотмашь ударила беззащитного Бобровича. В её ладони что-то тускло сверкнуло, то ли осколок стекла, то ли небольшой ножик. Пленный вскрикнул, и спина его изогнулась от резкой боли. Вдоль позвоночника по грязной коже из небольшого разреза возле лопатки заструилась тонкая полоска крови. Толпа вздрогнула и рассыпалась, устремившись к центру, заключая узника в свои плотные объятия. Женщины кричали и осыпали солдата проклятиями, в воздух взлетали и резко опускались руки с зажатыми остриями ножей, осколков и просто отесанных камней. Верпаковский не мог видеть за серыми одеждами, между которых сновали босоногие веселящихся дети – бачата, своего бывшего водителя. До его слуха доносился лишь порывистый тонкий вой Бобровича, срывающийся на рыдания с неразборчивыми мольбами, бессмысленными и пустыми. Толпа ещё долго терзала солдата, и крики разъярённых женщин полностью заглушили тихие вскрики рядового. Наконец площадь начала редеть, и сквозь расходящиеся фигуры в чадрах стало видно бездыханное тело Бобровича. Залитое кровью и покрытое сотнями порезов разной глубины оно представляло собой какой-то кусок мяса, свиную тушу, сорвавшуюся с крюка в скотобойне. Под тем, что ещё недавно было военнослужащим сороковой армии Советского Союза по фамилии Бобрович, стремительно расползалась кровавая лужа. Сухая афганская земля благодарно впитывала в себя тёплую густую влагу, а вместе с ней и жизнь молодого солдата.

    Верпаковский с каким-то обречённым безразличием посмотрел на бездыханное тело посреди широкой улицы и закрыл глаза.

– Хорошая смерть, – толкнул его щербатый и ткнул пальцем в сторону убитого. По лицу его пробежала довольная гримаса, и он хитро улыбнулся майору, – завтра по тебе ответ будет. Ты молись сегодня, – он по-дружески хлопнул майора по плечу и, кивнув помощнику, не спеша зашагал прочь.

    Верпаковского грубо втолкнули обратно в каменный мешок его тюрьмы, и один из конвоиров ловко, одним движением разрезал путы, тесно стягивавшие запястья. На ужин ему принесли сухую лепёшку и кувшин воды. Механически прожевав половину пресной и безвкусной еды майор положил остатки возле себя и присыпал соломой. Аппетита не было вовсе. Его бросало в нервную дрожь, хотелось, чтобы скорее наступило завтра, хотелось поскорее узнать, заплатят ли за него выкуп. Неопределённость собственной судьбы выворачивала наизнанку, ломила нервной истомой зубы и не давала уснуть. Всю ночь майор просидел поджав колени к груди глядя в стену перед собой. Холодный горный воздух нагло пробирался под одежду, и офицер тщетно пытался спрятаться от него под солому.

    «Хорошая смерть», – сказал щербатый. «Хорошая смерть…», – повторил про себя Верпаковский. Да что может быть хуже того, что они сотворили с бедным Бобровичем? «Это ужасно… Просто ужасно, они не люди…это ужасно…», – как мантру продолжал шептать майор и с этой мыслью он и уснул.

    К обеду следующего дня, когда он от нервного напряжения уже исходил вдоль и поперёк всë своë тюремное пространство, дверь долгожданно стукнула и в проёме появился щербатый. Он довольно улыбнулся, завидев майора, и сразу зашагал ему навстречу. Моджахед хлопал Верпаковского по плечу и что-то бодро тараторил, то и дело поворачиваясь к помощникам. Майор в ответ радостно кивал, довольная улыбка сама собой расползалась по лицу. Его выручили, его не бросили, его выкупили! Наконец, щербатый успокоился и медленно, глядя офицеру в лицо, произнёс: «нет выкуп»…

    Земля всколыхнулась под ногами у Верпаковского, а в ушах ватно загудело. Остекленевшими глазами он посмотрел в лицо моджахеду, в его широкую редкозубую улыбку, в выцветшие глаза цвета афганского неба. Словно марионетку, запутавшуюся в своих нитках, его схватили за руки, накинули на них петлю и, перекинув верёвку через балку, резким рывком подняли над землёй. Один из душманов достал из широких складок халата нож и зашёл майору за спину. «Хоть бы быстро», – пронеслось в гудящей голове майора, но вместо удара послышался треск материи, и в следующий момент с офицера сдëрнули разрезанную рубашку.

