Читать книгу: «Школьный двор»
Миссия «Флобериума» – открывать звезды и дарить их людям, чтобы жизнь стала ярче
Книга издана в авторской редакции
© Вера Зубарева, текст, 2023
© Александр Кудрявцев, дизайн обложки, 2020
© ООО «Флобериум», 2023
© RUGRAM, 2023
* * *
Предисловие
Авторское «Я» Веры Зубаревой подкупает сразу открытостью и доверительностью интонации – без игры и заигрывания с читателем. Только так пишется настоящая проза – будто всякий раз о себе, до конца, даже когда совсем о другом. Чуткий читатель сразу откликнется на чужую историю слезами узнавания и внезапной радостью, безоглядно, неосторожно, как случайный попутчик в купе поезда дальнего следования. И пусть он не соавтор – нет, пусть соучастник. Ему тепло оттого, что эта встреча состоялась. Будто сбылось давно загаданное, почти забытое: школа, школьный двор, первые шаги, начало всего – друзья, подружки, недруги, первые открытия, влюбленности, ссоры, взросление, тревожное с замиранием сердца ожидание, нетерпеливый взгляд в будущее – скорее, скорее… И – время толкает в спину…
Автор предупреждает: «Это не документальное повествование». И уточняет: «У пера своя правда». Да, да, именно так. И ключевое слово – правда. Все, что здесь происходит, это не одна конкретная история, не один прототип, это жизнь, которую видит, чувствует, лепит, как скульптор, скрупулезно и точно, по эскизам своей памяти, писательница Вера Зубарева. И неважно, так ли все было на самом деле. У пера своя правда.
«Главное – не уйти», – говорит Вера Зубарева.
Главное – не разминуться, никого не потерять.
Главное, «когда тьма накроет Город и у будущего останется только прошлое», прийти «со всеми своими жизнями» в свой школьный двор, «к cвоему окну», и ощутить себя «несущими вахту». Они все пришли, даже те, кто ушел навсегда.
Встреча состоялась.
И книга состоялась. Жанр – поэтическая проза жизни. Лейтмотив – Любовь.
Рада ПОЛИЩУК,писатель,главный редактор российско-израильского альманаха «ДИАЛОГ»
Школьный двор
Повесть в рассказах
Посвящается школе № 90
В престижную одесскую спецшколу с немецким уклоном отбирали тех, кто успешно прошёл собеседование с учителями немецкого языка. Новичков тщательно прослушивали, анализируя произношение, другие способности, а прошедших отбор сортировали по классам. По какому принципу формировались классы, было не очень ясно. Но можно было совершенно точно сказать, что ни один из нашего «Б» класса не вписался бы ни в «А», ни в «В», ни в какой другой класс. Наверное, здесь сыграло роль профессиональное чутьё комиссии.
Школа напитала нас тем, чем мы живы и поныне, что несём в себе и будем нести всегда. И не только мы, но и те, что придут и пришли после нас, каждое последующее поколение. Дух школы, получившей в 2013-м году диплом телепроекта «Достояние Одессы», не умер и не устарел. Он по-прежнему обитает в её стенах. Всё, что мне хотелось, – это передать этот дух, воссоздав образ наших отношений.
Это не документальное повествование. Посему не удивляйся, читатель этих историй, если далеко не всё в них в полной мере соответствует тому, что было в действительности. У пера – своя правда.
Вместо предисловия
Ритке
Рослая девочка с толстой косой и белым бантом, стоящая на возвышении, это я. А та малютка, что совершенно в противоположном конце на нижней ступеньке, с волосами, заплетёнными в корзинку, Ритка. Предание гласит, что поначалу нас поставили рядом, но я заслоняла её, и, когда Ритка попыталась выдвинуться вперёд по наущению своей старшей сестры, я попросту отодвинула её в сторону, чтобы не мешала. Такого безобразия её старшая сестра вынести не могла и увела Ритку от меня подальше. Так она оказалась в противоположном конце лестницы, на которой нас расположили для снимка в первый день нашего пребывания в школе.
Тем не менее расстояние между нами постепенно сокращалось, и уже без всякого на то вмешательства со стороны. Со стороны были только препятствия. Но их мы благополучно преодолели. А что касается вмешательства свыше, то оно оказалось благотворным.
У каждой из нас была своя версия сближения. Ритка считала, что первопричиной была Оливия Хасси, сыгравшая Джульетту в нашумевшем фильме Франко Дзефирелли. Каждая школьница хотела быть на неё похожей, а Ритка на неё здорово смахивала. Возможно, этот момент сыграл какую-то первичную роль, но его было явно недостаточно. И как факт, когда Ритка сделала себе стрижку, в корне изменив образ, это не прервало наши отношения. Даже наоборот. Длина волос оказалась обратно пропорциональной росту дружбы.
В десятом классе на Риткин день рождения я посвятила ей песню. Это были дни окончания школы, смутное время, многое было поставлено под вопрос – привязанности, дружбы, память. Сохранится ли накопленное годами или канет в Лету, как сон или беглые воспоминания?
Передо мной выпускной снимок. Кто его сделал? Явно не профессиональный фотограф. Нет той строгой композиции, что на первом фото, нет цветов и команды смотреть на снимающего. Мы просто сгрудились на тех же ступенях, будто только что вышли после последнего звонка, кто с кем был. Вот Риткин бант мелькает над моей головой – она явно стоит на ступеньку выше, в самом верхнем ряду, у входа в школу, и голова её повёрнута в сторону женщин, входящих вовнутрь с детьми. Не трудно догадаться, о чём Ритка подумала в тот момент…
Рядом с Риткой – Сабоня. Он высится прямо надо мной, будто я фотографируюсь на его фоне, хотя я и не подозревала, что он находился у меня за спиной. Его теневая позиция по отношению ко мне была лейтмотивом наших расплывчатых школьных отношений. Фотограф, наверное, поставил бы нас рядом и поменял бы местами многих других, но правда жизни одержала верх и навсегда запечатлелась в нестройной композиции этого последнего снимка.
Но что сразу бросается в глаза даже стороннему наблюдателю, так это не кто где стоит, а то общее выражение печали, почти подавленности, которое никому не удалось бы специально срежиссировать. Оно у всех единое, красноречивее фотографических уловок и объединившее нас не внешне, а по сути. Самой печальной выглядит Ольха. Она стоит на нижней ступеньке, на переднем плане, и скорбь на её лице так явственна, будто она только что пережила большую утрату. А рядом с ней – неизвестно откуда взявшаяся первоклассница, тоненькая и тоже грустная. Почему она примкнула к нашей группе? Приходится ли она кому-то из наших младшей сестрой? Если да, то почему стоит рядом с Ольхой? Теперь уже не узнать, и от этого фигурка девочки обретает какой-то символический смысл. Грустный маленький школьный ангел, проекция на детство, которое всегда будет ждать нас у ворот школы…
Тогда всего этого невозможно было обозреть. Каждый смотрел вовнутрь себя, а общая картина была недоступна. Только спустя много лет, когда я вернулась к этому снимку, обнаружилась вся скрытая драма расставания и то, как глубоко мы проросли друг в друга за эти годы.
А значит, было, было! Пусть даже не так или не совсем так. У каждого своё представление об отдельном и своя память. Но в целом – было!
Ритка, помнишь?
Синий апрель,
Тёплый рассвет,
Ни туч, ни ветра нигде…
Миру сегодня семнадцать лет,
Потому что семнадцать тебе.
Радость и грусть
Ушедших дней
Нам разделить пришлось.
Тем дружба крепче,
Чем дороги трудней –
Так повелось.
