Читать книгу: «Молчание вдвоем»
Художественное оформление серии Н. Каштыкиной.
© Колочкова В., 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Не то, что ты обманул меня, а то, что я не могу больше верить тебе, потрясло меня.
Фридрих Ницше, из книги «По ту сторону добра и зла»
Я ненавижу в людях ложь.
Она у всех бывает разной,
Весьма искусной или праздной
И неожиданной – как нож.
Я ненавижу в людях ложь.
Ту, что считают безобидной,
Ту, за которую мне стыдно.
Хотя не я, а ты мне лжешь.
Я ненавижу в людях ложь.
И очень я душой страдаю,
Когда ее с улыбкой дарят
Так, что сперва не разберешь.
Я ненавижу в людях ложь.
Андрей Дементьев,Я ненавижу в людях ложь…
Дина
– Мам! А что случилось с Сашей? Я ее увидела, так обрадовалась, а она… Она взглядом будто оттолкнула меня! И мимо прошла, и даже не дала с Темой и Семой поздороваться! Что это было, мам?
Тася моргнула обиженно, и казалось, что в ее синих глазах уже набухают слезы, и если мать промедлит с объяснением, то эти слезы хлынут потоком и смоют эту прекрасную, нежную синь.
Дина молчала потерянно, не знала, что ответить дочери. Не готова была. Да и как тут можно приготовиться, какую придумать легенду, когда и сама не знаешь, как быть и что делать? Не выкладывать же все как есть? Мол, Сашины дети, Семка с Темкой, – они не просто так дети, они… Нет, это даже проговорить невозможно. Ребенку еще одиннадцать, разве она поймет? Нет, нет, ни за что…
А Тася меж тем снова заговорила, и голос дрожал, сообщая обиженные подробности:
– Близнецы хотели побежать мне навстречу, а Саша их не пустила! Но я все равно спросила – можно я погуляю с Темой и Семой на детской площадке? А она снова как глянет… И глаза такие злые… Чего это с ней, мам? Схватила мальчишек за руки и увела. Никогда ее такой не видела. Ты ведь с ней дружишь, мам! Она каждый день к нам в гости с мальчиками заходит!
– Ну мало ли! Может, у Саши настроение плохое было! – попыталась придать беспечности голосу Дина. – Не обращай внимания, вот и все!
– То есть как это – не обращай внимания? Что ты говоришь, мам? Лучше так и скажи, что не хочешь мне ничего объяснять! Скажи, я не обижусь!
– Так я и пытаюсь тебе объяснить…
– Ну да! Плохое настроение, как же! Что я тебе, маленькая? Ничего не понимаю? Да мне уже одиннадцать лет, между прочим! Раньше в это время девушек уже замуж выдавали!
– А ты что, замуж хочешь? Давай, знакомь с женихом, – смеясь, развела руками Дина.
Но смех получился довольно фальшивым. И жест этот нарочито театральный… Даже самой противно стало от собственной бездарной попытки обратить все это в шутку. А Тася меж тем продолжала наступать:
– Вы с Сашей поссорились, да? Ты чем-то ее обидела? Что-то плохое между вами произошло?
– Ну что ты… Чем я ее могла обидеть? Говорю же тебе – у Саши наверняка плохое настроение было. Знаешь, иногда у взрослых бывает плохое настроение.
– Вот опять ты отговариваешься, мам! Но я и сама догадалась, что вы поссорились! Еще вчера, на этой свадьбе у Саши и Жени! Как они называют эту свадьбу, я забыла…
– У них была медная свадьба, Тася. Правда, смешное название? Сразу слышится глухой медный звук – бум-м-м… Пришлось голову поломать, что дарить. Надо ведь что-то медное. Хорошо, что в антикварной лавке шикарный подсвечник нашелся! Старинный!
– Зубы мне не заговаривай, мам, ладно? Лучше скажи прямо – что меж вами на этой свадьбе произошло?
– Да ничего не произошло! Отстань. Давай-ка лучше за молоком сходи, мне надо бабушке кашу сварить на ужин.
– Да, я сейчас сбегаю, не проблема. Но все же? Ведь что-то случилось, да? Почему Сашина мама на меня так смотрела, будто я Плакса Миртл из Гарри Поттера?
– Перестань, Тася! По-моему, ты все преувеличиваешь! Тебе показалось!
– Ага, показалось, как же. Я же своими глазами видела, какое у нее было лицо! Почему, мам? Я ведь ничего плохого Сашиной маме не сделала, я первый раз в жизни ее видела! И вообще, я думала, что для всех это праздник. Свадьба же, хоть и не настоящая!
– Почему же не настоящая? Самая что ни на есть настоящая! Потому что временем уже чувства доказаны. Семь лет – это все-таки срок. Медную свадьбу справляют через семь лет, обычай такой.
– Да знаю я, ты мне все это уже рассказывала! И говорила, что Сашина мама тоже на свадьбу приедет! Я думала, она такая же веселая и добрая, как Саша. А тут… Как она на меня смотрела, я даже испугалась! Потом еще спросила у дяди Жени что-то такое… Мол, как это понимать?! И на меня рукой показала! И лицо злое сделала, и снова спросила – что это за безобразие, мол? Это я, что ли, безобразие, мам? Ну почему она так сказала?
Дина чувствовала, что Тасино возмущение летит в нее плотной тугой волной и нет уже никакой возможности от него увернуться. Невольно подняла руки, дотронулась пальцами до щек и поняла, что они горят предательски.
Но и молчать было нельзя. Все равно что-то надо ответить дочери. Так ответить, чтобы уйти от главного объяснения. От невозможного объяснения. Опасного.
– Ну сказала что-то и сказала, подумаешь. Мало ли что ей в голову взбрело. Не обращай внимания, вот и все.
И голос ее подвел – звучал в какой-то глупой, неестественной тональности. Еще повторила зачем-то эту дурацкую фразу: «Мало ли… Подумаешь… Не обращай внимания…»
– Ага! Все так легко и просто! Оказывается, нужно не обращать внимания! Сама-то не понимаешь, что это оксюморон? И то, что ты меня сразу домой отправила… Думаешь, я не видела, как ты перепугалась? Да на тебе же лица не было! Я не хотела уходить, а ты меня все равно отослала! Я даже торт не попробовала! Побывала на свадьбе, называется!
– Но ведь это не совсем свадьба, только одно название. А если ты хочешь торт, пойди и купи. Какой понравится.
– Уже не хочу. Я знать хочу, почему на меня Сашина мама так рассердилась! И почему так злобно смотрела? Что я такого ей сделала? Вот с места не сдвинусь, пока ты мне не объяснишь, мам!
Дина опустила глаза, вздохнула тихо. Вот что за характер у дочери, а? Ведь и впрямь с места не сдвинется, пока не получит ответы на свои вопросы! И выкручивайся теперь как хочешь… Придумывай эти самые ответы, включай фантазию. Или умело уходи от них.
– Ну, во-первых, она Саше не мама, а мачеха.
– И что? Ты хочешь мне сейчас рассказать, что все мачехи злые, да? Как в сказках? Опять меня за ребенка считаешь? Ну почему, мам?
Да, уйти от ответов не получается. Придется включать материнскую вредность с добавочной порцией раздражения, хотя это ей и не свойственно. А что еще остается?
– Ой, Тась… – постаралась она сделать ужасно недовольное лицо. – Вот не до тебя сейчас, честное слово! Я на урок к ученику опаздываю! А ты в магазин за молоком так и не сбегала, и кашу я сварить не успеваю! Ты хочешь бабушку без ужина оставить, да? Дуй давай в магазин, быстро!
– Да ладно, ладно… – проворчала Тася, выходя из комнаты. – Схожу сейчас. А кашу я и сама сварить смогу, так что иди к своему ученику.
Когда Тася хлопнула дверью, уходя, она выдохнула, прислушалась к тишине.
Не было у нее сегодня никакого урока. И молоко в холодильнике было. Просто время требовалось, чтобы как-то передохнуть, опомниться. Она и сама еще в себя не пришла после вчерашнего. И ответов для самой себя у нее тоже не было – как так все получилось и что теперь делать. И вряд ли эти ответы появятся теперь, когда осталась наедине с собой.
– Диночка, ты где? – услышала она мамин голос и поспешила к ней в комнату, торопливо пристраивая на лице подобие беззаботной улыбки.
Мама смотрела на нее встревоженно, и было понятно, что фальшивой беззаботностью ее не обманешь! Это ж мама! Она всегда ее понимала и чувствовала на своей волне. Теплой такой волне, в меру заботливой и ненавязчивой, несущей в себе свободу и любовь. А как иначе? Мама ведь не просто пожилая женщина, она проницательная и умная интеллигентка в пятом поколении. Даже имя у нее было особенное – Муза. Как мама сама объясняла – мол, твои дедушка с бабушкой, Диночка, стишатами по молодости баловались, вот им и захотелось к себе музу позвать.
– Вы чего там буяните с Тасей, Диночка? Поссорились, что ли?
– Нет, мам, не ссоримся мы. Все в порядке.
– Но я же слышала, на какой высокой ноте звучал Тасин голос! Кто-то ее обидел, да? Подружка какая-то? Она ведь у нас такая разумная девочка, а тут вдруг разбуянилась.
