Читать книгу: «Монашка»

Name: Монашка
ISBN: 978-5-4484-8920-4

Олег Мозохин, Валерий Сафонов

Шрифт:

Глава I
Жизнь инокини Таисии в женском грекокатолическом монастыре святого Василия Великого. Переезд в Москву. О монашке доложено Л.П. Берии

Жизнь инокини Таисии в женском грекокатолическом монастыре Святого Василия Великого. Шло лето 1944 г. советские войска освобождали территорию Западной Украины от немецко-фашистской оккупации. По-разному воспринимали это освобождение монахини монастыря Святого Василия Великого.

– Советы идут. Русские приближаются, – испуганно крестясь, шептались между собой крестьяне села Подмихайловце, прислушиваясь к раскатам недалекой уже артиллерийской канонады. В женском грекокатолическом монастыре монахини который уже день под руководством матушки игуменьи Моники Полянской прятали в подвалы, чуланы, кладовые, чердаки и специально вырытые в саду ямы одежду, съестные припасы, лекарства, обувь, белье, кожу, шерсть – все то, что могло, по их мнению, привлечь внимание красных.

– Вы что как сонные тетери… Не знаете, что в Галицию саранчой движется красная, босая, голодная и бешеная орда русских чертей, которая пожирает все на своем пути, – пугала матушка игуменья двух нерасторопно работающих молодых монахинь. Монашки с испугом крестились, а она, всплеснув от удивления своими полными руками, продолжала: – Они ведь пьют даже бензин и скипидар. И им хоть бы хны. И все оттого, что у красных медные глотки.

Монашки поспешно молились, хватали трясущимися руками монастырское добро и со слезами на глазах бежали его прятать. Вечерами монастырь погружался в многочасовые молитвы, из келий то неслись проклятия в адрес красных безбожников, то призывы к Богу спасти их бедные души, их монастырь и село Подмихайловце от посещения безбожного воинства.

И вдруг на несколько дней воцарилась какая-то зловеще гнетущая тишина. Попрятались даже «герои партии Бандеры», для которых сестры-монахини с утра до позднего вечера стирали, шили, стряпали, пряли, пекли, варили и сушили. Испеченный для них хлеб черствел уже три дня на полках. Националисты куда-то пропали, что было тоже очень странным и волнительным событием для обитателей монастыря.

Однажды глубокой ночью, хотя монахинь никто не будил, проснулись одновременно почти все его обитатели. С испуганными лицами и молитвой на устах они стояли в своих кельях у открытых окон и прислушивались к ржанию лошадей, и тихим голосам солдат Красной армии, доносившимся до них через густые деревья монастырского парка.

В келье матушки игуменьи Моники Полянской находилась инокиня Таисия. Странная и непонятная была эта русская женщина. Среди полуграмотных украинок-монахинь она отличалась светскими манерами, начитанностью, музыкальностью и профессиональными знаниями в медицине. Появилась Таисия у Моники Полянской в монастыре всего два года тому назад. Привезла она ее из Львова, из дворца Святого Юра. Сам митрополит Андрей Шептицкий приказал ей принять Таисию в монастырь.

«Что-то уж больно носится с ней митрополит, – не раз думала игуменья. – Даже постриг ее совершил его преосвященство собственноручно в январе 1944 года в своей домашней дворцовой церкви».

Размышляя о своей таинственной монахине, матушка сделала для себя вывод, что Таисия каких-то особых, благородных кровей. Иначе хитрый и всегда занятый митрополит не возился бы так с ней и не тратил на нее столько своего драгоценного времени.

Конечно, игуменья не раз пыталась выяснить, что связывает митрополита с этой еще довольно приятной и образованной женщиной. Однако на все ее вопросы Таисия лишь загадочно улыбалась, а сам Шептицкий, которому она однажды задала вопрос о ее происхождении, так отчитал Монику за ее любопытство, что у нее надолго пропала охота интересоваться этой особой.

И вот две монахини, одна невысокая, дородная, а другая чуть выше среднего роста, с хорошо сохранившейся почти девичьей фигурой, стояли у открытого окна и шептали молитву, вслушиваясь напряженно в происходящее на улице. Тут вдруг матушка игуменья тяжело вздохнула и промолвила:

– Ну, вот дождались, Таисия. Советы пришли…

Она взяла за руку монахиню, крепко сжала ее и после некоторого молчания спросила:

– Скажи, только откровенно. Ты радуешься?

Инокиня задумалась, затем не губами, а всей своей душой выдохнула:

– Да. Я очень рада. Не только рада, я счастлива. Счастлива за Россию.

Матушка игуменья презрительно пожала плечами и со злобой прошипела:

– Поживешь, узнаешь своих безбожников, тогда по-другому запоешь. Я при них два года в Галиции прожила, всю кровь, проклятые, выпили. Не верь им, не говори с ними. Опозорят, замучают.

Игуменья в отчаянии заломила руки и завыла, словно раненая волчица, а затем с треском захлопнула окно и сухим приказным голосом отрезала:

– Иди спать. Завтра много работы.

Однако заснуть в эту ночь Таисия не смогла. Ранним утром, когда только начал пробиваться рассвет, она вышла в парк и стала прислушиваться, что делается там, в селе, лежащим за монастырскими воротами. Ничего нового она не услышала: как и ночью, стучали копыта лошадей, скрипели колеса телег и временами доносился смех.

И тут совсем рядом, на аллее парка, она увидела большую группу вооруженных бандеровцев, бежавших в сторону монастырского кладбища. Один из них угрожающе показал ей увесистый кулак, молчи, мол, лучше будет… Только они скрылись за высокими кустами, как парк стал заполняться жителями села. Селяне с детьми и небогатыми пожитками бежали к черному крыльцу монастыря, которое вело в подвал. Таисия схватила одну крестьянку за руку и спросила:

– Что случилось? Куда вы все бежите?

– Прятаться идем к вам, в подвалы. Советы пришли. Фронт, говорят, здесь будет проходить, вот мы и сбежали с села, – ответила ей испуганная женщина, увлекаемая двумя малолетними мальчишками.

Таисия приказала привратнику запереть ворота, а сама помчалась к матушке игуменье сообщить о намерении селян расположиться в монастыре. Перекрестившись несколько раз, матушка прошептала молитву, затем тяжело вздохнула и промолвила:

– Пусть все войдут, а то, действительно, их эта русская братия перережет.

Инокиня открыла черный ход, и толпа неудержимой волной ворвалась в здание монастыря, где обезумевшие от страха люди заполнили все нижние коридоры, лестницы и проходы. Женские разноголосые причитания, беспрерывный детский плач слушать было невыносимо тяжело. Набилось народа в помещения монастыря так много, что через некоторое время некоторые из них от страшной духоты стали падать в обморок.

Таисия и доктор Красовский с несколькими послушницами выводить ошалевших от страха и духоты людей в парк. Потом по приказанию игуменьи она стала заниматься раздачей детям хлеба и молока. А затем молитвы, уговоры людей о том, что Всевышний не оставит никого из них в беде, и опять молитвы. Селяне несколько успокоились и уже самостоятельно один за другим потянулись на воздух, в монастырский парк. Тут к инокине подбежала тревожная, вся бледная, с изменившимся лицом, молоденькая монахиня и испуганно произнесла:

– Сестра Таисия, идемте быстрей, вас матушка игуменья зовет, русских идет тьма-тьмущая.

Инокиня вышла в парк, там уже находилась матушка игуменья и несколько сестер-монахинь.

– Пойдем, Таисия, к воротам, там, говорят, русские стоят.

И монахини во главе с матушкой игуменьей гусиной стайкой двинулись по аллее парка и вскоре лицом к лицу столкнулись с молодым советским офицером и солдатом. Монахини испуганно остановились, не зная, что им предпринять, а русские, улыбнувшись, вежливо поклонились, поздоровались и попросили показать им монастырский парк, церковь и другие строения на территории монастыря.

Офицер и солдат на удивление монашек говорили спокойно, как хорошо воспитанные и культурные люди. По знаку игуменьи Таисия повела русских в церковь. При входе офицер снял с головы фуражку, солдат – пилотку, затем они долго вытирали ноги. Инокиня сконфуженно смотрела на посетителей, ей было стыдно за их заброшенную церковь с облупившимися, бездарными рисунками на стенах, пыльным полом и грязными окнами. Офицер удивленно покачал головой и разочарованно произнес:

– Ну, сестра, у вас здесь не очень красиво, да и грязно.

Таисия ничего не ответила. Она была согласна с ним. В последние месяцы матушке игуменье было не до церкви. Монастырь часто посещали немецкие жандармские офицеры, которых здесь обильно угощали. Пьяные немцы веселились, кричали в монастырской приемной здравицы в честь «великого фюрера Германии», пели песни и стреляли под крики «виват», пугая селян. После обильных возлияний немецкие офицеры покидали монастырь, нагруженные всякой провизией и сладостями.

Затем, после посещения фашистов начиналась усердная работа монастыря на «партию Бандеры». Сестры-монахини пекли хлеб, солдатские сухари и стирали уже для этого войска. Швейная мастерская днем шила мундиры для немцев, а ночью – мужское белье для националистов, что шокировало скромных монахинь. Так в этих трудах и проходила их жизнь.

Времени на уборку церкви не оставалось. А матушка игуменья к тому же даже банки с вареньем, медом, сахаром и сушеными грибами хранила там под главным и боковыми алтарями, что привлекало туда целые полчища мышей. Однажды дворовые собаки проспали целую ночь на ковре перед главным алтарем. Когда об этом сообщили игуменье, она, зевнув, спокойно сказала:

– Все это глупости. Пусть будет беспорядок, нам лучше будет, когда безбожники придут.

После осмотра церкви Таисия пригласила офицера и солдата в приемную монастыря, где уже находилась матушка игуменья. Она тут же приказала ей принести завтрак для доблестных спасителей Галиции, так игуменья назвала русских. Не успела инокиня покинуть приемную, как ее догнала матушка и зло прошептала:

– Не вздумай накрывать стол скатертью. Вели дать черный хлеб без масла, водку и стаканы для кофе без блюдечек. Нечего их баловать.

Матушка Моника шмыгнула назад в приемную, а Таисия в точности исполнила ее приказание. Хотя в монастырских кладовых портилось масло, русским освободителям подали сухой черный хлеб и горький кофе без сахара, десятки мешков которого были спрятаны в подвалах.

Офицер с солдатом поблагодарили за хлопоты, от водки на удивление игуменьи отказались, выпив только по чашке кофе. Матушка Моника за столом рассыпалась перед русскими в любезностях, называя их спасителями и предлагая принести себя в жертву на благо новой России. Слушая ее, гости лишь только улыбались. Но вот бравый усатый офицер встал, поблагодарил матушку игуменью за прием и попросил провести их по подвалам, чердакам и отдельным хозяйственным постройкам монастыря. Решительность офицера озадачила матушку.

В потайных местах монастыря скрывалось несколько националистов, и встреча их с русскими ничего хорошего не сулила. Она задумалась, а затем приказала Таисии найти и привести в приемную сестру Эмилию. Та быстро выполнила ее просьбу.

Игуменья и сестра Эмилия вышли в соседнюю комнату, где они пошептались, матушка тут же вернулась в приемную к гостям и со сладкой улыбкой пригласила их следовать за ней на экскурсию по монастырю.

Не торопясь, останавливаясь около каждой кельи, матушка приглашала русских посмотреть, как живут ее монахини. Бесконечно долго вела она их по коридорам, задавая разные каверзные вопросы. Совершенно очевидно, что она тянула время. Как только показалась улыбающаяся сестра Эмилия, видимо это было каким-то условленным сигналом между ними, осмотр монастыря пошел быстрее и вскоре закончился. Ничего не найдя, русские ушли.

Село Подмихайловце, находившееся в долине, оказалось в прифронтовой полосе. Отсюда советские войска готовились к штурму сильно укрепленного немцами соседнего села Григорово, располагающегося на высокой горе. Узнав о предстоящем бое, и остававшиеся в селе жители пришли в монастырь под его защиту. Людей набилось видимо-невидимо.

Кроме того, в монастырском парке расположилось еще и несколько красноармейских кухонь.

Ночью к матушке игуменье явилось несколько солдат и попросили дать им на ужин ведро квашеной капусты и полмешка картошки. Матушка Моника долго охала и ахала о наступивших трудностях с продовольствием, но все-таки смилостивилась и дала команду монастырской кухне отпустить солдатам продукты.

На кухне красноармейцам выдали ведро тухлой капусты и совершенно позеленевший картофель, приготовленный для свиней, который принесли со скотного двора. Таисия пыталась протестовать, но матушка так посмотрела на нее, что она сразу замолчала и ушла молиться в свою келью.

На рассвете начался ожесточенный бой. Взрывы артиллерийских снарядов, вой мин и пулеметно-ружейная стрельба продолжались целый день. Снаряды залетали и на территорию монастыря. В монастырском парке были покалечены деревья, земля его была усеяна осколками снарядов и мин. Все забились в подвалы, там из разных углов слышались молитвы и проклятия, как в адрес Гитлера, так и Советов, надоевшей всем войны.

В монастырскую больницу начали прибывать раненые солдаты, ими стал заниматься доктор Красовский и пять монахинь во главе с инокиней.

Вечером Таисию вызвала матушка игуменья и приказала приготовить одну из лучших комнат для раненного в лесу под Рановцем какого-то важного бандеровца.

Она удивленно посмотрела на игуменью и спросила:

– Куда же нам его поместить? Кругом лежат русские.

Та раздраженно ответила:

– Пусть все твои русские провалятся в ад кромешный. Занимайся только украинцем. Тебе все понятно?

Понурив голову, удрученная заботами инокиня пошла за советом к доктору Красовскому. Тот, готовясь к очередной операции, мыл руки. Она неторопливо рассказала ему о новом задании матушки Моники. Вытирая тщательно большим вафельным полотенцем руки, доктор решительно сказал:

– Таисия, ты знаешь, я человек просоветских убеждений и матушке Монике много раз говорил, что никакой нелегальной работой я заниматься не буду. Этот бандит наверняка ранен русскими. Я дам вам указания, как его лечить, но сам этим заниматься не буду.

Несмотря на продолжающийся ожесточенный бой, бандита под видом советского солдата доставили в монастырь и поместили в одну из лучших комнат. Матушка игуменья приказала Таисии ни на минуту не отлучаться от националиста, который был тяжело ранен осколком снаряда в живот и находился без сознания. Инокиня тут же побежала к доктору Красовскому объяснять ему состояние раненого. Тот что-то недовольно пробурчал, но все-таки дал ей рекомендации по его лечению. К концу ночи ей стало ясно, что минуты его сочтены. Вскоре бедолага, не приходя в сознание, умер от общего заражения крови.

На рассвете бой затих. Немцев погнали дальше на запад. Раненых советских солдат забрал из монастыря подошедший медсанбат. В селе и монастыре установилась тишина. Матушку игуменью и Таисию волновал теперь только умерший бандит, так как покойник мог в любое время заинтересовать советские власти. К тому же при нем находилась винтовка, револьвер и гранаты. День для них прошел в волнениях и тревоге, а к вечеру советские войска снялись и покинули Подмихайловце. Ночью в монастырь прибыла вооруженная группа бандеровцев и забрала с собой труп «великого героя Украины Богдана», как называл его один из прибывших.

Можно было наконец вздохнуть свободно и заняться молитвами. Однако на следующий день к Таисии явился крестьянин Иван из села Вильхово, которого они часто использовали на разных работах в монастыре. Под большим секретом он сообщил ей, что в селе Подмихайловце советские войска оставили шестерых тяжелораненых солдат на попечение учителя сельской школы Гучко. Однако, как только красные ушли из села, учитель перетащил раненых в навозный сарай, где они и находились без пищи и санитарной помощи.

Не раздумывая, Таисия пошла к матушке игуменье и решительно потребовала поместить раненных солдат в монастырскую больницу. Матушка Моника растерянно покачала головой и произнесла:

– Страшно мне, Таисия. Боюсь я бандеровцев. Могу позволить, только чтобы их привозили на перевязку в приемный покой, а поместить в больницу не могу. Боюсь.

Ожидавшему в монастыре Ивану Таисия объяснила ситуацию и попросила везти раненых на перевязку в приемный покой. Вскоре в навозной тачке учитель Гучко привез одного тяжелораненого солдата, другого с простреленной рукой привел Иван. Таисия удивленно посмотрела и спросила:

– Где же остальные?

Гучко с ухмылкой ей ответил:

– Ты не волнуйся о них. Наши уж как-нибудь им помогут…

Инокиня взглянула на понуро стоявшего, пепельно-бледного Ивана и принялась помогать пришедшему доктору Красовскому делать перевязки. Потом она сытно покормила раненых, и они с помощью Ивана вернулись в село.