Будет зима,
И будет метель,
Но в сердце оставят след
Эта весна, и этот апрель,
И эти семнадцать лет.
Радость и грусть
Ушедших дней
Нам разделить пришлось.
Тем дружба крепче,
Чем дороги трудней –
Так повелось.
Всё именно так и развернулось в дальнейшем. А теперь ещё вот эта повесть… Главная её героиня – не ты и не я, а школа. Наша легендарная школа № 90 имени А.С. Пушкина.
Мороз и солнце, или Первый раз в первый класс
Началась полная неразбериха. Кто-то поговаривал, что в будущем году в детский сад уже не нужно будет ходить. А куда тогда ходить?
– Ты знаешь, куда мы пойдём? – спросила Ирка Король Сокола.
– В школу, Королева, – со знанием дела ответил Сокол.
– Все вместе? – забеспокоилась толстенькая Стелла.
– Да, сейчас! Вместе! Как бы не так! – задиристо вмешался Хорьков.
– Всех рассортируют по разным школам.
– Рас… что? – не поняла Королева.
– Да ну тебя! – махнул рукой Хорьков и побежал играть в войнушку.
Как Хорьков сказал, так и вышло. Нас рассортировали по разным школам. Я оказалась вместе с Соколом и Чебуреком в одном классе и решила держаться пока что их компании. С одной стороны, сад немного наскучил, но с другой – там было всё просто: поели, погуляли, поспали, позанимались. И ещё воспитательницы книжки читали, каких нигде не достать. «Волшебник изумрудного города», например.
Школа перевернула всё с ног на голову.
Первый день был вообще полной засадой. Никто ничего не понимал, куда ведут, зачем ведут. Все были в напряжении. Кто по сторонам глазел, кто дорогу назад пытался запомнить, кто испуганно разглядывал новые лица, а Кузя так вообще ревела белугой. Кто такая белуга, никто точно не знал, но тут и там раздавалось: чего она ревёт как белуга?
– Как дам сейчас! – рявкнул на неё мальчишка злобного вида.
Кузя – сухонькая, как старушонка, с серыми жидкими волосами и смешно вздёрнутым носом, наподобие кикиморы из мультика, – затряслась подбородком и попыталась подавить всхлипывания.
Тем временем нас привели в класс, посадили за парты и дали осмотреться. Парты вызвали недоумение. Из детсадовских их не понял никто. На них ни кашу утреннюю поесть, ни полепить из пластилина. И как играть с теми, кто напротив, если они сидят к нам спиной? Оказалось, что кашей кормить не будут и пластилин не дадут. А смотреть нужно исключительно на учительницу. Про завтрак нам почти сразу сообщил кто-то из второклашек, заглянув в класс из любопытства. Вопросы к нему выкрикивались прямо с места.
– Что дома съел, на два часа должно хватить, – со знанием дела отвечал он на вопрос о каше. – Потом – в буфет за пирожными и булочками с колбасой.
В классе раздались одобрительные возгласы. С этого и надо было начинать! Настроение немного поднялось, хотя оставалось неясно, как после буфета свой класс найти. Но и эти страхи оказались напрасными. В буфет нас после третьего урока проводила Ольга Дмитриевна, и с ней же мы вернулись назад.
Посещение буфета было самым ярким событием того дня. Прилавок с пирожными разных сортов снится мне и поныне. Облачного вида безе, корзиночки с яркими цветами, шоколадная картошка, лодочки. На чём же остановиться? Никогда не заходили мы без присмотра родителей в такие злачные места! Каждый теперь знал наверняка, к чему нужно стремиться на третьем уроке.
В первый же день я села за одну парту с Кузей, позади Сокола с Чебуреком. Просто жалко её было. Всё время глаза на мокром месте, чуть что, в платок сморкалась и так нос натёрла, что он уже стал как у Деда Мороза.
– Не бойся, – пыталась я её успокоить. – Уроки закончатся, и мы домой пойдём.
– А ты откуда знаешь? – недоверчиво спросила она, шмыгнув носом.
Кузин вопрос застал меня врасплох. Ну как откуда? Ясно откуда. Это как-то само собой подразумевалось. Я уже было собиралась что-то ей наплести, как раздался звонок и в класс вошла учительница.
– Здравствуйте, дети! – сказала она, улыбаясь, совсем как воспитательница из детского сада. – Меня зовут Ольгой Дмитриевной. Я ваша учительница.
– А в саду их двое было, – прошептал Чебурек Соколу.
– С одной легче справиться, – прошептал в ответ Сокол.
Учительница стала вызывать всех по списку, и когда дело дошло до Кузи, тот мальчишка злобный, который впоследствии оказался Коршем, зашипел ей в спину: «Кузя, Кузя!» Чебурек обернулся и показал ему большой кулак. На Корша это подействовало. Но кличка приросла к Кузе мгновенно.
С Кузей мы просидели за одной партой три года. Она была тихой, никогда не задиралась, не высказывала своего мнения, а когда её вызывали к доске, стояла, насупившись, и смотрела в пол глубоко посаженными водянистыми глазками. Впечатление было такое, будто она упрямилась. На самом же деле ей просто всё трудно давалось.
У Кузи не было тяги ни к чему. Она и в буфет не ходила – жевала свои рогалики под партой во время урока, а на перемене грызла яблоко. Иногда я показывала ей стихи, которые писала с семи лет. Она читала, щурясь, и ничего не говорила. Бедная Кузя, думала я, она, наверное, даже стихов не понимает.
Как-то мы с Кузей договорились, что пойдём к ней после уроков и я помогу ей по русскому. Она жила совсем рядом, не нужно было даже дорогу переходить. Поэтому мама разрешила мне пойти к ней ненадолго.
Двор у Кузи был не такой замечательный, как у меня, а вот квартира была без соседей, на первом этаже. Её родители были врачами, и в большой комнате стояли высоченные шкафы с книгами по медицине. Наверное, Кузя будет врачом, подумалось мне, пока я разглядывала корешки толстенных книг с диковинными названиями.
– А что это за язык? – поинтересовалась я, пытаясь прочесть несколько названий на корешках.
– Латынь, – ответила Кузя, вытряхивая учебники из портфеля на стол.
– А ты знаешь латынь?
Кузя кивнула.
– Да, интересно у тебя тут… Ну, хорошо. Давай задание по русскому делать.
Мы открыли тетрадки, нашли нужную страницу в учебнике, и я стала читать вслух слова с пропущенными буквами, а Кузя должна была говорить, какие буквы должны были быть на месте пропусков и почему.
Крутолобая Кузя была тугодумкой. Всякий раз, когда я задавала вопрос, она щурилась и смотрела куда-то вдаль, словно припоминая. Но ждать было бесполезно. Поэтому я сама поясняла правило, а она только повторяла за мной. В течение получаса мы справились с заданием.
Я стала собирать вещи в портфель.
– Ты уже уходишь?
– Ну да. Мне кушать пора. Меня соседи ждут с обедом.
– Соседи? Вы живёте в коммуналке?
– Да.
– Везёт же! – вздохнула Кузя.
– А тебя кто кормит?
– Мне мама в буфете оставляет всё. А вечером мы с родителями обедаем. Вот, смотри!
Кузя открыла дверцу буфета. Там на тарелочке лежали бутерброды и огурцы.
– Хочешь бутерброд со мной съесть? А то одной как-то грустно.
Кузя так жалобно посмотрела на меня, что я решила задержаться:
– Ладно, только не реви. Я посижу, пока ты поешь свои бутерброды.
Кузя обрадованно поставила тарелку на стол. Потом, подумав, открыла какой-то ящик под книжными полками и достала тетрадку:
– На, почитай пока.