– Даже не знаю, как тебе сказать, мам… Если бы подружка обидела, то это была бы небольшая беда. Разрешимая. Нет, тут другое.
– А что?
– Мам… Давай потом об этом поговорим, ладно? Как-то я не готова. Не по себе мне как-то. И тебе нервничать нельзя, с утра давление высокое было, еле с ним справились! Давай потом…
– Не жалей меня, рассказывай. Подумаешь – давление! У меня уже несколько дней подряд высокое давление! Что теперь, от жизни отказываться? Овощем доживать? Нет, не хочу. Тем более сегодня как раз я вполне сносно себя чувствую, завтра уже на ноги встану. Надоело болеть! Давай выкладывай все как есть. Что случилось?
– Ну ты же знаешь… Нас ведь Саша с Женей вчера на свою медную свадьбу позвали. И тебя тоже пригласили, но ты отказалась. И хорошо, что отказалась.
– Ну? И что там произошло?
– Ужасное событие произошло, мам. Приехали Сашины родители… То есть отец с Сашиной мачехой там были. Никогда и носа сюда не показывали, а тут решили приехать!
– Да, да, я помню, Саша мне говорила. Она ведь хотела, чтобы отец один приехал, без мачехи. Что-то не заладилось у нее с мачехой, и она спрашивала у меня, как бы так отца попросить, чтобы он без нее приехал? А я ее убедила, что это нехорошо, мол. Что отец может обидеться. Что можно и стерпеть мачеху у себя пару дней.
– Вот зря ты ее убедила, мам.
– Почему? Что, эта мачеха такая ужасная оказалась? Праздник им испортила?
– Если бы только праздник… Все гораздо хуже, мам. Понимаешь, эта самая мачеха… Она как увидела Тасю… Ой, мне даже вспоминать об этом страшно!
Дина замолчала и поморщилась и схватилась за горло, будто ей стало трудно говорить. Но быстро оправилась, продолжила тихо:
– Как увидела Тасю, так сразу принялась возмущаться. И даже не возмущаться, а всякие гадости говорить! Знаешь, я так поняла: она женщина простая, довольно хамоватая, не умеет в себе эмоцию удержать, все сразу выдает первым же выстрелом. Ну, типаж такой… Сама понимаешь. Называется «пусти Дуньку в Европу».
– И что же ее так возмутило в Тасе, интересно?
– Мам, ну ты что, до сих пор не поняла, да? Тася же с возрастом все больше становится на Женю похожа. Такая же рыженькая, синеглазая, даже веснушки все Женины повторила. Это мы с тобой пригляделись, и все пригляделись, и не особо акцентируем. И Саша не знает. Но эта тетенька, Сашина мачеха! Она же впервые Тасю увидела! И понесло ее, и понесло с возмущением! Глаза свои распахнула, руку протянула и пальцем на Тасю показывает и спрашивает у Жени громко – это что такое, мол? Как это понимать?
– А Женя что?
– Да что Женя… Он растерялся ужасно. Господи, ну зачем, зачем я Тасю туда с собой потащила! Где у меня голова была? Если б ты знала, как я себя сейчас ругаю! Хорошо еще, что мне удалось быстренько Тасю домой увести и что она остальных высказываний в Женин адрес не услышала! И в мой…
– Ой, да мало ли кто на кого бывает похож! По-моему, ты все себе надумала! Есть у тебя склонность к преувеличению, да! Ты с детства была такая!
– Да какая склонность к преувеличению, мам. Ты бы видела эту женщину! Как она возмущалась… Наверное, это сходство и впрямь сразу в глаза бросается. Порода, ее не скроешь. Женя и Тася рыжие, а глаза у обоих синие. Это ж редкое сочетание – чтобы рыжие и с синими глазами. У рыжих людей обычно глаза карие, ведь так?
– Ну что ты зациклилась на этом, Дина? Ну да, похожи они. А я тебе еще раз говорю – мало ли кто на кого бывает похож! Вот я, например… Я в юности была копия Элины Быстрицкой! Но меня ж никто в родстве с ней ни разу не заподозрил!
– Ой, мама, ты не понимаешь. Тут же другое! От этой женщины же прямое обвинение в адрес Жени прилетело! И по нему было видно, что испугался. И даже побледнел.
– А ты что?
– А что я, мам? Схватила Тасю и быстро уволокла прочь. Что я могла еще сделать? Теперь она мне вопросы задает, требует объяснений. Сегодня еще и Сашу с мальчишками во дворе встретила, и Саша повела себя холодно. Не разрешила ей даже к мальчикам подойти. Господи, ну как так можно было, а? Что за женщина? Кто ее просил судьей на чужом празднике выступать?
– Да ладно, бог с ней, с этой женщиной. Лучше давай подумаем, как Тасе ее поведение объяснить. И Сашеньке… Как она, кстати, на выпад своей мачехи отреагировала?
– Да никак. Сидела вся бледная, будто замороженная. Для нее тоже это все откровением было. Ой, не знаю, что дальше будет. А главное, я не знаю, как Тасе все объяснить! И Саше.
– А ничего Тасе объяснять не надо. Само пройдет. Надо только время потянуть, чтобы у нее интерес к инциденту пропал. Отвлечь на что-нибудь более интересное. Где она, кстати?
– Я ее в магазин за молоком отправила. Скоро придет, наверное. Еще сказала, что на урок опаздываю.
– А у тебя сегодня и правда ученики есть?
– Нет.
– Так чего ж ты сидишь? Уходи быстрее! Тася придет, а вопросы задавать будет некому. Нет мамы – нет вопросов. А там посмотрим, как быть. Давай уходи быстрее! Погуляй где-нибудь, проветрись, к Тоне своей сходи, давно вы не виделись. Она ж твоя подруга, совсем ты ее забросила! Расскажи ей все, может, что-нибудь присоветует. Придешь поздно, Тася уже спать ляжет. А утром уже и забудет, что ее давеча так растревожило! Иди, иди… И поторопись, чтобы с Тасей во дворе не столкнуться! Зонтик возьми на всякий случай.
Не взяла она зонтик. А зря. На улице накрапывал дождь и вскоре грозился перейти в настоящую погодную неприятность – вон какое небо серое, неприютное. Подумала – может, и впрямь к Тоне рвануть?
Потом вспомнила, что у подруги сейчас роман в самой что ни на есть конфетно-букетной стадии, и наверняка ее дома нет. А если даже и дома, то она явно будет некстати. Нет, лучше просто погулять и подумать, побыть наедине с собой. Тем более что дождь так и не собрался, и небо высветляется потихоньку. Все по писаному прогнозу – переменная облачность. Скоро солнце сквозь облака пробьется, и будет всем счастье. Все ведь как в жизни – она та же самая переменная облачность, только и всего! Просто надо помнить, что когда набегают хмурые тучи, то вскоре обязательно выглянет солнце. А когда солнце светит и на душе радостно, то обязательно надо помнить, что скоро тучи набегут. Не бывает одного без другого. Поэтому надо уметь все принять, ведь так? И если следовать этому постулату, то и в ее жизнь пришли эти хмурые тучи? А до этого солнце вовсю светило.
Вздохнула и улыбнулась грустно. И свернула на перекрестке – решила пройтись по своей любимой липовой аллее. Она длинная, тянется посреди проспекта, справа и слева город шумит. Идешь, будто плывешь над суетой и шумом. И мысли в голове текут и уносят в былое.
Вот зря, зря она тогда не поменяла квартиру, надо было уехать, исчезнуть к чертовой матери! Почему, почему она не уехала?
Хотя да, она ж не могла… Как-то разом все в один узел сплелось. И мама заболела, и сама довольно странно себя почувствовала. Тошнило все время, голова кружилась, кое-как ноги носила. Даже к врачу пришлось обратиться, после того как упала в обморок на остановке автобуса. А когда узнала от врача, что с ней такое… Да она и не поверила, что беременна! Просто в голове не укладывалось такое! И где-то на краешке подсознания гнездилось ужасающее осознание стыда и отвращения к себе, и не хотелось думать о том, как все это вообще могло с ней произойти.
Ведь и впрямь стыдно! Осознавать стыдно, вспоминать стыдно! И уж тем более стыдно было, когда Женя все узнал. И пришел к ней, и даже настойчивость проявил. Понятно же, что эта настойчивость замешана на его природной порядочности и благородстве, поэтому она и рассердилась, и прогнала его! Слава богу, что он тогда уехал быстро и долго не появлялся. Но она все равно ругала себя последними словами – как, как она могла? Понятно, что не в себе была после похорон Марка, но все равно ей оправдания нет никакого! Она взрослая женщина, а Женя… Женя мальчишка еще. И пожалел ее тоже по-мальчишески, от всей неиспорченной жизнью души!
А как она тогда сердилась на маму, если вспомнить! Ну зачем, зачем она все рассказала Дарье Васильевне, Жениной бабушке? Понятно, что они по-соседски давно дружили, и дружба эта переросла в нечто большее, почти в родственную сердечную привязанность. Но зачем было Дарье Васильевне это знать? Она даже заплакала, когда мама ей во всем призналась, и почти кричала на нее:
– Зачем, мама, зачем? Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Ну кто тебя просил об этом, скажи? Почему ты со мной хотя бы не посоветовалась? Это ведь моя жизнь, между прочим!
