Читать книгу: «Какое длинное вчера»

© Вера Дмитриева, 2026

ISBN 978-5-0070-2487-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

2024 год

Незримый собеседник

Вам снятся строчки? Это хорошо,

когда ночной покой ваш не тревожат,

и горести вам тяжких дум не множат,

и на вопрос: «Ну, как ваш день прошёл?»,

не требуют правдивого ответа.

Но нет, бухтит, иль пишет на стене,

не наяву, так достаёт во сне

забота теневого тет-а-тета.

Ты кто? Какою послан стороной?

Ты искушенье или испытанье?

Куда зовут безумные мечтанья?

Несёшь ты муки всем иль мне одной?

Как труден бесконечный разговор,

всё заново, как будто пишешь повесть.

А может, это исповедник-совесть

меж сердцем и умом творит раздор.

«Ты кто? Какою послан стороной?

Ты наказанье или искупленье?

Куда зовёшь, в цветенье или тленье,

в литавры бьёшь или звенишь струной?

А он подсунет строчку и молчит.

И что с ней дальше делать — неизвестно.

Я запишу, и, вот, что интересно:

через года строка вдруг зазвучит.

Ангелу хранителю

Ангел пролетел, и стало тише

на душе. Мой ангел, он со мной.

Не его ли крыл движенье слышу?

Не его ли тень за головой?

Не его ли голос успокоил

бурю, назревавшую в груди.

Ангел мой, я плачу у иконы,

ты не за плечом, а впереди.

Горизонт раскрыт, как чаша, вогнут,

дым кадильный облаком парит.

И свеча в твоей руке не дрогнет,

до скончанья века не сгорит.

Даже на мгновение боится

сердце потерять с тобою нить.

Ангел мой, учусь тебе молиться,

день и ночь с тобою говорить.

***

Ещё один на сердце шрам —

погас священный факел дружбы,

и я опять иду во храм

вне время службы.

Как днём он непривычно пуст,

от свечек и лампадок светел.

Мне б заказать сорокоуст…

за месяц третий.

Сказки про любовь

Мне снятся сказки про любовь.

А, может, и не сказки.

Во сне я погружаюсь вновь

в огонь любовной ласки.

Я на неё была скупа,

чего мне не хватало?

Да, молода была, глупа,

в других я снах витала.

Меня, то кони от дверей,

то яхты увозили.

Мне снился ненаглядный Грей,

бишь, Лановой Василий.

В роскошной шляпе, в сапогах,

любовь внушал он многим,

в рубашке белой, ох и ах,

под поясом широким.

Пускай не принц, а капитан,

но всех он принцев краше, —

и ум, и честь, и капитал,

жизнь — золотая чаша.

Но в жизни принц совсем не тот:

то яхта неказиста,

то не дозрел эдемский плод,

то терпко мне, то кисло.

А что теперь? Совсем бела,

болезнями томима.

Любовь, наверное, была,

но проскакала мимо.

А, может, не конец ещё?

Пускай в глазах двоится,

румянец соскользнул со щёк,

в душе-то я девица.

Какое длинное вчера

Глаз не сомкнула до утра

перебирая чётки ночи.

Какое длинное «вчера»,

а «завтра» с каждым днём короче.

«Сегодня» мне не уловить,

оно — сейчас, теперь и ныне,

но нет его. И жизни нить —

струна маэстро Паганини.

Гордыня жжёт, хочу сама

струну терзать, своё играя,

под управлением ума,

не думая о кущах рая.

Такие звуки душу рвут.

Те, что даны мне изначально —

прекрасны, и к себе зовут,

хоть и звучат порой печально.

Мелодия — то плеск ручья,

то снега хруст, и треск поленьев,

движенье лунного луча

по тоненьким ветвям деревьев.

Скрипач чудесный ворожит,

но я и с ним веду сраженье.

Струна, срываясь, дребезжит

и рвётся вдруг от напряженья.

Високосный февраль

Рубеж февральский.

Скрытых

два очень нужных дня —

украденных, забытых,

пристреленных коня,

которых так загнали

метели и мороз,

что их на перевале

сменить не удалось.

Все ж до весны дожили!

Не принеси невзгод,

упорный, семижильный

наш високосный год.

Архангел Рафаил

В сиянье изумрудных крыл

с напитком жизни в чаше

велик архангел Рафаил,

пред Богом «предстояше».

Он перед Троицей святой

сам молит о спасении

всех страждущих. Несёт покой,

надежду, исцеление.

И в наших горестных мольбах

о здравии телесном

он видит, как нас крутит страх

перед судом небесным.

На крик о помощи спешит

к тому, кто верит свято.

Он Рафаил — «Бог исцелит»…

Зови, он будет рядом.

Он охладит горячий лоб

и, тронутый слезами,

своим крылом коснётся, чтоб

унять души терзанье.

Товиту он открыл глаза,

Товию был он другом.

«Бог исцелит», — так он сказал,

и в том он сам порука.

***

Лёд острей металла

гребни волн срезал…

Словно кот сметану

дождь его слизал.

Лёгким и беспечным

стало всё вокруг,

что казалось вечным,

всё исчезло вдруг.

Дни зимы суровы,

давят, как клешни.

Белые сугробы

по весне ушли.

А куда, не знаю,

смылись, во, дела!

Горка ледяная

в речку утекла.

Думали: до лета

снег не разгрести,

и, должно быть, где-то

он занёс пути,

только в одночасье

был пронзён лучом…

Март, Ярило, счастье,

мысли ни о чём.

Твори любовь

Когда лежишь без сна,

то всё твоё вниманье

зациклено на том,

что в жизни всё не так.

Бессонница дана

для слёз и покаянья,

чтоб болью и трудом

убрать золу и шлак

из плачущей души

и алчущего сердца,

посеять зёрна слов,

чтобы взошло добро.

Когда лежишь в тиши,

то мысленно усердствуй,

молись, твори любовь.

Тебе это дано.

Великий пост

Свеча в гранатовом плафоне.

В потире кровь, а не вино,

и серебро на черном фоне,

как в небо звёздное окно.

Пост покаянием целебен:

светло молиться и рыдать.

А благодарственный молебен

до Пасхи может подождать.

Раннее пробуждение

Не помолилась, уснула —

снилась бесовская дрянь.

Тапки свернулись у стула,

спят в предрассветную рань.

Спит телефон, не мигает,

только часы на посту.

Как часовые шагают,

честь отдавая кресту.

Крест в полутьме серебрится —

древо с распятым Христом.

Перекрестилась… Не спится.

Скорбно Великим постом.

В сердце предчувствие бьётся,

тихо, но боль всё острей.

Утро вздохнёт, улыбнётся.

Все-таки утро мудрей.

Сон, так, как приснился

Листочек из тетрадки…

Штрихи ложатся ровно,

и возникает море,

огромное, как мир.

И южный ветер сладкий,

волн бесконечных рондо,

и в голубом просторе

лишь облаков зефир.

Но карандаш проворно

ещё черту проводит,

и над чертой, как будто,

кардиограммы строй.

Уже не так просторно,

не море — речка, вроде.

Тот берег — цель маршрута —

двумерный город мой.

И шепчет мне художник:

«Вот так, одной чертою

мы море сделать можем

покорною рекой.

Так, будьте осторожны,

у вас в глазах читаю

восторг, — миры, мол, множим

уверенной рукой».

Смертельная красота

Хорошо у Снежной королевы

в ледяном сияющем дворце.

Сверху лёд и справа лёд, и слева.

У меня снежинка на лице

и не тают. Холодно и тихо.

Слово «вечность» сложено давно.

Нет часов, и нечему здесь тикать,

но понять нам это не дано.

Ничего не может измениться

в бездуховной гулкой пустоте.

Не живут здесь ни цветы, ни птицы,

всё застыло в вечной мерзлоте.

Но однажды в светлом уголочке,

где слегка подтаял снега слой,

появилась маленькая почка

на замёрзшей веточке сухой.

И оттуда не листок зелёный,

а шальной лазоревый цветок

брызнул, подарив мне, изумлённой,

аромата трепетный поток.

Думала, что от любви великой,

что в душе заиндевелой спит,

это чудо.

Глядь, то волчье лыко —

красота, что смертью всем грозит.

Птицы вешние

Апрель зазеленел чуть-чуть.

Оливковый прозрачный воздух

восторгом наполняет грудь.

И кажется ещё не поздно

пустить свои листочки в рост,

беря пример с кустов сирени.

Весна, идёт. Великий пост.

Свистят зарянки, как свирели.

Грачи вернулись и дрозды,

скворцы, о, как их чудно пение.

И в небе снова птиц кресты,

как Божие благословение.

***

Куда плыву, чего хочу,

о чём молю я Силы выси?!

Я не учу, и не лечу,

и не сужу чужие мысли.

Давно советов не даю,

поскольку очень мало знаю.

Перебираю жизнь свою,

порою путаю со снами.

А хочется не доживать,

а жить, любовь к Творцу лелея,

всё понимать и принимать,

и видеть свет в конце туннеля.

Мне маяка поможет луч,

когда отчаянно, неловко

средь штормовых лиловых туч

луны барахтается лодка.

Пасха

 
Батюшки на Пасху в красном одеянии.
Красное яичко я держу в руках.
Омывает душу дивное сияние,
то ли свечка красная, то ли Божий страх.
Исповедь, причастие, радость и тревога.
Сердце замирает, вопрошая вновь:
вдруг ты недостоин прикоснуться к Богу,
но отринь сомнения и впусти любовь.
 

«Бессильные строки…»

 
Бессильные строки
повисли, как жёлтые листья.
А как хорошо начиналось,
их строй зеленел.
Толкались до срока
метафоры, образы, мысли,
и солнце смеялось,
и день был прекрасен и смел.
 
 
И били стихи,
как пожарные струи тугие,
гудела строка,
напряжённая, словно струна.
Упрямы, лихи
были мысли, а ныне другие.
Одна ли руки,
с одного ли писала ума?
 

Молитва

 
Господь, даров всех прежде,
дай мне, молю я вновь,
лишь веру и надежду,
а я верну любовь.
Брожу в пустыне ныне я,
и на устах печать.
Прости моё уныние
и страхи, и печаль.
 
 
Дай мудрость и прозрение,
предупреди исход,
заботу дай, призрение,
возделай, дам я плод.
Всё выверну наружу
и вспомню все грехи.
Мне чистой сделай душу
и светлыми стихи.
 

Летняя ночь

 
Золотой фонарь погас,
полночь, тишина.
Удивлённый лунный глаз
зорко смотрит на
мир, очищенный дождём,
на вздохнувший сад.
После зноя капли в нём
на ветвях висят.
 
 
И деревья во дворе
в полуночном сне,
словно люстры в хрустале,
блещут при луне.
В голове такая муть!
После злой жары
можно выйти и вздохнуть.
Звёзды… комары.
 

Колеблющийся мир

 
В безмолвии лесном слышна едва
кукушка, что считает без запинки,
вздыхает ветер, да растёт трава,
да муравьи топочут по тропинке.
Колеблющийся нереальный мир
затягивает в сонную истому.
Но, вот, звенящий маленький вампир
вопьётся, и поймёшь: ты снова дома.
 

Кружева королевы Анны

 
Плела королева кружево —
трав и цветов сплетение.
рядом бряцал оружием
страж — из её сновидения.
С ним невозможно свидание,
так же и ужин званный.
Кружево — ожидание
для королевы Анны.
 
 
Стражник вдруг молвил слово,
вздрогнула королева,
палец она уколола,
кружево заалело.
Гневно нахмурив брови,
Анна взглянула смело.
Кружево с каплей крови,
выбросить повелела.
 
 
И разлетелись нити,
в поле цветами стали.
Нет в королевской свите
стража, угодного даме.
А в поле цветы действительно
чисты и благоуханны,
изящны и обольстительны
Кружева королевы Анны
 

Улетающая осень

 
Когда ты никому не должен,
и сам уже не ждёшь оплат,
то жизнь идёт, как мелкий дождик
с осенним настроеньем в лад.
Не то чтоб было скучно очень,
но фейерверков больше нет,
и улетающая осень
в один конец даёт билет.
 
 
И рад бы в рай, да не пускают,
жизнь всё тревожней и новей.
И молодость лежит кусками
на блюде памяти моей.
И липкий страх, что не успеешь
понять, простить, сам не прощён.
И не цветёшь уже, не зреешь,
но плод не падает ещё.
 