В этот день до позднего вечера Таисия с двумя монахинями приводила в порядок после тяжелого дня аптеку и приемный покой больницы. Было уже совсем темно, когда в их массивную дверь раздался настойчивый стук. Открыв ее, монахини увидели бледного, трясущегося как в лихорадке монастырского работника Ивана.

– Что с вами? Заболели? – спросила его Таисия, думая, что он нуждается в срочной помощи. Взяв под руку, она повела его в аптеку, а монашки в это время продолжили убирать приемный покой. В аптеке он со слезами в глазах быстро произнес:

– Я скажу вам сейчас такое… Такое… Только никому об этом не говорите. Ни доктору. Ни матушке Монике. Никому. Вы слышите, сестра? Никому.

Она в знак согласия кивнула головой, а он продолжал:

– Только потом русским об этом скажите.

Иван вдруг разрыдался и быстро зашептал:

– Сестрица, этих-то бедных раненых русских солдат всех убили. Всех. Завезли проклятые бандеровцы в лес и там всех порешили. Вот и перевязки делать им не надо…

Таисия тихо вскрикнула и зашептала молитву, а Иван хотел еще что-то сказать, но в это время в приемный покой вошла матушка игуменья, а за ней вооруженный автоматом бандеровец – сотник Зобков, который довольно часто посещал монастырь.

Сотник набросился на Ивана с упреками:

– Где тебя черт носит? Ты нам нужен. От тебя партия никакого толка не имеет, все в монастыре торчишь. Раненых на перевязку таскаешь. Твоя ли это работа? Давай, пошли…

Сотник вышел из приемного покоя, а за ним матушка Моника с Иваном, которая начала договариваться с ним на завтра о каких-то работах в саду. Однако на следующий день Иван в монастырь не явился. Родная его сестра Ханка, постоянная работница монастыря, рано утром прибежала к матушке игуменье и взволнованным голосом передала, что ее брат не ночевал дома и они с матерью обеспокоены этим: обычно он всегда, хотя бы и под утро, обязательно приходил домой.

Матушка игуменья махнула рукой Ханке и, улыбнувшись, игриво произнесла:

– Да не волнуйся ты. У бабы небось какой-нибудь задержался. Столько сейчас вдовушек в округе. А Иван парень видный. Любая такого примет. И громко рассмеялась, а Ханка со слезами на глазах поплелась в птичник, где ухаживала за несметной ордой кур.

К обеду все прояснилось. Шедшая в поле на работу молоденькая монахиня сестра Анна вскоре вернулась в монастырь и взволнованно сообщила матушке игуменье, что в поле увидела убитого Ивана. Матушка тут же снарядила с сестрой Анной, привратником Семеном и Ханкой телегу за телом молодого работника. После похорон все селяне, как бы сговорившись, не промолвили ни одного слова о причинах его убийства. Может быть, всем все было ясно?

Затем у Таисии потянулись тяжелые, монотонные дни, занятые работой с доктором Красовским в приемном покое. Больных было очень много, ехали к ним не только из близлежащих сел, но и из города Ходорова, районного центра Букачевца, откуда работавшие там ранее врачи, бросив дома и имущество, ушли с отступившими немецкими войсками.

Почти каждый день их стали беспокоить бандиты, то привезут раненого, то потребуют одеться и ехать с ними куда-нибудь в лес, в схрон для лечения какого-нибудь важного чина. 2 сентября 1944 года бандеровцы прислали к матушке игуменье гонца с приказом срочно прислать доктора и сестру Таисию в село Явче к тяжело раненному выстрелом из пистолета сотнику. В приемном покое в этот день находилось большое количество больных из дальних сел, доктор Красовский и Таисия работали на пределе физических возможностей. К тому же матушка Моника хорошо знала, что Красовский к националистам относился резко отрицательно, называя их бандитами, поэтому она ответила гонцу отказом. Несмотря на то что хорошо известный монастырю сотник Владимир Зобков прислал за доктором лошадь, ехать Красовский категорически отказался.

Уже смеркалось, когда в приемную монастыря явился разъяренный сотник и объявил матушке игуменье, что если доктор Красовский не поедет с ним, то он его арестует, а затем будет короткий суд и, без сомнения, расстрел. Матушка Моника долго и настойчиво упрашивала доктора поехать с этим «разъяренным быком», от которого можно ждать всего, но Красовский продолжал упорно отказываться. В конце концов она все-таки уговорила доктора, и он в обществе матушки игуменьи и инокини Таисии отправился делать операцию раненому бандиту.

Матушка Моника прекрасно понимала, что если она откажется помогать «партии Бандеры», то монастырь ждет неминуемое разграбление. В то же время она страшно боялась и советской власти, которая за связь с бандитами ее не помилует. Она чувствовала себя иногда канатоходцем над огромной пропастью, один ее неверный шаг мог привести к непредсказуемым последствиям, когда все, все могло полететь в тартарары.

Для нее, как и для крестьян, реальной властью была «партия Бандеры», поэтому монастырь снабжал бандитов всем необходимым для проводимой ими подпольной работы. Раненым и больным оказывалась медицинская помощь, чаще всего в этом направлении использовались знания и опыт инокини Таисии. Иногда ее будили по несколько раз за ночь, а раненых везли к ней даже из таких дальних сел, как Рыдванов, Мартынов, Вышнев, Новосилье.

Однажды ночью большой вооруженный отряд во главе с Зобковым разбудил монастырь непрекращающимися звонками в дверь. Сотник решительным тоном приказал инокине собираться в дорогу для оказания помощи раненому, очень заслуженному «члену партии Бандеры», который находился в селе Вышневе, располагавшемся в 25 километрах от монастыря. Сотник погрозил ей пальцем и отрывисто произнес:

– Таисия, не вздумай сопротивляться приказу. Тут же пристрелим или повесим в монастырском парке.

Инокиня испуганно перекрестилась, но все-таки решила отказаться от поездки с этой вооруженной бандой. Она решила найти защиту у матушки игуменьи. Матушку Монику Таисия нашла в комнате ее брата, отца игумена Павла Теодоровича, который уже почти два месяца проживал в монастыре. Игумен набросился на нее со словами:

– Вы что, еще не уехали. Быстрей собирайтесь и не опаздывайте. Вы монашеский врач, ваша первейшая обязанность прийти на помощь больному.

Таисия тяжело вздохнула, взглянула на него и резко ответила:

– Не вижу никакой обязанности помогать врагам моей родины.

Тут матушка Моника топнула ногой и закричала:

– А я твоя настоятельница, приказываю тебе слушаться и немедленно ехать. Слышишь, немедленно.

Инокиня Таисия выскочила из комнаты отца Павла Теодоровича и вскоре была в приемном покое, где ее ожидал Зобков. Она посмотрела на сотника и спокойно сказала ему:

– Я русская, и вы не имеете права приказывать мне, но я – монахиня, я поеду, так как этого требует матушка игуменья. Однако знайте, что если мы встретимся с русскими войсками – я сделаю все, чтобы они поняли о моем принуждении к работе при ваших раненых.

Сотник лишь усмехнулся и угрожающе произнес:

– Пока вы надумаете что-то сказать – вас в живых уже не будет.

Таисии ничего не оставалось, как собираться. И вот вместе с сестрой Дарьей в сопровождении конного отряда они направились в село Вышнев. Ехали бандиты с большими предосторожностями, в селах их встречали по обусловленным паролям. Во избежание встреч с русскими некоторые населенные пункты они объезжали. На рассвете их отряд, наконец, достиг нужного села.

Раненный пистолетной пулей в живот бандеровец, имевший прозвище «Корнель», был еще совсем молодым человеком. Рана оказалась неопасной и его жизни не угрожала. Таисия перевязала его, дала лекарство против заражения крови и вскоре была свободна. Вместе с сестрой Дарьей в сопровождении предоставленного бандитами крестьянина они днем вернулись в монастырь.

На следующую ночь поле возвращения Таисии монастырь вновь проснулся от стука в дверь. Оказалось, что в селе Вышневе националисты ожидали облавы, поэтому привезли «Корнеля» на лечение в монастырь. Переговоры с ними вела Таисия. Она переговорила с матушкой игуменьей и положила раненого в отдельном домике, который находился рядом с воротами монастыря. Рана «Корнеля» через несколько дней зажила, но бандит решил отдохнуть и пожить еще месяц в монастыре. Матушка игуменья согласилась.

Доктор Красовский наотрез отказался лечить раненого, ответив Таисии, что он еще не научился служить «и нашим и вашим». Сама Таисия была занята работой в приемном покое, поэтому матушка Моника решила передать уход за бандитом монахиням сестре Марии и сестре Маврикии, которые день и ночь должны были ухаживать за ним.

С раненым находилась его невеста – скандальная, некрасивая женщина, наводившая одним своим видом и хриплым голосом страх на монахинь. «Корнель» использовал ее как связную, он часто писал кому-то длинные письма и через невесту отправлял их по разным конспиративным адресам.

Однажды «Корнель» разговорился с Таисией и с гордостью показал ей фотографию, на которой он был запечатлен у ног покойного митрополита Андрея Шептицкого. Он ткнул пальцем в снимок и высокопарно произнес:

– Покойный митрополит благословил нас – бойцов Украинской повстанческой армии на борьбу с русским безбожием. Он не раз подчеркивал, что служба в УПА священная обязанность каждого гражданина Украины. Сегодня ее отряды защищают украинский народ от террора как фашистов, так и большевистских комиссаров.

Таисия удивленно посмотрела на велеречивого националиста и никак не могла понять, что же с ним такое произошло, а «Корнель» взмахнул рукой и на украинском языке громким напыщенным голосом произнес:

– Наша армия – это суверенная власть на освобожденных землях Украины.

Потом он пробежался по своему небольшому убежищу, Таисия уже было поднялась, давая понять, что у нее почти нет свободного времени, но бандит усадил ее на венский стул и таким же напыщенным голосом продолжил:

– Мы, только мы, Таисия, бойцы Украинской повстанческой армии вернем украинскому народу земли с их водами, надземными и подземными богатствами. Ликвидируем насильственную колхозную систему, установленную проклятыми большевиками, и введем частную крестьянскую собственность. Нормой надела для украинского единоличного частного хозяйства будет такое количество земли, которое даст возможность вести самоокупаемое хозяйство. При этом наш вождь Степан Бандера подчеркивает, что норма надела будет зависеть главным образом от того, сколько земли сможет обработать данная семья своим трудом.

Наконец он умолк, убрал в вещевой мешок фотографию Шептицкого, а Таисия быстро поднялась и, пожелав ему здоровья, удалилась.

Бандеровец отдыхал и набирался сил. Ночью он выходил из своего убежища и гулял по парку. По указанию матушки игуменьи монастырский сапожник сшил ему новые сапоги, а швейная мастерская одела в теплое белье и добротную одежду. Каждый день на кухне ему готовили отбивное мясо, поили горячим кофе со сливками и угощали от имени матушки Моники пирожными.

В Букачевском районе, куда территориально входило село Подмихайловце, руководители и участники вооруженных отрядов «партии Бандеры», находились на нелегальном положении и укрывались в лесных массивах, в специально оборудованных убежищах-бункерах. К концу 1944 года отряды националистов насчитывали около 7 тысяч человек.

Здесь царил дикий разгул, жестокий террор по отношению к местному населению. Бандеровцы изуверски уничтожали сельский актив, коммунистов, комсомольцев и даже тех, кто с симпатией отзывался о советской власти и о возрождающихся колхозах. Они нападали не только на маленькие подразделения Советской армии, но и на крупные части. Советские войска несли потери как в живой силе, так и в технике.

Терпеть такое дальше было невозможно. В конце декабря 1944 года в Букачевском районе началась чекистско-войсковая операция против орудовавших там банд. В ней было задействовано большое количество подразделений внутренних войск НКВД. 28 декабря части 19 бригады прибыли в село Подмихайловце, где руководителями операции был оставлен гарнизон в составе роты. Основной задачей его личного состава стала борьба с бандитами и защита от них населения и местных органов власти.

Присутствие советских войск в селе вызвало панику среди монахинь. В это время матушку игуменью и ее ближайшее окружение больше всего волновал «Корнель». Долго они думали, что с ним предпринять, и по предложению матушки Моники он был спрятан в малюсеньком подвальчике, ведущем из коридора дома на чердак. Охранять бандита стали две монастырские послушницы под видом работниц прачечной, которая находилась тут же рядом.

«Корнель» имел с собой пистолет и несколько гранат. Потрясая перед монахинями пистолетом, он не раз зло кричал:

– Живым меня не возьмут! Я им живым не дамся! Я устрою им тут бойню…

Бандеровец матерился, а бедные монашки испуганно крестились, представляя, что может быть в монастыре, если русские солдаты прознают про этого «героя».

Невесту «Корнеля» матушка игуменья облачила в монашескую одежду и спрятала в келью, дав ей указание выходить из нее только по большой нужде. Для маленькой – ей поставили ведро. Объясняя этот свой удивительный и очень неприличный в глазах церкви поступок, матушка игуменья заявила Таисии:

– Я спасаю жизнь этой великой украинской патриотке. Русские слишком хорошо знают ее, и пощады от них ей не будет.

На кухне, в прачечной и в пекарне появилось еще несколько жен бандеровцев, которых матушка приказала называть монастырскими послушницами. Мужья их в это время скрывались от советских солдат в схронах, расположенных в лесах и горах близ села Колин и Вильхова. Временами бандеровцы покидали свои убежища, устраивали засады, молниеносно нападая на русских, неся тем смерть и разорение, и тут же, прекрасно зная свою местность, пропадали, вновь расходясь по своим убежищам.

В такие тяжелые дни у сестры Таисии не раз возникало желание пойти в село к руководителям русских и рассказать им, чем занимается матушка Моника, где прячется «Корнель», сообщить им и о других неблаговидных делах, которые творятся в монастыре. Она совершенно свободно могла покинуть приемный покой под видом посещения больных сельчан, но какой-то внутренний голос останавливал ее от этого шага. Ведь она донесет на монастырь, который приютил ее, кормил и одевал. Нет, доносительством она не будет заниматься. И еще ее волновал вопрос: как примут русские признания монашки, что ее монастырь является вражеским лагерем против ее же русских братьев?

В это время приемный покой посетила матушка игуменья. Она посмотрела на Таисию недовольно и строго спросила:

– Что с тобой творится? Ты не зашла сегодня ко мне утром, чего никогда до этого не было. О чем-то переживаешь… Расскажи мне… ты даже похудела…

Инокиня опустила глаза, что-то пробормотала о головной боли, о жестоких морозах, которые действительно донимали всех начавшейся зимой.

Матушка игуменья внимательно посмотрела на нее и сказала:

– Знаешь, Таисия, больных из-за облавы русских, видимо, будет не много, поэтому я даю тебе двухдневный отпуск из приемного покоя. Отдохни немного. Так лучше будет для тебя, да и русские тебя будут меньше видеть. Ты берегись их. Ох, берегись, Таисия!

Матушка предупредила доктора Красовского, что сестра Таисия на время облавы на селе от работы в приемном покое освобождается.

В этот день, уже под вечер, заболела сестра Анна, и Таисии, несмотря на освобождение от работы, пришлось отправиться в приемный покой за лекарством. Отобрав необходимое, она возвращалась аллеей монастырского парка и почти наткнулась на двух русских офицеров. Высокий, еще довольно молодой офицер улыбнулся ей и вежливо спросил:

– Скажите, сестра, как нам пройти к игуменье этого монастыря?

Таисия смело взглянула на них и тихо ответила:

– Я вас провожу.

Через несколько минут они были в приемной монастыря. Предложив гостям присесть, она пошла к матушке, которая в этот день чувствовала себя неважно, поэтому лежала в постели. Услышав о русских офицерах, она несколько раз перекрестилась, а затем совсем тихим голосом произнесла:

– Таисия, ты займи их там разговором, вели принести чай, а я еще немного полежу. Я обязательно буду в приемной.

Инокиня дала кухне распоряжение о чае и вернулась в приемную. Высокий офицер, как только вошла Таисия, поднялся и приятным голосом сказал:

– Давайте знакомиться. Я полковник Николай Арсентьевич Садовник. Руковожу операцией против оуновских бандитов. А это, – он указал рукой в сторону совсем еще молоденького офицера, – лейтенант Сергей Григорьев, мой адъютант. А вас как звать?

Черноволосый полковник вел себя очень естественно, спокойно, в нем чувствовалась культура и эрудиция. У инокини мелькнула мысль, что говорить с ним будет легко, и ей захотелось рассказать этому человеку о проделках «партии Бандеры», показать все сокровенные уголки, где прятались враги России, но она тут же себя остановила: потом. Успею еще. Теперь же буду больше его слушать. Слушать и наслаждаться разговором с этим русским…

А он подошел к ней поближе и спросил:

– Вы русская? Кто вы? Откуда вы?