– Но, Диночка, доченька… Не плачь, не надо, что ты, – испуганно лепетала мама, приложив дрожащую руку к груди. – Ведь согласись, нехорошо будет, если не сказать правду. Ведь получается, мы Дашу обманываем? Мы столько лет вместе, мы давно уже как родственники! Даша должна знать, что у тебя будет не просто ребенок, а ее внук или внучка. Нехорошо…
– Да почему Дарья Васильевна должна это знать? Она же только переживать и расстраиваться из-за этого знания будет! Ты об этом подумала?
– Да, я подумала. Но я не смогу так. Получается, если я буду молчать, то значит, буду обманывать Дашу? Мы столько лет с ней дружим, и я ее ни разу ни в чем не обманула, не солгала. Я просто не смогла скрыть от нее правду!
– Но это не твоя правда, мам. Это моя правда. И только я могу решать, скрывать ее или нет!
– Ну прости меня, Диночка, прости… Я ведь тоже имею какое-то отношение к этой правде, я твоя мать. В конце концов, я бабушкой буду, и Даша тоже. Как же я могу это скрыть от нее? Прости…
Мамина честность ее всегда удивляла. Фанатичная какая-то. Отчаянная. Мама считала, что простое утаивание какого-то факта от друга уже есть бесчестие по отношению к нему. И не докажешь ей, что это утаивание может быть, наоборот, спасительным. Ну зачем Дарье Васильевне было знать, кто Тасин биологический отец? Заче-е-ем…
Но что было делать? Факт свершился, Дарья Васильевна все узнала. И Жене позвонила и все сказала. А потом еще и к ним пришла, и рассказывала, как Женя обрадовался. И что скоро приедет.
Она испугалась, рассердилась, занервничала – не надо ему приезжать, мол, так и передайте! Пусть все забудет! И на звонки его она отвечать не станет! И вообще… Пусть они все ее в покое оставят. Ей и без того ужасно стыдно, и никогда этот стыд она в себе не изживет! И всегда будет Марка любить.
Но Женя все-таки приехал. И потом появился, когда Тася родилась. Заявил решительно – мол, ты думай, Дина, обо мне как хочешь, но Тася все равно моя дочь, от этого факта никуда не денешься. Я ей помогать буду, никогда не оставлю. И добавил так осторожненько: мол, я могу из Перми сюда переехать, в Екатеринбург. Жить буду у бабушки. Тебе ведь помощь будет нужна.
Она отказалась, конечно же. Зачем такие жертвы, смешно даже! И была с ним холодна, и глаза испуганно прятала. Жутко стыдно за себя было.
Женя уехал, а она опять было занялась обменом квартиры, да как-то не получилось с благим намерением. Ребенок маленький все свободное время отнимает, это ж понятно. А жаль, надо было найти время, надо было!
Хотя чего теперь жалеть об этом, когда уже случилось то, чего она втайне все время боялась! Зачем перебирать эти бусины, дела давно минувших дней. Теперь главный вопрос: как Жене из всего это выбраться? Как он Саше все объяснит? И она тоже… Как Саше будет в глаза смотреть?
Хоть бы Женя ее простил. Это она была во всем виновата, и только она.
Женя
– Саш, перестань. Ну что ты себе придумываешь? Мало ли что Людмиле Николаевне показалось? Нельзя же так, Саш.
Она сидела на самом краешке кровати, подогнув под себя ноги, и покачивала головой, и была бы похожа на маленького Будду, если бы не горестное выражение лица. Окно было открыто настежь, и в спальне ощущалась довольно зябкая вечерняя прохлада, но, казалось, Саша ничего не замечала, не чувствовала.
Женя глянул на жену и понял, что она его вовсе не слышит. Слова его летят мимо, и лицо Саши будто обращено внутрь себя, и глаза широко открыты, и бормотание это неразборчивое, пугающее… Что она тихо так проговаривает?
Подошел, сел рядом, взял в руки ее ладонь. Какая она холодная и вялая, будто неживая. Прислушался к Сашиному тихому бормотанию и снова испугался – будто сама с собой разговаривает.
– Как? Как можно было этого не увидеть? Почему ничего не замечала, как? Ведь это же очевидно! Такое редкое сочетание. Рыжие волосы и голубые глаза. Как так получилось, не понимаю? Ведь можно было сразу понять. А я… Как слепая была. Дину боготворила, а она… Ведь это жестоко, жестоко!
– Саш, перестань… Да мало ли как бывает. Я тебе все объясню! Пожалуйста, посмотри на меня, Саш! Давай поговорим, а?
Он сильно сжал ее ладонь, и Саша поморщилась и глянула на него так, будто сильно удивилась его присутствию рядом. И в следующую секунду удивление сменилось брезгливым неприятием, и глаза заволокло слезным туманом, и голос прозвучал с болезненной хрипотцой:
– Уйди, а? Я прошу тебя, Жень, уйди. Не надо мне ничего говорить. Потом поговорим, ладно? Дай мне в себя прийти. Мне же осознать все это как-то надо, решить надо, что дальше делать, как нам жить. Или не жить…
– Ну что ты говоришь, Саш, опомнись! Что ты себе надумала? Я ж тебе объясняю, Саш…
– А не надо мне ничего объяснять. Что тут можно объяснить, если все и без того очевидно? Нет, нет… Мне надо одной побыть. Исчезни куда-нибудь, а? Прошу тебя.
– Да куда я исчезну? Никуда я от тебя не исчезну.
Он слышал, какой виноватостью звучал голос, и будто этой виноватостью он сам себе подписывал обвинительное заключение. Наверное, надо было как-то смелее говорить, нахальнее! Веселее! Но не получалось у него, не получалось, хоть умри!
– Я прошу тебя, Жень, уйди. Пожалуйста. Мне надо побыть одной.
– Куда я уйду, Саш? У нас гости. Мама моя еще не уехала, и твой отец.
– Ну и что? Они завтра все равно уедут. А ты уйди. Тебе ведь можно к Юле с Родиком уехать? Они же твои друзья! Они тебя всегда пожалеют, правда? Выслушают, поймут. Как это, мол, ты облажался так, Жека, что тайны твои раскрылись?
– Саш, перестань.
– А что, не так разве?
– Но ты ведь даже слушать меня не хочешь! Давай я тебе все объясню!
– Нет. Не хочу, не хочу! Я ничего не хочу! Я ж тебе говорю – мне надо одной побыть! Осознать. Решение принять. Пока просто в голове не укладывается… Ну пожалуйста! Неужели ты сам не видишь, как мне плохо сейчас?
Он не успел ничего ответить – в комнату вбежали Темка и Семка. Как обычно, Темка гнался за Семкой в порыве мщения – опять Семка устроил ему очередную каверзу. И лицо у Семки было хитренькое и ужасно довольное, наверняка эта каверза не была безобидной. И наверняка Темкиной мстительности надолго не хватит – опять уступит братцу и быстро простит.
Он видел, как Саша смотрит на пацанов, как морщит лоб, словно изо всех сил пытается сосредоточиться. И проговорил немного льстиво, заглядывая ей в глаза:
– Вот все думаю: почему они такие разные, Саш? Близнецы же, а характеры абсолютно разные! Ты только глянь, какая у Семки рожица довольная! А у Темки серьезная.
Саша повернула к нему лицо, и он увидел, как в глазах ее мелькнуло злое раздражение. И губы сжались, будто она с трудом сдерживала в себе это самое раздражение. Будто всем своим видом давала понять – мол, не надо со мной разговаривать так, будто ничего не случилось!
Наверное, ему сейчас и впрямь надо уехать. Надо сделать так, как она просит.
– Семка, Темка, послушайте… Я сейчас уеду, а вы тут присмотрите за бабушками и дедушкой, ладно? Поиграйте с ними, чтобы они не заскучали.
– А ты надолго, пап? – капризно спросил Темка.
– Нет, ненадолго. Скоро вернусь.
– А мама с тобой уедет, да?
– Нет, мама дома останется. У нее дел дома много. Все, пацаны, я уехал…
Вскоре он уже вырулил со двора и сразу попал в пробку, и чертыхнулся едва слышно – откуда тут пробка взялась на ночь глядя? Но тут же и смирился – ничего, можно и постоять. Невелика беда – пробка. Вот то, что Сашка дома осталась с родственниками и со своими пугающими мыслями, – это беда, конечно. Еще какая беда.
Может, надо было настоять на своем и остаться? Но как, если она его слышать не хочет? Может, и впрямь ей надо без него побыть. Никогда не знаешь, как надо, а как не надо! Или характер у него такой, не очень настойчивый и уступчивый?
И мальчишек жалко. Надо было их с собой взять. Сидели бы сейчас запечатанные ремнями безопасности в детских креслах. Наверное, чувствовали бы его виноватую озабоченность и помалкивали.
Конечно, он виноват. Очень сильно виноват перед Сашей. Надо было сразу ей все рассказать, еще тогда. Почему он этого не сделал?
Да бог его знает… Не сделал, и все. Время назад не отмотаешь, ошибку не исправишь. Теперь остается только надеяться, что Саша поймет и простит. Да, поймет и простит! Потому что не было с его стороны никакого преступления, не было!
А что тогда было?
Тогда он приехал к бабушке из Перми. Кажется, в командировку… Да, точно, в командировку! После института устроился на судостроительный завод, и его как молодого специалиста сразу послали на курсы повышения квалификации в Екатеринбург. Да, все так и было.