 
И даже в храм идти не хочешь,
поскольку ноги не идут,
глаза не видят. Призрак ночи
тихонько накрывает тут.
Но, удивительное дело,
когда в последний монолог
включаются душа и тело,
то на мольбу ответит Бог.
 

Напоследок

А было, всё, конечно, было:

и дальней дали мощный зов,

надежда — чайка белокрыла,

и трепет алых парусов.

Сейчас остались сериалы,

там жизнь, а ты здесь не причём.

Не паруса, а раны алы,

но кровь уже не бьёт ключом.

Сижу, пишу, судьбу итожу,

растительный остаток дней,

Но он, чем меньше, тем дороже

всей даже юности моей.

Ночь хищная

Не лепятся мысли в слова,

слова не сливаются в строки.

Ночь хищная, словно сова,

пытается выпить все соки

из бедной моей головы,

но там уже мало осталось

премудростей всяких, увы,

но в сердце есть самая малость.

Сердечная боль всё острей.

Излить бы страданье наружу

и спеть бы на кончике дней,

да так, чтобы тронуло душу.

Да так, чтоб она замерла

от мудрого точного слова,

а я бы опять обрела

надёжную жизни основу.

Оглушённые мысли

От тишины закладывает уши,

и хочется мне топать, и кричать.

При шуме мысли собственные глуше,

и от чужих их трудно отличать.

Они от словоблудья уползают

в пещеры мозга и таятся там.

И новость неожиданная, злая

ужом ползёт туда по их следам.

А в тишине все на простор стремятся,

и вкривь и вкось бегут, вперёд и вбок.

Беда — с собою в тишине остаться,

хотя, я не одна, со мною Бог.

Аномальная жара

Снять бы неподъёмную плиту

зноя, бурь магнитных и давленья.

Дождик высыхает налету,

не приносит людям избавленья.

Как от напряжения искрит.

Что с погодой? Просто наважденье,

или зной, пожары, лес горит,

или льёт и льёт до наводненья.

Нас пугают градом и грозой,

а ещё неведомым торнадо.

Где наш дождик ласковый, косой,

светлый и грибной, какой нам надо?

В мире столько ненависти, зла —

этим силы выси недовольны.

А быть может, пепел и зола —

это климатические войны?

Светлая седмица

Суета и хлопоты,

дел невпроворот.

То одно прохлопал ты,

то наоборот

сделал что-то лишнее,

не о том радел,

и скворчишь яишнею

на сковороде.

Неудачи-промахи

скроет новый день.

Аромат черёмухи,

белая метель.

Песни, развлечения,

пирамиды слов.

Мчишься по течению

праздничных столов.

Всё не то, что надо нам,

в жизни смысл в ином…

В храме пахнет ладаном,

хлебом и вином.

Светлая седмица

и пасхальный глас.

На год плащаница

спрятана от нас.

Птичий переполох

Тенистый сад с отдушинами в кронах,

пятнистый, словно золотой олень,

он в трелях птиц и в голубиных стонах,

в пророчествах кукушки целый день.

Ещё петух соседский донимает,

а иногда всеобщий птичий грай,

когда дозором ястреб пролетает,

и птицам страшно за уютный рай.

Тогда пичуги, разные такие:

зарянки, трясогуски, воробьи,

взлетают стаей, яростные, злые,

и, кажется, кричат: «Лови, лови!».

И даже кошка, хищно изгибаясь,

на ястреба шипит, раздув бока.

И ястреб, изумлённо озираясь,

уходит по спирали в облака.

Три чувства

Утро в праздничном платье

машет веером-спектром.

Море вышито гладью

и проглажено ветром.

Над волнами восходит

пестрокрылое лето.

А всего-то в природе

только три моноцвета.

Красным, жёлтым и синим

все составлены краски.

И легко, без усилий

мир расписан, как в сказке.

Есть всего-то три чувства,

иль отсутствие оных.

Сочетать их — искусство.

Три извечно знакомых.

Это Вера с Надеждой

и сестрою Любовью,

остальное всё между

сном, восторгом и болью.

Три кита, три основы,

три луча, и рассеются

все обиды и стоны,

коль стоит на них сердце.

***

Цирк «солей» теней и света —

мир, ведь он таков.

Варятся в бульоне лета

клёцки облаков.

Где-то там песчинки-птицы…

Не понять с земли,

то ли в небесах синицы,

то ли журавли.

Птиц небесных легкокрылых

мне не уцепить.

Попугайчик есть, чтоб было

с кем поговорить.

Тёмен памяти колодец,

пот течёт со лба.

Сердце как канатоходец,

а манеж — судьба.

Всё в зелёном

Стих звук стихов, речей.

Я сердцем уловила

зеленый свет свечей

сквозь крылья Рафаила.

Зелёный свет лампад,

как непривычно это.

Весь мир, как виноград,

и нет другого цвета.

Зной

Широкополая шляпа

скрыла морщины лица.

В небе заклинило клапан,

льётся жара без конца.

Варится в солнечной лаве

город, как плавленый сыр.

А тротуары, как пламя,

не погуляешь босым.

Впрочем, не принято это.

Тело зажато в тиски,

шляпы, панамы, береты,

туфли, кроссовки, носки.

Люди сосисками в кляре

просто сгорают в огне.

Я же, как скрипка в футляре,

не прикоснуться ко мне.

Огонь в печи

Шумно дышит огонь в печи,

будто долго сюда бежал,

будто кто его научил,

как раздуть здесь большой пожар.

По поленьям он скок-поскок,

но надёжная держит печь.

Метит маленький уголёк

в щёлку выскочить, дом поджечь.

Ты руками его не тронь!

За щипцами скорей бегу.

Подарил Прометей огонь

нам на радость иль на беду?

Я подолгу в огонь смотрю,

вижу в пламени всё подряд:

то жар птицу, а то зарю,

то вдруг рукописи горят.

Тоска по дальней дороге

Я много ходила

и ездила много.

Надежда и сила

большая дорога.

В ней столько отрады,

и счастья в надежде.

Не знала преграды

к хождению прежде

Зимою и летом,

далёко и близко.

Вставала до света

от гнусного писка,

от звона будильника,

тряски дорожной.

И от подзатыльника

мысли тревожной.

Путей километры

отмерены мною.

В компании ветра

одна и с толпою,

в снегу и в пыли…

Где вы резвые ноги!?

Стучат костыли

по знакомой дороге.

Босиком

Я по тропочке бежала,

вдруг в траве как будто жало,

или лезвие кинжала.

Ранку я рукой зажала

и от боли завизжала.

Пряталось в траве стекло,

много крови истекло,

а вокруг… вокруг цвело,

от ромашек всё бело,

и от сердца отлегло.

Вот, бегут ко мне друзья,

и ругаясь и дразня:

«Босиком ходить нельзя!

Были где твои глаза?

Надо чистить всё. Кто за?

Мусор мы собрали тут.

Путь упругий, как батут,

стал приятен, хоть и крут,

по нему к реке идут.

Не пропал наш дружный труд.

Забытые качели

Качели качнулись

и будто очнулись

от долгого сна.

Им видится лето

когда-то и где-то,

а, может, весна.

Цветная истома,

сирень возле дома,

дурашливый пёс.

Старик и старушка,

в качалке подушка

и ветер вразнос.

И дети бежали,

но словно скрижали

пред ними врата.

Начертаны знаки,

такие, чтоб знали,

что дверь заперта.

Но вырвались дети,

и где-то на свете,

должно быть, живут.

Пустынно. Лишь ветер

качели заметил,

забытые тут.

Пост прост

Кашка с барашком,

в чашке бражка,

большой глоток,

да сала шматок.

Вдоволь кормёжка:

с мясом окрошка,

колбас букет —

это обед —

вкусен прост,

но не в пост.

А в пост до обеда —

только беседа.

На воде кашка

с квасом чашка,

ещё лук от ста недуг,

да ещё чернушка,

уже пирушка.

Огурчик сбоку,

и слава Богу.

Ведь завтра опять

с мясом хлебать.

Сны под яблонями

Под яблонями тень,

такая, что не снилась

ни в парке средь аллей,

ни под защитой штор.

Под яблонями тень,

а дальше там — плюс тридцать,

и мне всего милей

под яблоней, но чтоб

корзинки на столе

с крыжовником и вишней,

и тонкий запах роз

и скошенной травы.

И есть ли на земле

прекраснее и выше

снов, тех, что довелось

увидеть средь листвы.

Грёзы

В сильную жару спасает мокрый платочек, накинутый

на плечи.

Гнетёт нас жара аномальная,

не спрятаться, не превозмочь.

И снится мне небо хрустальное

и звёздная, зимняя ночь.

И я, как Атлант, подпираю

плечами холодную твердь,

и в двери заветного рая

пытаюсь, как нитку, продеть.

Проснулась, а шея в истоме.

Сон в руку. Вдруг сказано в нём,

что быть мне и в жизни, и в доме

хозяйкой, пророком, вождём.

Сон странный, но где же источник

гордыни иль просто вранья?

Да это же мокрый платочек

на шее спасает меня.

победе не бывать.

Светлячок и лучник

В далёкой-далёкой стране,

где горные жмутся отроги

к большой океанской волне,

там водятся единороги.

Лучатся при полной луне

бока изабелловой масти.

В далёкой-далёкой стране

выводит птенцов птица счастья.

В далёкой-далёкой стране

живёт удивительный лучник,

и светится ночью в окне

его светлячок-неразлучник.

Он тоненький лучик-иглу

направит к случайному телу,

и лучник пускает стрелу

ну, скажем, в прекрасную деву.

.

И где бы она ни была:

на небе, на море, на суше,

его золотая стрела

пронзает спокойную душу.

Вливается в сердце печаль,

и голос зовёт её странный,

и дева поёт по ночам

о дальних неведомых странах.

И видится ей светлячок

то ярко, то будто в тумане.

Зелёный его маячок —

таинственный свет в океане.

Но, вот, промелькнула стрела

и юношу вдруг поразила.

Внезапно и больно вошла

в него неуёмная сила.

В любом уголочке земли

встречаются странные люди:

что рядом — не видят они,

а что далеко — как на блюде.

И в творчестве — жизни их суть,

его драгоценны мгновенья.

Волшебные стрелы несут

и боль, и восторг вдохновенья.

Не дремлет чудесный стрелок,

творит своё светлое дело.

На запад, на юг, на восток,

на север летят его стрелы.

Зовут его просто — Талант.

О, сколько поэтов открыл он!

Живут они с Музою в лад,

с подругой его легкокрылой.

И если он ранит кого,

то Муза певца утешает,

и дует на раны его,

красивые мысли внушает.

И песня течёт и течёт,

плодятся певцы повсеместно…

А что это за светлячок

пока никому неизвестно.

Надкушенная луна

Отдёрнула я штору, осветилась

лампадой ночь, и, разгоняя сны,

в моё окно немедленно вкатилось

надкушенное яблоко луны.

Доела бы, да помню наказанье

двоим, что съели вожделенный плод.

И всё-таки я ем его глазами —

и наслаждаюсь, и не вяжет рот.

Вкушать одной! Какой сюжет унылый!

Вдвоём же — от греха на волосок.

А может быть, там, в небесах,

мой милый,

ты первым откусил его кусок.

***

А что мне будет за мои грехи?

Пусть чистят душу, жгут её до дыр,

но я и там хочу писать стихи,

через живых передавать их в мир.

О листочках

Белый лист в моей тетради…

Их всего-то ничего.

Я заполню все их ради

вдохновенья моего.

Жёлтый лист под ноги ляжет,

на плечо мне упадёт,

зашуршит и грустно скажет,

что его лишь тленье ждёт.

А в тетради строчки, строчки,

здесь и грех и благодать.

Повезло тому листочку,

что закладкой лёг в тетрадь.

Ночные мысли

Бессонница такое дело…

и наказание, и дар.

Лежит расслабленное тело,

а в сердце буря и пожар.

В дневной привычной круговерти

не время думать о душе,

не чувствуешь дыханье смерти,

ты весь в делах, на кураже.

И доползаешь до постели,

когда наполовину спишь,

и мыслями ты еле-еле,

как под наркозом шевелишь.

И вдруг, все дамбы прорывая,

закрутит их водоворот.

Горят мосты, торчат лишь сваи,

и лопнет голова вот-вот.

Мелькают яркие картинки,

пророчат завтрашние дни,

и прошлых лет цветные льдинки,

глядь, и оттаяли они.

Всю жизнь рассматриваешь в лупу,

и каждый грех — в душе игла.

И видишь, как бездарно, глупо

и как безбожно ты жила.