На его вопросы она ответила совсем коротко:

– Я – русская монахиня. Инокиня Таисия. – И, взглянув в его большие карие глаза, попросила: – Расскажите о России. Москве. Санкт-Петербурге. – Несколько смутившись, поправилась: – О Ленинграде.

Полковник внимательно взглянул на нее своими живыми карими глазами и произнес:

– Что же мне вам рассказать? Живя в этом тихом, уютном монастыре, вы не представляете, что сделали фашисты с нашей родиной, с нашим народом. Они грабили города, убивали мирных людей, вагонами отправляли в свой фатерлянд бесценные картины, ковры, гобелены, архивы. Во многих наших городах они захватили наш золотой запас. Они уничтожили десятки тысяч заводов, фабрик, колхозов и совхозов. Везде, где побывали фашисты, были разрушены музеи, великолепные дворцы, построенные нашими предками, которыми восторгался весь мир, в них были устроены конюшни для немецких лошадей, туалеты для господ гитлеровских офицеров…

Тут Таисия, сидевшая напротив полковника Садовника, сама того не понимая, тихо выдохнула:

– А Царское Село? С Царским Селом, как поступили?

Полковник горестно взмахнул рукой и ответил:

– Недавно я был в Ленинграде. Нет Царского Села, Таисия. Все разрушено. Теперь, чтобы восстановить бесценные памятники Ленинграда, нужны годы. Да, пройдут долгие годы, пока мы сможем вновь любоваться творением рук человеческих. Но мы восстановим их. Обязательно восстановим. Назло всем этим надменным гуннам, фюрер которых поставил перед ними свою цель – уничтожить вообще великий город Петра и Ленина. Не удалось этим варварам осуществить его мечту, но защитникам города их блокада обошлась почти в миллион жизней. Ты представляешь, Таисия, миллион ленинградцев погибли, но отстояли великий город. Их подвиг войдет в века.

Таисия взволнованно спросила:

– Николай Арсентьевич! Неужели они дошли до такого варварства, что уничтожили Большой дворец, который так любила Екатерина II?

– Руины. Сплошные руины на месте этого дворца, – ответил полковник.

– А в знаменитом царскосельском парке среди небольших искусственных прудов располагался Александровский дворец. С 1905 года в нем находилась резиденция Николая II. Он тоже разбит?

Садовник безнадежно махнул рукой и выдохнул:

– Сплошные горы кирпича и камней. Да, кое-где чернеют обугленные стены, без потолка и окон. Страшное зрелище! Да и от царскосельского парка мало что осталось. Фашисты пилили в нем деревья и отапливали ими свои блиндажи и окопы.

Таисия горько заплакала, затем вытерла белоснежным платком обильные слезы и спросила:

– Неужели уничтожены и флигели в Александровском дворце? Мне как-то трудно во все это поверить. В них на первом этаже жили император с императрицей, а над ними, на втором этаже, их дети – великие княгини Ольга, Мария, Татьяна, Анастасия и цесаревич Алексей Николаевич.

Инокиня опять расплакалась, а полковник нежно погладил ее по голове, призывая ее успокоиться, и тихо ответил:

– Все там разбито, все покорежено, и мне кажется, что интересующий тебя, Таисия, флигель вообще уничтожен.

Говорить с полковником было легко и приятно. Он ясно и доходчиво отвечал на любой ее вопрос. Время летело быстро, и они не заметили, что в приемной уже стояла почти сплошная темнота! Лампы почему-то не зажигали, да и кухня чаю так и не принесла гостям. На это никто из них не обращал внимания. Временами она плакала, а временами, затаив дыхание, слушала, в душе проклиная Гитлера и фашизм, и просила Бога покарать их за те злодеяния, за то горе и страдания, которые они принесли ее многострадальной родине и ее землякам.

Тут вдруг в приемную быстро вошла матушка игуменья и затараторила:

– Что же ты, Таисия, сидишь с гостями в темноте и чаю им даже не предложила.

Инокиня смущенно вскочила, а матушка Моника махнула рукой и произнесла:

– Да сиди уж. Я сама обо всем распоряжусь…

И тут же вышла. А Таисия смотрела на полковника, и тут в ее голове мелькнула мысль, что за этот совсем короткий срок он стал. Нет. Нет, еще не стал, но уже становился для нее каким-то близким человеком. И эти счастливые, эти дорогие минуты ей уже никогда не забыть.

Внесли зажженные лампы, в приемную вошли матушка игуменья с отцом Павлом Теодоровичем. Нужно отдать матушке должное, в этот раз стол ломился от монастырских припасов. Ужин прошел в пустых разговорах. Игуменья весь вечер только и жаловалась на трудности жизни при гитлеровцах. Она красочно поведала им, как она и монастырь сопротивлялись немцам и не давали им продовольствия. Таисия отворачивалась в сторону, чтобы офицеры не видели улыбку на ее лице, удержаться от смеха ей было очень трудно. Инокиня была рада, что матушка оставила ее в приемной и не помешала разговаривать с полковником, поэтому она готова была простить ей все, в том числе и эту болтовню.

Ужин затянулся до двух часов ночи. Потом Таисия и матушка Моника проводили русских офицеров в специально приготовленную для них комнату, где они тут же заснули. А у Таисии ночь прошла в тревоге и сомнениях. Какое-то внутреннее предчувствие подсказывало ей, что встреча с этим, понравившимся ей русским полковником, человеком новой России, совершенно изменит ее жизнь. В душе ей становилось то до боли грустно, то страшно, но чувство, что через этого человека она приблизилась к своей потерянной родине, радовало ее и пересиливало все ее душевные тревоги.

На следующий день, это было 30 декабря, полковник познакомился с доктором Красовским и о чем-то долго с ним разговаривал в его комнате. Таисия в это время находилась в аптеке приемного покоя, располагавшейся рядом с апартаментами доктора. Она долго боролась с возникшими в ее голове мыслями, что вот здесь, совсем рядом, находится представитель ее родины, а она так ему ничего не рассказала, что происходит в селе и в монастыре.

Она долго мучилась над вопросом, как ей поступить, и вот, приняв решение, бросила заниматься лекарствами и постучалась в комнату доктора Красовского, который встретил ее недовольным взглядом. Она не обратила на него никакого внимания, а сразу подошла к сидевшему в кресле Садовнику и произнесла:

– Извините, пожалуйста, Николай Арсентьевич, но мне нужно срочно с вами переговорить.

Садовник вежливо ей ответил, что после разговора с доктором он сразу же зайдет к ней в аптеку. И действительно, минут через пять он был у нее. Он улыбнулся ей, раскрыл рот, чтобы произнести какую-то фразу, но инокиня опередила его и взволнованно спросила:

– Николай Арсентьевич, скажите, только честно, как относятся в новой России к людям, кто до революции принадлежал к самым верхним эшелонам власти, к правящей верхушке, которые в силу каких-то причин оказались за границей, в эмиграции?

Таисия замолчала, ожидая с нетерпением ответа. Садовник задумался, как бы попроще разъяснить ей политику советского правительства по отношению к белой эмиграции, а она взяла его за руку продолжила:

– Меня интересует вопрос – арестовывают ли органы советской власти таких людей? Тех, кто стоял у короны царской России?

Полковник ласково ответил на пожатие ее рук, улыбнулся ей и спокойно сказал:

– Таисия, ты знаешь, в этом нет никакого секрета, что некоторые круги белой эмиграции сразу повели активную борьбу против советской власти в России. Они стали организаторами многих грязных дел против народа своей родины. К таким людям у нас однозначное отношение: что заработал, за то и отвечай. Но есть в эмиграции люди, и таких немало, которые в силу независящих от них причин оказались за границей, где с симпатией всегда относились к своей стране, мечтали вернуться. Многие из них во время небывалой схватки с фашизмом сражаются в европейском движении Сопротивления, некоторые материально помогают СССР, в том числе и лица, относящиеся к правящим кругам бывшей царской России. Они никогда не вели и не ведут никакой антисоветской деятельности. Так скажи, Таисия, зачем советской власти их преследовать? За что? Наоборот, многие из эмигрантов желанные люди в новой России и советская власть приветствует их возвращение на родину.

У инокини на лице появилась счастливая улыбка, она радостно готова была захлопать в ладони и вдруг от полковника услышала:

– Таисия, я еще раз обращаюсь к вам с тем же вопросом. Кто вы?

Она смущенно опустила голову, почему-то заплакала, и тут ей на память пришли слова митрополита Шептицкого: «Помни, что святая католическая церковь дала тебе право называться Татьяной Романовой». Инокиня повторила эти слова про себя несколько раз, так прошла минута, может, и больше, но вот она, подняв голову, смахнула слезы, потом взглянула в глаза полковника и твердым голосом ответила:

– Я – Татьяна Романова! Вторая дочь Николая II.

К удивлению инокини, Николай Арсентьевич ни о чем ее не стал расспрашивать, а только ласково взял ее обе руки в свои сильные ладони, нежно их поцеловал, а затем сказал:

– Пусть пока все будет так, как есть, но через год я возьму вас к себе в свой дом, в Ворошиловград.

Больше ему ничего не удалось сказать, так как в аптеку вошла матушка игуменья и попросила полковника на завтрак.

Во время завтрака всех поразила перемена, происшедшая с Садовником. Вечером, всего несколько часов тому назад – это был милый, веселый, разговорчивый человек. Утром, за столом он был совершенно другим, озабоченным, погруженным в какие-то ему одному понятные мысли. Таисию все это сильно тревожило, она уже не раз осуждала себя за то, что она так доверилась ему и назвала ему свою фамилию.

Сохраняя молчание, полковник, словно заведенная игрушка, машинально позавтракал и сразу стал прощаться со всеми. Он поцеловал руку матушки игуменьи, затем подошел к понурой, такой озадаченной инокине, взглянул в ее глаза, полные слез, и сказал:

– Желаю вам, Таисия, всяческих благ. Будьте спокойны. Все будет хорошо.

В это же утро полковник уехал. Покинули село Подмихайловце и внутренние войска. В душе Таисии осталась бесконечная грусть и воспоминания о симпатичном полковнике, ей казалось, что им уже никогда не суждено встретиться, и эта мысль жгла ее душу, причиняла невыносимые страдания.

Конечно, от матушки Моники не ускользнула внезапная перемена в настроении полковника, ни его приветливые слова при прощании с Таисией, ни то, что ее инокиня тянулась к разговору с ним о новой России. Вечером она вызвала ее к себе и, вглядываясь в нее внимательно, строго спросила:

– Скажи, Таисия, о чем ты говорила с полковником Садовником у себя в аптеке?

Инокине сразу вспомнились слова все того же митрополита Шептицкого в их последнюю встречу, чтобы она никогда не говорила откровенно с матушкой игуменьей. Да и сама она чувствовала, что о связях с русским ей нельзя никому здесь говорить. Стараясь быть совершенно спокойной, Таисия ей вежливо ответила:

– Матушка, вы извините меня, но я не могу этого вам повторить.

Игуменья вспыхнула, ее толстые щеки налились кровью, и она громче обычного произнесла:

– Знай же, Таисия, если этот хитрый полковник еще раз приедет в монастырь и будет завораживать тебя своими чудесными рассказами о новой России, я скажу ему, что он все лжет и для тебя – католической монахини общество русского безбожника унизительно.

Матушка зло погрозила кому-то в воздухе пальцем и добавила:

– Помни об этом, Таисия. Помни и то, что в русских твоя погибель…

К словам матушки игуменьи Таисия отнеслась очень спокойно, у нее были большие сомнения, что Садовник вообще когда-нибудь вновь посетит монастырь. После разговора с матушкой Моникой инокиня занялась своей обычной работой в больнице.

1945 год в монастыре встречали с тревогой и предчувствием каких-то больших изменений. Советские войска все успешнее боролись с бандитами, загоняя их в дремучие дебри, укромные пещеры в горах и специально вырытые схроны. Устраиваемые внутренними войсками регулярные облавы давали свои положительные результаты. Матушке Монике становилось все сложнее и сложнее помогать «партии Бандеры».

А тут еще советские власти потребовали налог в виде небольшого количества зерна. Возмущение матушки игуменьи и приближенных к ней монахинь не имело границ. А ведь при немцах монастырь временами отдавал им большую часть своего зерна, картофеля, сахарной свеклы и других припасов. Кроме того, своим знакомым гитлеровским генералам и офицерам игуменья бесплатно поставляла спаржу, клубнику, помидоры, всевозможные варенья, соленья и вина. И никто тогда не сопротивлялся таким поборам.

Получив известие о налогах на монастырь, матушка игуменья пришла в ярость и с верными своими помощницами сестрами Киприанной и Эмилией начала обдумывать, как провести советские власти.

Совещались они долго и пришли к такому решению: в монастыре имелась старая свинья, больная каким-то сложным недугом, которую давно хотели отправить на мыло. Однако посовещавшись, матушка игуменья решила великодушно пожертвовать ее «русской танковой колонне». И действительно, через несколько дней доктор Красовский, работавший по совместительству в Букачевском райвоенкомате, отвез эту свинью на телеге по указанию матушки в Букачевцы и сдал ее местным властям в качестве большей части налога.

Одновременно с этим матушка игуменья написала в Букачевский райисполком на имя его председателя Воронича слезное прошение, в котором извещала, что при монастыре находится «приют для бедных сироток, родители которых погибли на войне», поэтому просила избавить монастырь от непосильных налогов.

В райисполкоме почему-то возникли серьезные сомнения, что в монастырском приюте дети являлись сиротами, и попросили сестру Ирину Данилович, которая привезла в исполком это прошение, заверить его своей подписью. Сестра Ирина пошла на этот подлог и подтвердила то, чего в действительности не было. Прошение это было отправлено в Станислав, и вскоре радостная матушка Моника сообщила, что советские власти на 1945 год освободили монастырь от налогов.

В середине января, когда советских войск в селе Подмихайловце не было, прибывшие в монастырь националисты потребовали выдать им большое количество еды и одежды. Матушкой игуменьей все было исполнено в течение двух суток. Кроме того, от монастыря она дополнительно пожертвовала «борцам за самостийную Украину» тридцать только что испеченных в монастырской пекарне огромных караваев.

Через месяц, 15 февраля, в селе вновь появились части советских внутренних войск. Среди монахинь и сельчан прошел слух, что на бандеровцев ожидается большая облава. Ждут только какого-то большого начальства. Оно в селе появилось на следующий день, среди этих офицерских чинов был и полковник Садовник.

Как старый знакомый, он тут же явился в монастырь. В приемной его встретила матушка Моника и долго с ним о чем-то разговаривала наедине. Когда Таисию пригласили в приемную, то она увидела злого и взволнованного полковника. Тут же, покрытая красными пятнами на разъяренном лице, стояла нахохлившись, словно испуганная курица-наседка, и матушка игуменья. Вот она повернулась и, не сказав Таисии ни слова, сильно хлопнула дверью и удалилась из приемной. Удивленная инокиня не могла понять, что тут произошло между ними.

Как только они остались в приемной одни, Садовник задал Таисии непонятно-странный для нее вопрос:

– Ждала меня?

У нее не хватило смелости резко ответить ему на это, а может, и монастырское воспитание сыграло свою роль. Ведь он так мало ее знал, чтобы задавать ей такой интимный вопрос. Но все-таки, посмотрев в его бездонные карие глаза, она почти шепотом ему ответила:

– Да, я вас ждала…

Он быстро встал с дубовой скамейки, подошел к ней, обнял ее своими сильными руками за плечи и поцеловал. Она не пыталась вырываться из его объятий. У нее мелькнула мысль, что полковник Садовник не тот человек, которому она могла бы свободно открыть все сокровенные тайники своей души. Промелькнувший в ее голове этот вывод стал первым ее сомнением в их необыкновенно странных отношениях.

А полковник уселся на свое место и повел разговор о матушке игуменье, какой-то сегодня злой и вспыльчивой, унизившей его как офицера Советской армии, заявившей ему, что чин полковника стоит значительно ниже сана инокини ордена Святого Василия Великого. Игуменья посоветовала ему уделять больше внимания Таисии, человеку необыкновенному, одаренному, истинной католичке, образованной, уважаемой всеми монахинями в монастыре. Беседу, по словам полковника, со своей инокиней игуменья Моника почему-то разрешила охотно.

Таисия улыбнулась и ответила Садовнику, что матушка в целом очень добрый и отходчивый человек, но у нее настроение меняется как погода в Ленинграде. За пять – десять минут она может наговорить такое, что потом все монахини монастыря от стыда ходят с опущенными головами, а ей все нипочем. Таисия просила извинить матушку, которая уже наверняка позабыла этот неприятный разговор.