– Любишь тюльпаны, шурави? – спросил ставший вдруг серьёзным щербатый.

– Что?… – растерянно пробормотал майор и увидел появившийся у духа в руке шприц с чём-то светло-коричневым.

– Не дëргайся, – приказал он и, щёлкнув ногтем по шприцу, выпустил из иглы вверх тонкую струйку.

    На правой руке майора затянули резиновый жгут, и щербатый опытным твёрдым движением ввёл в вену иголку. Краем глаза Верпаковский видел, как двинулся поршень шприца и его содержимое медленно отправилось в вену. Он напрягся и часто задышал, но в голове стало странно легко и спокойно.

– Расслабься, шурави, это героин, – улыбнулся щербатый, – отдыхай.

    На майора накатила слабость и умиротворение. Беспрестанный в последние дни гул в голове провалился куда-то назад, в дальний уголок, спрятался в затылке. Сломанный нос перестал болеть, и даже дышать стало легко и свободно. Руки, стянутые тугим узлом, перестали саднить, потому что тело его стало невесомым и воздушным. Сон прокрался в сознание быстро и незаметно. Спалось легко и глубоко, иногда он ощущал, как легко покачивается в невесомости, лёжа на мягком облаке. Его щекотали тонкие стебли травы, легко поглаживая по груди и животу.

     Через какое-то время что-то далёкое и тупое начало наполнять его сознание, будто ноющий где-то в глубине рта зуб. Коренной, самый последний, зуб мудрости. От такого можно отмахнуться и спать дальше. Майор попытался повернуться на другой бок и спрятаться от ноющей нудной боли. Но повернуться не удалось, а боль уже становилась назойливой и начинала пульсировать перед глазами розовым пятном. Постепенно пятно из розового стало пунцовым и сон рассыпался на рваные лоскуты. Майор застонал и открыл глаза. Перед глазами было темно, на голову надели какой-то кожаный мешок, плотно прилегающий к лицу. Боль теперь накатывала словно оползень, с каждой секундой казалось, что она уже достигла своего пика, но следующее мгновение только её усиливало. Жжение расползалось по всему телу, превращалось в уколы тысячи иголок, а потом эти иголки стали рвать плоть… Майор заорал во всю глотку и бешено завертел головой. Эти движения принесли просто пронзающую боль и он сорвался на какой-то животный вой. Сквозь собственный рёв до ушей донёсся смех и каркающая речь душманов.

– Хвати-и-и-и-т! – выдавил из себя человеческую речь майор, – что вы делаете?! Снимите меня!

    Моджахеды стояли полукругом перед подвешенным к балке офицером. На его теле был прочерчен аккуратный разрез, сделанный полукругом от подмышки до подмышки, огибая пах. Кожа по контуру разреза была отделена и завернута до самой шеи, где её собрали в своеобразный кровавый бутон и обернули вокруг головы. Наркотический дурман беспощадно отступал, уступая место чудовищной боли. Майор извивался в конвульсиях и рыдал, что вызывало всë новые волны смеха у правоверных мусульман. Мучения гяура зачтутся им на небесах. Щербатый вальяжно подошёл к пленнику и привычно похлопал его по плечу.

– Теперь ты красный тюльпан, шурави, – сказал он и расхохотался.

    Пленник внезапно дёрнулся и затих. Щербатый приложил два пальца к его предплечью и сосредоточенно сузил глаза. После чего довольно улыбнулся и бросил напрягшимся товарищам ободряюще:

– Живой, просто болевой шок, скоро снова проснётся. – произнёс он на афганском и с улыбкой похлопал майора по бесчувственному плечу.