Уже не хочешь сном забыться,

и молишь, чтоб тебя Он спас,

покаяться и причаститься

позволил бы в последний час.

И кажется ещё не поздно

в судьбе хоть что-то изменить.

Становится светло и звёздно…

Держусь за жизненную нить.

***

Живого я не ревновала.

Зачем живого ревновать!?

Ведь можно местью до отвала

насытится и смаковать.

С покойником совсем иначе:

не плюнуть дерзостно в лицо,

не дать его монетой сдачи,

не бросить под ноги кольцо.

Всё поздно! Не даётся мщенье.

И я тихонечко скулю.

И не о мщеньи, о прощеньи

Тебя, о, Господи, молю.

Нечаянные звуки

Колдуют чувственные руки

над глюкофоном, не спеша,

дрожат нечаянные звуки,

так, видно, кается душа.

И мысли — трепетные тени,

выстраиваясь в длинный ряд,

в необычайном единеньи

с душой и телом состоят.

***

Любви и ласки требуют сады.

Ромашка дразнит: любит иль не любит,

лилейник раскрывает жёлтый клювик,

зовёт и просит солнца и воды.

Любви и ласки требует душа.

Чем оплатить могу такую милость,

что Божьим светом вся она омылась,

и замерла, от счастья чуть дыша.

Его заботы требуют сердца,

жару переживаем и морозы.

И нашей жизни все метаморфозы:

и боль, и беды по любви Творца.

О клонах

Мы клонируем оболочки,

изготавливаем скафандры.

Всё на месте, глаза и почки.

мы сумели и бьём в литавры.

Мы любимых своих размножим,

клоны будут сменять друг друга,

как две капли на них похожи.

Нам теперь не грозит разлука.

Мы любимых своих размножим.

Внешне копии — безупречность.

Только душу вложить не сможем,

души их не вернёт нам вечность.

Старые вещи

Не вечны вещи, так или иначе

стареет всё, свой отживая срок.

И кое-что ссылается на дачу

в истории семейной уголок.

Тут кресла устаревшие, но крепкие.

Обшивку кот порвал, не кот, а рысь.

И под навесом меж лучком и репкою

они стоят, как тут и родились.

Диван вместит четыре человека,

и можно спать хоть вдоль, хоть поперёк.

На окнах тюль, ему уже два века,

от царских дней, от бабушки звонок.

Дорожка: по канве —

болгарский крестик.

Младенцем возлежала я на ней.

Не знаю, от кого мне этот вестник,

откуда он дошёл до наших дней.

Здесь книжный шкаф,

родительские книжки.

Мы не читаем, гладим переплёт.

А вот и наш «видак»,

уже отживший,

теперь он с патефоном рядом лёг.

Я сплю под одеялом нашей бабушки,

что ей отец на свадьбу подарил,

и мне тепло,

я слышу: «Баю-баюшки»,

и засыпаю под шуршанье крыл.

Цветы

Незнакомы и знакомы

в ослепительной красе

голубые анемоны

в перламутровой росе.

У цветов сплошные форсы,

нужен к каждому подход.

Восхитительные флоксы

розовеют на восход.

Аквилегия полита,

хоть давно уж отцвела.

И жужжит у аконита

в каждой туфельке пчела.

Что цветы, друзья ли наши?

Ведь недвижны и тихи.

Но цветут пышней и краше,

если им читать стихи.

Август

Последняя декада лета

так несказанно хороша,

нет жародышущего бреда,

и опалённая душа

уже отходит постепенно

от зноя, духоты и мух.

И волны флоксов белопенных

наш умиротворяют дух.

Когда пылающая юность

умчится, молодость за ней,

когда, вскипая и волнуясь,

отступит океан страстей,

и долгожданная прохлада

обнимет утомлённый ум,

поймёшь, что делать было надо,

каких держаться дел и дум.

Последняя декада лета…

Какой пугающий покой!

Ещё вполне хватает света,

и дождь ещё не льёт рекой.

глаза ещё глядят, и пальцы

перо стараются держать,

но мы в иное новобранцы,

и прошлому нас не нагнать.

С какою робостью глядим мы

за ту черту, за горизонт.

Душа и память в нас едины,

достигнут ли они высот,

где тишина и нет страданья?

А что же, собственно, там есть?

Хвала Творцу? Рукоплесканья?

Или опять трудов не счесть?

Последняя декада лета,

Спас третий по календарю,

я долго-долго, до рассвета

на суперлуние смотрю.

Ловлю глазами звёзд паденье,

где млечный путь горит огнём.

Ещё один мой День рожденья

отмечу звёздочкой на нём.

В день рождения

Благословенный август на Руси:

и первый, и второй, и третий Спас.

Как радует и вдохновляет нас.

ликуем мы, его дары вкусив.

Янтарный мёд, библейские плоды,

ореховый ядрёный аромат.

И каждый, как дитя, подаркам рад,

хоть пост, и нам совсем не до еды.

Был воздух, как звенящая струна,

день яблоком катился наливным.

В Преображенье полная луна

всех окатила светом голубым.

И Млечный путь —

далёкий звёздный тракт.

Последний летний день уходит. Тих

мой День рожденья! Я стою у врат

вдруг эта осень мне откроет их?

Сонет

 
Идёт какой-то очень тихий дождь,
как будто слёзы из закрытых глаз.
Волной по сердцу пробегает дрожь,
когда берёшься вдруг за парафраз.
 
 
За пересказ безрадостной судьбы.
Но чтобы всю её пересказать,
понадобится только строчек пять
неярких, незатейливых, увы.
 
 
Ведь в книге жизни
длинной, как река,
ни солнца нет, ни звёзд, ни маяка.
Но если пересказ зарифмовать,
то сможет он стихотвореньем стать.
 
 
А, может, ради этих скудных строк
привёл меня на землю мудрый Бог.
 

Колесом дорога

 
Птицы вольные летели
над моею головой.
Белокрылые метели
замели пути домой.
Тучи чёрные сгущались
над родимой стороной.
люди ратные прощались,
уходя на смертный бой.
 
 
Колесом дорога,
меч возле порога,
копытами бьёт
мой конь у ворот.
Колесом дорога,
мой конь у порога.
Я отстою нашу Русь
и с журавлями вернусь.
Я отстою нашу Русь
и с журавлями вернусь.
 
 
Отоснилось, отмечталось
беспечальное житьё,
только в памяти осталось
имя тонкое твоё.
Сосны красные качались,
обнимая нас с тобой.
Люди ратные прощались,
уходя на смертный бой.
 
 
Колесом дорога,
меч возле порога,
копытами бьёт
мой конь у ворот.
Колесом дорога,
Мой конь у порога.
Я отстою нашу Русь
и с журавлями вернусь.
Я отстою нашу Русь
и с журавлями вернусь.
 
 
Как съезжались побратимы,
строя доблестную рать,
чтобы от земли родимой
чёрных ворогов прогнать.
Рядом жёны волновались,
дети малые — гурьбой.
Люди ратные прощались,
уходя на смертный бой.
 
 
Колесом дорога,
меч возле порога,
копытами бьёт
мой конь у ворот.
Колесом дорога,
Мой конь у порога.
Я отстою нашу Русь
и с журавлями вернусь.
Я отстою нашу Русь
и с журавлями вернусь.
 

Театр теней

 
Это осень грустит
на прощальном своём представленьи.
На экране окна
выраженья не видно лица.
Если мир мой — театр,
то театр — это мир, без сомненья.
Мы лишь тени, лишь тени,
великой задумки Творца.
 
 
Это осень грустит,
это ветер свистит,
это тени скользят по стене.
То ли сказочный лес,
то ли поле чудес,
то ли всадник на бледном коне.
Ворох ярких огней,
шорох старых аллей —
то театр теней, теней.
 
 
В дивном царстве теней
спят цветные подвижные куклы.
убирает в сундук
их уставший актёр-кукловод.
отгремели фанфары,
и только шаги его гулко
отдаются в тиши.
А на улице дождик идёт.
 
 
Это осень грустит,
это ветер свистит,
это тени скользят по стене.
То ли сказочный лес,
то ли поле чудес,
то ли всадник на бледном коне.
Ворох ярких огней,
шорох старых аллей —
то театр теней, теней.
 
 
В дивном царстве теней
отмечталось волшебное действо,
стихли музыка, смех,
и погас утомлённый экран.
Вот и кончилась сказка,
и только ожившее детство
за актёром спешит
по его неостывшим следам.
 
 
Это осень грустит,
это ветер свистит,
это тени скользят по стене.
То ли сказочный лес,
то ли поле чудес,
то ли всадник на бледном коне.
Ворох ярких огней,
шорох старых аллей —
то театр теней, теней.
 

Последний лист

 
Сентябрь ещё не золотом картинка,
но день уже давно пошёл на спад.
Осенний лист на тонкой паутинке
вращается, как будто акробат.
 
 
Один из первых он покинул древо
и с любопытством устремился вниз.
Он долго был как все, но надоело,
между землёй и небом он повис.
 
 
Потом другие опадут листочки,
уснёт и древо, будет видеть сны.
Последний лист, он до конца, до точки,
вцепившись в ветку, будет ждать весны.
 

Возвращение с дачи

 
Я уеду в апреле,
коль позволит погода,
где кудрят гиацинты
и цветёт первоцвет.
Может, на две недели,
может быть на полгода
кану я в лабиринте
тихо прожитых лет.
 
 
И до первых морозов
буду я недоступна
ни врагам, ни подругам.
Нет досужих звонков,
нет известий. Лишь грозы,
как шаманские бубны,
заморочат, закружат,
сдвинут горы веков.
 
 
Я вернусь на закате,
в день, какой неизвестно.
Город станет не близок,
поскорей бы весна.
Скину дачное платье,
сяду в мягкое кресло,
я включу телевизор
и… пойму, что одна..
 

Страна любви

 
В стране фантазии и грёз
живут ушедшие любови.
Одна средь ароматных роз,
а у другой — крапива вровень
с крыльцом.
Не выбежать во двор,
и потому-то бесконечно
перебирают давний спор,
те, кто явил её навечно.
 
 
Не счесть любовей у людей:
большие, маленькие очень…
Бывают светлые, как день,
бывают тёмные, как ночи.
Одну и разглядишь с трудом,
другая — в радужной одежде
идёт, большая, словно дом,
и озаряет всё, как прежде.
 
 
Любови тусклые, они,
касаясь риз её богатых,
светлеют, вспоминая дни,
когда им тоже были рады.
Порой стучит, хлебнувши бед,
сюда корысть и похоть злая,
в стране любви им места нет,
изгнали их, я это знаю.
 
 
Над этим миром, там, где вновь
теплеют все воспоминанья,
горит, горит одна Любовь,
огромная, как мирозданье.
Она распахнута крестом,
и нет ей ни конца, ни края.
Обиды, слёзы, боль и стон
исчезнут, в той любви сгорая.
 

«Беленькие лилии…»

 
Беленькие лилии,
жёлтые кувшинки.
На ладони линии,
на листе прожилки.
Как бы прыгнуть с лодки,
да набрать букет?
200 граммов водки,
и сомнений нет.
 

Шутка

 
На двуспальные качели
возлегли и, развалясь,
под присмотром старой ели
дремлем: я и кот мой — Ясь.
«Мур, мур, мур», — он мне на ушко,
у меня же сон глубок.
Видно, лечит он старушку,
массажируя мне бок.
 
 
Пояс из собачьей шерсти
вылечит радикулит,
только он, вы мне поверьте,
лапками не шевелит.
Да и лапок нет в помине,
ни усов и ни хвоста.
Лечит пусть меня отныне
рыжий Ясик — милота.
 

Оброненные строки

 
Философам и гениям-поэтам
диктуют мысли-строки небеса.
Совместный труд их освящён заветом,
они уже не могут не писать.
Несут стихи им ангелы от Бога
охапками, не обхватить рукой.
И всё в них гармонично и глубоко.
К любимцам славы дар течёт рекой.
 
 
Упала строчка, может затеряться,
но чтоб не затерялась, — подберу
и постараюсь в сути разобраться.
Посильно ль это моему перу?
Упала строчка, не вернуть потери.
Для гения заметен ли изъян?
Любуюсь ей, играю с ней и верю:
мне не случайно это образ дан.
 
 
И я его приму и обогрею,
усыновлю, удочерю слова,
их сделаю богаче и добрее,
и полюблю, ведь я им жизнь дала.
И пусть мне перепало так немножко, —
спасибо и за этот дар. Хвала!
Так грустный пёс своей считает крошку,
упавшую с господского стола.
 