Беседа с полковником на этом закончилась. Пришла матушка Моника с братом Павлом Теодоровичем и пригласила его с Таисией на ужин. За столом завязался общий оживленный разговор. Матушка игуменья вела себя так, будто действительно никакого обидного разговора не было. Сразу после ужина за Садовником явился его молоденький адъютант и увел его по каким-то служебным вопросам.

А вечером Таисию охватила какая-то непонятная тоска. Ей так хотелось видеть полковника, слушать его, разговаривать с ним или просто сидеть и смотреть на него. Она заставляла себя уйти в молитвы, но ничего не получалось. В глазах стоял он, чем-то уже дорогой для ее сердца человек.

20 февраля Таисия должна была принять вечные обеты, и все в монастыре со дня на день ждали приезда отца Василия Величковского, который должен был привезти из Львова официальное разрешение митрополита Иосифа Слипого на этот обряд. О профессии – вечных обетах – она стала думать ежечасно как тяжелобольной о чудодейственном лекарстве, которое могло исцелить ее душу от навалившегося на нее неожиданного чувства.

Таисия поняла, что она сначала безотчетно, затем довольно сознательно, а сейчас с полного согласия своей воли полюбила Садовника и ничего уже поделать с собой не могла. От этого переполняемого ее душу чувства она начала бояться не только за себя, но и за этого, совершенно неизвестного ей человека.

Утром к ней явился лейтенант Григорьев и принес страшную весть: полковник тяжело заболел малярией. Действительно, погода стояла отвратительная – сплошная слякоть и подхватить эту болезнь было пустячным делом. Доктор Красовский находился в военкомате в Букачевце, и она решила пойти к Садовнику сама.

Известив матушку игуменью о болезни полковника, Таисия быстро собрала медикаменты и вскоре была у Николая Арсентьевича. Состояние его здоровья действительно было очень скверным: Садовника мучил страшный озноб, высокая температура, головная боль и тошнота.

Она ловко сделал ему укол камфоры, дала выпить порошок хинина и тут с каким-то облегчением почувствовала, что обычная ее работа помогла ей несколько успокоить свое внутреннее состояние. Полковнику стало легче, и вскоре к нему стали заходить офицеры и солдаты с докладами и отчетами о проходившей в близлежащих окрестностях облаве на бандитов. Она поняла, что ее присутствие уже не вызывается необходимостью, и вернулась в приемный покой, где занялась приемом больных сельчан.

Через некоторое время больного навестили матушка игуменья и отец Павел. Матушка преподнесла щедрый подарок – банку прекрасного малинового варенья и бутылку французского коньяка, которым совсем в недалеком прошлом ее иногда снабжали немецкие офицеры. Садовник сердечно поблагодарил за такие редкие дары и поинтересовался отсутствием его спасительницы, инокини Таисии. Матушка игриво погрозила полковнику пальцем и пообещала прислать ее к больному после обеда.

Таисию полковник встретил упреками, что она, мол, забыла о своем тяжелобольном и ему придется, по-видимому, вызвать сельского фельдшера, ведь за ним совсем некому ухаживать.

Слова его не только смутили инокиню, но и испугали ее. Ее чувства были противоречивы. Таисии не хотелось расставаться с ним, но также не хотелось и сближаться с этим еще неизвестным ей человеком. Она извинилась перед ним, призналась, что все время думала о его болезни, но в селе много других больных, а долголетняя работа научила ее относиться к ним всегда бережно, ласково, как к некоему хрупкому сосуду, которому малейшей тряской можно нанести непоправимый вред. Тут зашел доктор Красовский, вернувшийся только что из районного центра. Он занялся больным полковником, а Таисия удалилась в монастырь.

Оперативно-войсковая операция против оуновцев, проводившаяся в эти дни силами внутренних войск в окрестностях Подмихайловце и в других селах, дала большой положительный эффект. Полностью были ликвидированы несколько крупных банд, уничтожены их базы и схроны. А в монастырской конюшне был схвачен советскими солдатами молодой бандит Кирилл.

Монахини притаились, ожидая репрессивных санкций со стороны советских властей.

В этот вечер Таисия вернулась в свою келью с работы в приемном покое довольно поздно и удивилась. Кругом лежали громадные мешки с сухарями и какими-то свертками, ими даже был завален ее любимый рояль. Понимая, что это дело рук матушки игуменьи, она нашла ее в приемной монастыря и спросила:

– Что это за склад вы устроили, матушка, в моей комнате?

Она улыбнулась и как ни в чем не бывало ответила:

– А это, Таисия, сухари для «партии Бандеры». Я боюсь, в монастыре будет обыск из-за Кирилла, так ты скажи, что этими сухарями кормишь больных сестер.

Инокиня ничего не ответила матушке. Вернувшись в келью, она с помощью двух послушниц вынесла мешки в коридор. К ее удивлению, матушка почему-то совсем не рассердилась на нее, сухари игуменья приказала послушницам из мешков переложить в столы.

Полковник Садовник и доктор Красовский в этот вечер долго и весело о чем-то беседовали между собой. Судя по их оживленному разговору, эти два человека нравились друг другу.

Продолжавшийся приступ малярии еще не позволял Садовнику вставать с кровати. Утром его опять посетила матушка игуменья, и полковник попросил у нее разрешения поговорить с Таисией наедине. Разрешение такое она дала, и вскоре инокиня посетила больного.

Оставшись после ухода матушки наедине с Николаем Арсентьевичем, Таисия, к ее большому удивлению, почти не находила нужных слов для разговора, а ведь совсем недавно она мечтала побыть с ним вдвоем.

Полковник выглядел очень бледным и осунувшимся. Чувствовалось, что малярия сильно потрепала его. Она протянула ему пачку хинина. Он быстро надорвал упаковку, поднес ко рту лекарство и мгновенно запил стаканом воды. Даже не поморщившись от горечи, вытер губы, улыбнулся и сказал:

– Ну, теперь будет полный порядок. Все говорят, что руки инокини Таисии – руки целительницы. Значит, пойду на поправку.

Она утвердительно кивнула, соглашаясь с тем, что он еще молодой и конечно поправится. Поправится, независимо от ее рук, но ей было приятно, что он вспомнил ее, вспомнил ее руки. А Садовник долго смотрел на нее своими ласковыми, такими бездонными карими глазами, в которых невозможно было что-нибудь прочитать, а затем взял ее за руки и сказал:

– Таисия, ты многое уже знаешь о новой России. Это гордая, красивая и могущественная страна, сломившая хребет фашистской Германии. Неужели у вас нет желания служить такой родине? Своей родине…

Инокиня на какое-то время задумалась, а затем с горечью в голосе произнесла:

– Такое желание у меня уже не раз пробуждалось… Но вы знаете, я – католическая монахиня и мне такое желание, пусть оно будет самое горячее, трудно исполнить.

Полковник Садовник замахал на нее руками, приглашая ее остановить свое красноречие, и, когда это ему удалось, произнес:

– Таисия, дорогой ты мой человек, поверь мне, такое желание, если, конечно, оно есть, может исполнить только один человек. Это Сталин.

Инокиня надолго задумалась, потом загадочно улыбнулась и радостно сказала:

– Я решилась. Я обязательно напишу такое прошение на имя господина Сталина и передам его вам. Обязательно.

А он посмотрел на ее просветленное, радостное лицо и спросил:

– Таисия, я неплохо знаю историю нашей родины, историю наших революций, кое-что читал из заграничных белоэмигрантских источников, и все они утверждают, что царь Николай II вместе со всеми своими домочадцами, в их числе была и Татьяна, расстреляны в ночь с 16 на 17 июля 1918 года в Екатеринбурге. Как понимать ваше утверждение, что вы вторая дочь Николая II. Вы что, тогда спаслись?

Таисия расплакалась, встала со стула, выпила несколько глотков воды, обняла ладонями голову и, покачиваясь из стороны в сторону, выдохнула:

– Ох, как же тяжело, Николай Арсентьевич, вспоминать это страшное время. В известную всем ночь наш новый начальник охраны дома Ипатьева комиссар Екатеринбургской ЧК Юровский разбудил всю нашу семью: доктора Боткина, прислугу, и объявил, что в городе мятеж, поэтому всем надо спуститься на нижний этаж, где мы будем в большей безопасности. Схватив кое-какие носильные вещи и подушки, мы с сестрами вышли из своей комнаты, впереди нас по лестнице, ведущей во двор, через который входили в комнаты нижнего этажа, спускались Юровский, его помощник, кажется, по фамилии Никулин или Никулкин, за ним шел папа, на руках его был Алексей Николаевич, затем мама, потом мои сестры.

Я шла последней из них, потом доктор Боткин, а дальше прислуга. Было довольно темно, не знаю, что меня подтолкнуло, но, мне кажется, я почувствовала толчок в спину руки доктора Боткина и шмыгнула, как мышь, под лестницу, в сплошную темноту и затаилась.

Вскоре я услышала выстрелы, крики своих близких, потом вдруг все стихло, только изредка кто-то пьяно матерился, но вот страшно закричала моя сестра Анастасия, послышался какой-то страшный удар, и она ту же замолчала. Потом раздался крик девушки Демидовой, затем громкий смех убийц, они, кажется, начали ловить ее, но вот последовало несколько таких же тяжких ударов, девушка захрипела, и наконец все стихло…

Инокиня, словно в лихорадке, затряслась, зарыдав, налила дрожащими руками воды в стакан, быстро ее выпила, прошла по комнате из угла в угол, вытерла слезы и села на стул, стоявший у кровати полковника. Словно завороженный он удивленно покачивал головой, а она дрожащим голосом продолжила:

– Мне кажется, от страха я на какое-то время потеряла сознание. Придя в себя, на носочках вышла в какую-то дверь и очутилась во дворе, где виднелись две машины, около которых сновали люди. Я тихонько, прячась за деревья, почти покинула двор дома Ипатьева, но тут вдруг наткнулась на полупьяного часового. Глаза его заблестели, решив, по-видимому, что я из местных девушек, молча схватил меня, пытаясь повалить на землю. Я оттолкнула его, он упал, но тут же вскочил, схватил винтовку, стоявшую у забора, и ударил меня прикладом в переносицу. Обливаясь кровью, почти без сознания, я сумела как-то дойти до Ново-Тихвинского монастыря, у ворот которого упала. Позже там меня подобрал сторож…

Таисия несколько успокоилась, полковник с нетерпением ждал ее дальнейшего необыкновенного рассказа, а она задумалась, по всей видимости, что-то вспоминала, а затем продолжила:

– В монастыре меня вылечили. Никто из монахинь, за исключением моей благодетельницы Евгении Ивановны Радищевой, лечившей меня, не знал моего происхождения. Только ей одной я подробно рассказала, кто я такая, после того, как она мне сообщила, что является членом тайного общества «За спасение царя и Отечества». Радищевой я была вывезена в Калугу, а затем в Киев. В 1919 году в Киеве я приняла католическую веру, а в 1920 году с отступающими польскими войсками оказалась в Польше, где проживала в ряде католических монастырей.

Инокиня посмотрела на полковника, развела руки в сторону и произнесла:

– Вот и вся история моего спасения. О ней я почти никому не рассказывала. Поэтому прошу вас, Николай Арсентьевич, называйте меня только инокиней Таисией. Это имя дала мне католическая церковь. Мне так удобнее.

В знак согласия Садовник задумчиво кивнул и спросил:

– У вас, Таисия, наверное, есть какие-нибудь воспоминания о своем чудесном спасении?

С какой-то лаской она тронула его за рукав чистой нижней рубашки и сразу ответила:

– Да… кое-что есть. Я вам их покажу…

Потом они долго говорили о личных делах. Полковник рассказал о своей умершей несколько лет жене, показал фотографию, на которой были запечатлены милейшие его детки – мальчик и девочка, лет так от восьми до десяти. Таисия на какое-то время почувствовала, что между ней и полковником появился пусть небольшой, но все-таки общий мостик, появилось что-то близкое. Вот только о себе она ему ничего не стала рассказывать, хотя он и пытался выяснить кой-какие ее биографические подробности.

Затем между ними возникли натянутые отношения. И все из-за полковника. В этот, такой радостный для нее день он неожиданно предложил ей физическую близость. Принадлежать ему. Таисия, словно оглушенная близким разрывом снаряда, часто моргая, смотрела на полковника и никак не могла понять, что же он добивается. И только когда он повторил эти слова, она все поняла и зарделась. Ей – монахине католического монастыря он предлагал отдаться ему. Лечь к нему в постель. Мысль эта показалась ей не только невозможной, но и просто чудовищной.

«Полковник мог не знать, – подумала она, – что обстановка монастыря и монашеские обеты направлены в основном на то (конечно, если их честно соблюдать), чтобы характер монахини потерял всякую чувственность и полностью погрузился в мистику».

Нужно отметить, что монастырь Святого Василия Великого, руководимый матушкой Моникой Полянской, больше занимался украинской политикой, чем духовной жизнью.

Однако немногие монахини и среди них инокиня Таисия, находясь в монастыре, строго соблюдали все правила: посты, моление, бедность, послушание и мистичное соединение со страданиями распятого Христа. Эти требования правил, особенно последнее, научили ее безропотно принимать все выпавшие на нее испытания.

С того времени, как она познакомилась с полковником, самым страшным нравственным мучением для нее стал обет монашеского послушания. Ведь матушка игуменья требовала от нее самого ужасного – работы на «партию Бандеры», работы против родной России. И она как послушная монахиня делала такую работу.

Таисия отказала в интимности полковнику и, уйдя в келью, занялась письмом… письмом к Сталину. Мысли ее работали быстро, и вот она взяла ручку, обмакнула в чернильницу с фиолетовыми чернилами и каллиграфическим почерком написала короткое письмо.

Она прочитала его несколько раз, довольно улыбнулась и затем решительно вложила его в небольшой голубой конверт. Вечером она передала его полковнику Садовнику, который обещал сразу же переслать его в Москву. Полковник долго не отпускал ее в этот вечер и настойчиво уже не просил, а требовал физической близости.

Она на какое-то время заколебалась, но тут же на нее напал такой сильный страх перед этим настойчивым человеком, и инокиня прошептала:

– Нет. Нет. Я боюсь. Я не могу вам принадлежать.

Тогда Садовник, лежавший на кровати, отвернулся от нее к стене и сердитым, разочарованным голосом сказал:

– Уходите… Уходите, Таисия от меня… Но помните, что больше уже я никогда не попрошу вас об этом.

Смущенная этой сценой, она стояла около кровати полковника, отвернувшегося от нее к стене, а потом спокойно спросила:

– Надеюсь, Николай Арсентьевич, что ваши личные дела не помешают вам переслать мое письмо Сталину?

Не поворачиваясь, он пробурчал:

– Конечно, нет.

Таисия попрощалась с Садовником и занялась своей обычной работой в приемном покое.

А в следующую ночь случилась очень неприятная история. Полковник отослал основную часть своих войск в соседнее село, где проходила облава на националистов. В «Студионе», здании монастыря, где проживал Садовник и располагался его штаб, осталось всего три офицера и восемь солдат. Кто-то, по-видимому, из монахинь сообщил об этом оуновцам, после чего они и напали на монастырь. Только благодаря бдительности часовых удалось обнаружить пробиравшихся по монастырю бандитов. Завязалась ожесточенная перестрелка. В воздух одна за одной, озаряя монастырь, уходили зеленые ракеты русских.

Таисия шла темным коридором «Студиона» и вдруг, охнув, прижалась к стене: по нему продвигалась группа солдат в советской форме. Она сразу подумала: а вдруг это переодетые бандиты? Ведь они часто использовали советскую форму в своих целях. Что будет с полковником?

Она задрожала, представляя ужасную картину расправы. Таисия хорошо знала, как националисты расправлялись с захваченными советскими офицерами. Она побежала к комнате Садовника и тут услышала его громкий голос. С автоматом в руке он что-то приказывал пробегавшим солдатам. Таисия облегченно вздохнула.

Перестрелка также внезапно закончилась, как и началась. На инокиню, притаившуюся в коридоре, внимания никто не обращал. Из полураскрытой двери комнаты полковника доносились голоса солдат, радостно рассказывающих ему о бегстве бандеровцев. Тут к инокине стайкой подошли монахини, вышедшие на поиск Таисии, которые были встревожены ее долгим отсутствием. Услышав их голоса, вышел из своей комнаты и Садовник. Обращаясь к монахиням, он сердито сказал:

– Ваши бандиты хотели меня убить. И только бдительность часовых спасла меня и мой штаб от разгрома.