    В себя Верпаковский пришёл от лёгкого похлопывания по лицу. Он с трудом приоткрыл слипшиеся веки и блуждающим взглядом уставился на смутно знакомого человека перед собой.

– Выспался, майор? – спросил человек и ухмыльнулся в рыжие усы.

    Память стремительно возвращала Верпаковского в реальность. Он вспомнил заброшенный магазин, нахального отставного офицера, упавшее вдруг дерево перед машиной, нападение огромного волка, стрельба, а потом какие-то бесконечные кошмары, перетекающие один в другой.

– Где я? – спросил он хриплым высохшим голосом, – что вам нужно?

    Карпов многозначительно переглянулся с Глебом и пристально впился взглядом в майора:

– Знаешь, кто такой Иван Сусанин?

– Конечно, знает, – вмешался Глеб, – он же поляк.

– Ну да, действительно, – хмыкнул Карпов, – значит знаешь, что нужно сделать? Нужна от тебя небольшая помощь, ты как на этот счёт?

    Верпаковский медленно помотал головой и закрыл глаза.

– Я вам помогать не стану, можете сразу убить.

– Ты забыл, наверное, – Карпов звонко щёлкнул майора ладошкой по лбу, – ты не русский офицер, ты поляк, – потом повернулся к Глебу и добавил: – смотри, как в роль вжился.

    Глеб в ответ хмыкнул и скрестил руки на груди. Карпов встал с корточек и прошёлся по подвалу, вставив руки в карманы.

– Знаешь, какой боевой клич у поляков является аналогом русского «ура»? – спросил он то ли у майора, то ли у Глеба и, не дожидаясь ответа, посмотрел Верпаковскому в глаза и ответил сам: – вцикаем, панове! Вы, поляки воевать не умеете, вы можете только бунтовать. А если и воюете, то не за свою свободу, а за чужое рабство! В этом ваша слабость и причина постоянных поражений, у вас не страна, у вас гиена! – глаза его налились яростью,  и в голосе появились грозные ноты.

– Да что ты бисер перед ним мечешь? – перебил его Глеб, – не хочет – не надо, я его обратно отправлю, – он приблизился к майору и присел перед ним на корточки, – слышь, Верпаковский, где тебе больше всего понравилось? У революционных матросов? Или у моджахедов? – он с ухмылкой обернулся к Карпову и картинно протянул: – а-а-а, знаю, ты хочешь обратно к гестапо…

    Верпаковский поменялся в лице и дробно замотал головой, глаза его расширились от ужаса.

– Не надо, – бессильно выдохнул он и уронил голову на грудь, – что делать нужно?

– Да ничего особенного, – Карпов довольно улыбнулся, – просто пойдёшь в лагерь, скажешь, что сбежал и можешь отвести отряд в наше логово. Не знаю как, но сделаешь так, чтобы пленный из наших, такой, на грифа похож, мы тебе фото потом покажем, пошёл с вами. Заведёшь всех в условленное место и всë, можешь быть свободен.

– И не вздумай обмануть, – добавил Глеб, – я тебя в этом лесу везде достану.

    Верпаковский закрыл лицо ладонями, а потом зарылся пальцами в седую шевелюру. Он печально посмотрел на Карпова, потом на Глеба и медленно кивнул.

– Хорошо, – вздохнул он, – что угодно, только не обратно в эти кошмары.

– Ну вот и славненько, – Карпов хлопнул в ладоши и вдруг настороженно повернул голову в сторону ступеней, – ты слышал? – спросил он у Глеба.

– Зверёк какой-то, – отмахнулся тот, – может крыса или мышь.

    Карпов сделал два шага к выходу и посмотрел вверх на зияющий ночной чернотой проëм двери. На лестнице было пусто.

– Ладно, – задумчиво произнёс он и повернулся к майору, – собирайся, в палатке тебя расположим, завтра сбежишь.