Он всегда любил ездить в гости к бабушке. И когда школьником был, и в студенческие годы. Сначала с родителями ездил, потом его одного стали отпускать – благо, что от Перми до Екатеринбурга ехать недалеко. Квартира у бабушки была большая, она одна в ней жила. У него даже своя комната в квартире была, и окна выходили на главный проспект, на котором всегда было шумно и людно. А как бабушка ему всегда радовалась, это ж была отдельная песня! Всегда сообщала эту радостную новость подруге, Музе Леонидовне, она этажом ниже жила. Звонила ей тут же:
– Музочка, у меня радость! Женечка приехал! Приходите к нам в гости вместе с Диной и Марком! Я пирог пеку!
И они обязательно приходили – Муза Леонидовна, ее дочь Дина, муж Дины Марк. Он всегда ждал их с трепетом – такими они казались необыкновенными! Имена тоже были под стать – Муза, Дина, Марк. Разве у обычных людей могут быть такие красивые имена?
Дина каждый раз произносила с улыбкой:
– Женечка, как ты вырос! Совсем взрослым стал! Молодец!
И, обернувшись к бабушке, добавляла со смехом:
– Вот гроза девчонкам растет, правда? Не одно сердце разобьет. Видно же, какой красавец из него со временем вылупится!
Бабушка расплывалась в довольной улыбке, а он краснел отчаянно. Ну какой из него красавец, в самом-то деле? Рыжий, конопатый, стеснительный… Одно только достоинство и есть – глаза синие, яркие. Хотя они просто кажутся яркими – из-за рыжих ресниц. Были бы ресницы черными, как у всех, тогда бы нормально было. А так… Он уже привык к тому удивлению, когда люди при знакомстве произносили эту фразу – мол, надо же, какое редкое сочетание! И стеснялся еще больше. А уж относительно этого выражения Дины «не одно сердце разобьет» и говорить нечего, оно вообще его в ступор вводило. Тем более что Муза Леонидовна тут же принималась вспоминать, как он, будучи семилетним пацаном, лихо сделал Дине предложение руки и сердца. Она тогда замуж за Марка выходила, и все только о свадьбе и говорили. А он слушал, хмурился, пыхтел… Потом подошел к Дине и выговорил звонко:
– Ты не женись с Марком, не надо! Подожди, ладно? Я скоро вырасту и сам на тебе женюсь!
Дина тогда оторопела, смотрела на него удивленно, а Марк расхохотался от души, проговорил весело:
– Стало быть, ты мой соперник, да? Что ж, сочувствую, брат. Опоздал ты с признанием. Завтра уже мы в загс идем.
Эта история так и осталась у всех на устах притчей во языцех. Как собирались за столом все вместе, Марк обязательно проговаривал с насмешкой:
– Как дела-то, соперник? Все хорошо, надеюсь? Не будешь у меня жену уводить, или мне настороже быть?
Вообще, он очень хороший был, Марк. Умный, добрый, улыбчивый. Красоты в нем особенной не было – откуда ей взяться? И ростом невысок, и лысоват, и глаза сквозь толстые стекла очков казались огромными, как у циклопа. Но Дина всегда глядела на мужа так, будто вот-вот в обморок упадет от восторга и восхищения. И светилась вся. Он пацаном был, но прекрасно видел тот самый свет, который от нее шел. Однажды даже бабушке про этот свет рассказал, а она не удивилась, только глянула на него с уважением и пояснила:
– Это называется большая любовь, Женечка. Когда мужчина и женщина всем своим существом любят друг друга, от них всегда свет идет. Видать, у тебя душа чувствительная, если ты это приметил. И ты, стало быть, будешь так же уметь любить.
– Да! Буду, конечно! – радостно откликнулся он. – У меня же будет такая же красивая и умная жена, как Дина!
– Ну, дай бог, дай бог… – тихо вздохнула бабушка, улыбаясь.
В следующий его приезд все изменилось, и Дину он не узнал. Нет, прежний свет в ней не погас, но явно чувствовалась какая-то лишняя тревожность. И улыбки на лице больше не было, и беззаботного смеха тоже. И лицо будто потускнело, и суетливость в движениях появилась, и волосы свои роскошные, вьющиеся буйным каштановым бесом, она зачесывала назад, стягивала на затылке в тугой узел.
– А что это с Диной, ба? – тихо спросил он у бабушки. – Я даже ее не узнал сначала. Какая-то она другая стала. И говорит по-другому, и смотрит. И на меня так посмотрела… Будто и не узнала даже.
– Ой, не спрашивай, Женечка, – горестно махнула рукой бабушка. – Беда у них, беда… Такая беда, что и словами не передать. Ты уж не обижайся на Дину, не до тебя ей сейчас.
– А что случилось? Какая беда?
– Да такая… Марк ведь серьезно болен.
– А что с ним?
– Ой, да долго рассказывать. Боюсь, плакать начну, не спрашивай, не надо. Мне тоже на Дину жалко смотреть – просто извелась вся, измучилась. Старается все время рядом с Марком быть, каждую минуточку. Даже пришлось из школы уйти, теперь только по частным урокам бегает. У нее ведь, знаешь, большой педагогический талант, ее ученики владеют английским почти в совершенстве.
– То есть она теперь просто репетитор?
– Да, репетитор. Но какой репетитор! Что называется – нарасхват. Каждый хочет к ней своего ребенка пристроить, а ей многим отказывать приходится. Потом сама же и расстраивается, когда отказывает. Но что делать? Где ей время-то взять? Надо же с Марком быть. Никто же не знает, сколько ему осталось!
– Чего осталось?
– Да жизни, чего… Врачи по-всякому говорят. Кто обещает год, кто полгода, а кто и вообще пару месяцев.
– Понятно. А можно им как-то помочь, бабушка? Чем я могу помочь, скажи?
– Да чем тут поможешь… Ты лучше не ходи к ним пока, не до гостей им. Ты, кстати, надолго приехал?
– Нет. На неделю всего, просто чтобы тебя повидать. И еще мне с одним человеком обязательно встретиться надо.
– Это же с каким человеком, интересно?
– Да я с девушкой познакомился, когда со стройотрядом в Челябинске был. Вот должна сюда к подруге приехать.
– Ну что ж… Девушка – это хорошо. Ишь, как у тебя глаза сразу заблестели! Она тоже студентка?
– Нет. Школьница еще. Но в этом году школу уже оканчивает.
– Ой… Да сколько же ей годков?
– Семнадцать. Скоро восемнадцать исполнится.
– Как хоть ее зовут, скажи?
– У нее прекрасное имя! Саша. Сашенька… Александра…
– Да. А главное, редкое, – произнесла бабушка голосом мамы Жени Лукашина из новогоднего фильма. И повторила со вздохом: – Дай бог, дай бог…
Неделя для него пробежала незаметно и счастливо, про Дину и Марка он больше у бабушки не спрашивал. Всегда ведь собственное счастье застит глаза, не хочется в него пускать чужое несчастье.
Так получилось, что потом он к бабушке долго не приезжал. Студенческая жизнь все свободное время в себя забирала. А впереди еще последний курс и диплом. Но когда свободное время все же чуть-чуть образовывалось, гнал в Челябинск.
На преддипломную практику он поехал в Екатеринбург – сам напросился, как раз и место было на Уралмашзаводе. Сколько ему было тогда? Двадцать три? Двадцать четыре? А впрочем, какая разница, сколько ему было. Значения не имеет.
Бабушка обрадовалась его появлению, но глаза у нее были заплаканные, лицо осунувшееся. На его вопросы только махнула рукой и произнесла со слезным всхлипом:
– Ой, ведь горе у нас, Женечка. Марка пять дней назад похоронили. Отмучился, бедный. Так страдал… Так уходил тяжело… На Дину теперь смотреть жалко, совсем от нее ничего не осталось. Выглядит как старуха. А она ведь молодая еще, всего тридцать восемь! Муза так за нее боится. Не ест она ничего, сидит и в одну точку смотрит. И не разговаривает. Так ведь и впрямь помереть может. Ведь пять дней, Женечка! Пять дней ничего не ест и не пьет! Наверняка заморить себя решила!
– Ничего себе… Может, врача к ней позвать, а?
– Да был врач. Был. Она с ним даже разговаривать не стала. Да и чем ей поможет простой терапевт из поликлиники? Тут другой врач нужен.
– Какой?
Бабушка вдруг внимательно посмотрела на него и отвела глаза, будто хотела что-то сказать, но не решалась. Потом спросила осторожно:
– Ты пошел бы к ней, поговорил, а? Может, она тебя увидит и очнется как-то? Она ж к тебе так хорошо относилась. Ты как ребенок ей был. Жаль, что своих детей им с Марком Бог не дал, теперь бы хоть ради них жила. Сходишь к ней, Жень?
– Ты думаешь, это удобно, бабушка? – спросил он задумчиво. – Мне кажется, это как-то неправильно. У человека горе, а я начну перед глазами мелькать. Неудобно!
– Господи, да что значит удобно, неудобно! Не об этом же речь! Ведь человека спасать надо! Любыми способами! Пусть и перед глазами мелькать! Как ты не понимаешь? Ведь я тебе объясняю!