Монахини смущенно уставились на пол и ничего не ответили полковнику, а он, махнув на них рукой, вошел в свою комнату. Вернувшись в монастырь, сестры вошли в келью к матушке и поведали ей о словах полковника. Игуменья, не сказав им ничего, тяжело вздохнула.

Утром Таисия встретилась с Садовником, и он совершенно недвусмысленно намекнул ей о своих подозрениях в отношении соучастия матушки Моники в нападении. Она пыталась защитить ее, но полковник сердито отмахнулся от нее и продолжал настаивать на своих подозрениях:

– Она знала. Знала о предстоящем нападении бандеровцев, поэтому предпочла в 7 часов вечера уже лечь в кровать. Я через сестру Анастасию пытался вчера встретиться с игуменьей, но она мне ответила, что матушка уже изволила почивать. Теперь-то понятно, почему так рано она улеглась в постель. Я немедленно хочу с ней говорить.

Инокиня тут же доложила о желании полковника матушке. Разговор между ними проходил в парке. Таисии, работавшей в аптеке, было хорошо видно в окно, как Садовник, жестикулируя руками, долго и сердито что-то говорил растерянной и на этот раз молчавшей игуменье. После беседы вся в слезах матушка слегла в кровать и больше суток не выходила из кельи.

Вскоре в селе Подмихайловце и монастыре советские власти объявили о проведении всеобщей переписи населения. Матушка распорядилась срочно подготовить регистрационную книгу всего населения монастыря, в которую по ее распоряжению сестра Стефания внесла под видом монахинь-василянок ее родственниц, а также никому неизвестных 15 женщин, по всей видимости, жен бандеровцев.

Во время переписи, которую проводили два советских офицера и женщина из Букачевского райисполкома, матушка игуменья и сестра Стефания предъявили им эту книгу и на основе ее данных провели перепись. По ее окончании матушка Моника перед монахинями восторженно хвалилась:

– Вот мы и провели русских дураков.

Инокиня Таисия в переписи не участвовала. Она передала Садовнику свой паспорт на имя Татьяны Романовой, выданный ей в Тернополе по ходатайству митрополита Шептицкого. Чтобы не возникло никаких недоразумений с советскими властями, он написал ей письмо для Букачевского райотдела НКВД, в котором просил ничем не беспокоить сестру Таисию – монахиню, связанную с ним работой.

Вскоре войска покинули село, уехал и полковник Садовник. Почти сразу после их отъезда появились националисты. Монастырь опять целыми сутками стал работать на них. Таисию вновь по несколько раз за ночь будили, требовали ее то к больным, то к раненым. В сопровождении вооруженных бандитов она посещала самые отдаленные села района. На ее возражение, что ей все это надоело, матушка игуменья отвечала:

– Таисия, за грехи безбожной России Бог требует от тебя эти жертвы.

Однажды в приемном покое, когда она принимала больных, к ней явился сотник Зобков, которого она уже давно не видела. Ухмыляясь, он закрыл дверь и, поигрывая в руке пистолетом, ехидно произнес:

– Велено передать, госпожа русская, если вы впредь, во время облавы, будете якшаться с Советами, мы вас повесим вот на этих дверях вашего приемного покоя. И еще зарубите себе на носу, хотя вы и русская, но для «партии Бандеры» работать заставим. Лето придет, заберем вас в лес, где будете лечить раненых бойцов «самостийной Украины».

Сотник зло рассмеялся, инокиня ему ничего не ответила. Открыв дверь, она пригласила очередного больного. Таисия привыкла безропотно переносить угрозы и издевательства бандитов, ведь искать защиты ей было не у кого.

Подошло время приготовления к профессии. В ордене Святого Василия Великого существовал обычай, что каждая монахиня перед профессией – великими вечными обетами писала духовное завещание, в котором всякое состояние настоящее или будущее записывала на грекокатолическую церковь или другие какие-нибудь добрые, по ее мнению, дела.

Еще при жизни его преосвященства митрополита Андрея Шептицкого отец Василий Величковский откуда-то узнал, что царь Николай II в конце января – начале февраля 1917 года, опасаясь революционной смуты, перевел в Англию из своего состояния сумму в пять миллиардов рублей золотом.

И вот который уже час приехавший из Львова из дворца Святого Юра Величковский, рассказав матушке Монике Полянской и ее брату – отцу Павлу Теодоровичу о том, кем на самом деле является Таисия, обсуждали детали завещания Татьяны Романовой.

Наконец, отец Василий закончил писать черновик завещания, суть которого состояла в том, что Татьяна Николаевна Романова, вторая дочь императора Николая II все свое состояние в Англии «отписала» грекокатолической церкви и передала его в распоряжение митрополита Иосифа Слипого. Его преосвященство через отца Василия потребовал у инокини Таисии такой документ и непременно хотел иметь его у себя.

Черновик этого, довольно длинного завещания инокиня переписала в монастырскую книгу профессий, потом – на отдельные листы и один экземпляр для митрополита Иосифа Слипого, который она передала отцу Василию Величковскому. Работа была нудной, утомительной, а у матушки Моники и двух отцов только и было разговоров о состоянии Татьяны Николаевны Романовой. На подготовку к профессии времени, конечно, совсем не осталось.

Наконец, наступил долгожданный день для Таисии. В шесть утра, перед молитвами и обедней, во время которой должна состояться ее монашеская профессия, из церкви инокиню вызвала матушка игуменья. Сильно чем-то взволнованная, она никак не могла начать с Таисией разговор, что было совсем необычно для словоохотливой и острой на язык Моники. Затем она привела ее в свою келью и сбивчиво произнесла:

– Таисия, ты удивишься моей просьбе. Но пойми, моя семья, хотя я и монахиня, мне сильно дорога. Поэтому пока ты не прошла профессию и еще имеешь право распоряжаться собой, отпиши в отдельном письме на мое имя, что из состояния покойного царя Николая II, которое он перевел в Англию, один миллион рублей завещаешь моей племяннице Варваре Петришин.

Инокиня печально жертвенным взглядом оглядела матушку, которая в руках уже держала чистый лист бумаги, приглашая ее сесть за стол. Таисия тяжело вздохнула, но вот махнула рукой, мол, чего не сделаешь для любимой матушки игуменьи и моментально сочинила завещание на миллион рублей золотом в пользу ее племянницы, верной католички. Матушка судорожно схватила письмо, долго благодарила инокиню за такой щедрый подарок, а та царственным взором оглядела ее и, не сказав ни слова, удалилась в церковь на молитву.

Приняв обет, инокиня Таисия стала монахиней.

Необходимо пояснить, что иночество – это начальная ступень монашества, это подготовка к нему. Монахиня эта та, кто пострижена в мантию и дала монашеские обеты. Духовный подвиг и труд монахини считается более тяжелым, чем у инокини.

Вскоре матушка Моника, несмотря на сильное недомогание, вместе с отцом Василием Величковским отбыла во Львов, куда она была вызвана митрополитом Иосифом Слипым для объяснений о царивших в монастыре беспорядках. До митрополита дошли чьи-то анонимные жалобы на игуменью, что под ее крылышком на монастырские средства живет ее огромная родня.

Перед отъездом матушка долго беседовала с Таисией, которой высказала мысль, что она будет ходатайствовать перед митрополитом о ее переводе во дворец Святого Юра. Игуменья просила у нее согласие на это, так как очень боялась, что «партия Бандеры» может сотворить с ней зло. А при дворе митрополита Таисия со знанием ряда иностранных языков и церковного пения будет очень полезной ее преосвященству.

Но не только это тревожило матушку Монику. Она очень боялась полковника Садовника, который почему-то зачастил в монастырь, вынюхивая здесь все кругом. Она заметила, что его не так интересуют облавы в селе, как монахиня Таисия.

– Бойся его, Таисия, это коварный, нехороший человек, – предупреждала ее уже в который раз матушка.

А Таисия в душе лишь только улыбалась словам игуменьи. Могла ли она бояться этого человека? Могла ли она ему не верить? Нет, еще раз нет. Cлова матушки Моники обижали ее, оскверняли хорошее, красивое чувство, которое все сильнее и сильнее захватывало ее душу. Поэтому, сославшись на большое количество больных в приемном покое, она прервала разговор с игуменьей.

Однако у себя в келье Таисия, проанализировав разговор с матушкой, решила, что она в чем-то была права. Особенно в части взаимоотношений с националистами. В этом она видела для себя главную опасность, поэтому согласилась с предложением матушки Моники отправиться на какое-то время во дворец Святого Юра. О грозившей ей опасности Таисия изложила в письме митрополиту Иосифу Слипому, в котором сообщала, что работа в монастырском приемном покое становится для нее все опасней, и просила положительно решить перевод ее в резиденцию его преосвященства.

Конечно, она не раз думала, что за помощью могла обратиться и к Садовнику, но ее удерживала стеснительность, воспитанная многими годами, проведенными в католических монастырях. Да если честно признаться, то она мало верила в то, что такой серьезный человек, полковник великой Красной армии, мог полюбить ее. Ведь они так мало знали друг друга. Ей также казалось, что Садовник не поверил ей, что она вторая дочь царя Николая II. Ведь он почти не задавал ей об этом вопросов и не пытался говорить с ней серьезно. Все это заставляло быть с ним сдержанной и не пытаться обращаться к нему за помощью.

После отъезда матушки во Львов бандеровцы наглели с каждым днем. В это время среди них свирепствовала поголовная чесотка, одолевали разные лишаи и другие кожные болезни. Зобков в это время таскал ей целыми ведрами свиной жир, из которого она готовила разные мази для больных. Кроме того, в село Подмихайловце из села Колина привезли и разместили во многих крестьянских хатах обмороженных и сильно истощенных бандитов. Во время облавы они почти 14 дней скрывались в местных пещерах. И вот теперь по несколько раз в день она посещала этих тяжелобольных людей.

Прекрасным солнечным днем вернулась матушка игуменья, задумчивая и очень расстроенная. Ее радостно высыпали встречать все монахини, но и это не подняло ей мрачного настроения. Вечером в келье матушки, когда Таисия просматривала купленные ею во Львове лекарства, игуменья откровенно призналась ей, что поездка к митрополиту была мало удачной, и, кроме горя и печали, она ей ничего не принесла.

Говоря с митрополитом, она узнала, что из ее смиренного, казалось, монастыря на нее потоком сыпались жалобы, одна длиннее другой. И почти все они касались ее семьи. В них сообщалось, что она без разрешения духовных властей поселила своих родственников в монастыре. Особенно возмущался Иосиф Слипый тем, что по соседству с кельями монахинь проживал ее брат отец Павел Теодорович, человек еще довольно нестарый. Недовольный этим митрополит погрозил ей пальцем и зло произнес:

– Ваш поступок, матушка, является мерзостью, кричащим безобразием и позорит церковь. Вы, Моника, лишитесь сана настоятельницы монастыря, если не удалите из него всех своих родственников. Через неделю, другую я пришлю для проверки моих указаний священника. И тогда берегитесь…

Рассказывая о встрече с митрополитом, матушка часто охала и ахала, хваталась за голову и причитала:

– Боже мой. Святая Мария, что же будут делать мои близкие, бедные детки, покинув монастырь.

К своим «детям» матушка относила 48‑летнего инженера Петришина, его 36‑летнюю жену Лиду и 49‑летнего брата – отца Павла Теодоровича. Монахиня перебирала лекарства и не отвечала на причитания матушки, а та, вытерев слезы, сказала:

– С его преосвященством был разговор и о тебе, Таисия. Я просила разрешения перевезти тебя во дворец Святого Юра, чтобы спрятать от русских и от бандеровцев. Ты знаешь, что ответил митрополит?

Матушка игуменья безнадежно махнула рукой и продолжила:

– Он так спокойненько мне заявил, что сам постоянно находится под всевидящим оком НКВД и спрятать Таисию во дворце Святого Юра практически невозможно. Он ходит по лезвию ножа и ждет ареста со дня на день.

Матушка Моника подошла к инокине, с жалостью погладила ее за плечи и сказала:

– Я тебе советую, Таисия, работать на «партию Бандеры». Они сумеют тебя спрятать от русских. Вообще лучше забудь, что была русской.

Таисия отвернулась от игуменьи и всей своей силой воли пыталась не расплакаться, пыталась сдержать нахлынувшие слезы.

Забыть, что я – русская! Забыть самое дорогое в душе и жизни каждого человека – народ и родину! – возмущенно думала она. Душа ее бурлила, но монахиня сдержала себя и встретила полным молчанием эту странно удивительную речь игуменьи, оскорбительную для нее как по сути, так и по содержанию. Решив промолчать, она подумала, что спорить с ней сейчас просто бесполезно, она вряд ли сможет понять ее мысли, а если и поймет, то переубедить ее будет невозможно.

А матушка протянула монахине Таисии письмо митрополита, затем образок и красивые перламутровые четки. Это были подарки по случаю ее монашеской профессии от его преосвященства. Письмо было любезным, митрополит сердечно поздравлял ее с принятием профессии, и только никакой защиты от него Таисия не получила, а ведь в помощи она так нуждалась. Она и дальше оставалась одна с опасностью и страхом перед бандитами.

У Таисии все больше и больше зрело убеждение, что только у русских, на ее исторической родине – ее спасение и безопасность, поэтому она решила прекратить всякие попытки поиска какой-либо помощи.

В конце февраля 1945 года совсем неожиданно, ночью, в сопровождении нескольких офицеров и роты солдат прибыл полковник Садовник. О его приезде сообщила ей испуганная сестра монахиня Аннезия. Разбуженная Таисия произнесла молитву и сразу подумала: «А ведь не на облаву он приехал. Какие-то другие дела привели его сегодня сюда. Какие?» Встревоженная своими мыслями, она не бросилась в «Студион», хотя прием гостей в монастыре входил в ее обязанности. Время свидания с ним решила отдалить, оттянуть, чтобы собраться и обдумать свое положение.

Утром на молитве Таисия была удивлена тревожно-взволнованным состоянием матушки игуменьи, которая часто бросала взгляды в ее сторону. Однако, к удивлению монахини, она ничего ей не сказала, а попросила зайти лишь в «Студион», где ее ожидал полковник Садовник.

Тот был крайне взволнован и после первых слов приветствий сразу сообщил, что приехал он только из-за нее, так как совсем недавно ими захвачены документы бандеровцев, которые свидетельствуют о их преступных намерениях в отношении Таисии. Он тревожным взглядом посмотрел на монахиню и сказал:

– Таисия, банде «Комара», действующей вблизи села Подмихайловце, приказано тебя убрать.

Монахиня совсем спокойно отнеслась к словам полковника, он даже решил, что она не поняла его, и взволнованным голосом пояснил:

– Ты представляешь, они собираются убить тебя. Они не бросают слов на ветер. Тебе надо уехать… Срочно уехать из монастыря…

Таисия смотрела на взволнованного Садовника, и, казалось, сообщение его совсем ее не тревожило. В действительности, так оно и было.

Уж сколько раз местные предводители националистов пугали ее всевозможными карами. Она привыкла к ним, и очередное это сообщение из уст полковника ничего нового ей не дало. У нее только лишь мелькнула мысль, к которой впоследствии возвращалась не раз. «Уж не служебное ли поручение выполняет полковник, – думала монахиня. – Не ведет ли он игру с ней? Человек занятый. Приехал за многие километры. С ним большое войско. И все только из-за того, чтобы предупредить меня об опасности, о которой ей было известно уже давно. Об этой угрозе «партии Бандеры» знал весь монастырь».

Таисия сидела задумчивая и молчаливая, собираясь с теми мыслями, которые пронеслись в ее голове, но вот она улыбнулась и произнесла:

– Спасибо вам, Николай Арсентьевич, за предупреждение. Но не стоило из-за меня гнать сюда столько войска. Подвергать солдат смертельной опасности. Об этой угрозе мне известно давно.

Полковник хотел что-то сказать, но Таисия продолжила:

– Уезжать из монастыря я пока не собираюсь. Дайте мне возможность разобраться во всех событиях самой. Я здесь приняла вечные обеты, а значит, в этом монастыре должна оставаться теперь до конца своих дней. Таковы наши правила.

В знак согласия он кивнул головой, а потом попросил еще раз подумать о его предложении, зачем, мол, зря рисковать жизнью. Потом они долго сидели молча, но вдруг, вспомнив о чем-то, полковник хлопнул себя по коленям и сказал:

– Да, Таисия, письмо твое к товарищу Сталину я отправил.

Он опять замолчал, а затем продолжил:

– Ты обещала дать мне почитать свои записки. Ведь они есть у тебя?

Она кивнула ему, обещая выполнить его просьбу, а сама еще раз подумала, что наблюдательность ее не обманывает. Конечно, у него не простой интерес к ней. Нет, не любовь тянет его ко мне. Служба. Служебные поручения. Что-то они там задумали? Неужели заинтересовались мной как дочерью императора Николая II? И зачем я только написала письмо на имя Сталина?