– Всë меняется, Юрген. Всë и всегда… Только для растения всë постоянно, и время стоит на месте, а человек – не растение, – Карл Хаарман смотрел в потолок, лёжа на кровати и который уже час монотонно и, по большей части, безответно беседовал с Юриком, – в нас осталось, конечно, что-то от наших далёких растительных предков, – продолжил он, неопределённо разводя рукой пространство перед собой, – вот это глупое желание стабильности и постоянства, желание расти на одном месте и видеть вокруг себя одно и то же. Но всë не так, – Хаарман скривился в своей надменной улыбке, будто вспоминая что-то приятное, – совсем не так… Неизменно остаётся только одно – сам человек, человек, как вещь в себе. Слышишь, Юрген? Вещь в СЕБЕ! Не в государстве, не в обществе, а только в себе! Вера, царь, отечество – всë это придумано для того, чтобы управлять стадом. Умри за Родину, за Бога, за президента, фюрера, царя, всë это для овец, для скота на заклание. Настоящий человек, человек думающий, сверхчеловек заботится только о себе, о своëм благополучии, о своëм удовольствии, – здесь Хаарман сально осклабился и искоса посмотрел на собеседника, – мы живём для получения удовольствия, и все войны в корне своём из-за этого и начинаются, понимаешь о чëм я?

– Угу, – устало согласился Юрик, – понимаю.

– Понимаешь… – ухмыльнулся Хаарман, – вот только ты должен понять, что те, кто сидит в окопах и те, кто получит удовольствие – совершенно разные люди. Включай мозги, Юрген, кто-то отдаёт жизнь за Родину, точнее, так думает, а кто-то его жизнь на бутерброд намазал и на другой бок повернулся в шезлонге. Жизнь одна, и за тебя её никто не проживёт, запомни это. Белый человек должен жить полной жизнью, а обслуживать его, воевать за него и умирать вместо него должны унтерменши, недочеловеки.

– Как ты уже достал, Карл, – лениво проворчал Юрик, – я вообще не очень к этому всему отношусь, ну… К фашизму там… К Гитлеру. У меня прадеды воевали. Я же тебе не скин какой-нибудь.

– Да я не в том смысле, что человек именно белый должен быть или ариец, – ухмыльнулся Хаарман, – я вообще, условно. Люди ведь все делятся на львов и баранов. Если ты лев, значит ты белый, хозяин жизни то есть. А если баран… – он развёл в сторону руки, изображая чаши весов, – добро пожаловать в окопы, в шахты, на заводы. Понимаешь?

– Понимаю, – раздражённо ответил Юрик.

– А насчет фашизма ты зря так категорично, – Хаарман приподнялся на локте и взглянул на собеседника, – что в нём плохого-то?

    Юрик удивлённо приподнял брови и с иронией и недоверием посмотрел на немца.

– Ой, ладно, – махнул рукой Карл, – сейчас скажешь, что людей в печах жгли, страны оккупировали.

– Ну хотя бы это! – возмутился собеседник.

– Это всë издержки войны, побочный эффект, так сказать, – Хаарман откинулся на подушку и ловко выхватил из кармана смартфон, – вот смотри, что нам википедия про фашизм говорит? – он сделал несколько движений пальцем по экрану и принялся читать, многозначительно поднимая вверх указательный палец после некоторых важных, по его мнению, слов, – идеология и общественно-политическое движение в рамках авторитарного или тоталитарного милитаристского ультранационализма и соответствующий диктаторский режим с жёсткой регламентацией общества и экономики, – несколько предложений он неразборчиво пробубнил себе под нос, потом снова поднял палец вверх, – вот, слушай: характерными признаками фашизма являются антилиберализм, антидемократизм, антикоммунизм, реваншизм и вождизм, экспансионизм, элитаризм, социальный дарвинизм, расизм и политика геноцида.

– Карл, – простонал Юрик, – я ничего из этого не понял.