– Да я понимаю! Я очень даже понимаю, но… Что я могу сделать?
– Да просто взять и прийти! Как ни в чем не бывало! Вдруг у тебя и впрямь получится ее хоть как-то растормошить? Может, расскажешь что-то, отвлечешь как-то. Все-таки свежее лицо! А от наших с Музой насквозь проплаканных физиономий какой толк? Иди… Иди, Женя.
И он пошел. Хотя понятия не имел, как будет отвлекать и тормошить. И вообще, разве можно все это проделать, если человек погружен в свое горе?
Дверь ему открыла Муза Леонидовна и тут же заплакала и проговорила тихо сквозь слезы:
– Ой, Женечка… Как хорошо, что ты пришел. Тебе бабушка сказала, наверное, какое у нас горе?
– Да. Сказала. А Дина где?
– Так в своей комнате. Не знаю, что с ней делать. Она ж на глазах тает! Уж который день сидит и смотрит в одну точку, не пьет, не ест. И молчит. Я уж и так и этак разговорить ее пытаюсь, а она молчит. Может, очнется, когда тебя увидит? Все-таки свежее лицо.
Он подумал про себя с горькой усмешкой: что значит свежее лицо? И бабушка говорит про это свежее лицо, и Муза Леонидовна. Звучит как необходимая функция. Для чего? Чтобы разбавить свежим лицом Динино горе? Странно как-то… И что ему с этим своим свежим лицом делать? Улыбку на него натянуть? Выражение оптимистической беззаботности? Мол, все пройдет, Дина, и время лечит?
Да, глупо он будет при этом выглядеть. И Дина его прогонит сразу, конечно же. Или не прогонит? Или ей и впрямь сейчас нужно видеть перед собой «свежее лицо»?
Вопросы, вопросы… Да разве сейчас можно задавать себе какие-то вопросы? Наверное, бабушка права, и все средства надо использовать для того, чтобы Дина очнулась?
Когда открыл дверь и увидел Дину, все вопросы сразу исчезли. И сердце трепыхнулось жалостью и растерянностью, и жесткий комок сразу подкатил к горлу – ни слова произнести не мог. Встал, как статуя Командора, глядел на нее молча. И будто не видел. То есть ту самую Дину не видел…
Да что там говорить – он просто ее не узнал. Это была не Дина. Жалкая изможденная женщина сидела в углу дивана, подтянув под себя ноги и обхватив их руками-веточками. Вот повернула голову, глянула на него… И тоже наверняка не увидела. Глаза были совсем пустые. Слепые.
Потом что-то мелькнуло в ее глазах, пробежала искорка узнавания. Сухие губы открылись, и он услышал, как она проговорила тихо:
– Женя… Это ты, Женя?
– Да, я! – тут же бросился он к ней, сел на корточки перед диваном, почти силой заставил себя улыбнуться.
Потом спохватился – нет, что-то не то делает! Наверное, улыбаться нельзя. Но она будто уже ухватилась за его улыбку и даже руку дрожащую протянула, словно хотела ее потрогать. Потом прошелестела чуть хрипло:
– Как ты вырос… Совсем взрослым стал, молодец…
Да, да! Именно эти фразы она всегда проговаривала, когда видела его. И когда он был ребенком, и когда взрослым стал, и сейчас… Хотя сейчас эти знакомые фразы звучали уже не автоматически, а как-то иначе. С привкусом горя, что ли…
– Женя! – осторожно позвала его Муза Леонидовна, стоя в дверях и протягивая какую-то чашку. – Женя, это бульон. Может, у тебя получится заставить ее съесть хотя бы несколько ложек? Пожалуйста…
Он поднялся с корточек, взял из рук Музы Леонидовны чашку, сел рядом с Диной. Проговорил тихо и ласково:
– Надо поесть.
– Не надо, Жень. Я не хочу. То есть… Я не могу, не надо…
– Надо, Дина. Смотри, какой бульон! Давай, ну же…
Поднес ложку к ее рту, и она неожиданно послушалась, и приняла в себя бульон, и поморщилась страдальчески. Жестом показала – не надо, мол, больше, но он сделал вид, что не заметил отказа. И проявил терпеливую настойчивость, и кормил ее с ложечки, кормил… Муза Леонидовна только охала, стоя в дверях, и шептала благодарно:
– Хорошо, Женечка, молодец. Вот спасибо тебе, Женечка. Ой, как же я тебе благодарна…
Когда бульон был съеден, он предложил вдруг первое, что пришло в голову:
– Дин… А пойдем погуляем?
Она посмотрела на него странно, будто совсем не понимала вопроса. А он и ждать не стал, начал командовать суетливо:
– Где твоя одежда? Надо потеплее одеться, сегодня довольно прохладно! Хотя и солнце светит. В такую погоду очень хорошо гулять, когда солнце, а на улице нет жары! Давай, Дина, давай поднимайся. Где твоя одежда?
Он даже и не понял, что стал обращаться к ней на «ты». Сейчас он чувствовал себя старшим и сильным и нес мужскую ответственность за эту слабую женщину. Муза Леонидовна уже торопливо несла ему одежду Дины и проговаривала испуганно:
– Сейчас, сейчас… Это ты хорошо придумал, Женечка, чтобы на свежий воздух. Ты только помоги мне одеть ее, ладно? Одна не справлюсь.
Но Дина вдруг отстранила мать сердито:
– Да не пойду я никуда. У меня сил нет. Я же упаду сразу. Оставь, мам.
– Дина, я прошу тебя, пойдем, – проговорил он ласково и решительно. – Ну пожалуйста. Я помогу тебе. Ты не упадешь, я же рядом. Я помогу.
И опять она на него так же посмотрела, будто мелькнула живая искра в глазах. И медленно кивнула и прошелестела тихо:
– Ладно, пойдем. А солнце на улице есть сегодня?
– Есть, есть! – радостно подтвердил он. – Сегодня очень много солнца!
Муза Леонидовна вздохнула радостно, бросилась помочь Дине одеться, но та отстранила ее недовольно:
– Я сама, мам. Ну что ты со мной как с маленькой? Не надо, я сама! Ты иди, мам… Иди.
Особых гуляний у них не получилось, конечно. Дина была слишком слаба. Сели на заброшенную скамью во дворе под старым кленом и сначала молчали, наблюдая, как солнечные лучи сквозят через листья. Потом Дина вздохнула тихо:
– Господи, как хорошо… И ничего ведь не изменилось! И солнце светит, и ветер дует, и облака плывут. Все есть, а меня нет. Жалко…
Он хотел сказать что-то ободряющее – не говори, мол, так, не надо! Ты есть, ты будешь! Но Дина глянула на него и остановила поток слов жестом руки, проговорив тихо:
– Не надо, Жень… Не надо ничего говорить. Давай просто посидим и помолчим, ладно?
Он кивнул, соглашаясь. Подумал про себя – и то уже хорошо, что она воздухом подышать вышла.
Сидели они на скамье долго. Вот уже и солнце исчезло, и проявились во всей красе густые сиреневые сумерки, и начал затихать шум проезжающих вдалеке машин. И детская площадка опустела, и вскоре стало совсем тихо.
– Может, домой пойдем, Дина? Ты не замерзла? – спросил он осторожно, боясь ее растревожить.
Но она будто не услышала его, проговорила задумчиво:
– Надо же… Марка нет, а я все еще живу. Зачем? Странно как-то… А если я не хочу без Марка? Если не получается у меня? Что мне делать, а? Ну не получается у меня, не получается… Я не смогу… Не хочу жить. Не хочу!
– Не говори так, Дина. Ты же сильная, ты умная, ты красивая! Ты должна!
– Кому я должна? Чего должна?
– Маме своей должна!
– Ну разве что маме… Но у меня сил нет, Жень. Совсем нет сил.
– Будут силы. Просто надо себе время дать.
– Нет. Не вижу смысла. Без Марка…
– Да весь смысл жизни и есть в самой жизни! Просто ее надо жить, и все! Изо дня в день – жить! Память о Марке в себе хранить! Пока ты жива, и Марк жив в твоей памяти!
– Хм… Да, это ты хорошо сейчас сказал – память хранить. Какой ты умный стал мальчик!
– Я не мальчик уже. Я институт недавно окончил.
– Да, ты умный и добрый, – снова проговорила она. – Настоящий мужчина таким и должен быть. Марк тоже был умным и добрым. Только почему он ушел, оставил меня? Почему? Я его так любила…
– Ты его и сейчас любишь.
– Да…
– Значит, надо жить дальше. И любить. И жить этой любовью.
– Да. Ты прав, мальчик. Ты прав…
Он и сам не понимал, откуда в нем находилось столько нужных слов для нее. Будто по наитию какому появлялись, будто сами по себе, без какого-либо участия с его стороны. Вот уже и уголки губ ее дрогнули, будто она собралась улыбнуться. Вот морщинка перерезала лоб – думает о чем-то сосредоточенно. Значит, жива. Слава богу, жива.
Они еще долго сидели на той скамье, пока не стало совсем темно и холодно. Дина поежилась, и он спросил быстро:
– Замерзла? Может, домой пойдем?
– Да… Пойдем домой. Я чаю хочу горячего.
– Отлично! Будет тебе чай! Идем!