Гордыня

 
Какое равенство, какое
меж родом женским и мужским!?
Меж теми, кто желал покоя
и кто во всём противен им.
Между царями и рабами,
меж тварью светлой и иной,
меж умными и дураками,
между Христом и сатаной!?
 
 
А он — противник высшей власти
горой за равенство стоял.
С кем, раздираем гордой страстью,
хотел равняться!? Кем он стал!?
Быть равным Богу, не иначе.
Свобода! От кого, чего?
Не тварью, не рабом, тем паче,
быть, а подобием Его!
 
 
А, может, даже выше Сына
сесть вместо Бога на престол!?
Бесовская ярится сила,
но побеждается крестом.
А крест, он ничему не равен,
и нет свободы от него.
Блажен, кто чист, любовью ранен,
и плачется ему легко.
 

Лазурит

 
Почему, не пойму,
не подвластен уму
синий камень с искринками звёзд.
Если долго смотреть
в полуночную твердь,
то увидишь в грядущее мост.
 

Всему своё время

 
Мир всё тесней,
всё меньше слов,
и карусель — вразнос.
Сезон дождей,
сезон снегов,
сезон весенних гроз.
 
 
И дальше —
солнечный удар,
и лето как вулкан.
А дождик,
как великий дар,
как праздничный бокал.
 
 
То, что сейчас
мы очень ждём,
то завтра ни к чему.
Пустились в пляс
мы под дождём,
как дети. Почему?
 
 
Всё хорошо
в свои лета,
в свой день, и даже час.
А дождь прошёл,
горит звезда,
надеждою лучась.
 

Расписная осень

 
Ветрами и дождями,
и солнечными днями
осенние богаты закрома.
Рябиновые кисти
на фоне жёлтых листьев
горят, как золотая хохлома.
 
 
Где озеро лесное —
зерцало голубое —
лежит посередине октября,
среди берёз и сосен
живёт колдунья-осень,
и в зеркало то смотрится заря.
 
 
А я застряла где-то
меж осенью и летом,
мне время бы пустить наоборот.
Ну, что тянуть резину,
ведь не вошедши в зиму,
ты никогда не встретишь Новый год.
 

Утро

С колокольного звона

начинается радостный день.

Он из города сонного

прогоняет полночную тень.

Я, молясь спозаранку,

наполняюсь любовью святой,

как кувшин самарянки

драгоценной живою водой.

Борьба с гневом

Соберу любви остатки,

словно крошки со стола.

Как же славны, как же сладки

мысли, чувства и дела.

Ими я укрою душу

от обмана и вражды.

Рвётся ненависть наружу,

ей глаза обожжены.

Видит только пламя злое

гнев, что вырваться готов,

и покрытые золою

пепелища городов.

И склоняясь к изголовью

Ангел шепчет: «Добрым будь!

Между гневом и любовью

состраданье не забудь».

С Новым годом!

Над горами, над лесами

то не облачко плывёт.

Это сани, чудо-сани,

и сидит в них Новый год.

Мы его с надеждой встретим,

он ведь нас не подведёт.

Пусть он будет добр и светел,

и удачу принесёт.

Пусть у вас глаза лучатся,

и горит огонь в крови.

С новым годом, с новым счастьем!

Всем надежды и любви!

2025 год

Не к спеху

Живу еле-еле.

Не к спеху

уже мне. Тихонько иду

вперёд по январскому снегу,

упавшему в прошлом году.

За мною вчерашняя свита —

деяний и мыслей поток.

В них прошлое с будущим свито,

как спутанных ниток моток.

Я памяти больше не верю,

ей сон или явь — всё равно,

всё бьётся в закрытые двери.

Зачем? Позабыла давно.

Но если закрылась входная,

большая, парадная дверь,

то где-то открылась другая,

доступная, новая. Верь!

А время — прыжки и ужимки,

впритык колыбелька и гроб.

Летят недотроги-снежинки

в большой прошлогодний сугроб.

Северо-Западу Москвы

Я здесь живу! Всё кажется привычным,

но всё же удивляет каждый раз

Северо-Запад, округ наш столичный:

Москва за нами, в прошлом и сейчас.

Суровый танк стоит у префектуры,

как знак нелегких боевых побед.

И ополченцев строгие фигуры —

дань героизму москвичей тех лет.

Они идут судьбе своей навстречу,

и знают: город — это крепкий тыл.

Здесь маршал Жуков был увековечен,

гранитной глыбой Карбышев застыл.

Северо-Запад — за его плечами

в Победу нашу ощутимый вклад.

«Дорога жизни» здесь брала начало,

обозы шли в блокадный Ленинград.

Где нынче нам до боли всё знакомо,

зенитчики в войну бои вели.

Здесь проходили танки Катукова,

панфиловцы на ратный подвиг шли.

Не все из них вернулись с поля брани,

они стояли насмерть, как броня.

Мы помним всех: кто был убит и ранен,

кто не дожил до нынешнего дня.

А тем, кто жив сегодня —

честь и слава.

Они отбили город наш родной,

остановили огненную лаву,

спасли страну, закрыв ее собой.

Наш округ в сине-изумрудной гамме,

дома, дороги строит и мосты.

Мост Живописный

с красными ногами —

он стал визитной карточкой Москвы.

Ученый округ мудрость не утратил,

слывёт поэтом, водником, бойцом.

У каждого района свой характер,

вот, Щукино с курчатовским лицом.

А Хорошёво-Мнёвники — строитель,

недаром на гербе его бобёр.

Есть в Строгине — Матронушки обитель,

здесь монастырский не смолкает хор.

Сеть стадионов на любые вкусы,

для молодежи выбор есть у нас.

И школы здесь, и колледжи, и ВУЗы,

РХТУ, МИЭМ, МТУСИ и ГАСК

Идёт по СЗАО путь

речной наш главный.

По шлюзам этот путь неотразим.

Москва-река любимая, и славный

Канал Москвы, мы так гордимся им.

Здесь тушинские мощные заводы,

и парк культуры, и театр Гжель!

Прекрасно всё, и улица Свободы

и в субмарине, надо же, музей!

Самый зелёный округ — повод веский,

чтобы любить его и славить так.

Что сердцу ближе, парк ли Москворецкий

иль в Куркино большой природный парк?

Милее нет Серебряного бора!

Вот, если только наш ландшафтный парк,

что в Митине. Нет, не допустим спора.

У нас весь округ — просто город-сад.

Но в то же время, знаем — враг не дремлет,

на фронте наши воины-сыны

воюют за поруганную землю,

и нас оберегают от войны.

Мы ждём их,

пишем письма, шлём подарки.

Их именами, что несут нам свет,

мы назовём и улицы, и парки,

они продолжат славу прошлых лет.

Прекрасный округ, лучший среди равных,

для москвичей, что проживают в нём.

Мы помним о вчерашних ветеранах,

сегодняшних бойцов с победой ждём.

Зимнее солнце

«Пиши о том, что на душе!».

А на душе сплошные сказки.

Жизнь в каплю собрана уже,

реальность потеряла краски.

Но выйдет солнце из-за туч,

и в этой капле отразится

его живящий дивный луч

и станет вдруг пером жар-птицы

.

Когда ты между

В больнице чаще вспоминают Бога,

с утра до ночи думают о Нём.

Что в здравии упрятано глубоко,

то в немощи горит святым огнём.

Любовь к Нему пылает и надежда,

и вера вырастает до небес.

Когда: вот жизнь — вот смерть,

пока ты между,

ждёшь милости Его, а не чудес.

Глюкофон

«Дон-динь-дон» не «трам-там там»,

знаю суть уже я.

Глюкофон не барабан,

не висит на шее.

Барабан — весёлый друг,

не копнёт глубоко.

Глюкофон вздохнёт и вдруг

в нём услышишь Бога.

Утро понедельника

Омерзительно пискнула дверь,

будто ей наступили на хвост.

Утро, будто разбуженный зверь,

вдруг во весь поднимается рост.

Дождь со снегом… не выдержит зонт.

Человек, он сильнее зонта,

он идёт, хоть тревожен и зол.

и не видит у двери хвоста.

***

Льётся исповедь в уши,

словно речка в пещеру.

И в небесные сферы

отправляются души.

Мимолётное счастье!

Век безгрешно бы жить!

Но ведь будем грешить…

сразу после причастья.

Взгляд в зеркало

Не надевайте старые наряды,

они потянут в прошлое, назад.

Взгляд в зеркало,

и снова с вами рядом

измены жгучей пережитый ад.

Прощанья боль, любимого утрата.

Да мало ли чего ещё всплывёт

такого, что и вспоминать не надо.

А, впрочем, всё и так во мне живёт.

Иду на взлёт

Февраль уходит со двора,

ты слышишь свист?

Февраль уходит со двора

танцуя твист.

Метель метёт. Туда-сюда

снежинок рой.

От зимней дрёмы нет следа,

и ты герой.

И синь, и снег — восторг глазам,

сияет лёд.

Душа всё ближе к небесам.

Иду на взлёт!

***

Весь день мы купались в снегу,

на санках съезжая с горы.

Но к вечеру, встретив пургу,

мы в спячку легли до поры.

А в полночь явилась весна,

но мы проглядели, увы,

на синем экране окна

весёленький смайлик луны.

Зарисовка с натуры

Она лежала в розовом гробу

в оборочках, на зависть погребенным.

Несли тихонько Божию рабу

четыре молодца в перчатках белых.

Весенний день заплакать был готов,

смотрели люди сверху из окошек.

Казалось, что несли букет цветов,

ведь ткань была весёлая в горошек.

***

— О чём ты плачешь? Ревность, злость,

сиюминутный обиды,

иль то, на что имела виды

заполучить не удалось?

— Нет, просто жалко прошлых лет,

над ними проще посмеяться.

Не плачу я, глаза слезятся,

в них бьёт уже нездешний свет.

Одним глазом

После сна придёшь в себя к обеду,

сны отсеешь, что попали в явь,

проведёшь сама с собой беседу,

и живи, молись и Бога славь.

А в душе идут дожди, и слякоть,

там не прибиралась много лет.

Глаз один умеет только плакать,

но второй ещё глядит на свет.

Что-то перед будущим робею.

Мысли то в огне, а то в снегу.

Сочинять стихи ещё умею,

а читать их больше не могу.

Ничего, пускай живут в эфире,

пусть летает мысль, момента ждёт.

Может быть, кому-то в этом мире

вдруг случайной строчкой упадёт.

.

На краю

Мир катится в пропасть

две тысячи лет.

Мир катится в пропасть,

спасения нет.

А пропасть смердящая

жаром полна.

Планета пропащая —

гибнет она.

Раз было начало,

то будет конец,

и это печально.

Небесный Отец

один безначален

и вечен, а мы

толпою отчаянно

рвёмся из тьмы.

Пусть даже в геену

отправит нас Бог,

недобрых, надменных.

Наш грех так глубок.

Пусть вопль истошный,

боль в вечность длиной,

но разум ничтожный

пусть будет со мной.

Пусть пламя, но всё же

надежда во мне:

змеиная кожа

сгорает в огне,

грязищу и копоть

сдирая с сердец…

А вечность, должно быть,

имеет конец.

Три слепца

Быль

Жили вместе три слепца.

И не то чтоб до конца

потеряли белый свет,

но того, что было, нет.

Вот один (или одна),

стоя около окна,

глянул ненадёжным окон,

показалось — мимо окон,

кто-то едет, иль идёт,

или ветер пыль метёт.

Едет! А на чём — вопрос!

«Вижу пару я колёс.

Это же велосипед,

только маленький. Иль нет?

Тут второй слепец ему:

«Что тут думать, не пойму!

За окном бывает всяко.

Это же идёт собака.

Видишь, в бублик свёрнут хвост,

только встала в полный рост»

«Нет. Какой же это пёс!? —

третий тихо произнёс —

и протёр свои глаза, —

«Это кажется, коза.

Впрочем, не коза — баран,

брюхо, словно барабан.

Бубликом не хвост… ага,

Это спереди рога.

значит, тот баран идёт

как-то задом наперёд.

Разбежится и тогда

вдарит рогом в ворота.

В общем, непонятный зверь».

Вдруг стучится кто-то в дверь.

Это к ним походкой твёрдой

подошёл слепец четвёртый.

Радостно его встречают,

бублики принёс он к чаю.

Связка целая — она

сзади — спереди видна.

Перевязью, (вам подсказка),

на плече висела связка.

Бублики — вот суть вопроса:

хвост, рога или колёса.

Он взглянул подслеповато,

«Что-то много вас, ребята!