Я открыла тетрадку. Боже мой, что я увидела! На каждой странице аккуратным почерком Кузи были выведены стихи.
– Это что? – изумлённо спросила я.
– Стихи, – отщипывая по кусочку от бутербродов, ответила Кузя.
– Сама вижу, что стихи. Это ты, что ли, написала?
Кузя кивнула.
Я углубилась в чтение. Стихи были о зиме.
С первых же строк волшебный мир накатил на меня, накрыл с головой, комок подступил к горлу, даже дышать стало трудно. Вот это да! Кузя превзошла все мои ожидания. Заснеженные равнины, дети с салазками, солнце, мороз. Неведомая доныне боль пронзила меня, всё во мне рыдало, словно глаза мои открылись, и я осознала что-то такое, что словами не передать. Вот она, настоящая поэзия! Вот она, великая тайна! Кузя была гениальна.
Не в силах больше читать от переполнявших меня эмоций, я закрыла тетрадку. Нужно было остановиться, пройтись по улице, переварить поток образов.
– Дашь домой? – сдавленным голосом спросила я.
Кузя отодвинула тарелку с общипанным бутербродом и кивнула.
– Спасибо. Завтра принесу.
– Читай, сколько хочешь, хоть до послезавтра, – великодушно разрешила Кузя.
Весь вечер я провела за чтением. Впечатление не убывало, а когда я закончила, великая грусть нахлынула на меня. Нет, я не завидовала Кузе, я просто поняла, что подобного мне не достичь. Такое дано только избранным. И как только Кузе пришли все эти образы в голову? Особенно впечатлила рифма «розы – морозы». Ну надо же до такого додуматься! Где розы и где морозы! А Кузя вот додумалась. И как же после всего этого писать своё?
Вечером пришёл отец с дежурства и сразу заметил моё настроение:
– Доча, что-то в школе произошло? Ты двойку схватила?
Я отрицательно замотала головой.
– Тогда что? Мама отругала?
Я снова отрицательно замотала головой. Отец призадумался. Тогда я вытащила из портфеля Кузину тетрадку, которую собиралась ей отдать, и протянула отцу.
– Это что?
– Стихи. Кузя написала. Ты почитай.
Отец взял в руки тетрадку, пробежал глазами стихи.
– Ну, как? – спросила я.
– Прекрасные стихи. У тебя отличный вкус, и у Кузи твоей тоже.
– Это у меня вкус. А у Кузи – талант.
– У Кузи, может, и талант, только стихи эти не её.
– Пап, ну как же не её! Это её почерк, я же знаю.
– Почерк её. А стихи Александра Сергеевича Пушкина. – Он достал с полки томик Пушкина и дал мне: – Вот, почитай.
На следующий день я гневно вернула Кузе тетрадку:
– Кузя, как ты могла?
– Что? – робко спросила Кузя.
– Тебе не стыдно было сегодня входить в школу, когда на тебя с портрета в вестибюле Пушкин смотрел?
Кузя уставилась на меня, ничего не понимая.
– Стыдно или нет? – добивалась я ответа.
– Стыдно чего? – со слезами в глазах спросила Кузя.
– Мороз и солнце, день чудесный! Кто написал?
– Ну, Пушкин…
– Вот именно – Пушкин! А ты за своё выдала!
– Не выдала. Я в тетрадку переписала. Чтоб тебе почитать дать. Ты ведь давала мне свои стихи.
– Кузя, ты соображаешь вообще, что говоришь?! Я тебе свои давала, а ты мне – Пушкина, написанные твоим почерком.
– А чьим же ещё? Не могла же я его почерком…
– А почему ты мне сразу не сказала? Я ведь спросила тебя!
– Ты спросила, сама ли я написала, – оправдывалась Кузя. – Я же не думала, что ты имеешь в виду «сочинила»!
Сокол и Чебурек повернулись к нам, внимательно слушая наши разборки.
– А что там за стихи такие? – перебил нас Сокол. – Дайте почитать! – Он схватил тетрадку, что лежала на парте, открыл и прочитал вслух: – Мороз и солнце, день чудесный! Прямо как сегодня.
В этот момент в класс вошла отличница Даша Мороз.
– Ой, погляди, Мороз и солнце! – захохотал Чебурек, показывая на неё.
Класс покатился со смеху, и эта реакция продолжалась несколько дней подряд, как только Мороз вызывали к доске.
– Дети, ну что смешного? – допытывалась улыбчивая Ольга Дмитриевна.
– Солнце смешное, – под общий хохот ответил Сокол.
С Кузей мы в конце концов помирились, но домой к ней я больше не ходила и по русскому помогала только на переменках.
Казёнка
Феля предложила пойти на казёнку. Идея вынашивалась с прошлого года, но в пятом классе было ещё стрёмно, а в шестом сам бог велел.
– Куда ты ходишь на казёнку? – выспрашивала Феля Фаща, влюблённого в Ритку.
– Какую ещё казёнку? – пытался отцепиться от неё Фащ, подозревая, что она хочет его поймать с поличным: Феля была в числе лучших учеников, а Фащ ходил в отстающих.
– Слушай, я для себя спрашиваю, – доверительно сказала Феля, понизив голос.
– Точно?
– Точно, точно! Точнее не бывает.
– Контрольную по алгебре дашь скатать?
– Дам. Ну, рассказывай.
Фащ лукаво улыбнулся:
– А Ритке от меня записку передашь?
– А ты что, сам не можешь?
– Передашь или нет?
– Передам. Ну?
– Ладно. С утра иду в кино, притворяюсь, что учусь во вторую смену, если что. Потом покупаю мороженое, иногда две порции. Потом в парк. Там никого в это время нет, красиво, тихо.
– А что ты там делаешь один?
– Голубей гоняю, на траве валяюсь, думаю.
– О чём? Небось у кого потом домашнее задание скатать? – Феля хихикнула.
– Да иди ты! Я о Ритке думаю. Почему она с тобой такой дружит, а со мной не хочет.
– С какой «такой»?
– Ну, такой. Зловредной.
– За это контрольную не получишь.
– А я скажу, что ты на казёнку пошла, когда тебя в классе не будет.
Феля вздохнула и согласилась на все условия.
На следующее утро Феля зашла за мной, как всегда, и мы отправились якобы в школу.
Феля обладала удивительным свойством внушать доверие взрослым. У неё был какой-то правильный вид. И говорила она в их присутствии очень правильно. И вела себя со мной рядом, как старшая сестра. Модель поведения она, положим, удачно скопировала со своей старшей сестры, уже замужней, а всё остальное шло на интуиции.
Феля была хитрюга. Только своего любимого папочку она не могла обвести вокруг пальца. Он как глянет в её плутовские глазки, так сразу всё просекает.
– Ах ты, плутовка, – улыбаясь говаривал он, трепля её по щеке.
А Феля и не отпиралась – только смеялась в ответ, зная, что папочка её обожает и все шалости сойдут ей с рук. Тем более что отметки у неё всегда были хорошими и ни один учитель ещё никогда на неё не пожаловался.
Феля как-то рассказала мне по секрету, что папочка вечерами играет на одной квартире в преферанс и почти всегда выигрывает. Партнёров своих он умел читать только так, ничто не ускользало от его проницательного взгляда. И считать он умел дай бог каждому. Так что семья была обеспечена, несмотря на то что Фелина мама работала всего лишь медсестрой.
Мы вышли со двора, и я автоматически повернула направо.
– Стой, – одёрнула меня Феля, – нам налево. Мы сейчас сядем на троллейбус и поедем в кино.