– Хорошо, – сдался тот, – объясню своими словами. Есть одна страна, которая по многим показателям соответствует этому определению. Там нет свободы слова, ультранационализм, запрещены все партии, кроме правящей, расправы с инакомыслящими, происходит геноцид целой этнической группы, запрещается язык, который является родным для половины населения. И что? – Хаарман хитро улыбнулся, – президента называют новым Гитлером?

– Не называют?

– Ох, – вздохнул Карл и пробормотал себе под нос: – как же с тобой трудно. Нет, – продолжил он в полный голос, – не называют, его печатают на обложках журналов и стоя аплодируют в конгрессе США. А знаешь почему?

– Ну и почему? – выдохнул Юрик.

– Потому, мой юный друг, что это хороший фашизм, правильный, – Хаарман хищно улыбнулся, – полезный для белого человека. Так и с Гитлером поначалу было, – он замолчал и надолго уставился в окно, за которым наконец заканчивался бесконечный дождь, и сквозь рваные тучи начинала выглядывать бледная луна. В комнате повисла тишина, и только ритмичный гулкий перестук больших деревянных часов на стене разбивал застывшее время на резанные куски. Юрик был совсем не против тишины и поэтому сморщился и тихо застонал, когда Карл продолжил:

– Знаешь, Юрген, национал-социализм был выходом для Германии, спасением после позорной мировой войны, можно сказать новой религией. И вторая мировая была не захватнической, а оборонительной для Рейха. Нас загнали в угол всем миром и медленно удавили бы экономически. Ведь у Германии не было таких недр, как, например, у России. А бесплатно делиться никто никогда не хочет. Вот и пришлось нападать, пока армия была боеспособная и сытая. А ведь Гитлера тоже человеком года признавали и Олимпиаду доверили. И никто фашизма не замечал, пока это было удобно белым людям, – он тускло вздохнул и подытожил: – а мы белыми людьми так и не стали, стали рабами, колонией… А что касается убийств, – Карл улыбнулся, – так сегодняшние демократии ещё больше убивают. Люди вообще всегда друг друга убивают, в этом и прелесть человечества.

– Да уж, – проворчал Юрик, – прелесть так прелесть.

– А что, разве нет? Это же так весело – убивать, – по лицу Хаармана пробежала волна наслаждения и он неуловимо улыбнулся, – ты ещё это поймёшь, Юрген… Ещё поймёшь… Вот ты в Бога веришь?

    Юрик неопределённо повëл плечами и задумался на секунду.

– Да… Наверное, – неуверенно ответил он,  – а что?

– А то, – Хаарман криво улыбнулся, – что с именем Христа на устах совершено больше зла, чем за все войны в истории. Вот ваша Библия – это ведь сборник непрерывных убийств, уничтожения городов и целых народов. Нацисты по сравнению с христианским Богом просто агнцы.

– Ну не знаю, – промычал в ответ Юрик, – я Библию не читал, спорить не буду.

– Хотя, знаешь, зато у вашего бога неплохое чувство юмора, – рассказчик хохотнул и продолжил, – когда казнили святого Георгия, бог воскрешал его шесть раз. Слышишь, Юрген? Шесть раз! – здесь он не удержался и залился смехом, – в итоге ему в голову заколотили шестьдесят гвоздей, колесовали, распяли, а потом ещё и распилили. Вот смеху-то было.

– Ну да, прикольно вышло, – Юрик тоже улыбнулся.

– Так что убивать – это жутко весело, подумай об этом.

– А можно я для начала высплюсь? – парень сердито отвернулся к стенке и натянул покрывало до макушки, – заполночь уже, а ты мне эту дичь втираешь. Вон, Гренэль храпит уже часа два на диване.

    Хаарман вздохнул и, поднявшись с кровати, прошагал через комнату и щёлкнул выключателем. В комнате сразу стало темно. Юрик блаженно пробормотал что-то вроде «ну наконец-то» и заворочался в постели. Немец скрипнул пружинами старой кровати и тоже улёгся.

    Тишина длилась недолго. В окно вскоре робко постучали, и послышался голос Вишневского:

– Пан полковник, разрешите?