В квартире было темно и тихо – Муза Леонидовна наверняка спать легла. Он было направился на кухню, чтобы поставить чайник, но она остановила его:
– Не надо. Маму разбудишь. Не надо. Лучше пойдем ко мне в комнату, посиди со мной еще, а то мне страшно. Ты уйдешь, а на меня опять отчаяние это черное навалится. Я так от него устала. Мучает меня, а умереть не дает!
Не включая света, они встали у окна в ее комнате. На небе хозяйничала луна, притягивала взгляд поневоле. Полная, наглая, властная. Будто в душу заглядывала. Убивала. Так и захотелось вдруг защитить от нее Дину.
Встал перед ней, загораживая от луны. И вдруг обнял крепко, прижал к себе. И коснулся губами губ.
Он и сам потом не мог себе объяснить, как это все получилось. Наверное, было какое-то объяснение, но он не мог… Просто вдруг нутром, шестым мужицким чувством понял – пусть будет так. Потому что так надо. Так надо…
И она ответила ему. Как показалось, тоже по наитию. Без объяснений и логики. Приняла его шестым женским чувством. Сермяжным спасительным природным инстинктом – так надо, если хочешь спастись и выжить.
И не было больше ни стыда, ни стеснения, ни страха, ни чувства вины. Было только одно – желание ее спасти. Сделать свое мужское дело. Оживить. Улететь вместе в эту жизнь, доказать, что она есть, в конце концов!
И пусть в них бросят камень те, кто осудит. У каждого свои камни. Но так у них получилось, и все! Да, так получилось.
Потом долго лежали рядом, приходя в себя. Возвращались. И не просто так, а в жизнь возвращались. Потом Дина прошептала тихо:
– Иди домой…
– Да. Сейчас. Я завтра еще приду.
– Нет! Ради бога, нет! – проговорила она встревоженно, прикрываясь руками. – Не надо, не приходи. И уходи быстрее! Дверь тихо закрой за собой, чтобы мама не проснулась, не дай бог…
Голос у нее был испуганный, но уже не слышалось в нем прежней смертельной тоски. Обычный голос обычной женщины, которая прогоняет от себя мужчину. Которой неловко и стыдно.
Конечно, он потащился к ней на следующий день. Показалось, что будет хамством, если этого не сделает. Но она его не пустила. Открыла дверь, глянула с ужасом и отвела глаза. И прошептала с мучительной интонацией в голосе:
– Ну зачем ты… Я же сказала – не надо! Уйди.
Перед тем как уехать, он увидел ее на улице. Подошел, спросил осторожно:
– Ты на меня обижаешься, да?
– Нет, нет, что ты… Наоборот. Я тебе очень благодарна, Жень. Я теперь живу. Сегодня даже к ученику на занятия ходила, представляешь? Спасибо тебе.
– Да за что?
– Не знаю. Так чувствую, что надо тебе спасибо сказать. Вот и говорю. Ты когда домой уезжаешь?
– Сегодня ночью. Хочешь, я не поеду?
– Нет, что ты… Уезжай. Все хорошо, Женя. Спасибо тебе. И прости меня, ладно?
– Нет, это ты меня прости!
– Да что ты, ей-богу…
– Все у тебя будет хорошо. Я знаю. Ты главное помни – надо жить. Обязательно надо жить! Все у тебя будет хорошо, Дина!
Дина
Как он тогда сказал? Надо жить? Обязательно надо жить? Господи, да если б он знал тогда, о чем говорит. Будто уже все знал и попал в самую точку. Тем более что эта благословенная «точка» вскоре уже дала о себе знать.
Сначала она и думать ни о чем таком не думала. Ну да, тошнит по утрам, голова кружится и квашеной капусты все время хочется. Мало ли что с организмом в такие периоды происходит, когда от горя никак не можешь оправиться. Потом будто сдвинулось что-то в сознании, и не смогла уснуть всю ночь, мучилась до утра. Но догадка все росла, и вот уже высветилась осторожной уверенностью. Потом весь день прислушивалась к себе, боясь спугнуть эту догадку.
Да нет, этого не может быть. Этого просто не может быть! Она же всегда хотела ребенка, так страстно хотела! И загоняла это хотение внутрь и запирала на замок, потому что знала, что не может у них с Марком детей быть. Мама его сразу ее предупредила – мол, в детстве болезнь перенес, которая вот так им горестно распорядилась. Не будет детей, делай с этим знанием что хочешь, милая Дина. Он об этом не знает, можешь его обмануть.
– Как это обмануть? Что вы…
– Да обычно, как… Просто забеременеть от другого мужчины.
– Нет, что вы! Как это…
– Милая, милая Дина… Иногда женский обман бывает большим благом и превращается в подарок судьбы. Марк очень хочет ребенка, я знаю. И только от тебя зависит…
– Нет, нет… О чем вы вообще говорите? Как вы можете? Вы же мать…
– Потому и могу, что я ему мать. И очень его люблю.
Она тоже очень любила Марка. И потому не могла его обманывать. Видимо, разные у них были с матерью Марка представления о любви. Сначала очень переживала, а потом как-то смирилась. Тем более это смирение и не было горестным – им хватало друг друга, хватало их обоюдного счастья.
Но счастье закончилось. Началась другая жизнь, с новым для себя обстоятельством.
И что делать с этим… обстоятельством? Когда знаешь, что внутри тебя растет другое счастье? Испытывать вину перед Марком?
Нет, нет… Он бы понял. Он бы счастлив был. За нее счастлив. А с головокружением и всякими болезненными ощущениями она разберется, надо просто сходить к врачу. Да и вообще… Может, и нет ничего, может, она себе все придумала?
Врач деловито подтвердила беременность, потом посмотрела ей в глаза, спросила сухо:
– Вы что, не хотите ребенка? Как-то вы без эмоций отреагировали. Женщины обычно или радуются, или очень расстраиваются. А вас я не пойму что-то!
– Нет, нет, я хочу. Просто я думала, что такого со мной быть не может.
– Почему? Вы больны? У вас проблемы?
– Нет. Понимаете, я была замужем восемнадцать лет. Мы были очень счастливы с мужем, любили друг друга. Я знала, что он не мог иметь детей, и я это приняла, смирилась. А теперь…
– И что теперь? Вы беременны от другого мужчины? Боитесь, что ваш муж узнает об измене?
– Нет, он не узнает. Он умер. А я…
– Ладно, понятно все. Собственно, мне до вашей личной жизни нет никакого дела. Меня другое беспокоит. Возраст у вас, понимаете? Можно сказать, вы впрыгиваете в последний вагон. И потому не исключены осложнения. Скажите, вы точно решили рожать?
Дина смотрела на эту строгую женщину и не понимала, о чем она спрашивает. То есть разве можно вообще о таком спрашивать? Как это – хотеть или не хотеть ребенка? Ведь это же ребенок. Нет, как это?
– Ладно. Я вижу, вы пока не в себе. Идите, подумайте хорошенько. Взвесьте все за и против. Осознайте. Через неделю приходите ко мне, там решим.
– Нет, нет, что вы! Я не хочу думать! Я буду рожать, точно буду!
– А я еще раз вам говорю: подумайте хорошенько. Не торопитесь. На годы вперед подумайте, как вы будете одна ребенка растить. Это ведь трудно, в наше-то неспокойное время. Хватит ли у вас сил? И простите за такой вопрос: хватит ли средств на это удовольствие? Вы кем работаете, кто по профессии?
– Я преподаватель. В последнее время только репетиторством занимаюсь. Денег мне хватает на все, и на ребенка хватит. Я хороший репетитор, дорогой.
– Что ж, все это замечательно, но я все же настаиваю – подумайте. Все-таки возраст у вас. Жду через неделю, договорились?
Она больше не стала спорить с врачом, просто ушла. И всю неделю ходила, сосредоточившись на себе, будто боялась чего-то. Все время ей казалось, что ребенок внутри все чувствует и боится, что она примет роковое решение. И шептала, улыбаясь рассеянно: не бойся, не бойся, что ты… Какая неделя? Это же врач мне сказал – подумайте неделю, а я вовсе ни о чем плохом не думаю.
Муза Леонидовна тоже пугалась, глядя на дочь. Сидит улыбается, бормочет что-то… Глядит рассеянно внутрь себя. Однажды не выдержала, спросила осторожно:
– Диночка, что с тобой? Такая ты странная стала, пугаешь меня. Не живешь, а будто под водой плаваешь. Может, тебе к врачу обратиться, а?
– Так я уже обратилась к врачу, мам.
– К какому? К невропатологу? К психиатру?
– Нет. К гинекологу.
– Не поняла. Почему к гинекологу?
– Потому что я беременна, мам.
– Как это… Что ты? Этого не может быть. Ведь Марк…
– Ребенок не от Марка, мам.
– Господи… А от кого?
– От Жени. Да, так получилось. Не спрашивай меня больше об этом, ладно? Пожалуйста, не спрашивай! Пусть будет так, что это ребенок Марка.
Муза Леонидовна молчала долго, пытаясь как-то принять странную информацию. Поначалу – странную. Потом потихоньку начала приходить в себя и даже головой встряхнула, и спросила тихо:
– И… И что же теперь будет, Диночка? Как же это? Ведь Женя, он… Он же мальчик совсем. Нет, я тебя ни в коем случае не осуждаю, не думай даже! Просто мне все это непонятно. Что теперь будет, Диночка?