Тут и дамы в кринолинах,

И бойцы в шинелях длинных.

Целый полк идёт ко мне».

А это фото на стене!

А потом слепцы в запале

кто что видел, рассказали.

Про огромную собаку,

про барана — забияку.

И про то, что чьи-то дети

ездят на велосипеде.

И что в доме у друзей

полна горница людей.

Слухи разнесли соседи,

ходят, мол, вокруг медведи.

Там идёт на них охота,

и людей сбежалась рота,

им навстречу (без обманов),

стадо целое баранов.

А пастух-то, о-ё-ёй,

кто-то с пёсьей головой.

Огорчаются слепцы:

«Вот, соседи молодцы,

столько видели чудес,

а для нас весь мир исчез.

Случай тот нам не знаком,

хоть случился под окном».

Женщинам поздних лет

Уже не девочки, конечно,

а дамы серебристых лет.

Но мы и внутренне и внешне

живём и излучаем свет.

И в этом свете можно греться

и заряжаться от него.

Распахнутое людям сердце

ценней имения всего.

Пусть не всегда плясалось, пелось,

не все мечтания сбылись,

но чуткость женская и зрелость

с великой мудростью слились.

На нас не только дом, где дети,

и милых внуков шум и гам,

нет ничего на этом свете,

что было б не под силу нам.

Не знаю, как там, в дальних странах,

а в наших дамах удальство.

И даже среди ветеранов

активных женщин большинство.

И мы — давно сироты, вдовы

уже прабабушки порой,

поём о молодости снова,

и за любовь стоим горой.

Домой

Мне на искры костра,

что на звёзды смотреть.

И печаль так остра,

и тоска, словно смерть.

Мир чудес, там, где в лад

звёздам машет костёр

через лес, через сад,

через сотни озёр.

А душа крылатая,

белою невестою

тянется куда-то там

в Царствие небесное,

в город святой,

домой, домой.

Посредине река —

синий бархат у ног.

Тронешь воду слегка,

ан, не бархат — клинок,

воронёная сталь.

Холод в сердце войдёт.

Неподвижная даль,

воздух — хина и мёд.

А душа крылатая,

белою невестою

тянется куда-то там

в царствие небесное,

в город святой,

домой, домой.

Там трава-мурава,

но ступить не спешу.

Забываю слова,

те, что с детства пишу.

Солнца медный пятак,

древо жизни, туман…

Всё не так, всё не так,

как мерещится нам.

А душа крылатая,

белою невестою

тянется куда-то там

в царствие небесное,

в город святой,

домой, домой.

В сердце злу не место

У Святого Лика

свечи зажжены.

горло хочет крика,

ухо — тишины.

Только в горле сухо,

и гудит в ушах.

Белоснежным пухом

выстлана душа.

Ангелу готово

тёплое гнездо.

Там Святое слово,

встреча со Христом.

Только где-то рядом

притаился враг.

Я сама не рада —

демон возле врат.

Мне давно известно:

грех и бьёт, и гнёт.

В сердце злу не место,

там душа живёт.

Скромная обитель

на исходе дня.

Ангел мой хранитель,

не покинь меня

После ночи

Светлеет небо за окном,

созреет, брызнет алым соком,

и в окружении икон

я говорю тихонько с Богом.

Вот-вот и упадёт слеза,

и смоет праздность и унынье,

а птиц весенних голоса

разбудят дремлющее ныне.

На птичий радостный базар

стремятся мысли после ночи.

Душа стара, как динозавр,

но вымирать пока не хочет.

***

Снегопад — продолжение сна.

Всё, конец дням морозным, суровым.

И сегодня мурлычет весна

колыбельную старым сугробам.

В ритме сердца

Все слова ушли куда-то,

я без них, как перст — одна,

перепутались все даты,

стёрлись лица, имена.

Не живётся, не поётся,

не рифмуется без слов.

Тихим эхом отзовётся

послесловие стихов.

Я писала в ритме сердца,

а теперь и ритма нет.

Ничего, ведь так отсеется

сор словесный, лишний бред.

Всё так просто начиналось:

с милым рай, и свет, и кровь.

А теперь одно осталось —

жив Христос, Он есть любовь.

А ещё Он есть надежда,

и в такой надежде — суть.

Жизнь и смерть, когда ты между,

жди, что он укажет путь.

И не бойся, даже если

путь окончен твой земной.

Грешен, страшно, но вы вместе,

Бог простит, возьмёт домой.

Неслучившийся день

Волн волнующие всплески,

крики чаек, лёгкий бриз,

тени птиц по занавеске

пролетают вверх и вниз.

Средь московских новостроек

я сижу, прикрыв глаза.

За окном: дорога, дворик,

дальше стройка и базар.

Шум толпы, как шум прибоя,

и на стройке шум и гам,

только небо голубое

режут птицы пополам.

Я любила мегаполис,

и сейчас его люблю,

но в бессмертии по пояс

я бреду, стремясь к нулю.

И поэтому виденья

не от мира у меня.

Разгорается идея

неслучившегося дня.

Море, пальмы, белый парус,

незнакомые слова…

Может, внутренний Солярис

создаёт мне острова.

Апрельский снег

Вчера был Новый год,

и я пила вино.

Я помню вкус его,

пронзительный и тонкий.

Качнулся небосвод,

вино ль тому виной?

Бегут из-за чего

по венам злые токи?

С тех пор потерян счёт

часам или годам.

Теперь и не скажу,

кто спас, а кто обидел.

Апрельский снег идёт,

и по его следам

обратно ухожу

я в зимнюю обитель.

И снова Новый год

мне будет искушеньем:

и вина на столе

и яства в постный день.

Вернулась я и вот

опять веду сраженье

сама с собой, и мне

бокала мнится тень.

Московский бессмертный полк

Бессмертный полк шагает по столице,

ряды, как волны, ходят не спеша,

и над толпою проплывают лица,

за каждым ликом спрятана душа.

Шагают по Тверской и по Манежу,

меж ГУМом и кремлёвскою стеной.

А майский день,

он, то дождлив, то нежен,

и кажется, он в целый век длиной.

И бытие их вечно будет длиться,

подпитываясь памятью живых.

Бессмертный полк

проходит по столице

с потомками, переселившись в них.

Глаза их видят, что-то шепчут губы…

Для тех, кто попирает смертью смерть,

для них трубят и ангельские трубы,

гудят сердца и полковая медь.

Бессмертный полк шагает по столице.

Вглядись в их лица, вглядись в их лица.

От взглядов их нам никуда не деться,

они в тебя стараются вглядеться.

Веточка сирени

Не распустившись, веточка сирени,

охваченная холодом ночным,

поникла, и листочки посерели.

О, месяц май, всё заново начни:

преобрази застуженное сердце,

цветок остывшей веры оживи.

Пусть все поймут,

что никуда не деться

ни от весны, ни от самой любви

Белая зависть

Нельзя завидовать великим,

но невозможно устоять,

и знать: твои стихи лишь блики

на копьях, что проносит рать

его стихов необъяснимых.

Они идут за строем строй,

и замирает дух порой

от них, — загадочно красивых.

Дыханье в горле жёстким комом,

восторг и зависть — пополам.

То восклицанием, то стоном

стихи нисходят в души к нам.

Всё ищешь, ищешь в них изъяны,

и радуешься, их найдя,

а сам, как степь после дождя,

вдыхаешь аромат их пряный.

***

Почему мне не снится Арбат?

Всё какие-то чуждые страны,

города, где так скучно и странно,

и никак не вернуться назад…

И встречаются там на пути,

неизвестные ранее люди.

Не к гадалке же, право, идти,

что б их смысл принесла мне на блюде.

Вот собаки, так это друзья,

кошки — это, пожалуй, к несчастью.

Но поведать об этом нельзя,

скажут, — это к гаданью пристрастье.

Может быть, ну, а может, и нет.

Снам не верю, поскольку не знаю

их значенье. Неясен ответ,

может, знак, может, шуточка злая.

СНТ Хорошёвка

На улице Берёзовой,

а ныне Заводской,

живём в обнимку с розами,

лопатой и косой.

Поём, смеёмся, хмуримся

на запад и восток,

а по Центральной улице

машин идёт поток.

Среди цветов и грядок хорошо нам

хоть руки утомлённые гудят.

Да здравствует родная «Хорошёвка» —

Страна Неунывающих Трудяг

Историей богаты

и сад, и лес родной.

Росли грибы когда-то

на улице Грибной.

Проезды нам знакомы,\

широкие они.

В Весёлом, Родниковом

свои проводим дни.

Дороги делать нужно,

латать, пускать их в строй

аж от Лесной, где лужи,

до пыльной Полевой.

В берлоге, как медведю,

здесь спрятаться нельзя,

Вокруг живут соседи,

надёжные друзья.

В сезон следим за садом

и холим огород.

Земля, песок, рассада —

заботы круглый год.

Ряд яблонек-красоток,

в жару несущих тень.

Шесть соточек, шесть соток,

а, может, даже семь.

Сон под яблоней

Сон под яблоней так сладок,

от унынья нет следа,

даже если нету сладу

с комарами, не беда.

Спишь под ней, как в кущах рая,

созерцаешь мир иной,

ствол шершавый подпирая

обветшалою спиной.

И объединяясь с древом,

чувствуешь движенье дня.

Справа яблоки и слева —

это всё моя родня.

В голове шумит эпоха,

закусила удила.

А во сне не так всё плохо,

дружат мысли и дела.

Не обижен и не грешен

в окруженье юных муз,

яблоками сам увешен,

но приятен этот груз.

Сон под яблонями крепок,

упоителен, здоров,

если ты намазан кремом

от злодеев-комаров.

Уходящая натура

В моём саду ни времени, ни дали,

пространство будто свёрнуто клубком.

И кажется, мы звёздной пылью стали,

иль просто пылью, грунтом и песком.

Вот здесь моя вселенная, эпоха,

и нет желанья выходить во вне,

иль мир впускать,

где лживо всё и плохо,

и нет смиренья тихово во мне.

Луны ли, солнца ль свет

сквозь кроны льётся,

и нет зимы, и всё вокруг цветёт.

И жизнь — она не то чтоб оборвётся,

а просто тихо в вечность перейдёт

.

***

На небе звёздная картина —

в неведомое дивный мост.

Меня спиралью закрутило,

глаза слезятся, пухнет мозг.

Смотреть в ночную бездну трушу,

и нет от тайн её ключа.

Луна вытягивает душу,

коктейльной трубочкой луча.

Ночные страхи

Стихли у замкнутых врат.

чьи-то шаги за оградой.

Что там неспящему надо?

Кто это, друг или враг?

Кто-то стучится в окно,

мечутся странные тени.

Скрипнули тихо ступени…

Гости? Их нет уж давно.

Воры пытаются влезть?

Ужас пробрал до икоты.

Страшно, что нет никого там,

Жутко, что там кто-то есть.

Свет погасила и жду,

только чего — неизвестно.

Лунная ночь, как невеста

в нашем гуляет саду.

Сердце смирилось, но жжёт

прошлого тяжкое бремя.

Ходит суровое время,

тайны свои стережёт.

Время выходит на зов,

то ли судья, то ли мститель.

С ним на дуэли скрестить бы

острые стрелки часов.

Длинная память

На себя не похожая стала я,

неприметная меж деревьями.

А душа у меня не старая,

а душа у меня… древняя.

Под землёй на три метра вижу я,

память длинная, мысль глубокая.

Только улица моя ближняя

вся подёрнулась поволокою.

Я не ведаю, будет завтра ли,

а из прошлого помнить стоило,

как дружила я с динозаврами,

а потом пирамиды строила.

А сегодня? Куда ж я бегала?

Впрочем, мне и ходить-то тягостно.

В голове, как страница белая.

Может быть, вчера ещё тянется?

***

Который день идут дожди,

туман и слякоть.

Легко до одури дойти,

сидеть и плакать.

Жалеть себя,

жалеть весь мир,

во зле погрязший,

и солнца ждать, хотя б на миг,

и взгляд горящий

забытым пламенем любви,

пожаром страсти.

Но вызвать к жизни визави

в моей ли власти?!

О прошлом вспоминать с тоской,

а дни несутся.

От мира гробовой доской

не отмахнуться.

Увидеть сказку

В зарослях розы дамасской,

лоха, персидской сирени

водятся дикие сказки,

чуткие, словно олени.

Если под вечер ты выйдешь,

и постоишь хоть немножко,

то среди веток увидишь

их золотистые рожки.