На душе у монахини стало тяжело и грустно, и она постаралась закончить разговор с полковником. В церкви Таисия истово молилась и думала… думала о Садовнике. Патриотизм этого человека, человека новой России, трогал ее, даже восхищал. Она хотела быть с ним откровенной, искренней, но вот последние ее открытия, что он наблюдает за ней, ведет с ней игру, выполняя какие-то поручения, заставили посмотреть на него с другой стороны.

Во время завтрака в монастырской приемной она передала ему последнюю тетрадь своих «Воспоминаний», в которой рассказывалось о расстреле царской семьи в доме Ипатьева. Он сердечно поблагодарил ее за это и сказал:

– Если со мной что-нибудь случится, мой адъютант привезет вам эти записки.

Прощаясь, он взял с матушки игуменьи слово, что она не позволит монахине больше ездить к раненым и больным бандитам. Матушка Моника, конечно, обещала, уверяла полковника, что сделает все возможное, чтобы Таисию проклятая «партия Бандеры» больше не использовала в своих злодейских целях. Потом она со слезами на глазах вопросительно взглянула на полковника и спросила, что ей делать в том случае, если какой-нибудь сумасшедший бандит направит на нее автомат или приставит пистолет к ее голове и потребует выполнять его приказы.

Хитрые глаза игуменьи с какой-то смешинкой ждали ответа, а он стоял и никак не мог придумать, что же сказать этой язве в сутане. Наконец он предложил ей действовать исходя из складывающейся обстановки. Затем Садовнику дала слово и Таисия, что лечить бандитов, несмотря на их угрозы, больше не будет.

Поздней ночью 3 марта монахиню растормошила вся взъерошенная и взволнованная матушка игуменья. Она трясла ее за плечо и приговаривала:

– Ну, вставай же, Таисия… Вставай…

В этот день Таисия до позднего вечера принимала больных, да и сама себя чувствовала неважно, болела голова, и она, приняв лекарство и снотворное, вскоре забылась глубоким сном.

Монахиня приоткрыла глаза, а матушка Моника быстро сказала:

– Приехали бандеровцы, требуют тебя.

Таисия закрыла глаза, перевернулась на другой бок и тихо спросила:

– Что там у них случилось?

Матушка попыталась сдернуть с нее одеяло и продолжала:

– Да вставай же ты. В село привезли много раненых, срочно требуется твоя помощь.

Таисия натянула на себя одеяло и решительно отказалась идти к ним и напомнила игуменье о ее обещании полковнику. Матушка Моника махнула рукой и ответила:

– Слово, данное врагу, ничего не значит, ты по-прежнему должна служить «партии Бандеры».

Монахиня вспыхнула, вскочила с кровати и стала быстро одеваться. Успокоившись несколько, она твердо сказала:

– А я русская, с меня взял слово офицер Красной армии, что лечить ненавистных бандитов я больше не буду. Слово это освободило меня от всяких услуг в их пользу. В село я не пойду.

Потом она взглянула на поникшую матушку, улыбнулась и предложила:

– Если вы так не можете жить без своей «партии Бандеры», то сами поезжайте к раненым. Возьмите кого-нибудь из сестер, а я помогу вам собрать медикаменты и лекарства.

Матушка покраснела, что-то крикнула угрожающее монахине и, чертыхаясь, выскочила из кельи. А Таисия внутренним монастырским коридором тихонько подошла к неплотно прикрытым дверям и прислушалась: там зычный бас одного из бандитов рокотал:

– Мы имеем приказ привезти монахиню Таисию к нашим раненым. Будем ждать. Если она не выйдет, будем обыскивать монастырь до тех пор, пока ее не найдем. Вам все понятно, матушка. Идите ищите Таисию.

Монахиня легонько пальцем расширила дверь и увидела пятерых вооруженных мужчин, непринужденно сидевших в приемной, откуда вышла в страшном волнении матушка и, заметив прижавшуюся к стене Таисию, прошипела:

– Собирайся, быстро. Я приказываю ехать тебе к раненым, и брат мой говорит, что ты должна ехать туда.

Они направились в келью игуменьи. По дороге монахиня дала себе слово не уступать ей ни в чем и к раненым не ехать.

В келье, собирая в саквояж все для первой медицинской помощи раненым, Таисия матушке игуменье заявила:

– К раненым я не поеду. Теперь уж никто и ничто не заставит меня работать на этих преступников. Вы непременно поезжайте. Возьмите двух-трех сестер.

Матушка несколько успокоилась и вскоре согласилась с предложением монахини. Собрав перевязочные материалы и лекарства, она вошла в приемную к бандеровцам, а Таисия в коридоре через дверную щель наблюдала за удивительной сценой. Вот игуменья хлопнула саквояж с медикаментами на пол и произнесла:

– Таисия заболела. К вашим раненым поеду я с тремя монахинями, и работу всю закончим быстрее ее. Прошу лошадей.

Один из бандитов рассмеялся и грубо ответил:

– По нашим сведениям, сестра Таисия здорова, а вы за ранеными ходить не умеете. Лошадей вам не дадим – лошади не для вас, а для Таисии. Вам все понятно.

Матушка улыбнулась наглому националисту и быстро ему ответила.

– А мы пешком пойдем.

Она позвала сестер монахинь Дарью, Арсению и Маврикию, и вчетвером они вышли из монастыря. Бандиты остались в приемной и шепотом переговаривались между собой. Через несколько минут к ним зашла сестра Ирина Данилович и попросила их покинуть монастырь. Долгий ее разговор с незнакомыми пришельцами ни к чему не привел. Они все в один голос упрямо твердили, что уйдут из монастыря только с Таисией. Вот дождутся еще людей, проведут обыск и обязательно найдут ее.

Монахиня Таисия решила на ночь спрятаться в пекарне, располагавшейся в подвале. Там она пробыла чуть больше часа и вдруг неожиданно со стороны парка услышала грохот подъехавших телег. Потом наверху затопали шаги, послышались громкие голоса, шум вскоре перешел в парк, а раздавшийся стук копыт лошадей и скрип колес телег сообщил ей, что бандиты покинули монастырь.

Таисия на цыпочках прошла в келью игуменьи и, к своему удивлению, застала в ней матушку Монику, окруженную сестрами монастыря, которым она оживленно рассказывала о посещении села Подмихайловце. Вместе с сестрами монахинями она посетила дом сельчанина, которого назвали бандеровцы, там все спали и о раненых никто не слышал. Тогда монахини во главе с игуменьей посетили еще несколько крестьянских хат, но в селе раненых так же не оказалось, и никто о них ничего не знал. Монахини решили вернуться в монастырь.

На обратном пути их перегнали три телеги, заполненные вооруженными людьми. Незнакомцы, одетые почти все в советскую военную форму, остановились и на русском языке спросили, как им проехать в монастырь. Игуменья начала было объяснять им дорогу, но тут один из них, по-видимому, старший предложил сестрам ехать с ними, и вскоре все они были в монастыре.

Незнакомцы направились сразу в приемную и, заметив там бандеровцев, спросили у них, что они здесь делают. Те почему-то перепугались, попытались бежать, но прибывшие с игуменьей люди догнали их, начали их ругать, а затем бить. Потом все быстро успокоились, мирно уселись на телеги и покинули монастырь.

Во всей этой истории понять что-нибудь было довольно трудно. В их местности изредка появлялись «летучие» отряды бандитов, одетые то в советскую, то в немецкую форму. Эти отряды приходили к ним чаще всего из дальних сел других районов, где советскими войсками проводились облавы.

Для того чтобы сохранить свои вооруженные отряды от разгрома, руководители «партии Бандеры» заставляли их кочевать с места на место, одновременно они исполняли карательные функции над местным населением. Узнав, что некоторые крестьяне по мобилизации уходили на службу в Красную армию, «летучие» отряды устраивали кровавые расправы над их семьями. Связь с органами госбезопасности и внутренних дел каралась ими всегда какой-нибудь жуткой смертью.

Местные отряды бандеровцев, защищая жителей своих сел, не раз вступали в схватку с «летучими» отрядами. Поэтому ночной случай монахини объяснили как встречу двух таких отрядов, окончившуюся небольшой ссорой.

Сестра Анна бросила фразу, что в прибывших на телегах людях она узнала полковника Садовника, который по каким-то причинам не посещал монастырь, проживая в селе. Никто из монахинь не обратил внимания на эти слова, за исключением Таисии.

Всю ночь она думала об этом и не могла найти никакого объяснения этому сообщению. «Неужели Садовник решил ее попугать? – думала она. – Но зачем? Зачем ему это нужно?»

Переезд в Москву. В конце марта в монастырь совершенно неожиданно в сопровождении большого количества солдат и офицеров вновь приехал Садовник, показавшийся всем чем-то очень озабоченным. Хотя было еще довольно рано, от предложенного завтрака он категорически отказался, сославшись на усталость и страшную головную боль. Попросил лишь дать ему возможность отдохнуть.

В это время в монастырь одна за другой зачастили жены бандеровцев, стараясь под любым предлогом выпытать у солдат цель прибытия такого большого войска. Их всех волновал один и тот же вопрос: будет ли облава? Нужно отметить, что на объявленную советской властью мобилизацию никто из мужчин села Подмихайловце на призывной пункт не явился, все скрылись в лесах. За такое ослушание сельчане ждали соответствующих репрессий.

Пока полковник отдыхал, монахиню Таисию к себе в келью пригласила матушка игуменья, которая сразу заявила, что ей не нравятся эти частые посещения монастыря Садовником, она уже имела из-за них неприятные разговоры с предводителями «партии Бандеры».

Матушка Моника попросила Таисию переговорить наедине с полковником и уговорить его не посещать больше монастырь. Монахиня пообещала исполнить просьбу матушки, но спешить увидеть Садовника не торопилась. Ее почему-то стесняло его присутствие и эти странные отношения, которые независимо от нее установились между ними.

Однако оттянуть разговор не удалось. Полковник после небольшого отдыха сразу пожелал ее видеть. Это настолько смутило монахиню, что в «Студион», где всегда останавливался Садовник, она пошла по парку самой дальней дорогой. Очутившись в его комнате, монахиня Таисия не находила слов для разговора.

А полковник весело пригласил ее садиться и тут же неожиданно заявил:

– Ну, сестра Таисия, я привез вам радостную весть, нас приглашают в Москву…

Она удивленно смотрела на него, в глазах вдруг появились слезы, готовые вот-вот брызнуть обильным потоком, а он уже более настойчивым голосом повторил:

– Нам нужно немедленно ехать в Москву.

Таисия все еще молчала, глубокое удивление, поразившее ее, не проходило, а полковник настойчиво продолжал:

– Вы написали письмо на имя товарища Сталина, в котором выразили желание работать на свою родину. Теперь мне дан приказ привезти вас в Москву. С вами хотят говорить. Вас хотят видеть большие люди…

Ей в эти короткие минуты молчания вдруг стало бесконечно жаль трудовой, монастырской жизни, которую она полюбила, несмотря на все трудности и невзгоды, происходившие с ней в монастыре. Мысль о дальней, неизвестной дороге приводила ее в ужас и от страха она почти не слушала полковника, который говорил:

– Таисия, вас ждет большое счастье. Вы вновь увидите свою родину. В ней очень много нового, интересного, неизвестного вам. Наконец, мы поедем вместе. Ведь мы все-таки немного с вами подружились. Не правда ли?

В знак согласия об их дружбе Таисия кивнула, но сомнения раздирали ее душу, мысли вертелись только об одном: нужно ли ей покидать монастырь? Она долго смотрела на полковника и, наконец, впервые спросила:

– Я только не пойму одного, Николай Арсентьевич, почему на мое письмо нельзя дать мне ответ, а нужно пускаться в такую дальнюю дорогу?

Он чуть замешкался с ответом, но, собравшись с мыслями, сказал:

– Есть и другие причины, Таисия, чтобы вы на какое-то время покинули Западную Галицию. О них я вам скажу в Москве.

На этом разговор с монахиней полковник закончил и попросил ее пригласить к нему матушку игуменью. О беседе с Садовником она не сказала ей ни слова, не хватило смелости, да и чувствовала она себя до такой степени расстроенной, что вряд ли смогла бы все правильно объяснить. Она ясно ощущала, что жизнь ее ломалась самым неожиданным образом и желания ее противоречили одно другому. В ней жили как бы два человека: один любил свою родину, рвался к ней и был готов отдать ей все, служить ей верой и правдой. Другой эгоистично отталкивал все эти прекрасные, благородные мысли и смеялся над всем этим прекрасным и святым.

Пока Таисия мучилась в своих сомнениях, закончился разговор полковника с матушкой игуменьей. Она зашла в келью своей расстроенной монахини и объявила, что ехать ей в Москву надо, надо обязательно, так как полковник в ответ на ее письмо получил приказ обязательно привезти Таисию и изменить теперь что-нибудь практически невозможно. Матушку Монику страшно возмутил факт написания ею письма Сталину. Жестикулируя, как всегда, руками, когда она сильно была взволнована или возмущена, матушка спросила:

– Таисия, ну, какую работу ты – католическая монахиня, можешь получить в безбожной, варварской России? Я не понимаю, почему ты не посоветовалась со мной и написала это письмо? Спрашиваю тебя еще раз, что ты будешь делать на своей безбожной родине?

Монахиня Таисия виновато улыбнулась ей и без особой уверенности ответила:

– Может, заложу в России католический монастырь. Если не удастся осуществить это, то займусь тем, чем позволят власти. Могу учительствовать. А скорее всего, вернусь к вам, матушка игуменья, и буду продолжать свою прежнюю жизнь.

И она горько-горько заплакала от своей безысходности. Матушка перекрестила ее и машинально вытерла свои увлажнившиеся глаза.

О том, что монахиня Таисия покидает монастырь и уезжает в Москву, хотя это была тайна, вскоре узнали не только монахини, но и все жители села Подмихайловце. Известие это произвело на всех угнетающее впечатление. Но самое сильное, самое удручающее впечатление эта весть оказала на монахиню Стефанию Млинарскую, которая так сильно и долго плакала, что глаза ее совершенно опухли. А ведь между ними были обыкновенные, вежливые отношения и ничего дружеского их не связывало. Вечером Стефания собрала почти всех монахинь монастыря, они долго обсуждали вопрос, как помочь бедняжке. Потом она пришла в келью Таисии и решительно сказала:

– Сестра Таисия! Поездка в Москву нам всем представляется чем-то ужасным, завтра мы решили собраться в приемной и просить полковника Садовника не увозить тебя от нас.

Монахиня ничего не ответила сестре Стефании, а только безнадежно махнула рукой, понимая, что выхода из ее положения у нее нет и просьба эта ничего в ее жизни изменить уже не может.

Поздно ночью в монастырскую приемную позвонили крестьяне села Подмихайловце – Озернов и Кучко и попросили Аннезию, открывшую им двери, вызвать Таисию. Крестьян этих монастырь знал очень хорошо, поэтому приход их никого не удивил. Монахиня зажгла лампу и вскоре была в приемной. Сельчане обрадовались ее приходу, она пригласила их сесть, а они, переглянувшись между собой, стали страстно ее убеждать не ездить в Москву. Таисия чувствовала себя такой усталой, что просто смотрела на них и слушала, а они почти в один голос предложили:

– Поедемте с нами, сестра Таисия. Сейчас же. Немедленно. «Партия Бандеры» спрячет вас так, что Советы никогда не найдут. Или организуют выезд в другую страну. Решайте. Идите с нами.

Они выжидательно смотрели на Таисию, а она встала со стула и искренне ответила:

– Нет, друзья. Спасибо вам за это предложение. Я с вами никуда не поеду.

Таисия вышла из приемной и тут же столкнулась с матушкой Моникой. Монахиня улыбнулась, она поняла, что весь этот разговор с крестьянами и их предложения организованы хитрой ее настоятельницей, которая стала ей говорить:

– Видишь, Таисия, как любят тебя наши сельчане. И сестра Стефания все плачет, никак не может успокоиться. Завтра монахини пойдут просить полковника, чтобы он не увозил тебя.

Правила ордена Святого Василия Великого не позволяют монахиням, принявшим вечные обеты, выезжать и выходить из монастырей, в которых они живут. Поэтому матушка игуменья поставила перед Садовником вопрос о том, чтобы Таисию сопровождала какая-нибудь монахиня. В то же время правила этого ордена гласят, что в случае, если настоятельница предлагает монахине надолго покинуть монастырь, то она может не согласиться и не принять это предложение. Ведь там же указывалось, что монахиня, принявшая вечные обеты, должна безотлучно находиться в монастыре. Вот почему желающих ехать с Таисией в Москву среди монахинь не нашлось.