У меня дух захватило от предвкушения полупустого зала и фильма, который будут показывать практически для нас.
У кассы мы отсчитали мелочь, и Феля направилась покупать билеты.
– Два билета, – сказала она уверенно. И на всякий случай прибавила: – Мы во второй смене учимся.
Кассирша взглянула на неё с усмешкой:
– Те, кто во второй смене, ещё дрыхнут.
– А вот мы не дрыхнем, – бодро и без капли смущения отпарировала Феля.
Кассирша только головой покачала.
В зале было абсолютно пусто, промозгло и неуютно. Мы поёжились, ожидая, когда погасят свет.
– Сколько там до начала? – спросила я.
– Две минуты, – ответила Феля, которой недавно подарили часы.
Через две минуты зажёгся экран, и нам стали промывать мозги какими-то урожаями и достижениями в науке и технике.
– Перешли бы сразу к делу, – прошептала я.
– Ты чего шепчешь? Кроме нас, тут никого нет, – громко сказала Феля.
– Привычка, – ответила я опять шепотом.
– От вредных привычек нужно избавляться, – веско сказала Феля. – Ну, давай скажи чего-нибудь вслух.
– Отстань! Чего прицепилась? Дай на комбайн посмотреть.
Мы расхохотались на весь зал.
– Вот видишь, это и есть свобода, – сказала Феля, всхлипывая от смеха.
Фильм был какой-то нудный. Журнал был куда интересней, и из кинозала мы вышли с нулевым впечатлением.
Начало казёнки явно не задалось.
– Ну что, пойдём хоть мороженого поедим, – предложила Феля.
– А у меня больше нет денег. Все на кино истратила, – виновато сказала я.
– У меня есть. Мне папа всегда даёт больше на всякий случай. Хочешь в «Снежинку»?
Ну, Феля! Ну даёт! В «Снежинку» я ходила только с родителями и только по воскресеньям, да и то если они выпадали на какие-нибудь праздники или семейные торжества.
Мы потопали по Дерибасовской прямо в сторону «Снежинки», предвкушая праздник живота. На пути у нас вырос лоток с мороженым, но мы и глазом не повели в сторону продавщицы, предлагающей свой ассортимент.
– Девчонки, купите мороженое! – зазывала продавщица. – У меня и эскимо на палочке, и пломбир, и фруктовое, и сливочное. Ну куда же вы? Денег, что ли, нет?
– Есть у нас деньги! – важно ответила Феля.
– Так в чём же дело?
– В свободе выбора!
– Чего?
Феля махнула рукой и ускорила шаг.
В кафе было тихо и немноголюдно. Несколько пожилых пар сидело за столиками, и одна молодая мамаша напротив качала младенца в коляске. Ничего интересного. Ни потолкаться в очереди, ни место занять заранее, стоя наготове и переминаясь с ноги на ногу возле перспективного столика… Даже младенец и тот спал.
Мы подошли к витрине, за которой стояли высокие кастрюли с несколькими сортами мороженого, и заказали себе по три шарика каждого сорта.
– Чем поливать будем? – спросила продавщица.
– Мне вишнёвым сиропом, – сказала я.
– А мне клубничным, – сказала Феля.
В последний раз, когда я была здесь с родителями, вишнёвый сироп кончился, и я вынуждена была заказать с клубничным, что испортило праздник. Теперь же любимого сиропа было навалом, хоть ведро заказывай, а праздника – пшик. Мы взяли в руки пиалы с мороженым и двинулись в зал.
– Ну, куда сядем? – спросила Феля, оглядывая пустые столики.
От такой свободы выбора даже дыхание перехватило. Вот бы на всех посидеть! Но нет, нельзя…
– Давай возле окна! – предложила я. Мне всегда хотелось возле окна. И ни разу не удалось. Вечно там кто-то сидел.
– Возле окна?! Скажешь тоже!
– А что?
– А то. Вот начнём лопать мороженое, а по улице директриса пройдёт. Увидит нас – и кранты.
– Чего это она вдруг по Дерибасовской ходить станет во время уроков?
– А ты чего по Дерибасовской ходишь во время уроков?
– Ну…
– Вот и она тоже.
Мы прошли в глубь зала и сели за столик в углу.
Мороженое было вкусным, но отсутствие ажиотажа притупило некоторые вкусовые качества. Когда ждёшь, волнуешься, что оно закончится и тебе предложат другое, которое ты не очень любишь, когда следишь за тем, кто сколько взял, и пытаешься сообразить, сколько ещё осталось, то обостряется не только зрение и нюх, но и вкус. Выделение слюны, например, очень тому способствует.
– Скучновато как-то, – сказала я, слизывая сироп с ложки.
– А на уроках что, веселее? – Феля строго посмотрела на меня. – Не умеешь ты наслаждаться свободой. На свободе всегда так – сначала скучновато, а потом привыкаешь. Вон, видишь, люди сидят на свободе, мороженое себе спокойненько едят, газетки почитывают, и никто не жалуется.
– Так то ж пенсионеры!
– Ну, пенсионеры. А у пенсионеров, что ли, не такая свобода?
– Да что ты заладила! Свобода, свобода… А что такое свобода, ты хоть знаешь?
– Знаю, конечно! Свобода – это осознанная необходимость.
– В смысле?
– В смысле, мы вот осознали с тобой, что нам необходимо сорваться с уроков, и пошли на казёнку.
– Ни фига себе! Откуда ты это знаешь?
– От папы.
– А он откуда?
– Из книги какой-то. У нас дома полно книг. Даже Шекспир есть в старинном издании с картинками и золотыми страницами.
– Вот это да! Так, наверное, Шекспир это и написал про свободу.
– Ну да, он! Как же я сразу не догадалась! В «Ромео и Джульетте» это было, точно! Ромео, когда к балкону подходит и Джульетта ему про своих предков говорит, что они, мол, с его предками враждуют, он и выдаёт ей, что свобода – это осознанная необходимость.
– А при чём тут это?
– А при том, что они потом взяли и без спросу поженились.
– Ну и ничего хорошего из этого не вышло. Видишь, чем всё закончилось.
Феля задумалась.
– Нет, наверное, я ошиблась. Это в «Гамлете» было. Он там спрашивает: быть или не быть? И вырывается на свободу.
– Так ведь и в «Гамлете» ничем хорошим не кончилось.
Мы взглянули на наши пустые пиалы.
– Ладно, встаём! – скомандовала Феля.
На улице было хорошо, солнечно, куда светлее, чем в нашем углу в кафе. Феля взглянула на часы, прищурив свои морские глаза.
– Куда теперь? – спросила я, понимая, что она подготовилась к казёнке основательно.
– В парк. Там сейчас красота, листопад.
Насчёт красоты Феля оказалась права. Парк Шевченко осенью – это что-то из Пушкина. Тихо, небо синющее, листья с позолотой мягко раскачиваются в воздухе, птицы в траве крошки выискивают. И столько всяких тропинок между кустами и деревьями, что, кажется, любая приведёт в волшебный лес.
– Слушай, а давай будем голубей гонять, – предложила Феля ни с того ни с сего.
– Это как?
– А вот так!
Она бросилась к стайке голубей, и они с шумом поднялись в воздух.
– С чего это ты голубей вдруг решила гонять? – спросила я, наблюдая, как они постепенно приземляются поодаль.
– Потому что это весело и свободу ещё лучше ощущаешь! – Она снова разбежалась и врезалась в гущу голубей. – Кшш!
Свободы в парке было действительно хоть отбавляй, куда больше, чем в городе, и возможности её испытать не шли с городскими ни в какое сравнение.