– Да не что будет, а кто будет, мамочка! Внук у тебя будет! Или внучка!
– Да, но… Как-то это все… Как снег на голову!
– Да отчего же? Ты ведь так мечтала о внуках, я же знаю!
– Да, но… А что будет с Женей?
– Да ничего не будет. Женя живет своей жизнью, и слава богу. А я буду жить своей.
– А он знает?
– Нет! Нет, конечно!
– Так надо же ему сказать. И потом Даша… Господи, что она подумает!
– Какая Даша, мам?
– Нет, ты точно не в себе. Дарья Васильевна, соседка наша! Женина бабушка! Она ведь тоже должна знать!
– Зачем?
– Зачем, зачем… Хороший вопрос. Затем, что так будет честно.
– Нет, мам, не надо! Прошу тебя! Не надо ничего говорить! Обещай мне, что ты не сделаешь этого! Обещай! Иначе я ужасно пожалею, что все тебе рассказала!
Дина так разволновалась, так нервно сплела пальцы в замок, что Муза Леонидовна испуганно замахала руками и проговорила торопливо:
– Хорошо, хорошо… Как скажешь. Не волнуйся только, ради всего святого! Тебе нельзя волноваться! И очень береги себя! Господи, как же я за тебя боюсь, доченька. Уговариваю тебя, а сама так нервничаю. Но главное, ты ни о чем не волнуйся, ладно?
Она и без того старалась не волноваться изо всех сил. И берегла себя. Ходила медленно, ела полезную еду, была сосредоточена на своих ощущениях. Не жила, а будто плыла по течению. По теплому счастливому течению, которое относило ее дальше и дальше от горя. Нельзя было горевать, ребенку вредно. Надо, чтобы ему было хорошо и уютно. Даже врач, та самая, к которой она пришла на первый прием, не уставала ее хвалить:
– Надо же, какая вы молодец! Все анализы просто прекрасные, и ребенок развивается хорошо! Сейчас постараемся увидеть, кто у вас там. Вы сами-то кого хотите, мальчика или девочку?
– Я не знаю… Кто будет, тот пусть и будет.
– Вот и правильно! Девочка у вас! Хорошенькая такая, прелесть! Девочка, дочка! И хорошо, правда? С девочками как-то спокойнее. У меня вот два внука, и оба такие обормоты, не знаешь, что их ждет впереди. Вы рады, что у вас девочка?
– Да! Конечно рада! Спасибо вам.
– Да за что?
– За девочку. За дочку.
– Ну, за это вы уж сами себя благодарите. Я тут не при делах! – по-доброму рассмеялась врачиха.
С этой новостью она и пришла домой и сразу сообщила радостно Музе Леонидовне:
– Мам, у меня дочка будет! А у тебя внучка! Врач мне сегодня сказала!
Мама глянула на нее странно и тут же отвела глаза. Она спросила удивленно:
– Ты что, не рада?
– Да рада я, конечно. Просто сказать тебе боюсь…
– О чем, мам?
– Я ведь рассказала все Даше. Не смогла от нее утаить. Не умею я, трудно мне это! Будто обманываю хорошего человека.
– Мам, ну я же тебя просила, ты обещала! Ну зачем, мам? – с горечью произнесла она, оседая на стул.
– Да я не знаю, Диночка… Само собой как-то все вышло! Даша пришла ко мне, мы сели чай пить. А она возьми да и спроси – что это, мол, с Диночкой происходит? Вроде как живот у нее. Беременная, что ли? Ну я и не смогла промолчать. Все ей рассказала. Прости меня, а? Ну не умею я врать. Даша же мне подруга, мы столько лет вместе и в горе, и в радости…
– Но она ведь Жене расскажет, мам! Вот в чем дело!
– Уже…
– Что уже?
– Уже рассказала. Он сказал, что приедет скоро.
– Господи, этого еще не хватало!
– Но он ведь отец, Дина. Он должен знать.
– Мама, мама, ну что ты наделала, сама не понимаешь! С ума я с тобой сойду! Ну разве так можно было? Ведь я тебя очень просила!
– А как можно, Диночка? Ведь это было бы ужасно непорядочно и нечестно – просто скрыть.
– Мам… Иногда нечестность и непорядочность могут быть просто благом. Ты не думала об этом? Ну зачем Жене это знать, а? Зачем? Такой моральный груз для него.
– Это ребенок – моральный груз? Ты что говоришь, Диночка?
– Ой, мам… С ума я с тобой сойду.
– Ну что делать, если я такая? Все поколение наше такое. Честность и порядочность превыше всего! Нет, я понимаю, конечно. Про границы, про чужую зону ответственности, про то, что в твою жизнь лезу со своим уставом. Все понимаю, да. Прости меня, старую дуру! Но ведь уже все случилось, что сделаешь? Убивать меня за это, что ли?
Мама смотрела на нее так покаянно, что пришлось тут же сдаться и произнести примирительно:
– Да ладно, мам, не переживай так. Сказала и сказала, и ладно. Ничего. С Женей я сама как-нибудь разберусь. Когда он приедет, ты говоришь?
– Так вроде к этим выходным.
– Хорошо. Все будет хорошо, мам, не волнуйся.
Разговор с Женей был непростым, хотя она изо всех сил и старалась говорить на легкой веселой ноте:
– Женечка, умоляю тебя, не делай такого лица! Ты так озабоченно на меня смотришь, что мне становится ужасно неловко! Умоляю, вообще не парься! Ну да, так получилось, что ребенок у меня будет. И я тебе за это очень благодарна, это же радость для меня огромная! Это жизнь! Помнишь, как ты меня убежал тогда – надо жить, Дина, надо жить? Вот я живу теперь. И я счастлива. И спасибо тебе за это счастье! Но на этом – все! Все, Женечка, все! Больше ты не имеешь к моему счастью никакого отношения! Это мой ребенок! Только мой! А ты совершенно свободен!
Он слушал ее очень внимательно и как-то горестно, что ли… Будто она обижала его походя. Потом спросил тихо:
– Я тебе совсем не нужен, да? В том смысле, что как отец ребенка не нужен? Но ведь я все равно отец. Ты не можешь так со мной поступать, Дина! Или ты заранее все за меня решила? Позволила мне заранее быть нечестным и бессовестным?
Она только руками всплеснула и снова принялась его убеждать:
– Женя, Женя! Опомнись! О чем ты говоришь! Я старше тебя на четырнадцать лет! И что значит не нужен как отец? Я к тебе хорошо отношусь, всегда хорошо относилась, ты замечательный. Но ведь не о тебе сейчас речь! При чем здесь ты?
– Да, я понимаю. Но ведь ребенок…
– И что? Ты хочешь сказать, что, как честный человек, обязан на мне жениться? Смешно…
Она и впрямь рассмеялась и глянула на него так, будто приглашала вместе с ней посмеяться. Но Женя даже не улыбнулся, смотрел на нее исподлобья. Потом повторил тихо:
– Но ведь это и мой ребенок. Мой…
Она вздохнула, проговорила устало:
– Все, Жень, перестань. Давай решим этот вопрос раз и навсегда – это не твой ребенок. Это мой ребенок. Только мой. Я очень прошу тебя – услышь меня. Не надо ничего себе придумывать и мучиться благородством. Так лучше будет для всех. И вообще… Я думаю, нам с мамой надо уехать отсюда, квартиру поменять на другой район.
– Не понял. Зачем переехать?
– Да чтобы не мелькать перед глазами твоей бабушки как укор совести! И перед твоими глазами тоже. Со временем все забудется, все будут довольны и счастливы. По-моему, это выход.
– А по-моему, это неправильно. И даже где-то жестоко. Почему ты сама все решаешь, кому лучше будет, кому хуже?
– Да, решаю! А ты и сам не знаешь, чего хочешь! Зато я знаю. И вообще, я очень устала, голова разболелась. Иди домой, Жень. Ты надолго приехал?
– Нет, завтра утром уезжаю.
– Вот и уезжай. Уходи, Жень, уходи… Надеюсь, ты меня услышал и понял.
– Но Дина…
– Жень, я устала. У меня голова кружится. Пожалей меня, уйди. Надеюсь, мы все с тобой решили. Завтра же уезжай и забудь и не думай об этом, очень тебя прошу. Живи своей жизнью.
Женя ушел, а она вздохнула легко. Слава богу, трудный разговор позади. Теперь можно и обменом заняться!
Мысль об обмене квартиры вселилась в нее так настойчиво, что она начала предпринимать определенные шаги и риелтора нашла знакомого – отца ее ученика. Он обещал сделать все быстро, без лишних проволочек. И все получилось бы, но вдруг слегла мама с ужасной пневмонией, и все пришлось отложить. Хотя досада никак не отпускала: ну почему, почему все время так получается? Только она задумает что-то и сразу препятствие на пути!
Но не сердиться же на маму, что она заболела. В ту весну пневмония особенно бушевала, и это еще слава богу, что у мамы не было потом осложнений. Да и самой ей трудно было бы справиться с хлопотами переезда, потому как последние месяцы беременности протекали тяжело, и даже по урокам не могла больше ходить, а принимала учеников на дому. Благо отбоя от желающих не было – репутация у нее была безупречной.