Тогда матушка Моника приказала собираться в дорогу сестре монахине Ирине Данилович. Она попыталась что-то возразить матушке, но та грозно взглянула на нее, и вопрос был решен. Таисию выбор этот опечалил, так как сестра Ирина была известна ей как ярая украинская националистка, ненавистница всего русского, поэтому она не поддерживала с ней никаких отношений.

Наступило 19 марта, день отъезда. Монахиня Таисия страшно волновалась и почти все утро проплакала. Дорога в обществе малоизвестного ей человека, с которым она недавно встретилась, ее пугала. Кроме того, ее страшно мучила мысль, что над ней – человеком всегда самостоятельным, неожиданно совершают насилие, насилие над ее волей, заставляя делать то, чего она совсем не хотела.

После завтрака матушка игуменья собрала в приемной всех сестер и пригласила к ним полковника Садовника. Монахини, одни в слезах, другие рыдая, долго его упрашивали, чтобы он оставил в монастыре всем дорогую и незаменимую сестру Таисию. Однако на все их просьбы полковник отвечал очень кратко, что у него есть приказ, им с Таисией сегодня в обед нужно обязательно выехать.

Потом потянулись семьями сельчане, которым она оказывала медицинскую помощь, а таких набралось почти все село. Шли люди даже из дальних сел. Говорили с ней мало: женщины со слезами в глазах тяжело вздыхали и крестились, а мужчины с печалью и болью прощались с хорошим и добрым человеком. Их взгляды были красноречивее всяких слов. Им всем было ясно, что они уже наверняка не увидят заботливую сестру Таисию, которую можно было вызвать к больному в любое время суток, а она всегда безотказно к ним приходила.

В два часа дня подали лошадей, потом в монастырь въехало большое количество кавалеристов, которые окружили сани. В монастырской приемной монахиня прощалась с сестрами, от волнения говорить она совершенно не могла, а только плакала и крестилась. Но вот полковник Садовник дал команду. Таисия, сестра Ирина Данилович и сестра Дарья, провожавшая их до районного центра Букачевце, сели в сани. Монахиня Таисия в последний раз взглянула на монастырь, заплаканных монахинь и матушку игуменью, перекрестилась, и их кавалькада тронулась в путь. Полковник уселся в отдельные сани с автоматчиками.

До Букачевце доехали без происшествий. В райцентре распрощались с сестрой Дарьей, сани заменили на автомашины. Таисия, сестра Ирина и полковник устроились в легковушке и к вечеру были уже в Бурштынде. Ехать дальше из-за сплошной темноты было невозможно, и они остановились на ночлег в квартире командира 13‑й бригады внутренних войск полковника Хазова. Таисии и Ирине выделили отдельную комнату, но они так и не сомкнули глаз, всю ночь провели в молитвах и слезах.

Утром полковник Садовник объявил, что за день они намерены на автомашине добраться до Львова, однако этим пожеланиям не суждено было сбыться. В пути встречались непредвиденные препятствия, некоторые мосты через реки и речки оказывались то испорченными, то взорванными. Полковник нервничал, кричал на офицеров и солдат, ремонтировавших мосты, но это не помогало. Досталось от Садовника и Таисии из-за ее угнетенного настроения, упреки сыпались на ее неровный характер, который «сам не знает, что лучше». Вот в такой нервной обстановке доехали они только до маленького городка под названием Бережаны, где и заночевали.

Таисию с сестрой Ириной поместили в маленькую комнатку со скрипучими кроватями какого-то странного дома, по всей видимости, местного отдела НКВД, который располагался в окружении войск. Хотя прошлая ночь у них прошла без сна, и здесь заснуть монахини долго не могли, только под утро они забылись в тревожном сне. Но только они заснули, как их разбудил Садовник. На рассвете они выехали из Бережан и через Зельев к часам 12 дня прибыли во Львов.

Монахиню Таисию и сестру Ирину поместили в большой особняк, каждой выделили отдельную квартиру. Вместе с ними поселился и полковник Садовник. Здесь, в этом благоустроенном и красивом доме, Таисия почувствовала, что находится в условиях неволи, под надзором. После обеда сестра Ирина решила выйти в город, чтобы добраться до дворца Святого Юра и сообщить его преосвященству Иосифу Слипому об их поездке в Москву. Однако у массивных, резных дверей, запертых на ключ, она встретила Садовника, который решительным и несколько злым голосом сообщил ей, что выходить им из дома категорически запрещается. При желании можно написать письмо митрополиту, которое он пообещал сразу же отправить адресату.

Душа Таисии рвалась назад, в монастырь, ей стало так жалко себя, что она после рассказа Ирины бросилась на кровать и почти весь день проплакала. Вечером к ней зашел полковник, обнял ее, затем поцеловал, и они проговорили допоздна. После Москвы он пообещал свозить ее в Ленинград, чему она несказанно обрадовалась.

Недавние утренние неприятные впечатления сгладились настолько, что монахиня впервые после отъезда спокойно проспала всю ночь. Следующий день прошел весь в заботах к отъезду. Полковник тщательно проверил и упаковал все рукописи «Воспоминаний» Таисии, которые он взял с собой из монастыря.

В полночь они сели в поезд Львов – Киев. Ехали в отдельном купе, в котором с ними оказалась молодая, симпатичная дама – киевлянка, возвращающаяся домой из командировки. Хитрая и наблюдательная сестра Ирина, когда Садовник вышел по каким-то делам из купе, прошептала на ухо Таисии, что словоохотливая дамочка приставлена следить за ними.

Она поняла это, когда полковник, выходя из купе, подмигнул ей. Таисия ничего не ответила, но в душе согласилась с ней, потому что дамочке ой как хотелось выведать у них, о чем это они там шепчутся между собой. А монахини заправили постели на верхней и нижней полках и улеглись спать, на верхней полке устроилась сестра Ирина. Дама заняла полку напротив Таисии, а наверх через какое-то время улегся полковник. Поезд шел с частыми остановками всю ночь, и ни на минуту Таисия не сомкнула глаз – в дороге даже в молодые свои годы она не могла спать.

В Киев прибыли утром. На вокзале их встречал какой-то вежливый капитан на машине, который отвез их на квартиру, где они должны были коротать время в ожидании московского поезда. Таисия и Ирина пожелали улечься спать, а Садовник уехал по делам в город. В квартире с ними остался, как он им представился, капитан Николай Васильевич.

Киев покинули ночью. Таисии было очень жаль, что ей не удалось посмотреть этот когда-то такой прекрасный город, а теперь ужасно разрушенный фашистами. Полковник пообещал, что обязательно еще не раз побывают в Киеве и вот тогда они будут бродить, гулять и любоваться этим городом, а теперь у них совсем нет свободного времени.

В Москву ехали довольно долго. Поезд делал частые остановки на станциях, где почти отсутствовали здания вокзалов, их заменяли временные деревянные строения или вообще стояли приспособленные под них вагоны. Кругом виднелись руины, горы битого кирпича и покореженного железа, многочисленные сожженные танки и машины. Глядя в окно вагона, Таисия и Ирина от страха крестились, тяжело вздыхали, представляя, что тут совсем недавно происходило. Ад… кромешный ад…

«О, бедный русский народ. Сколько же досталось на твою долю», – думала Таисия, рассматривая еще одну полностью разбитую станцию. Чем ближе поезд приближался к столице, тем холоднее и ненастнее становилась погода. Монахиня вспомнила матушку игуменью, которая почти насильно заставила ее взять шубу. Теперь-то она видела, что она ей здесь обязательно пригодится.

В Москву прибыли в последнее воскресенье марта 1945 года. Киевский вокзал, ранее называвшийся Брянским, Таисия узнала, в нем мало что изменилось с 1917 года, когда она последний раз была в Москве. Как и в том далеком году, кругом сновали в основном военные, слышалась русская гармошка, небольшая группа солдат и офицеров под дирижерством высокого усатого майора пела неизвестную ей песню:

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза,

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Она остановилась, вглядываясь в радостные лица поющих, один из офицеров приветливо махнул ей рукой, приглашая в их компанию. Таисия смутилась, раздался дружный громкий русский хохот, и только теперь она поняла, что она на родине… своей родине, где отсутствовала четверть века.

«Что ждет ее здесь? Какую судьбу уготовил ей Бог?» – грустно подумала она. А полковник Садовник настойчиво махал ей рукой, приглашая ее поторопиться, он с сестрой Ириной и встретившим их у вагона лейтенантом Николаем Смирновым уже подходил к ожидавшей на привокзальной площади легковой автомашине.

О монашке доложено Л.П. Берии. Перед тем как везти Таисию в Москву, произошли следующие события. Первоначально о ней было доложено заместителю наркома внутренних дел Украинской ССР по милиции Н.А. Дятлову, находившемуся в то время третий месяц в командировке во Львове.

Тот день у Дятлова начался с большой неприятности. В небольшом лесу под Бережанами на мину бандеровцев напоролся «студебекер», заполненный курсантами школы милиции. Националисты почти в упор расстреляли из пулеметов и автоматов вчерашних мальчишек-школьников, еще не нюхавших пороха. Одиннадцать убитых, семь раненых – таков итог этого злодеяния.

Комиссар милиции в который раз перечитывал фамилии погибших, представляя, что будет у них дома, в Саратовской области, когда родители узнают, что погибли их дети от рук своих же соотечественников – украинцев, воюющих с особым остервенением и жестокостью.

Настроение у заместителя наркома было прескверное, дежурный офицер, заглянув уже второй раз за дверь его кабинета, тут же ее закрыл. Хмурое лицо начальника ничего хорошего ему не предвещало. А полковник госбезопасности Садовник и командир 19‑й бригады внутренних войск полковник Хазов настаивали срочно доложить о своем прибытии. Наконец, дежурный решился и вошел к заместителю наркома, но тут же вылетел оттуда пунцовым. Из кабинета донесся зычный бас:

– Ладно, приглашай их. Я жду.

В кабинет Садовник и Хазов вошли улыбаясь, они хорошо знали отходчивый характер Николая Алексеевича, видно, опять начитался оперативных сводок и вот переживает за потери. Потери, действительно, большие.

Эта бессмысленная борьба бандеровцев, да какая это борьба, настоящая война, война жесткая, кровопролитная унесла уже несколько тысяч жизней как со стороны военнослужащих, так и местного населения.

Дятлов крепко пожал руки полковникам и сразу спросил:

– Ну, как там в Букачевце? Успехи есть?

Хазов четко доложил о результатах операции против бандеровцев в Букачевском районе: убито 36 бандитов, 41 захвачен при облавах в селах, ликвидировано 6 баз – схронов с боеприпасами и продовольствием. Когда он сообщил, что со стороны внутренних войск потеряно 11 бойцов и офицеров, заместитель наркома помрачнел, потом тяжело вздохнул и произнес:

– Когда? Когда же все это закончится?

Полковник Садовник понял, что Хазов закончил свой краткий отчет, и сказал:

– Николай Алексеевич, а вы знаете, нас сегодня к вам привели не результаты этой операции.

Дятлов уставился на полковника госбезопасности, ожидая, что он там еще скажет, а Садовник встал, налил из графина стакан воды, залпом его выпил, потом подошел к карте Западной Украины, ткнул пальцем в точку рядом с городом Станиславом и продолжил:

– В селе Подмихайловце есть женский монастырь Святого Василия Великого. В нем чуть больше пятидесяти монахинь, все украинки, за исключением одной. Она русская. Высокообразованная женщина, прекрасно знает историю, несколько иностранных языков, играет на многих музыкальных инструментах. Большой специалист народной медицины, но высшего образования нет. Работает сестрой милосердия при монастырской больнице, пользуется огромным авторитетом как среди монахинь, так и жителей села.

Дятлов поморщился, затем быстро сказал:

– Николай Арсентьевич, ты ближе… ближе к делу… Думаешь, у меня работы нет, как слушать твои рассказы о монашках…

Хазов громко рассмеялся, ему вторил зычный бас заместителя наркома, а Садовник, не приняв его шутки, твердым голосом продолжил:

– Николай Алексеевич, вам придется выслушать все, история очень занимательная. Монахиня эта у меня сразу вызвала подозрение, о чем я поделился с товарищем Хазовым. Сначала я посчитал ее крупной белоэмигранткой из Петрограда, очень уж она интересовалась Ленинградом и его окрестностями. Но вот вчера долго со мной разговаривала, плакала, а затем задала вопрос: «Арестовывает ли советская власть тех, кто до революции принадлежал к правящей верхушке царской России?» После моего объяснения о политике советского правительства в отношении эмиграции, чем, как мне кажется, она осталась довольна, назвала свою фамилию.

Садовник надолго замолчал, Дятлов удивленно смотрел на него, а затем не выдержал и сказал:

– Ну и зануда ты, Николай Арсентьевич… Тянешь… Любишь выдавать все порциями, по ложечке, да малюсенькой… Кто же она?..

Полковник, волнуясь, встал со стула, выпил опять воды и ответил:

– Татьяна Романова. Вторая дочь царя Николая.

Садовник, конечно, не ожидал, что сообщение его произведет на заместителя наркома такой ошеломляющий эффект. Несколько полноватый, даже грузный Дятлов вскочил с кресла и, хлопая себя ладонями по коленям, смеялся так, что у него выступили слезы. Но вот он несколько успокоился, вытащил носовой платок, тщательно протер глаза и с иронией сказал:

– Уморил ты меня. Заработались вы там с Хазовым. Согласен, работа тяжелая. Бандеровцы кругом. Может, отдохнуть вам надо, если бредни монашек-шизофреничек за чистую монету принимаете.

Дятлов вытер вспотевший лоб, плюхнулся в массивное кожаное кресло и громко произнес:

– Ты что, забыл лекции Климова в Высшей школе НКВД? Он же неоднократно разжевывал слушателям судьбу царя и всей его семьи. Расстреляны они все. В Москве, в оперативной библиотеке секретариата НКВД, есть спецфонд белоэмигрантской литературы, а в нем книга колчаковского следователя Николая Соколова под названием «Убийство царской семьи», изданная в Берлине, кажется, в 1925 году. Этот следователь экстра-класса по заданию белогвардейских властей проводил расследование дела по факту расстрела семьи Романовых. В ней четко и ясно делается вывод, что все члены царской семьи расстреляны в ночь с 16 на 17 июля 1918 года в доме Ипатьева в Екатеринбурге.

Тут Дятлова прервал полковник Хазов и попросил разрешения покинуть их: ему нужно было решать вопросы доукомплектования бригады личным составом и выбивать боеприпасы, которых совсем мало оставалось в подразделениях.

Как только Хазов ушел, Садовник сказал:

– Читал я эту книгу Соколова, а кроме нее, еще кое-какие. Да, в них говорится, что вся семья царя расстреляна, но я слушал рассказ монахини Таисии о ее спасении, и вы знаете, товарищ комиссар государственной безопасности 3‑го ранга, почти поверил в него. А еще она показала мне паспорт на Татьяну Николаевну Романову, передала часть «Воспоминаний» о ее жизни в неволе и бегстве из дома Ипатьева. Написала письмо на имя товарища Сталина, в котором просит разрешения служить новой России. Нужна проверка. Глубокая проверка ее жизни.

Задумавшись, Садовник опустил голову, а затем официальным тоном произнес:

– Я думаю, товарищ заместитель народного комиссара внутренних дел республики, нужно довести сведения о ней в Центр, в Москву.

Дятлов ткнул пальцем в один из многочисленных телефонных аппаратов, стоявших на приставном столе, и чуть ли не крикнул:

– Вот «ВЧ». Пожалуйста, вызывай Москву. Там трубку поднимет начальник секретариата НКВД Мамулов. Объясни ему, что нашел в монастыре дочь Николая II, поэтому желаешь переговорить с Лаврентием Павловичем. А Берия, товарищ Садовник, ты знаешь не меньше меня, очень любит задавать вопросы, особенно о женщинах. И если ты не ответишь на какие-нибудь из них, он смеяться с тобой, как я, не будет.

Дятлов с улыбкой посмотрел на полковника и уже миролюбивым тоном продолжил:

– Знаю я тебя, Николай Арсентьевич, давно и не хочу, чтобы ты попал впросак. Ты мой подчиненный, и мне могут дать по шее, если вдруг что-то не так. Но дело не в этом, ты знаешь, риск я люблю, война нас всему научила, но смеялся я только, чтобы раззадорить тебя, доказательства хотел послушать твои. Пока их у тебя особых нет, но кое-что имеется, поэтому предлагаю тебе такой вариант. Завтра или послезавтра прилетает во Львов Василий Степанович Рясной. Давай доложим наркому весь материал. В Москве у него друзей много, они посоветуют и даже прикажут, что с ней делать.