– Слушай, у меня в портфеле бутерброд лежит, – сказала Феля. – Давай будем голубей кормить!
– А гонять когда?
– А мы сначала будем кормить, а когда они вокруг нас соберутся, мы начнём их гонять. – Она открыла портфель, достала бутерброд и разломила на две части. – Хватай, это тебе.
Мы стали крошить хлеб, и через несколько секунд голуби окружили нас плотным кольцом, норовя выхватить хлеб из рук. Феля усмехнулась.
– Ну, теперь держись, – пробормотала она, бросая им последний кусочек.
Голуби, ничего не подозревая, ещё плотнее подступили к ней. И тут Феля издала какой-то гортанный звук типа индейцев из немецких фильмов и с хохотом ринулась на растерявшихся от неожиданности голубей. Они бросились в разные стороны, а Феля преследовала их и, как только они приземлялись, вновь норовила врезаться в их группки.
Как долго мы гоняли по парку – Феля за голубями, а я за Фелей, – сказать было трудно. О времени мы начисто забыли. Осталось только пространство и мы. Наверное, настоящая свобода и есть без примеси времени.
За беготнёй нам грозило прозевать всё на свете и получить за это дома хорошенькую взбучку, но тут в нескольких шагах от нас зашевелился куст, и из него выскочил мужик в чёрном плаще, с густо лоснящимися наподобие грачиных перьев волосами. Его непроглядные, как ночь, глаза впились в нас, и он быстро-быстро задвигал фалдами плаща, словно тоже хотел взлететь.
– Помчали, – шепотом, будто мы находились в переполненном кинозале, скомандовала Феля.
Мы синхронно повернули на сто восемьдесят градусов и рванули к выходу. За нами послышались развевающиеся фалды плаща.
– Не оглядывайся! – выдохнула Феля. – Добежим до главной дорожки, там люди.
Через минуту мы уже вылетели из зарослей на главную дорожку. Там действительно были люди.
– Ну всё, отстал! – сказала Феля, переводя дыхание.
У меня дрожали руки и ноги.
– Да ты не боись, – попыталась успокоить меня Феля. – Эти дегенераты обычно никого никогда не преследуют. Прячутся по кустам, а если на них прикрикнуть, то убегают, чтобы их не видели.
– А ты откуда знаешь?
– Я слышала, как папе один психолог рассказывал, когда пришёл к нам в гости.
– Тоже ещё нашёл о чём в гостях рассказывать, – фыркнула я.
Вдруг Феля изменилась в лице. Глаза у неё выкатились, и она заорала на всю улицу:
– Полундра!
Краем глаза я заметила чёрные фалды, вынырнувшие из переулка. Мы припустили что есть мочи.
– Так не бывает, так не бывает, – приговаривала на бегу Феля.
Мы бежали, ничего вокруг не замечая и глядя только под ноги, чтобы не споткнуться.
Неожиданно кто-то возник у нас на пути, перекрыв дорогу.
Прямо перед нами, раздвинув руки, стоял какой-то толстенный дед, на которого мы чуть не налетели.
– Куда это вы так мчитесь? От кого это вы убегаете и почему это вы не в школе? – грозно вскричал он, как Мойдодыр из мультика, наклоняясь вперёд всем корпусом и преграждая нам путь.
– Мы, мы…
Он сделал движение, словно желая сгрести нас в охапку, но мы вывернулись и с визгом бросились вниз по улице.
Дед отстал. Мы пробежали ещё немного и собирались уже остановиться, чтобы отдышаться, как из-за угла вновь вынырнули чёрные фалды.
Не раздумывая ни секунды, мы сорвались с места и понеслись во всю прыть.
– Так не бывает, так не бывает, – хрипела Феля на бегу.
Казалось, что это не мы бежим, а улица превратилась в эскалатор и несёт нас к Фелиному дому. Если бы это было на физре и Федора засекла бы время, она бы точно отправила нас на городские соревнования.
Мы влетели во двор, рванули дверь Фелиного парадного и взмыли на четвёртый этаж её высокого старинного дома, как на скоростном лифте.
Дома у Фели никого не было, кроме полусумасшедшей Мани, её двоюродной бабки. Феля трясущимся руками всунула ключ в скважину и отперла дверь. Почти так же молниеносно она её захлопнула за собой.
На стук выползла Маня из своей комнаты и стала что-то вякать.
– Маня, сгинь! – рявкнула Феля так, что покосилось зеркало на стене в прихожей.
– Маня бесшумно исчезла.
Мы влетели в комнату и первым делом подбежали к окну.
Сверху двор просматривался идеально. Можно было увидеть каждого голубя и каждого воробья.
– Никого, – с облегчением сказала Феля и пошла переодеваться.
В ту же минуту из подъезда нарисовался чёрный плащ.
– Смотри, смотри! – заорала я.
Феля дёрнула к окну, и у неё отвалилась челюсть.
– Полный атас…
Посреди двора стоял наш преследователь и шарил глазами по окнам. Фелины окна были высоко, под самой крышей, а днём они вообще отсвечивали солнцем, так что разглядеть что-либо было невозможно. Плюс к тому ещё и занавески были из плотной благородной ткани. Несмотря на это, нам стало не по себе, когда чёрный плащ, задрав голову, буквально впился взглядом в Манино окно.
Несколько секунд мы стояли, оцепенев, а он продолжал смотреть без отрыва, словно что-то безудержно влекло его к этому окну.
Вдруг Феля затряслась от беззвучного смеха. Я вопросительно посмотрела на неё, но она не могла остановиться, выдувая из горла какие-то крякающие звуки, будто на уроке, когда нельзя смеяться и от этого распирает ещё больше.
Я уставилась на неё:
– Ты что?
Словно страдая от удушья, Феля еле выдавила из себя:
– Я… я… представь только… вот если бы… он увидел… Маню вместо нас. – Она согнулась в три погибели и захлебнулась от хохота.
Чёрный плащ по-прежнему не сводил глаз с Маниного окна.
Мне стало жутковато, но Феля разогнулась и, грозя ему пальцем, выпалила:
– От вредных привычек нужно избавляться!
Тут и меня прорвало. Мы обе повалились на пол и катались по толстенному персидскому ковру, хохоча до изнеможения.
Когда приступ смеха прошёл, мы ещё какое-то время лежали, глядя в потолок и всхлипывая. Наконец всё утихло.
– Есть хошь? – спросила Феля.
– Зверски.
Мы отправились на её самостоятельную кухню – чудо из чудес для ребёнка, выросшего в одесской коммуналке, – и стали поедать всё подряд, уставившись на крыши соседнего двора, куда выходили окна. Кухня была вытянутой в длину, и на ней могло бы запросто уместиться несколько соседок. А слева, по всей ширине, были ступени, ведущие в просторнейший и тёплый туалет с ванной и душем.
– Хорошо у тебя, – говорила я, заедая сыр шоколадной конфетой из «Золотого ключика».
– А у тебя что, плохо разве?
– И у меня хорошо. У меня соседи, как родные дедушка с бабушкой. Они, наверное, уже волнуются, почему я задерживаюсь.
О том, чтобы возвращаться домой одной после всего этого, не могло быть и речи.
– Покажи мне Шекспира, – попросила я, дожевав последний кусок.
Феля повела меня в комнату, где располагалась библиотека, и перед моим взором за стеклом книжного шкафа неимоверной красоты развернулось королевство старинных книг, доставшихся Фелиному отцу от предков.
Феля бережно вытянула массивный том с «Ромео и Джульеттой», и мы упивались иллюстрациями, переложенными специальной полупрозрачной бумагой по типу той, на которой моя мама переснимала выкройки из журналов мод. Ради этого стоило познать горький вкус свободы.