Если их вдруг потревожишь,

тайну так просто обидеть,

сказки исчезнут, не сможешь

ты их, пугливых, увидеть.

Так и стоишь недвижимо,

вечер объятья сжимает,

будто тугая пружина,

щёлкнет и время обманет.

И повернется обратно

звёздное небо над нами…

В сказке всё чинно и складно,

молодость не за горами.

Яркие вспыхнут картины

с морем, полями, лесами,

чайками над бригантиной

с алыми парусами.

Бродит жираф изящный,

видимо, спал — проснулся.

Шар голубой летящий

снова ко мне вернулся.

Вижу — колеблются свечи

в замке любви одинокой.

Сердце готовится к встрече

друга из дали далёкой.

Сердцу становится жарко,

мысли летят галопом,

прожитых лет не жалко,

были они прологом.

И, неподвластные срокам,

светятся юные лица…

Это боднула рогом

сказка меня в ягодицу.

Падалица

Пойду, желанный плод сорву.

О, как он свеж!

Упало яблоко в траву,

возьми и съешь.

Упало яблоко, и вот,

в нём явно брак:

возможно, птицы ели плод,

или червяк.

Зато не надо по ветвям

за плодом лезть.

Что птицам хорошо, то нам,

увы, не съесть.

И чтоб не потерять лица,

брак не тая,

объявишь: «Да, па-да-ли-ца,

зато моя»!

***

Когда родился ты в сорочке —

в сорочке этой спишь и ешь.

И неоконченные строчки

отодвигают твой рубеж.

Но так располагают к лени

движенья плавные смычка,

мурчанье кошки на коленях

и скрип запечного сверчка.

Забудешься в тепле и холе,

и лень работать, хоть убей…

Очнёшься вдруг

у жизни в холле,

на чемоданах у дверей.

Кукольный домик

В зарослях таволги, не на виду,

кукольный домик в старом саду.

Не подойти к нему с разных сторон,

видно, давно не востребован он.

Луч сквозь листву

по окошкам скользит,

может, готовится чей-то визит?

Гномы знакомые в доме живут,

только забыла я, как их зовут.

Краски сошли с них, такое житьё…

Помнят ли гномики имя моё?

Всё они ведают, только молчат,

ждут не дождутся весёлых внучат.

Выросли детки, сюда не идут.

не соблазнят их тепло и уют.

В домике мебель, и шкаф, и буфет,

по вечерам зажигается свет.

Пальцами трогаю стол и кровать.

Гномик меньшой меня за руку — хвать.

Непризнанный поэт

Поэта даром не публиковали,

а сам платить он не хотел, гордец.

Так для людей стихи его пропали,

и он решил, что творчеству конец.

На перекрёсток, там, где нет движенья,

пошёл. Пусть нет народа, не беда,

читал стихи он до изнеможенья,

и всё вокруг цвело, как никогда.

Пространство стало чистым, гармоничным,

и рифмовались небо и река,

и птицы пели слаженно, ритмично,

воспетые сияли облака.

А после он пропал, уехал, вроде,

а, может быть, ушёл в затвор, ну, что ж.

и что-то изменилось вдруг в природе,

с неё смыл краски бесконечный дождь.

Поэты, не горюйте вы, как дети,

что снова ждёт в редакции отказ.

Читайте небу, морю, всей планете,

и ангелам, они услышат вас.

И люди замечать невольно стали,

кто этот перекрёсток перейдёт,

за горизонтом вдруг увидит дали,

стихи напишет, песню запоёт.

Успение

Запах лилий, свечи, пение

и молитва на устах.

Богоматери Успение,

плащаница вся в цветах.

Затянулась в сердце рана,

и утих душевный бой.

А на белых стенах храма

легкий отсвет голубой.

Взгляд в небесном цвете тонет,

облаченье — бирюза.

И у Спаса на иконе

бирюзовые глаза.

Ночь рождения

Ночью розы красные

чёрными становятся.

Сквозь хрусталь сиянье

яблочной луны,

что по блюду звёздному

мчит, не остановится.

В вазе только искорки

от неё видны.

Эта ночь рождения —

праздник до полуночи.

В голове литавры,

сердце, как струна.

Знаки непонятные

чертят на полу лучи…

Это ночь рождения —

розы и луна.

За окошком время

по стеклу стекает.

Там дворцы, кареты,

дамы в париках.

А во мне, вскипая,

строчки не стихают.

Я живу стихами,

я живу в стихах.

Быстро вянут розы,

нет у тленья сроков.

Память дольше длится.

ниточку не рвёт.

И букет останется

только в этих строках.

Может быть, он даже

нас переживёт.

Запахи осени

В сентябре от аромата

ходит кругом голова,

тянет дымом, пахнут: мята,

флоксы, прелая трава.

Пахнут яблоками звёзды,

дыней — зрелая луна.

На душе светло и слёзно,

там — смиренья тишина.

Страх

Холодеют ноги,

руки словно лёд.

Осень, и в итоге

дождик льёт и льёт.

А не льёт, так сеется

иглами во мне.

Замерзает сердце,

голова в огне.

В небе сером, скудном

солнечный зрачок.

И текут секунды

по морщинам щёк.

Страх накроет сетью,

ослепит глаза.

Страх не перед смертью,

перед тем, что за.

Янтарная радость

Ещё одна осень с её чудесами,

подарок судьбы и с надеждой, и без.

Сусальное золото перед глазами

на куполе синих-пресиних небес.

С утра постучала в окошко синица.

И мир, словно храм, лучезарен и чист.

И хочется плакать в нём или молиться,

иль просто в блокноте

открыть новый лист.

Бодрит, молодит нас горчинка рябины,

и прикосновенье рябиновых бус.

И вдруг распрямляешь

согбенную спину,

и пробуешь воздух осенний на вкус.

В груди холодеет, хоть нет ещё стужи,

и мысли летят, обгоняя листву.

Янтарная радость спускается в душу,

слезит благодарность за то, что живу.

Золотая карета

Сказка бабушки Веры, написанная

в соавторстве с внучкой Кирой Дмитриевой

Срывая, ветер жёлтый лист уносит.

В окно посмотришь и увидишь там:

в карете золотой несётся Осень

по облакам, по сёлам, городам.

Я засмотрелась на карету эту,

на блеск узора и мельканье спиц.

Тускнеют перед ней остатки лета,

и мчатся клинья перелетных птиц.

Они хотят, чтоб солнце их согрело, —

об этом журавлиное «курлы».

Возница объезжает их умело,

но клинья птиц, как острые углы.

В глазах возницы солнце отразилось,

и всё внезапно раздвоилось в них.

Карета в клин влетела и разбилась

на тысячу кусочков золотых.

А те повисли на кустах, деревьях,

и под ногами шелестят легко.

И Осень в листьях, словно чудо в перьях,

вдруг обещала: «Награжу того,

кто сможет отыскать

средь жёлтых листьев

кусочки золотой кареты той,

собрать карету, словно пазл

и, свистнув,

произнести секретный стих простой:

Эй, карета, соберись,

ярким золотом зажгись.

Через поле, через лес,

уезжай в страну чудес,

но исполни на прощанье

мне заветное желанье».

Тихонько напевая песню эту,

колдунья-осень шла пешком по свету.

И стала она спрашивать прохожих,

чего хотят, что в жизни им дороже.

Спросила у мальчишки-шалунишки:

«Чего ты хочешь? Что тебе дарить?»

«Я мяч хочу, такой же, как у Мишки,

чтоб всех ребят в футболе победить».

А тут грибник и смелый и умелый

кричит, кидая гриб корзине в пасть:

«Хочу найти такой огромный белый,

чтоб сразу в книгу Гиннесса попасть.

«Чего просить, не знаю, в самом деле», —

старушка встала, хоть и нелегко. —

Хочу, чтоб ноги больше не болели

у нас: меня и деда моего».

А девочка Кирюшка побежала

вприпрыжку по дорожке в лес густой.

Нашла осколки, в кулаке зажала,

не спутала с сияющей листвой.

А стала собирать осколки эти,

вдруг поняла, что не хватает их,

ведь собирали и другие дети

и старики и много молодых.

И все кричали: «Я хочу машину!».

«Я скульптор, и шедевр хочу создать»

А Кира, хоть карету не сложила,

но Осени сказала, что ей дать.

«Хочу иметь часы и полароид.

Ещё хочу кондитером я стать».

Ну, а народ всё носом землю роет,

осколки не перестаёт искать.

И Кира вдруг сказала: «Всё мне ясно,

осколки надо вместе нам сложить,

собрать карету. Как она прекрасна!

За это Осень будет нам служить».

Но Осень улыбнулась: «За карету

исполню я желанье лишь одно.

Большое, как Земля, желанье это

пусть будет ото всех людей оно».

Но у людей различные запросы,

договориться очень трудно им.

Желаний сотни, — крики, ссоры, слёзы!

Что нужно старикам, что молодым?

Карету потихонечку собрали,

и всё, что хочешь, осень сотворит,

но вместе ничего не пожелали.

Не знают, что их всех объединит?

Тогда пошли с опросными листами,

хоть дождик стал сильнее моросить.

И люди, умолкая, думать стали,

чего бы им всем вместе попросить.

Что было бы для них всего полезней?

Просить им всем богатство подарить,

иль чтоб исчезли разом все болезни,

иль чтобы климат перестал дурить?

Никто ответ им не принес на блюде,

у всех людей свои мечты и сны.

А кто-то вдруг сказал:

«Да что вы, люди,

ведь главное, чтоб не было войны!»

И все вдруг посмотрели изумлённо:

Как это раньше не пришло на ум?!

Пусть мир живёт

прекрасный и влюблённый,

и без бомбёжек и без злобных дум.

И люди зашумели, закивали,

довольны молодые все подряд,

и старики своё согласье дали,

а Кира опросила всех ребят.

Мальчишки и девчонки улыбались:

нашли объединяющий ответ.

А Осень в золотой карете мчалась.

над миром, где войны жестокой нет.

Строгинскому Театру «Ветеран» 30 лет

Черное, изысканное платье,

на груди жемчужный ручеек,

ветераны с царственною статью,

30 лет вам скоро, — это срок!

30 лет вы песней отмечали

каждый праздник, славя Строгино.

И строгинцы радостно встречали

выход ваш. Как много вам дано!

Ваши номера неисчислимы,

здесь и песни, и солдатский вальс.

Здесь душа неутомимой Лины,

Аллы-Алевтины строгий глаз.

Как прекрасны вы — Светлана, Нина,

хороши Владимир, Александр,

Лидия, Татьяна, Октябрина,

все вы — это уникальный театр.

И за труд не ждёте вы награды.

Дай же Бог вам долго-долго петь.

Не старейте, милые, не надо,

песне не положено стареть.

Мы вас любим, чем ещё сумеем

за искусство ваше заплатить?

С вами мы душою молодеем,

песня, правда, помогает жить.

Уксус поздней любви

Мы всю жизнь чего-то ищем,

может дом извечный свой.

Осень пахнет пепелищем,

зарастающим травой.

Пережитой пахнет болью,

затянувшейся давно

и последнею любовью,

как прокисшее вино.

В мир, что той любовью красен,

страсть врывается, губя…

Винный уксус, он опасен,

изнутри сожжет тебя.

Жар-птица осень

К утру на небе тихо тает

далёкий свет иных миров.

Жар-птица осень улетает,

и каждый лист — её перо.

Перо жар-птицы, вот удача,

не жжёт ладонь, а холодит.

то дивным цветом озадачит,

то ярким блеском ослепит.

Таких жар-птиц большая стая

уже на памяти моей.

Я утомилась, их считая,

но всё мне мало лет и дней.

Прошу, ещё пусть будет осень,

за ней опять придёт зима.

Тогда жар-птица перья сбросит

и станет снежною сама.

И дай мне Бог весны дождаться,

опять услышать соловья.

Так долго-долго продолжаться

пусть будет круговерть моя.

Жар-птица осень, я прощаюсь

с твоей невиданной красой,

по кругу я перемещаюсь

то в валенках, а то босой.

С годами стала видеть грани

между сезонами, они,

цветами разными играя,

обозначают наши дни.

Перо жар-птицы стало бледным.

Мой ум предчувствием томим.

Осенний свет, не будь последним

воспоминанием моим.

Предзимнее яблоко

Предзимнее яблоко

держится крепко за ветку

и хочет тепла,

и не снега совсем, а дождя.

Грустит, вспоминая

созревшую рядом соседку.

Её уже нет.

Улыбалась она, уходя.

Но есть ещё силы:

«Не буду сдаваться, и точка!».