– Входи, – громко ответил Хаарман и сел на кровати.

    Скрипнула дверь, а потом раздался глухой звук удара и сдавленный стон капитана. Юрик сдержанно засмеялся и лениво повернулся к двери. В проёме появился Вишневский. Поляк стоял, прищурив один глаз, и растирал ладонью ушибленный лоб.

– Зачем такие низкие проёмы делать? – возмутился он и всмотрелся в полумрак комнаты. Свет из передней рассекал спальню наискось жёлтым прямоугольником и выхватывал Хаармана, сидящего на кровати.

– Что хотел, Вишневский? – спросил он и всмотрелся в покрасневшие глаза капитана, – ты что, пьян?

    Вишневский замялся и переступил с ноги на ногу.

– Пан полковник, у нас ЧП на мосту, – перешёл он сразу к делу, минуя неудобный вопрос, – один часовой убит, а второй пропал вместе с оружием и одеждой.

– Пошли, – пробормотал Хаарман и встал с кровати, – сам посмотрю. Юрген, – бросил он через плечо, – остаёшься с Гренэлем.

    Через несколько минут немец вместе с Вишневским подошли к берегу речки, где уже находились несколько вооружённых солдат. Они стояли над распростёртым на траве обнажённым телом часового, из груди которого торчала рукоятка военного ножа.

– Выглядит как будто первый убил второго, забрал оружие, форму и сбежал, – доложил капитан, – очевидно, что это были партизаны.

    Хаарман внимательно оглядел бледное тело солдата и присел перед ним на корточки. Нож легко поддался и вышел из тела. Карл повертел оружие в разные стороны, пристально его разглядывая, после чего положил нож рядом с телом, потеряв к нему интерес.

– Его убили не этим, – подытожил он и поднялся с корточек. Окинув цепким взглядом ночной пейзаж он на минуту задумался, потом повернулся к Вишневскому: – усильте караулы, включите прожекторы, пусть часовые стреляют во всë подозрительное, слышите? Во всë! – он особо выделил голосом последнее слово, – даже в животных… Особенно в животных, – глухо добавил он и зашагал прочь.

    Вернувшись в дом он застыл в дверном проёме и прислушался. Мерное дыхание спящего Юрика перемежалось с глухим протяжным храпом Гренэля. Луна уже полностью освободилась от туч, и теперь её серебряный свет мягко лился в окна, погружая комнату в синевато-серый полумрак. Хаарман быстрыми нетерпеливыми движениями сбросил с себя одежду и, оставшись полностью голым, шагнул к спящему Юрику. Зрелище обнажённого тела убитого солдата взбудоражило его, подняло на поверхность мутный осадок его страсти, и Хаарман, хищно оскалившись, приподнял одеяло и лёг рядом со спящим парнем. Дрожащая рука скользнула под майку Юрику, и тот мгновенно проснулся.

– Что?! Кто это?! – осоловело встрепенулся он, – Карл, ты что… Да ты без трусов! – Юрик резко оттолкнул Хаармана и подскочил на кровати. Тот скатился на пол и неловко перевернулся, выстукивая костлявым телом барабанный перестук по доскам, – ты что, попутал, что ли? Попробуй ещё раз подойди ко мне, останешься без зубов, пидорас старый!

    Немец медленно поднялся с пола, растирая ушибленный локоть. Он вяло махнул рукой дернувшемуся на диване Гренэлю и хмуро уставился на Юрика. Глаза его полыхали алыми огоньками гнева, а грудь колыхалась от рваного дыхания.

– Ты ещё слишком зажат, – сбиваясь на грудной рык злобно зашипел он, – нужно быть свободнее, Юрген.

– Челюсть сломаю, – коротко парировал Юрик.

    Хаарман хотел было что-то сказать ещё, но только беззвучно щёлкнул зубами и, просверлив Юрика злобным взглядом, принялся натягивать обратно скомканную одежду.