Вскоре пришёл Фелин папа. Он был немного удивлён, застав меня в гостях.
– Вы что, проказёнили сегодня? – с усмешкой спросил он у Фели.
Её плутовские глазки забегали, но вместо ответа она попросила его пойти с нами прогуляться и заодно провести меня домой.
Папа погрозил ей пальцем, мы оделись и отправились втроём ко мне.
По дороге мы с Фелей усиленно вертели головами по сторонам, желая удостовериться, что никто нас не подкарауливает, но чёрный плащ как сквозь землю провалился.
– Ну слава богу! Почему так поздно? – всплеснула руками тётя Витя, открывшая нам дверь. – Всё в порядке?
Увидев рядом Фелиного папу, она немного встревожилась.
– Да, да, не волнуйтесь, всё в полном порядке, – уверил её Фелин папа.
Он объяснил, что я была у Фели и он не хотел, чтобы я шла домой одна. Что и было правдой. Как и почему я оказалась у Фели, никто не уточнял.
– Ну и хорошо! Спасибо вам большое, что проводили нашу красавицу, а то я уже обед в который раз разогреваю!
Мы распрощались, и я пошла мыть руки.
Вечером, засыпая, я думала о том, как хорошо возвращаться из школы в этот дом, где ждёт обед, где со двора раздаются знакомые голоса, где мама по ночам строчит на машинке, ожидая папу с дежурства, и где голубь с утра стучит в окно.
На следующее утро Феля зашла за мной, поздоровавшись с моими родителями как ни в чём не бывало, и мы отправились в школу.
Как только мы вышли из ворот, она быстро зыркнула влево.
– Даже не думай, – предупредила я её.
– А я и не думаю. У меня так само получается, – призналась со вздохом Феля. – Наверное, это необходимость свободы. В особенности по утрам.
Она посмотрела на часы.
– Значит так, Феля, – сказала я внушительно. – Свобода – это никакая ни необходимость. Свобода – это когда не нужно смотреть на часы.
Феля удивлённо подняла брови:
– А что же тогда необходимость?
– А необходимость это всё остальное.
До школы мы дошли, не проронив ни слова. Феля переваривала сказанное, а я – впечатления вчерашнего дня.
Когда мы вошли в класс, Фащ подозвал нас с Фелей и заговорщицки спросил:
– Ну, как?
– Всё класс, – сказала Феля.
– В кино ходили?
– Ага.
– Мороженое ели?
– Ели.
– Голубей гоняли?
– Гоняли.
– Сначала мы их, потом они нас, – добавила я.
Мы прыснули.
– Это как? – не понял Фащ.
– Долго рассказывать, – решила закруглиться Феля.
Мы направились было на свои места, но Фащ окликнул нас:
– Эй, вы куда? Ты мне записочку задолжала.
Феля вернулась:
– Давай уже свою записочку.
Фащ вырвал из тетради листок, с тоской взглянул на Рит-ку в противоположном конце класса и написал: «Пошли на казёнку!»
Чудо
Писать или не писать о Неточке Ивинской? Вопрос риторический, типа гамлетовского. Гамлет ответил самой постановкой вопроса, выбрав «быть». Не писать о Неточке Ивинской – всё равно что выбрать «не быть», потому что в наших глазах Неточка была самой большой достопримечательностью не только школы, но даже и города. А чего стоит любое место без своей главной достопримечательности? Оно стоит ровно столько, сколько за него дают. Достопримечательность же делает его бесценным. В любом городе есть красивая архитектура, театры, кафе и рестораны, и почти в любом городе есть благоустроенные жилые массивы, моря и реки, горы и равнины. А вот достопримечательности в каждом городе свои. Например, градоначальник Дюк де Ришелье, покончивший с коррупцией и бандитизмом в городе и написавший в 1813 году императору: «Одесса сделала за последнее время такие успехи, которые не делала ни одна страна в мире». Или основательница города Екатерина Великая. Или грандиозный оперный театр, построенный Фельнером и Гельмером. Говорят, немцами. Но если какой-нибудь Карабас Барабас захотел бы перетащить всё это в свою Жмеринку, то невзирая на чудовищный урон, который был бы нанесён городу, Одесса всё равно не перестала бы быть Одессой, а Жмеринка – Жмеринкой. Одесса – это одесситы. И если одесситы вдруг всем скопом собрались бы переехать на другой континент, то и там развели бы Одессу по всем углам и закоулкам, как это произошло на Брайтоне в Нью-Йорке при значительном скоплении одесситов. Но полностью все одесситы всё равно никогда из города не уедут. А уехавшие приедут, уедут и снова приедут.
Такие девочки, как Неточка, не появляются каждый день в одесской семье, где мамы фаршируют куриные шейки и пичкают детей завтраками, обедами и ужинами, чтобы они соответствовали определению «одесский ребёнок». Такие девочки, как Неточка, не охотятся за котлетами и не выуживают ватрушки из миски, пока мама отворачивается, чтобы вытащить из духовки следующую порцию. Такие девочки, как Неточка, стоят весь день на пуантах, разбивают их, мнут, пробуют, хорошо ли они гнутся, и потом взлетают над паркетом в зеркальном зале, кружатся, приземляются на кончики лепестков, а затем отдыхают в цветочной колыбельке. Когда я однажды заболела и ко мне привалила сердобольная Феля, чтобы помочь мне разбить только что купленные моей мамой пуанты, я возомнила себя почти что Неточкой.
Бедная мама из жалости к заболевшему ребёнку поехала в специализированный магазин, где ей по большому блату вынесли пуанты, которыми я бредила несколько ночей подряд.
– А большего размера у вас нет? – поинтересовалась мама, вызвав недоуменный вопрос в глазах продавщицы.
– Это самый большой. Большего у балерин не бывает, – веско ответила продавщица.
Она бы, наверное, дала ещё одну пару в придачу за возможность взглянуть на того слона в посудной лавке, которому самый большой размер пуантов был мал.
Всю ночь мама дотачивала эти злополучные пуанты, в момент развившие у меня комплекс неполноценности, а днём пришла Феля, знавшая в этом толк, и стала стучать ими изо всех сил по столу так, словно это была сушёная вобла, а не волшебное изделие для полёта над сценой.
Закончив, Феля ловко встала на пуанты и продемонстрировала, как и что нужно делать. Я попробовала повторить за ней, взвыла и сказала, что лучше буду как Исидора Дункан.
Феля благодарно унесла пуанты к себе, где её мама переделала их обратно, а мне всю ночь снилась насмешливая Неточка, выгибающая свою крохотную стопу до судорог в моих ногах.
Неточке пророчили блестящее будущее. Оно сияло так, что Неточка сама иногда жмурилась. Её фарфоровое личико с еле различимыми нежнорозовыми чертами невозможно было до конца разглядеть, так филигранно всё было выполнено на нём, включая и микроскопические живописные мушки. Мы все были детьми, а Неточка – ювелирным изделием. Её можно было поставить в какой-нибудь старинный сервант рядом с золотой сахарницей или чайным сервизом или поместить в музыкальную шкатулку, где она блистала бы, вращаясь на одной ножке и завораживая гостей. Она была такая лёгкая и хрупкая, что казалось, разобьётся, выделывая бесконечные па. Но она не разбивалась. Разбивались о неё, причём уже с первого класса.
Уже в первом классе Неточка тревожила сердца соучеников. Как только она пришла на собеседование в нашу школу, её тут же взяли в престижный «А» класс. И правильно! В каком же ещё классе должно было храниться это достояние республики с волосами с пшеничным отливом и глазами цвета летнего неба?