Ухаживать за мамой ей помогала Дарья Васильевна. Она ей очень благодарна была – одна бы точно не справилась. Ноги в последний месяц отекали так, что лишние шаги без боли не сделаешь. Все-таки врач была права: поздняя беременность – сложная штука. Даже пришлось на сохранение лечь перед родами, оставить маму на полное попечение Дарьи Васильевны. Она ее утешала как могла:
– Ты, главное, не волнуйся, Диночка! Я все сделаю как надо! Разве я брошу свою дорогую подругу, что ты? И не думай даже, рожай спокойно! Я тебя из роддома встречу! Может, мы даже вместе с Музой тебя встретим. Она уже совсем поправится к тому времени, я надеюсь!
Они и впрямь пришли вместе встречать ее и Тасю из роддома. И непонятно было, кто из них больше расчувствовался – внучка-то общая. Хотя они ни словом, ни намеком это обстоятельство не проговаривали. Да, образовалась меж ними сама собой молчаливая договоренность. Табу.
Только однажды Дарья Васильевна заметила вскользь:
– Женечку на военные сборы забрали, а то бы он обязательно приехал. Теперь только месяца через три, а то и больше.
Дина вздохнула с облегчением – и слава богу, что в ближайшее время Женя не появится. Да и само это ближайшее время оказалось таким хлопотным, что подумать о чем-то, кроме суеты вокруг новорожденной, не было никакой возможности. Но когда Тасе исполнялось полгода и они устроили небольшой праздник по этому поводу, Дарья Васильевна снова проговорилась невзначай:
– Вчера с невесткой общалась по телефону. Она просила, чтобы я Женю не задерживала надолго.
– А он что, собирается к тебе приехать? – осторожно спросила Муза Леонидовна.
– Да, – виновато опустила глаза Дарья Васильевна. И тут же снова перевела разговор на невестку: – Ты же знаешь Женину мать, Муза. Мы с ней не особо ладим. Вот она мне и выговорила – мол, дома ремонт затеяла, от Жени помощи жду! А он якобы одно свое талдычит – к бабушке надо ехать, и все тут! Вот невестка и обижается. Она же не знает, почему Жене так ехать ко мне приспичило. Я ей ничего не сказала.
Дарья Васильевна быстро глянула на Дину и замолчала, и лицо у нее было виноватое, будто сказала сейчас лишнее.
– А… Когда он приедет? – спросила Муза Леонидовна, тоже осторожно глянув на Дину.
– Так через неделю вроде, – пожала плечами Дарья Васильевна и тут же перевела разговор на другую тему. То есть начала восхищаться новорожденной – какая девочка милая, прелесть какая!
А Дина насторожилась. И сама себя постаралась успокоить – чего так всполошилась? Ну приедет Женя… И что? Как приедет, так и уедет.
Успокоиться не получилось. Странное ощущение было внутри – будто посягают на ее драгоценную собственность, на ее сердечную радость, на саму ее жизнь, на новое счастье. Конечно, это было всего лишь ощущение, никакая не катастрофа, но она ничего с собой не могла поделать! И следующим уже утром позвонила любимой подруге Тоне, которая работала в туристическом агентстве, попросила быстренько устроить ей путевку в хороший санаторий недели на две. И спешку свою объяснила тем, что маме отдохнуть надо, свежим воздухом подышать, процедуры оздоровительные сделать.
Тоня быстро спроворила ей путевки, и через неделю они уже гуляли по парковым дорожкам санатория, и она катила перед собой колясочку с Тасей и слушала с улыбкой восторги мамы – мол, как хорошо здесь да как замечательно и какая она молодец, что вывезла ее на природу!
Через две недели они вернулись. И попали на похороны. Дарья Васильевна умерла в день их приезда от сердечного приступа. Муза Леонидовна была неутешна, причитала в отчаянии:
– Да как же так-то, господи… А я думала, чего ж она на мои звонки не отвечает? Думала, может, Женя приехалы и она с ним занята…
На самого Женю было жалко смотреть. Горевал очень. И Женин отец горевал. А мать ни слезинки не проронила. Такое выражение лица у нее было, будто ее силой заставили быть на похоронах. И на мужа своего бывшего смотрела с ненавистью. Муза Леонидовна прокомментировала все это печально:
– Невестка есть невестка, что ж… Еще и бывшая. Мужа простить не может, что разлюбил, а на свекровь сердится. Женю больше всего в этой ситуации жалко.
Так получилось, что основные хлопоты с похоронами Дине пришлось взять на себя. Знакомых же полно было в городе, есть к кому обратиться за помощью. Мать и отец Жени после похорон сразу уехали, а Женя остался, вечером пришел к ним домой. Муза Леонидовна вышла погулять с Тасей, и Дина встретила его в прихожей, кивнула настороженно:
– Проходи… Тебе чаю налить? А может, ты голодный? Я накормлю…
– Нет, спасибо, ничего не надо. Я поговорить хочу.
Она ничего не ответила, но взглядом дала понять, что на разговор не настроена. И в то же время укорила себя – у человека горе, а она ему всякие взгляды недовольные строит!
– Я хотел спасибо тебе сказать, Дина. Так помогла с похоронами… – тихо проговорил Женя, глядя на нее грустно.
– Да что ты, Жень! Перестань! Как я могла не помочь? Мы ж не чужие, правда?
Сказала и осеклась. Будто сама в омут прыгнула с этим самым «не чужие». И тут же поправилась:
– В горе чужих не бывает. Тем более мы с мамой тоже Дарью Васильевну очень любили. Ты же знаешь.
– Да… Бабушка была очень добрым человеком. И меня очень любила. Иногда мне казалось, что она больше меня любит, чем мать и отец. Ну ты же видела их сегодня, они оба только собой заняты, обиды свои перебирают как четки. А бабушка… Она другая была, она меня просто любила. Без условий. Таким, какой я есть.
– Да, Жень. Я очень тебе сочувствую. Это большая потеря. Очень…
– А можно тебя попросить, Дина? Покажи мне дочку? Я ведь ее даже не видел еще.
– Не надо, Жень! Ну пожалуйста! Ведь мы уже обо всем договорились, правда? Тася моя и только моя. А у тебя еще будет много детей! Вон ты какой красавец, молодой, успешный! Ведь наверняка у тебя и девушка есть? Да, точно, ты мне говорил в прошлый раз, что есть… Я помню!
– Да, есть. Только что в институт поступила. Она в Перми живет, а учиться решила в Челябинске, чтобы со мной быть.
– Так это же здорово, Жень! Это значит, она тебя очень любит! Я рада за тебя, правда! Пусть у тебя все сложится хорошо с этой девушкой!
– Спасибо, Дина. Но ведь это уже другое. При чем тут…
– Нет, не другое, Жень. Может, я уже говорила тебе это, но ничего, еще повторю. Ты живи своей жизнью, а я буду жить своей. Не надо ничего усложнять. И все, не будем больше об этом. Скажи лучше, что будет с бабушкиной квартирой?
– Она мне ее оставила. Я завещание нашел в документах. Отец, по-моему, даже обиделся.
– Ну ничего страшного. Воля усопшего не обсуждается. И что ты намерен с квартирой делать? Будешь продавать?
– Не знаю. Вообще об этом не думал. Не до того было. А почему ты спрашиваешь?
– Ну, я ж тебе говорила уже. Если вдруг ты… Мне придется отсюда уехать, менять свою квартиру.
– Дина, ну зачем?
– Затем! Чтобы не усложнять жизнь ни себе, ни тебе.
– Ладно, не надо никуда переезжать. Не буду я в бабушкиной квартире жить. Потом решу, что с ней делать.
– А с девушкой твоей у тебя все серьезно?
– Да. Она очень хорошая, правда. Открытая такая, добрая. Бабушке бы она очень понравилась. Жаль, что я их не познакомил.
– Да, жаль. А что, ты и жениться уже собираешься?
– Да пока не думаю. Рано еще. Она и сама не готова. Впереди пять лет студенческой жизни! Зачем я их буду у нее отбирать? Самое веселое время.
– Я очень хочу, чтобы ты был счастлив, Женя. Правда. И очень хочу, чтобы тебя ничего не тревожило. И чтобы девушка твоя любила тебя. Как ее зовут, я забыла?
– Саша.
– Очень хорошее имя! Вот и люби ее и не думай, будто чем-то обязан мне. Надеюсь, ты здесь больше не появишься. Обещаешь? Обещай мне, Жень! Пожалуйста!
– Да. И ты живи спокойно, никуда не переезжай. Тем более твою маму нельзя переездами беспокоить, пожилому человеку это трудно. Но, может, Дина, все-таки… Я про дочку… Хотя бы взглянуть…
– Нет, Женя, нет. Прости меня, но нет. Постарайся меня понять. Да и тебе так лучше будет, поверь!
– Жаль… Жаль, что ты так настроена категорично.
– Я знаю, что делаю, Жень. И вообще, ты бы шел, поспал немного. На тебе лица нет. Когда ты уезжаешь?
– Завтра.
– Иди, Жень. Я тоже устала, сил нет. И будь счастлив, пожалуйста. Ты очень хороший человек. И я даже не буду говорить о том, как тебе благодарна. Надеюсь, твоя девушка тебя достойна и ты будешь счастлив. Будь счастлив, Жень.
Бесплатный фрагмент закончился.