И сморщенный плод

на ветру не оставил мечты:

«А мне б додержаться

до светлого в мае денёчка,

чтоб снова увидеть

на ветке родимой цветы».

***

Орёл распахивает крылья,

павлин — роскошный хвост.

Кто краше? Мы вам не открыли.

Ответ, увы, не прост.

Какой из них вам больше нужен?

Подумайте о том,

где лучше, — под крылом у мужа,

иль под его хвостом?

После причастия

Расходимся под звон колоколов,

и на душе такая благодать,

что описать её не хватит слов,

но хочется по капле всем раздать.

Но знаю, сколько их ни раздавай,

останется 12 коробов,

и 7 корзин. Вот это урожай!

Как от пяти и от семи хлебов.

Пришла сюда нечистая, как пёс,

привязана к позорному столбу.

А ухожу солёная от слёз,

благословенье унося на лбу.

Счастье

 
Мы жгли листву в дырявой бочке,
укутанные тёплым дымом.
Я тихо ворошила строчки,
чтоб рифмы не вставали дыбом.
Из бочки пламя вырывалось,
и угли прыгали, мигая,
и внучка весело смеялась,
на ветке грушу запекая.
 

Коленопреклонённая Россия

 
Моя отчизна — нет понятья выше.
Жила б Россия, остальное — тлен.
Идут века, из глубины их слышу:
«Россия поднимается с колен».
Её терпенье, мужество и силу
я знаю. Так скажите, почему
коленопреклонённая Россия —
привычный образ сердцу моему?
 
 
Так перед кем Россия на коленях,
кому смиренно отдаёт поклон?
Она при жизни разных поколений
творит молитву у святых икон.
И если возвратится кто к истокам,
то, проследив историю — поймёт,
что на коленях только перед Богом
Россия и скорбит, и слёзы льёт.
 
 
Живёт от перемены к перемене,
хотя в ней мощь безудержная есть.
Стоит Россия, преклонив колени,
взвалив на плечи православный крест.
Бунтует, ищет правду год за годом,
опять грешит, но искупает грех,
и кается, и ходит крестным ходом.
Она и на коленях выше всех.
 

Речка Пра

 
Левый приток Оки
 
 
«Пра», — лишь слог,
и многим он неведом,
но с него всё нАчало здесь быть.
Пра-отцы, пра-пра-деды, пра-деды —
вот непрерываемая нить.
Русская земля, — светло и грустно.
Первозданной прелестью влечёт
речка, не имеющая русла.
Каждый год, где хочет — там течёт.
 
 
Хитрая, она мосты не сносит,
просто их обходит стороной.
Здесь гуляют зубры, ходят лоси,
сон трава колдует над водой.
В половодье дыбится, ярится,
кое-где приручена селом,
речка Пра — гнедая кобылица,
под паромом, словно под седлом.
 
 
Здесь века смыкаются. На стыке
Русь обетованная в седле…
Эта речка тоже в Красной книге,
самой страшной книге на Земле.
Как она играла и кипела,
и не знала дамбы ни одной,
а сейчас иссохла, обмелела,
затянулась илом и травой.
 
 
Но ещё откладывают яйца
журавли на берегах реки.
Стерхи белокрылые гнездятся,
в заводях колдуют рыбаки.
Станем цепью, крепко сцепим руки,
не дадим глумиться над рекой.
Пусть дивятся наши пра-пра-внуки,
как она сливается с Окой.
 

***

 
Храм опустел после причастья,
детей шумливых унесли,
а мы, исполненные счастья,
как будто к полу приросли.
Всё длится, длится литургия,
хотя закончилась давно,
и мы уже чуть-чуть другие,
ведь нам причастие дано.
 

«Дней моих журавушки…»

 
Дней моих журавушки
в небе клином тянутся.
Имена заветные
вспыхнут где-то вновь:
Вера и Надежда на Земле останутся,
В Царствие Небесное
внидет лишь Любовь.
 

На полпути

Купаюсь в любви,

как десантник в фонтане

с блаженной улыбкой

на глупом лице.

И радость меня накрывает фатально

о Сыне, о Духе, Небесном Отце.

И сердце трепещет в груди, замирая,

душа беззащитна и обнажена.

И где-то у врат лучезарного рая

она оглянулась, как Лота жена.

Она оглянулась на то, что осталось

от жизни плачевной

на грешной земле.

Она оглянулась на самую малость,

и в рай не вошла, а застыла во мгле.

Окончена служба.

Что быль, а что небыль

ещё не поймёт, озираясь, душа.

Застряла она меж землёю и небом,

и жду я решенья её, не дыша.

У распятья

Свет у Креста,

и у Христа

где-то на уровне сердца

вдруг заблистал

алый кристалл, —

это лампада горит.

Добрый огонь,

но ты не тронь!

Там у распятья рассеется

въедливый враг —

гибельный мрак,

что с каждым грешником слит.

Дед Мороз — мой ровесник

У Деда Мороза не гнётся спина,

у Деда Мороза в усах седина.

И шуба седая неясного цвета.

А я всё гадаю: я так же одета?

Мы с Дедом Морозом моим

одногодки.

Мы так с ним похожи,

всю жизнь в одной лодке.

В шубейке, с мешком за спиной,

как с вокзала.

Мешок его так я и не развязала.

У портрета мамы

Золотая коса до колена,

и глаза, как осенний туман…

Как душа моя долго болела,

только горе ловя от ума.

Он твердит мне, что «все мы там будем»,

утешает, мол, «мама в раю».

Но из тёмных безмаминых буден

не прогнать безысходность мою.

Я сиротство своё ощущаю,

как увечье, как злую болезнь.

Мама, я бесконечно скучаю,

в горле скомканный крик, словно песнь.

Ты приходишь во сне, ну, а в яви

нет тебя. Я прошу, отзовись!

И как страшно, что над сыновьями

меч сиротства так зримо завис.

Ведь сама я давно у порога,

только время не лечит нас, нет!

Мы, конечно, все живы у Бога,

но от мамы не слышен ответ.

И тоска, вырываясь из плена,

в сердце бьёт. Отражается там

золотая коса до колена,

и глаза, как осенний туман.

Одинокая новогодняя ночь

Бессонница легка,

и мысли кудреваты,

как будто облака

плывут, плывут куда-то.

Взошла луна, за ней

приходят друг за другом

все, кто в судьбе моей

был мне врагом иль другом.

Перебираю я

их имена и лица.

Бессонница моя

всё длится, длится, длится.

Я говорю слова,

что раньше не сказала.

Решаю все дела,

танцую в центре зала.

Живу в ином краю,

хоть верю в это слабо.

И заново крою

судьбу, что быть могла бы.

А мысли так легки,

ночь радует исходом.

Включаю огоньки

на ёлке.

С Новым годом!

Художнику Игорю Медведеву и его картинам

Бывают такие картины —

порталы в таинственный мир,

где явь с тёмной навью едины.

Он сердцу и дорог, и мил.

Здесь рыбы с глазами телёнка,

и клоуны с детским лицом.

Вращается неба воронка

и время свернулось кольцом.

Как будто смотрю я сквозь слёзы

на город, на море и сад,

на сосны, на снег и берёзы,

и с детства знакомый Арбат.

И чувствую: всё здесь иначе,

но я здесь, как дома, и вот

душа и смеётся и плачет,

и в этих картинах живёт…

2026 гог

1 января

Утро Нового года

наступает внезапно.

Вроде, всё было тихо.

успокоилась ночь.

Утопталась погода,

и петардные залпы,

и весёлые крики, —

всё отсеялось прочь.

Не мелькают экраны,

не звонят телефоны,

магазины закрыты,

и автобусов нет.

Лишь далёкого храма

колокольные звоны

в тишине той разлиты,

да снежинок балет…

Выбирается Время

из укрытий наружу,

озирается Время —

разбежались часы.

И, дыханием грея

новогоднюю стужу,

крутит стрелки быстрее

на часах, как усы.

Нет безвременья больше,

всё до срока забыто…

Снова маятник пущен,

и будильник звенит.

День становится строже,

окружили заботы.

К людям великодушен,

с прошлым он уже слит.

Снежный шар на комоде,

шпиль нацеплен на ёлку…

Взгляд то скачет, как заяц,

то юлит, как лиса.

Всё бессмысленно, вроде,

и в игрушках нет толку.

Мозг реальностью занят,

сказку видят глаза.

На причале

День прошёл и ночь промчалась,

словно миг один.

Память утлая качалась

лодкой между льдин.

«С Новым годом!», — мы кричали.

в горле крик застыл.

Кто-то мерзнет на причале,

кто-то вдаль уплыл.

Мы им всем руками машем —

с Богом пусть плывут.

Сами, как бойцы на марше,

топчем землю тут.

Дни бегут, как в синем море

за волной волна.

Горизонт в туманном флёре…

Дальше — тишина.

Праздничная зима

Мы ставим ёлку в декабре,

а разбираем в марте.

Февраль в гирляндах, в мишуре,

хотя весна на старте.

Всю зиму праздники у нас

то в суете, то в лени.

Веселье для ума и глаз,

для сердца умиленье.

Но что любое торжество,

хоть Новый год двуликий,

когда есть праздник — Рождество,

день светлый и великий!?

Мы сердцем молимся Христу,

а глазом в дали звёздной

мы ищем первую звезду,

чтоб сесть за стол… не постный.

На святках дружно снег летел

до самого Крещенья.

Ель и рождественский вертеп,

такое украшенье!

А после Старый Новый год.

Что он сегодня значит?

Но веселится весь народ,

опять под ёлкой скачет

Вино и яства на столе,

здесь пиршество мясное…

А масленица в феврале,

прощание с зимою!

Нас сводит блинный дух с ума

и ворожит, и дразнит…

Вся наша русская зима —

один чудесный праздник.

***

— О чём ты плачешь, бабушка,

здесь, у ступенек храма?

От брошенного камушка

болит на сердце рана?

Иль о греховной младости,

что в ней не так жила?

— Нет. Плачу я от радости:

сама сюда дошла.

Свидание в снегопад

Ночью выпавший снег-снежок

землю будто уврачевал,

охладил и прикрыл ожёг,

что в душе моей ночевал.

И к утру отпустила боль,

замолчала труба беды.

Стих с собой бесконечный бой,

и тогда появился ты.

Из какого небытия,

из обители, из какой?

Что ты в вечности потерял,

почему не обрёл покой?

Может это моя любовь

ищет образ твой, хоть во сне?

И тоска моя вновь и вновь

призывает тебя ко мне?

Говорят: «Не держи его,

отпусти его душу в свет».

Но последую я бегом,

за тобой, уходящим, вслед.

Ночью время скользит, как лёд.

Небо ближе к земле зимой.

И когда снегопад идёт,

он приводит тебя с собой.

Снежинки

Всё падают, падают, падают

на город снежинки.

В порхающей снежности тонет

восторженный взор.

Меня и волнуют, и радуют

снежинок прожилки,

как линии на ладони —

у каждой там свой узор.

Снежинки ловлю губами я

и там они тихо тают.

Похожие друг на друга,

и разные, как цветы.

Такого в снегу купания

мне летом так не хватает.

В ладонях снежок упругий —

ком стиснутой красоты.

Яичница с луком

Люблю я яичницу с луком,

она говорит мне о лете,

о том, как над утренним лугом

янтарное солнышко светит.

В зелёной траве одуванчик

дрожит, как желток в сковородке.

И я — очарованный дачник,

в сей миг погружаюсь короткий.

Глотаю игристое лето,

впитав ароматы и краски.

Не ем я на завтрак омлета,

в нём нет ни загадки, ни сказки.

Летят по небесной лазури

блуждающих помыслов стаи,

когда, уплетая глазунью,

я от удовольствия таю.

На трёх словах

Все представления сломав,

я верю, жизнь познав:

Земля стоит на трёх словах,

а не на трёх слонах.

Трясу знакомые слова,

передвигаю их,

и ходит кругом голова

от изобилья книг.

Коль не осилишь тяжкий труд,

не вспыхнет добрый свет —

на помощь три сестры придут

за мудростью вослед.

Из всех благих прекрасных слов —

три имени святых:

Надежда, Вера и Любовь,

вся сила жизни в них.

Самое главное

О чём писать мне, старушонке?

Что было в прошлом на столе?

Не о сгущёнке ж и тушёнке,

не о картошке же в золе!

Какие раньше песни пели,

и подо что пускались в пляс?

К какой такой стремились цели,

что теплилось в душе у нас?

Что можно рассказать в запале?