Неточка не просто ходила в балетную школу – она была воплощением балета в его самой высокой, классической ипостаси. Когда она однажды бежала по Дерибасовской в балетной пачке, опаздывая на генеральную репетицию в оперном, куда её взяли в массовку для «Щелкунчика», весь город стоял на ушах. Шумиха поднялась такая, словно в оперный летел один из позолоченных херувимчиков. Движение останавливалось, Неточку пропускали трамваи, троллейбусы и такси, зеваки расступались, и ни одна собака не осмеливалась её облаять. Её фотографировали уличные фотографы и зеваки, и фото попало в местные газеты, которые учителя приносили пачками в школу, чтобы Неточка на них расписывалась. Вырезки из газет дарили друзьям и коллегам, отсылали родственникам в другие города в качестве новогодних открыток. В общем, газетная промышленность за один день Неточкиной пробежки испытала такой взлёт, как ни одна балерина за всю свою карьеру.
Уже с раннего возраста на Неточку ходили в балетный класс, как на зрелую Майю Плисецкую. На неё смотрели как на седьмое чудо света, потому что даже самые известные и опытные педагоги не могли разгадать тайну Неточкиного таланта. Оперный театр уже готов был распахнуть перед ней занавес и дать ей ведущую роль в «Лебедином озере», но она была ещё слишком мала, и занавес, вздыхая, открывался перед другой солисткой, как все понимали, временной.
Неточка была чудом. Она не имела разгадки. И это подтвердилось временем, которое не властно только над чудом. Всё теряет своё былое очарование, блекнет и отмирает – только не чудо. Чудо всегда ново, всегда поражает и возносит, и тот, кто однажды столкнулся с ним воочию, уже никогда не спутает его с чем-то другим.
Через несколько лет Неточка вступила в подростковый возраст, и когда на часах пробила полночь, её балетная пачка превратилась в школьную форму, её пуанты стали туфельками из соседнего магазина, а золотая карета, которая несла её к оперному, рассыпалась. Неточка проснулась ученицей шестого класса, отличницей и знаменитостью. Но балерина уснула в ней навсегда.
Никто не мог в это поверить. Собрали консилиум балетных светил. Неточку просили сделать то и это, и она всё в точности выполняла, но это были заученные движения старательной ученицы. Неточку больше не прочили в большой балет, она даже не получала предложений танцевать маленького лебедя. Она стала абсолютно бесперспективной. На неё не хотели больше тратить времени и продвигать на сцену.
Город поник и впал в депрессию, наступила глубокая затяжная осень, никто не понимал, куда улетучился такой яркий талант. В оперном завесили окна и зеркала, а херувимчики перешёптывались о том, что Неточку погубила коварная Одиллия.
На самом же деле все жестоко ошибались.
На этом скорбном фоне вдруг просияло то, что раньше никому бы не пришло в голову. Балет был лишь временным призванием Неточки. Настоящим её призванием было оставаться чудом.
Да, вопреки всем ожиданиям, вопреки здравому смыслу и житейскому опыту Неточка не угасла. Она по-прежнему пленяла взор, вокруг неё стоял ореол обожания, и когда она появлялась в оперном годы спустя после окончания школы и стояла в антракте в ложе в каких-то умопомрачительных нарядах-фантазиях, которые могла надеть только она, никто не выходил из зала. Все головы были повёрнуты в её сторону, все обсуждали детали её наряда, причёски, позы, а она смотрела вверх, на расписной потолок, и, казалось, видела себя в одном из медальонов Лефлера – в «Сне в летнюю ночь» или в «Зимней сказке». А когда тушился свет, она растворялась в позолоченной темноте ложи и воцарялась на сцене в образе Одетты-Одиллии, и по окончании спектакля ей бурно аплодировали. Потому что если Майя Плисецкая была гением балета, то Неточка Ивинская была гением чистой красоты, национальным достоянием.
– Неточка, ах, Неточка! – роились вокруг неё сокурсницы.
К тому времени она училась на филфаке в одной группе со мной и успела развестись с первым мужем, которого ей нахрапом сосватали две подруги учительницы. У одной из них был взрослый, известный в городе сын, работавший на телевидении. Он только и ждал, чтобы Неточка окончила школу. Его притащили прямо на выпускной, и он, разодетый, как принц из сказки Андерсена, направился к Неточке с пышным букетом в руке. Неточка зарделась, как крохотная роза, опустила глаза и слилась с букетом. Благо на помощь пришли две учительницы, взяли из рук Неточки букет, что дало возможность жениху пригласить её на танец. На рассвете нового дня он встал на одно колено и на глазах у всех попросил у Неточки руки.
Брак этот вскоре распался. Принц оказался кротом из «Дюймовочки», но Неточке удалось выбраться из норы, избежав острых зубов его рассвирепевшей мамаши. Там, на воле, её ждал эльф из нашей же школы, безнадёжно влюблённый в неё с первого класса. Неточка была на два года старше, и это казалось непреодолимым препятствием. Но чудо свершилось, эльф повзрослел и так вытянулся, что мог бы держать Неточку у себя на ладони, если бы она ему это позволила. Когда они наконец случайно встретились в городе, он предложил ей руку и сердце и самостоятельную квартиру, купленную по случаю его родителями. Неточка, конечно, согласилась, и эта счастливая развязка послужила началу новой, счастливой страницы Неточкиной жизни.
И на этой чудесной ноте я закончу, потому что в жизни всегда должно быть место чуду.
Уроки физкультуры
На уроках физкультуры можно было побеситься. Добрая седовласая Валентина Фёдоровна понимала, что детям нужна свобода, и не заставляла нас ничего такого специального делать. У меня, например, не получались прыжки в длину. Помню, я даже расчертила пол мелом у нас дома, чтобы взять эти чёртовы метр двадцать, но мои усиленные тренировки привели к скандалу с соседями этажом ниже, и я так и остановилась на метре десять. Зато я хорошо прыгала в высоту, и Валентина Фёдоровна закрывала глаза на всё остальное.
На физре было весело и вольготно. Ни тебе фартуков с формой, ни тебе бантов. И говорить можно было вслух друг с другом, потому что стоял гомон от беготни и хохота.
Совершенно другая атмосфера была в старших классах. Там всем заправлял миниатюрный, но очень привлекательный пожилой, лет тридцати пяти, Валерий Степанович со спортивной выправкой и смоляными коротко подстриженными волосами. Старшеклассницы заявлялись к нему на урок, как на бал, в каких-то сногсшибательных формах, приобретённых явно на Толчке, в причёсках с закрутасами. Если во время урока случалось пройти мимо спортзала, то невозможно было не задержаться и не посмотреть, как слаженно и чётко выполняли девчонки упражнения, как осваивали бревно, взмывали через козла. Валерий Степанович строго следил за всеми, требовал держать осанку, никогда не улыбался, редко кого хвалил, и его тёмно-синие глаза сосредоточенно следили за каждым поворотом головы, шеи, тела, выполнявших упражнения.
Валерий Степанович учил эстетике движений, магии преодоления гравитации, упорству и стремлению. Он никогда не зацикливался на результате – путь к цели был для него куда важнее.
– Ну как ты прыгнул, Ершов? Ну что это за кувырок в воздухе? Ты же смял всё – подход, поворот, прыжок! – выговаривал он ученику, успешно приземлившемуся на мат.
– Валерий Степанович, так я ж хорошо приземлился, точно, – защищался Ершов.
– И что с того? А красота где? Где полёт? Где отточенность движений? Ты и на свидании цветы в руки своей девушки всунешь и будешь считать, что успешно достиг цели?