                *   *   *

    Утренний лес подëрнулся лёгким полупрозрачным туманом, лениво переваливающимся по старым буреломам и глубоким логам пущи. Оглушающая тишина не проснувшейся ещё природы пронзительно раскалывалась от хруста валежника под резиновыми сапогами, и только ранние птахи сопровождали двух женщин редким щебетом.

– Вот не спится тебе по утрам, – с деланным недовольством проворчала Валентина, – подняла меня из тёплой кровати, потащила чëрт знает куда ни свет ни заря. Сдались тебе эти грибы.

– Да ты что! – в противовес подруге довольно воскликнула Белка, – я по грибы сто лет уже не ходила!

– Ой, ну прям так и сто! – Валентина усмехнулась и вдруг быстро присела и  отвела ладонью влажную траву, – а у меня лисичка! Один-ноль! – радостно воскликнула она и ловким движением выкрутила из земли рыжий зонтик гриба.

    Белка раздражённо заворчала и ещё пристальней стала глядеть под ноги.

– Так что ты вчера пронюхала? – спросила подруга, увлечённо перебирая траву пальцами.

– Не отвлекай меня, – монотонно ответила блондинка, – я с духом леса разговариваю.

– Ну ты как дитë малое, в самом деле! – расхохоталась в ответ собеседница, – мухлевать нечестно, сама ищи!

– А вот и результат! – радостно воскликнула Белка, – один-один, – и с видом довольной кошки продемонстрировала сопернице добычу.

– Ничего себе, колосовик! – Валентина с нарочитой завистью потянулась за грибом.

– Ага, захотела! – Белка прижала добычу к груди, – свой найди, потом лапай.

    Подруги весело расхохотались и не спеша зашагали дальше.

– Так дети твои где? Не поняла вчера, столько всего…

– В лагере, – беззаботно ответила Валентина, – да что с ними станется? Они далеко от фронта. Вот разберёмся здесь, и пусть тогда возвращаются.

– О, вот ещё один! – Белка присела и снова завертела в руках гриб. На этот раз это был приличных размеров боровик.

– Да как тебе везёт то так?! Боровик, да в июне!

– А нечего смеяться было! Я у духа леса культурно попросила и, как видишь…

   Утренние лучи, тем временем, незаметно растворили туманную дымку, и теперь весело прорывались между сосен и нежно поглаживали росную траву. Чаща наполнилась переливами птичьего хора, с ветки на ветку воровато перелетали трескучие сороки, с высоты пронзительно посвистывал одинокий ястреб, гулко ухали глухари, наступал день.

– Так что ты пронюхала? Давай рассказывай.

– Короче, – Белка аккуратно положила в корзинку очередную лисичку и повернулась к подруге, – у них там какой-то поляк военный в погребе сидит, Верпаковский, кажется.

– Ах да, – перебила Валентина, – это руководитель той группы, которая первая к нам приехала. Я думала, что Карпов их всех собакам скормил.

– А он всë ещё хорош, – Белка мечтательно закатила глаза и улыбнулась уголком рта.

– Кто? Поляк этот?

– Да не, – блондинка шутливо отмахнулась, – я про дурака этого старого, про Карпова.

– Нервный в последнее время стал, стареет. Один уже сколько лет. Так что там с поляком?

– Ах, да, поляк! В общем, я так поняла, что его Глеб твой мариновал в своих мирах этих…

– В мороке, – подсказала Валентина.

– Ну да, в мороке. Он седой весь, как лунь. Наверно так себе время провёл, – Белка иронично улыбнулась.

– Да, Глеб может жути нагнать. А затея то в чëм, узнала?

– Ну да, слушай: они его сломали, и теперь он должен завести своих в ловушку какую-то, подвиг Сусанина, так сказать, повторить. И какого-то «Грифа» должен с собой взять, Карпов сказал, что один из наших.

– Это Юра – друг Дениса, – объяснила Валентина, – он, вроде как, сам сбежал из деревни, а потом в плен попал. Ну теперь понятно.