Как перемен хотели мы,

и как страну свою проспали

мы — гордецы и крикуны.

И что поведать мне, убогой,

какой совет внучатам дать?

Скажу одно: любите Бога,

чтоб для других спасеньем стать.

***

Ты неслучайной встрече рад,

мой друг печальный и ранимый.

Здесь мой таинственный Арбат,

единственный, неповторимый.

Тревоги юности легки,

ты точно знаешь, кто обидел,

когда, сжимая кулаки,

идёшь на бой, герой и мститель.

Медовое солнце заката

Мы к целям высоким спешили,

судьбы не искали иной.

И взятые нами вершины

маячат сейчас за спиной.

Но резвость уходит куда-то,

когда с лучезарных высот

медовое солнце заката

спускается за горизонт.

Вся жизнь, это быль или небыль?

И будет ответом, поверь,

в глазах, опрокинутых в небо,

последней зари акварель.

Ты здесь. Или я там?

К утру мохнатый сумрак поредел,

сон ускользнул привычный,

многократный,

а впереди ждал новый зимний день,

такой бело-пушистый, снегопадный.

Сначала солнце брызнуло, слепя,

яишней растеклось по Подмосковью.

А я никак не добужусь тебя,

надоедаю со своей любовью.

Я льну к тебе, играя и шутя,

дрожит щека с упругими усами,

и пахнет то ли кремом для бритья,

и то ли морем, то ли небесами.

Ты долго плыл, а, может быть, летел,

или шагнул в портал между мирами,

Ты здесь! И у меня других нет дел,

лишь дверь завесить

снежными коврами.

Ты здесь. Когда ты появиться мог?

Не разбудил, пробрался потихоньку.

и так поспешно на краю прилёг,

что не заметил фото да иконку.

И тишина, такая тишина,

что слышно как звенит на ветках иней.

И не вдова я больше, а жена,

хоть мы как пара параллельных линий.

Скользну под одеяло, там тепло,

ткну носом меж плечом твоим и шеей,

забуду, что полжизни утекло

без рук твоих, без губ, и утешений.

Унынье, тьма, особенно зимой.

Жизнь будто на экране, я лишь зритель.

Но ты пришёл, ты снова здесь, со мной.

А, может,… я пришла в твою обитель?

***

Когда закончились деянья,

но мозг работает ещё,

приходит время покаянья,

и хочешь верить, что прощён.

С какой неистовою силой

я о прощении молю.

О, Господи, прости, помилуй

Ты душу грешную мою.

Благодарю, что дал мне время,

жаль, что усердия не дал.

Грехов немыслимое бремя

для бесов лучший пьедестал.

Намеренье сравнимо ль с битвой?!

Но Света мысленно коснусь,

встав с Иисусовой молитвой

и с ней же отойдя ко сну.

Не травите артиста

Клевета и раздоры,

обвиненья и ложь…

Не бери помидоры,

коль на шоу идёшь.

Откажитесь от свиста,

и во веки веков

не травите артиста,

ведь ему нелегко.

Как букашка под лупой,

под прицелом живёт.

Он и умный, и глупый,

он и пламя и лёд.

То сам друг каждый встречный,

то на всех наплевать.

Папарацци со свечкой

залезают в кровать.

Может, он и не светоч, —

отраженье всего,

но за звёздную немощь

не корите его.

И не тычьте вы пальцем,

усмехаясь хитро,

называя паяцем

отставного Пьеро.

Были залпы успеха,

и сезон неудач.

За спиной звуки смеха,

и восторги, и плачь.

Он без маски, без грима,

и без кожи порой.

То гранит он, то глина,

и живёт он игрой.

Родительская суббота

Летний лагерь пионерский,

пятьдесят какой-то год.

Горн пронзительный и дерзкий

на линейку нас зовёт.

Игры, спорт, обед и ужин…

Красота! Так почему

День родительский был нужен?

Мы готовились к нему!

Ждёшь родителей, боишься,

что не смогут, не придут.

То всплакнёшь, то разозлишься:

вдруг тебя оставят тут.

У забора до обеда

растворишься недвижим.

Вдруг, как вспышка: «Едут, едут!»,

и сквозь прутья рвёшься к ним.

И бежит, дрожит дорожка,

размывает вид слеза:

белый пыльник и серёжка

голубая, как глаза.

Мама! Светлых кос рисунок

и сегодня снится мне.

Следом папа с кучей сумок

и в руках, и на спине.

И какое это счастье,

видеть, как спешат они…

Я во взрослой жизни часто

вспоминаю эти дни.

Каждый день в семье, в работе,

раскалённый добела.

И к Родительской субботе

я готова не была.

В Божий храм на панихиду

не пришла в субботний день

по причине крепкой с виду,

а по сути — просто ленью

От себя не скроешь правды,

вижу я, себя виня:

папа с мамой у ограды,

стиснув прутья, ждут меня.

***

Покажи нам радугу

над бедой.

Окати нас радостью,

как водой.

Пусть уйдут тревога

и печаль.

Крест «прозяб»* у Бога

на плечах.

Прозяб — пророс, зацвёл (староцерковный)

Подобное — подобным

Сугроб до крыши гаража,

могу войти в него, как в иглу.

и от мороза не погибну,

и бурю пережду, дрожа.

Зароюсь в снег, перебирая

обиды, горькие слова,

ведь с спорах я во всём права,

а не противники, я знаю.

И не замёрзнет здесь слеза,

но нет слезы, душа застыла.

Снежинки падают уныло

на воспалённые глаза.

Улыбкой заменю угрозы,

чтоб победить обидный смех.

От холода спасает снег,

а в горе помогают слёзы.

Творение семьи

Любили ли друг друга мы?

Наверное, любили.

И наши чувства на мели

хвостом, как рыба били.

Нет глубины, простора нет,

хватаю воздух ртом.

Не деться никуда от бед.

Миг счастья, а потом…

Неотвратимый тяжкий труд —

создание семьи.

Подобие, пожалуй, тут

творению Земли.

Но как сильна гордыня в нас!

Сомнений острый лёд,

обиды, гнев. Прозренья час

не скоро настаёт.

Нет сострадания в душе.

Смиренье, где оно?

Живём враждебные уже.

и счастья не дано.

Блажен, кто смог перенести

раздор, и вспыхнуть вновь.

И всё понять, и всё простить,

и защитить любовь.

Пусть тяжело. Идут года

то средь цветов, то льдин.

Но самый тяжкий крест, когда

останешься один.

И где-то посреди зимы

с букетом на могиле

ты вдруг поймёшь: любили мы.

Да как ещё любили!

Я не глухая, но…

Я так хотела музыку любить,

чтоб доходила до ума, до сердца,

найти бы мне ту призрачную нить,

чтоб дёрнула, и приоткрылась дверца

в страну, где звуки чудные живут,

сюиты и симфонии гуляют.

А кто-то знает в ту страну маршрут,

и ноты слышит, видит, обоняет.

У Скрябина цветные бьют огни,

семь нот,

как семь миров в сиянье солнца.

А у меня бесцветные они,

все на одно лицо, ну, как японцы.

А кто-то слышит даже запах нот.

Их музыка волнует до мурашек.

Я не глухая, всё же слух не тот,

зато люблю я песни вольных пташек.

Мне шум ручьев,

и звон хрустальных звёзд,

и гул колоколов волнует душу.

Но если кошке наступить на хвост,

то начинают скручиваться уши.

От звуков скрипки хочется мне выть,

при громе барабанов я ликую.

Я так хотела музыку любить,

но я ещё не встретила такую.

Март

Светопляс и голубень,

март трясёт хвостом.

И влюблённых голубей

зов похож на стон.

До чего сизарь хорош

средь своих подруг.

Но одна лишь вводит в дрожь.

Ходит он вокруг.

По земле скребёт крылом,

круто шею гнёт,

то утробно гулит он,

то идёт на взлёт.

Улетел, вернулся вновь,

а голубки нет.

Не поверила в любовь,

предпочла обед.

Лавочницы

 
Когда почти совсем ослеп,
и в книге букв не видишь боле,
ешь постный, пенсионный хлеб
и радуешься, что на воле.
Ты зол за шум и гам на тех.
кто «зависает» у соседа,
и знаешь, что предел утех — —
непринуждённая беседа.
 
 
Где собеседника найти?
Хромому ездить неудобно,
и понимаешь: все пути
ведут на лавочку у дома.
Позор и телу, и уму,
сидишь на лавочке в томленье,
вдруг — собеседник, ты ему
читаешь вдруг стихотворенье.
 

Свобода

Свобода! Никогда не понимала:

свобода от кого, и от чего?

Обязанностей в жизни есть немало,

и сердце на любовь обречено.

Свободен ли ты от судьбы и рока,

от тягостных привычек, наконец,

которые сидят в тебе глубоко,

и ты им можешь положить конец?

Свобода или долг — вся жизнь гребёнка.

То пик, то пропасть. Воля нас зовёт.

Смерть матери больной и смерть ребёнка —

ведь это всё свобода от забот.

И я свободна от вина и блуда,

от жизненных забот. Уже невмочь!

Но я свободной никогда не буду,

пока хоть кошке, но могу помочь.

Светлая Пасха

Обновление весеннее,

литургия на заре,

светлый праздник — Воскресение,

нет завесы в алтаре.

К Богу, больше нет преграды,

ведь она разодралась

в час девятый, где нас ради

умер Бог, спасая нас.

Пасха, пасха, красное яичко.

Пасха, пасха, колокольный звон, трезвон.

Воскресенье и во всём величии

к нам идёт Христос, и жизнь несёт нам Он.

Храм сияет, дивно пение,

запах роз и лилий тут.

От любви и умиления

слёзы сладкие текут.

Иисус Христос — спаситель

искупил, взойдя на крест,

тяжкий грех наш. Но, смотрите —

жив Бог-Слово, Он воскрес!

Пасха, пасха, красное яичко.

Пасха, пасха, колокольный звон, трезвон.

Воскресенье и во всём величии

к нам идёт Христос, и жизнь несёт нам Он.

Он воскрес всё в том же теле

со следами от гвоздей,

появился рядом с теми,

кто был ближе всех людей.

Он воскрес, открыв дорогу

нам к престолу своему,

и по ней идём мы к Богу,

недоступному уму.

Пасха, пасха, красное яичко.

Пасха, пасха, колокольный звон, трезвон.

Воскресенье, и во всём величии

к нам идёт Христос, и жизнь несёт нам Он.

Москве с любовью

Дождями первыми умытая,

весенним солнцем зацелована,

то Царь-девица именитая,

то дева лунная бессонная.

То работяга, то ленивица.

вводящая в недоумение,

моя Москва, стоит не сдвинется,

моя душа, моё имение.

Моя подруга и начальница

с рожденья моего до старости.

То хохотушка, то печальница,

всегда со мной, в беде и в радости.

И я несу Москве служение

стихами, одами, балладами.

Арбатских песен продолжение

звеню я рифмами крылатыми.

Не узнаю порою улицы,

своё сменившие обличие.

Кольцо Садовое сутулится,

но не утратило величия.

Центральных улиц узнаваемых

и переулков примечательных

мне облик ближе, чем окраинных,

но и они в меня впечатаны.

Москва и грёзы, и ристалище.

Арбат — влюблённость безотчётная,

и Строгино — моё пристанище,

давно с ним в браке по расчёту я.

Нас москвичей, любимцев, баловней,

судьба приветствует успешная.

Мой рай не тихий дом под яблоней.

а площадь шумная Манежная.

Арбат навсегда

Скажи: «Москва», — и словно крылья

со свистом воздух рассекут.

Арбат. И годы не сокрыли

далёкой юности маршрут.

Живу в видениях нелепых,

и сердце ухает в висках.

Я до «Николы, что на Щепах»

иду от «Спаса на Песках».

Ходили к «Гоголю со львами»,

в парк Горького, что над рекой.

Был Маяковский рядом с нами,

нам до него подать рукой.

И, задыхаясь от восторга,

замотаны в своих стихах

от «Праги» и до Военторга

мы шли, как будто на руках.

.

Мы до Москвы-реки добраться

могли всего за пять минут.

И все бывалые арбатцы,

о чем я говорю, поймут.

«Московский дворик» на картине —

вид из окошка моего.

Душой я здесь живу поныне,

хоть я от Центра далеко.

Смешались все дома и лица,

Арбат то в листьях, то в снегу…

Мне и сейчас частенько снится,

что я могу ещё, могу

идти походкой моложавой,

ещё не чувствуя исход,

сравнятся ростом с Окуджавой,

сразить загадкой Турандот