Ох, уж этот Валерий Степанович! Это ж не урок физкультуры, а целая школа жизни! Не зря его ученики резко контрастировали с учениками Валентины Фёдоровны. И тем не менее нам было лучше с Федорой. Федора была настоящая – чуть растрёпанная, немного сутулая, улыбчивая, как наши бабушки. Однажды, когда она заболела, её замещал Валерий Степанович.
Как всегда, мы выстроились в линейку, переговариваясь о том о сём. Замена никогда никем всерьёз не воспринималась.
– Это что ещё за построение? – командным голосом обратился к нам с порога Валерий Степанович.
Мы кое-как подравнялись.
– Какой это класс? – спросил он, открыв журнал.
Все переглянулись. Ну даёт чувак! Не знает, в какой класс пришёл заменять!
– Повторяю вопрос. Какой это класс?
– Пятый «Б», – раздалось нестройно с разных концов.
– А я думал, пенсионеры пожаловали спортом позаниматься. А ну-ка подтянись! Животы подобрали, плечи расправили, подбородок вверх. Вот так!
Урок был ещё тот. После него на географии все лежали плашмя на партах и тупо следили за учительской указкой. Даже самые егозистые не шевелились. Похоже, географичке это пришлось по вкусу. Она так разошлась в своих познаниях, что говорила ещё минуты две после звонка. Благо никто не был в силах хлопнуть крышкой парты в качестве вежливого напоминания.
Федора на следующей неделе была уже в порядке и при-чапала в школу в прехорошем настроении. Радости нашей не было границ, когда она вошла в зал, где мы выстроились по безукоризненной линейке, выкрикивая «ура!» такое громкое, что в зал заглянула учительница украинского языка, которую недавно назначили завучем.
– Что это у вас тут за праздник? – поинтересовалась Полина Владимировна.
– Валентина Фёдоровна выздоровела! – загалдели мы наперебой.
– Ну надо же, как они вас любят, – поразилась завуч, обернувшись к Федоре.
– Мы вас тоже любим, – поспешили мы заверить её.
И это была чистая правда. Полина Владимировна никогда не ставила двоек и с сочувствием относилась к нашему неукраинскому произношению. Даже троечники типа Кали имели у неё в четверти четвёрку.
– Ой, спасибо вам, дети, – растрогалась Полина Владимировна. Голос у неё дрогнул. Она сделала глубокий вдох и обратилась к Федоре: – Можно я займу несколько минут вашего урока?
– Пожалуйста, сколько угодно, – растянувшись в улыбке, заверила её Федора.
– Ну спасибо. Дети, я не хотела, чтобы это было неожиданностью для вас. Со следующей недели у вас будет новая учительница по украинскому языку.
– Почему? А как же вы? – раздалось со всех сторон.
– Я теперь буду заниматься учебной частью и преподавать раз в неделю в старших классах литературу. Но вы не волнуйтесь, я нашла прекрасную учительницу. Её зовут Ирма Григорьевна. Она вам понравится, даю слово!
Ирмочка понравилась нам мгновенно. Когда она вошла в класс и, чуть краснея, сказала: «Здравствуйте, меня зовут…», все тут же в унисон продолжили: «Ирма Григорьевна». От этого она ещё больше смутилась и, не зная, что сказать, широко улыбнулась.
Ирмочка только закончила педагогический институт и была ростом чуть выше Буратины – самого низкорослого мальчика в классе. Ирмочка смотрелась как куколка не отечественного производства – с ямочками на щеках и с лучиками света в глазах и в волосах. Мы любили обступать её на перемене и расспрашивать о чём-нибудь, всё равно о чём. Но вскоре в наших отношениях что-то изменилось. Чем это было вызвано, никто не знал. То ли мы ей надоели с нашими вопросами, то ли она должна была готовиться к другим урокам, только со звонком Ирмочка вылетала из класса, не задерживаясь ни на минуту. А мы стояли огорошенные, не в силах её удержать.
Вокруг Ирмочки образовался какой-то таинственный нимб. Она стала чаще давать нам письменное задание в классе, а сама в это время смотрела в окно и о чём-то мечтала. Нужно было понять, что происходит, но спросить напрямую у Ирмочки никто не отваживался. Тогда решено было за ней проследить.
Когда вместе со звонком Ирмочка в очередной раз выскользнула из класса, мы на счёт «три» последовали за ней. Это было непросто. Из классов уже выскакивали ученики, и нужно было обладать особой зоркостью, чтобы разглядеть за ними маленькую Ирмочку. Прыткова, обогнавшая нашу стайку, махнула нам издали, указывая путь, и мы ринулись к лестнице.
Нет, Ирмочка не пошла в учительскую, как другие учителя. Она спешно спускалась вниз, на первый этаж, где располагался буфет. Но и туда Ирмочка не пошла вкушать пирожные. Ирмочка прямиком направилась в спортивный зал и, войдя, быстро закрыла за собой дверь.
Как быть? План созрел тут же. Решили бежать на школьный двор, куда выходили окна зала. Через минуту мы уже были на месте.
Зал просматривался как на ладони, только слышно ничего не было. Расположившись за кустами, мы стали наблюдать за происходящим.
Ирмочка стояла в центре зала, рядом с бревном, и Валерий Степанович в чём-то горячо убеждал её. Мы сразу смекнули, что он говорил о наличии у неё незаурядных спортивных способностей и пытался уговорить начать тренировки на бревне. У Валерия Степановича было особое чутьё на талант, и он точно знал, кто с каким спортивным снарядом сочетается наилучшим образом. Мы с ним были абсолютно согласны насчёт Ирмочки. Если бы она стала на бревно, все сразу бы увидели, как она хороша и как непохожа ни на кого из учительской. Но Ирмочка отрицательно мотала головой, делая выбор в пользу украинского языка.
– Молодец! – одобрил Парибон.
– Это почему? – вскинула брови Прыткова.
– Потому что, если она согласится, мы её потеряем. Физрук точно отправит её на соревнования, и тогда ищи свищи училку.
Довод был убедительный, и с Парибоном согласились.
Все последующие недели прошли в сплошных переживаниях. Терять Ирмочку никто не хотел. Мы исподтишка изучали её выражение лица, когда она смотрела в окно, пытаясь понять, согласилась ли она на предложение Валерия Степановича.
– Может, подставить ей подножку? – предложил Парибон, когда все уже отчаялись что-либо понять.
– Это ещё зачем? – строго спросила Феля.
– Чтобы в спорт не пошла.
Идея была хорошая, но до этого дело не дошло. Пока мы раздумывали над предложением Парибона, в школу заявилась жена Валерия Степановича. Она прямиком направилась к Ирмочке, и они обе заперлись у Валерия Степановича в чулане, где он хранил спортивный инвентарь. Разговор был недолгим, но действенным. Ирмочка вышла заплаканная, а жена Валерия Степановича удалилась, поджав губы, и на прощание пригрозила завучем.
У нас камень с души упал. Больше Ирмочка в спортивный зал не приходила и о бревне и думать забыла.
Как удалось жене Валерия Степановича переубедить Ирмочку, осталось тайной. И хотя мы и желали в душе, чтобы Ирмочку все увидели на возвышении, делающей сальто и садящейся на шпагат, всё же эгоистично порадовались тому, что теперь она – наша.
Валерия Степановича эта история подкосила. У него появилось много седых волос, голос его потерял прежнюю упругость, и в следующем году он уже преподавал в другой школе.
А Федора ещё долго оставалась с нами – до тех пор, пока не ушла на пенсию.
Бесплатный фрагмент закончился.