Нарком внутренних дел Украинской ССР Рясной во Львов прибыл через три дня. Садовник рано утром в этот день отбыл по служебным делам в город Станислав, поэтому о монахине Таисии наркому докладывал один Дятлов – это был старый оперативный волк, автор многих уникальных чекистских операций, руководивший до войны самим легендарным разведчиком-диверсантом Николаем Ивановичем Кузнецовым, о подвигах которого вскоре поведает Д.Н. Медведев всему миру.

Рясной сразу понял, какой сенсационный материал попал в руки его подчиненного. Он приказал Дятлову срочно отозвать из Станислава полковника госбезопасности Садовника, а сам тут же связался по «ВЧ» со своим давнишним приятелем, первым заместителем наркома госбезопасности СССР комиссаром государственной безопасности 2‑го ранга Б.З. Кобуловым.

Хитрый и всегда осторожный, даже с друзьями, нарком внутренних дел Украины, работавший еще задолго до войны начальником отделения 2‑го отдела ГУГБ НКВД СССР, который возглавлял Кобулов, хорошо знал его привычки и характер. Если Богдан Захарович был в настроении, то с ним легко было решать любые вопросы. Поэтому Рясной свой разговор начал издалека, сообщил ему о ряде успешных операций против бандеровцев в Львовской области и вскоре понял, что настроение у комиссара госбезопасности 2‑го ранга не то чтобы хорошее, а даже приподнято-веселое.

Кобулов, а это умел ценить только он, успел в их разговоре выдать ему пару анекдотов, как обычно, о женщинах. Они по-приятельски долго смеялись в телефонной трубке, и тут Рясной понял, что пора сообщить ближайшему другу Лаврентию Павловичу Берии свою сенсацию. Еще заливался смехом в трубке Кобулов, а нарком внутренних дел Украины откашлялся и несколько суховатым голосом произнес:

– Кстати, Богдан Захарович, хотелось бы доложить вам об одной особе. Знаете, ребята мои, на Станиславщине, в одном женском грекокатолическом монастыре установили монахиню.

Кобулов перебил Рясного, смеясь, сказал:

– Василий Степанович, за монашками стал приударять. Смотри, сообщу Розе Михайловне.

А Рясной засмеялся и ответил:

– Опоздал я. Мне кажется, сердце свое она отдала другому. Садовнику.

Кобулов, продолжая смеяться, проговорил:

– Ну, с этим полковником нам с тобой тягаться трудно. Красивый мужик. Бабы таких любят. Итак, вы установили там какую-то монашку. Кто же она?

Нарком внутренних дел Украины приблизил телефонную трубку к губам и четким голосом отрапортовал:

– Выдает себя за вторую дочь русского царя Николая II – Татьяну, Богдан Захарович. Утверждает, что во время расстрела в июле 1918 года семьи Романовых в Екатеринбурге сумела бежать. Какое-то время скрывалась там в Ново-Тихвинском монастыре, откуда с помощью члена тайного общества «За спасение царя и Отечества» перевезена в Калугу, потом в Киев, а в 1920 году с отступающими польскими войсками очутилась в Польше. Имеет несколько толстых тетрадей своего жизнеописания. Все очень достоверно. Паспорт у нее на Татьяну Николаевну Романову.

В телефонной трубке послышался кашель Кобулова, смех его стих, первый заместитель наркома госбезопасности СССР какое-то время молчал, по-видимому, переваривал полученную информацию, но вот тяжело вздохнул и быстро заговорил:

– Я тебя, Василий Степанович, знаю давно, ты по пустякам не стал бы беспокоить Москву. Верю, что вам там интереснейшая особа попалась. Хотя к нам по линии «Смерш» из стран Европы поступают такие экземпляры, что диву даешься. За кого только себя не выдают. Один называет себя каким-нибудь королем, другой – царем, третий – самим основателем марксизма. Разбираемся, проверяем. Как правило, шизики попадаются. Надоели. Разберемся и с Татьяной. Давай договоримся так, ты, Василий Степанович, прикажи Садовнику привезти эту особу в Москву. Ну, пусть придумает что-нибудь. На любви сыграет, но в Москве она обязательно должна быть. Лаврентию Павловичу о ней сегодня же надо доложить. Думаю, нарком одобрит наши действия. Да, напишите с Садовником на имя Берии рапорты об этой монашке. А пока всё.

Рясной чуть было уже не положил трубку на рычаг аппарата, как в ней вновь раздался голос комиссара госбезопасности 2‑го ранга, который приказным тоном кричал:

– Товарищ Рясной. Рясной. Мать твою дери. Ты слышишь?

Нарком внутренних дел Украины улыбнулся и спокойно ответил:

– Я вас слушаю, Богдан Захарович.

А тот громко рассмеялся и сказал:

– Забыл. Самое главное забыл, Василий Степанович. Баба-то как? Лаврентий Павлович обязательно спросит о ней. В форме? Все при ней?

Рясной немного замешкался, но тут же, взглянув на своего заместителя, ответил:

– Да тут у меня Дятлов. Говорит, что ничего особого, кроме интеллекта и образованности, у нее нет. За сорок ведь уже ей. Что там может быть интересного?

Кобулов удовлетворенно хихикнул в трубку и приказал:

– Везите ее! Везите ее в Москву, Василий Степанович. Посмотрим на эту царскую дочку. Да, не забудьте доложить по «ВЧ» рапорты о ней. Мне кажется, так будет оперативнее.

Вечером Кобулов побывал у наркома внутренних дел Союза ССР Л.П. Берии и доложил ему о монашке. Генеральный комиссар госбезопасности сначала удивленно качнул головой, затем усмехнулся и произнес:

– Так ты, Богдан Захарович, говоришь, что она настаивает на своей царской родословной. Черт ее знает. Все могло быть. Ведь пьяные расстреливали царскую семью. Может, и улизнул кто-нибудь из них от пролетарской кары. Нужно тщательно все проверить. Составьте план проверки. Составление это поручите своему помощнику полковнику госбезопасности Савицкому, он много поработал на следственной работе. Константин Сергеевич большой мастак по части документоведения и хорошо разбирается в архивах. Без него никак не обойтись, придется покопаться в этих материалах, причем надо поднять материалы с момента отречения Николая II от престола. Подбери пограмотнее сотрудников, тех, кто историей интересуется. Связаться надо с учеными, что скажут они о расстреле царской семьи и всей этой истории.

Берия встал из-за своего длинного стола, покрытого зеленым сукном, потянулся, а затем игриво улыбнулся, хлопнул в ладони и спросил:

– Ну а бабец-то хоть ничего, Богдан Захарович? Что говорит Рясной?

Кобулов махнул рукой, давая понять наркому, что ничего хорошего в ней нет. Потом он тоже встал и произнес:

– Рясной сказал, что монашке уже больше сорока лет и как женщина особого интереса не представляет. Правда, образованная, прекрасно разбирается в музыке, истории, пишет хорошо. В общем – творческая натура.

Лицо у Берии стало сразу скучным. Монахиня Таисия как женщина больше наркома не интересовала. Он перебил Кобулова и сказал:

– Давай, Богдан Захарович, начинайте проверку «Монашки», так мы назовем это дело. Да не тяните. Срок я вам не назначаю, но старайтесь делать все быстро. Многое будет зависеть от Садовника, если «Монашка» влюблена в него это поможет быстрее ее расколоть. Пусть он особо не церемонится с ней. А Рясному и Садовнику от моего имени прикажите доложить мне о «Монашке» в отдельных рапортах.

На следующий день Кобулов связался с Рясным и передал ему приказ Лаврентия Павловича. Нарком внутренних дел Украины хорошо знал крутой характер Берии, который не признавал никаких оговорок при исполнении его указаний. Поэтому Василий Степанович тут же вызвал Садовника, и они вместе уселись за составление рапортов. Чтобы рапорта не были похожими, нарком сверял каждое предложение, а потом они редактировали и «шлифовали» каждое слово. Берия страшно не любил неотработанных, «сырых» документов и не раз отчитывал за них самых высоких своих начальников.

Но вот Рясной удовлетворенно хлопнул по бумаге: он остался наконец доволен своим рапортом. Потом Василий Степанович несколько раз внимательно прочитал рапорт Садовника и сделал ему ряд замечаний. Николай Арсентьевич знал, что нарком Украины умел прекрасно подготавливать документы. За долгие годы работы в органах НКВД он составил их тысячи. Да и сейчас на посту наркома внутренних дел Украинской ССР не чурался черновой работы и сам готовил многочисленные справки и записки в разные инстанции. К тому же хорошо знал стиль работы Берии, приноровился к нему во время службы в центральном аппарате НКВД СССР. Поэтому Садовник сразу согласился с замечаниями своего наркома и тут же подправил свой рапорт.

Рясной вызвал начальника секретариата и попросил срочно прислать к нему машинистку-стенографистку Стеклову. Надежда Стеклова, будучи высококлассной машинисткой, не только быстро и грамотно печатала, но и не боялась при случае указать наркому на неправильные стилистические обороты. Василий Степанович никогда на это не злился, а только благодарил свою трудолюбивую сотрудницу и всегда брал ее с собой в командировки.

Не успели Рясной с Садовником выпить по стакану чая, как в кабинет вошла Надежда Георгиевна с отпечатанными рапортами. Как всегда, она выдала свою продукцию без единой опечатки. Рясной восхищенно причмокнул языком, поблагодарил талантливую машинистку и приказал дежурному соединить его «ВЧ» с аппаратом Кобулова.

Первый заместитель наркома госбезопасности СССР был на месте, но очень спешил, его вызвали в ЦК ВКП(б), поэтому извинившись перед Рясным, пригласил к аппарату своего помощника полковника госбезопасности Савицкого, дав тому указание принять для оперативности по «ВЧ» их рапорты о «Монашке». Рясной в целях конспирации сел к аппарату сам и почти целый час диктовал Савицкому в телефонную трубку содержание рапортов. Вот эти документы:

«Из Львова. Принято по ВЧ.

Москва, НКВД СССР – т. Берия Л.П.

В первых числах текущего года заместитель наркома внутренних дел Украинской ССР по милиции т. Дятлов доложил мне, что в Подмихайловском женском монастыре в Букачевском районе Станиславской области среди монахинь-украинок имеется одна русская, которая заявила полковнику госбезопасности т. Садовнику, что она является Татьяной Романовой, дочерью бывшего царя Николая Романова.

Обстоятельства этого дела следующие:

В январе текущего года начальник УНКВД по Ворошиловградской области полковник госбезопасности т. Садовник и командир 19‑й бригады внутренних войск НКВД полковник Хазов, будучи на операции по ликвидации оуновских банд в Букачевском районе Станиславской области, посетили Подмихайловский монастырь и в беседе с монахинями коснулись вопроса о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков.

В беседе т. Садовник рассказал о разрушениях, произведенных в Ленинграде и его окрестностях (Петергофе, бывшем Царском Селе и т.п.).

При этой беседе особый интерес проявляла русская монашка по имени Таисия.

На вопрос т. Садовника, почему она так интересуется упомянутыми местами, «Монашка» ответила, что является русской, уроженкой Ленинграда и поэтому ее интересуют знакомые ей места.

По окончании операции Садовник и Хазов доложили т. Дятлову о «Монашке», заявив при этом, что они склонны думать, что она является какой-то белоэмигранткой.

В целях выяснения личности «Монашки» мною было предложено полковнику госбезопасности т. Садовнику выехать в Подмихайловское и путем личных бесед, при удобном случае, установить, кем является в действительности «Монашка».

Т. Садовник, находясь в селе Подмихайловском, заболел малярией и лег на излечение в больницу Подмихайловского монастыря, где медсестрой работала «Монашка», которая часто вступала с ним в разговоры.

Перед окончанием курса лечения т. Садовника «Монашка» обратилась к нему с вопросом: «Арестовывают ли органы советской власти тех, кто до революции принадлежал к правящей верхушке?» Садовник ответил, что если такие лица не вели и не ведут антисоветских действий, то они не подвергаются со стороны органов советской власти никаким преследованиям. После этого «Монашка» призналась Садовнику, что она является дочерью бывшего царя Николая Романова – Татьяной Романовой.

По заявлению «Монашки», в Екатеринбурге при приведении приговора в исполнение в отношении бывшего царя Николая Романова, членов его семьи и приближенных, ей случайно удалось избежать смерти.

В дальнейшем «Монашка» при помощи некоей Радищевой была вывезена из Екатеринбурга в Калугу, затем в Киев, а после эмигрировала в Польшу, где вступила в католический монастырь.

Тогда же «Монашка» передала т. Садовнику свои дневники-воспоминания и написала заявление на имя т. Сталина, в котором просила разрешения на приезд в Советский Союз.

Мною было дано т. Садовнику указание доставить «Монашку» во Львов для дальнейшей ее отправки в Москву.

По прибытии во Львов т. Садовник доложил мне, что он сделал «Монашке» предложение посетить Москву и Ленинград, которое она приняла после получения от игуменьи разрешения на выезд из монастыря.

22 марта т.г. т. Садовник и «Монашка» выехали в Москву.

При этом представляю рапорт полковника госбезопасности т. Садовника по делу «Монашка».

Приложение: по тексту.

Нарком внутренних дел Украинской ССР

комиссар госбезопасности 3‑го ранга

Рясной.

25 марта 1945 г.

г. Львов».

«Наркому внутренних дел Союза ССР Генеральному комиссару госбезопасности т. Берия Л.П.

РАПОРТ

Во время проведения операции по ликвидации оуновских банд в Рогатинском и Букачевском районах Станиславской области с 28 декабря 1944 года по 3 января 1945 года в селе Подмихайловцы я зашел в местный монастырь Святых Васильянок, где среди украинских монахинь увидел русскую монашку, которая своим поведением вызвала у меня подозрение в том, что она является какой-то белоэмигранткой.

Это подозрение основывалось на том, что «Монашка», увидев меня, начала подробно расспрашивать о Советском Союзе, Ленинграде и, говоря о разрушениях, совершенных немецко-фашистскими оккупантами в бывшем Царском Селе, расплакалась.

Проверкой я установил, что «Монашка» работает медсестрой в Подмихайловской монастырской больнице и, несмотря на то, что она русская, пользуется большим авторитетом среди украинских церковных кругов.

О своих подозрениях в отношении «Монашки» мною было доложено наркому внутренних дел Украинской ССР т. Рясному.

По указанию т. Рясного, для установления личности «Монашки» я, воспользовавшись тем, что у меня был приступ малярии, лег в больницу Подмихайловского монастыря.

Находясь в больнице, я часто беседовал с «Монашкой», которая снова возвращалась к разговорам о Ленинграде, бывшем Царском Селе, жаловалась на то, что ей – «русскому человеку, в силу независящих от нее обстоятельств, приходится находиться вне родины» и зачастую оказывать медицинскую помощь «врагам России» – бандеровцам.

В одну из таких бесед «Монашка», находясь в крайне взволнованном состоянии, задала мне вопрос: «Прощает ли новая Россия людям, находившимся в старой царской России?»

Я дал положительный ответ и настойчиво стал расспрашивать «Монашку» о том, кем она является. «Монашка» расплакалась и призналась мне, что она является родной дочерью бывшего царя Николая Романова – Татьяной Николаевной Романовой.

Одновременно с этим признанием «Монашка» рассказала, что в Екатеринбурге в ночь с 16 на 17 июля 1918 года при приведении в исполнение приговора в отношении бывшего царя Николая Романова, членов царской семьи и их приближенных, ей удалось случайно спастись от расстрела, спрятавшись в темном коридоре под лестницей. При побеге «Монашка» была ранена часовым в переносицу, после чего почти в бессознательном состоянии была доставлена сторожем в Ново-Тихвинский монастырь.

Из Екатеринбурга «Монашка» при помощи члена «Общества спасения царя и России» Радищевой Е.И. была вывезена в Калугу, а затем в Киев.

В 1919 году в Киеве «Монашка» перешла в католическую веру, а в 1920 году вместе с отступающими польскими войсками выехала в Польшу и до 1921 года проживала в Ченстохове. В 1921 году «Монашка» вступила в католический монастырь, переехала в Варшаву, а в 1922 году выехала в Париж.

По словам «Монашки», в 1923 году она якобы была в Ватикане, получила личное благословение Папы Римского, который подарил ей свой портрет, как Татьяне Романовой с собственноручной подписью.

В 1930 году «Монашка» переехала из Парижа в гор. Несвеж (Польша) и находилась в течение двух лет в монастыре Святых Даров. Из этого монастыря «Монашка», с разрешения Папы Римского, вследствие болезни, переехала под Варшаву в частную санаторию доктора Николая Красовского.

В 1932 году «Монашка» выезжала в Вену, где лечилась от сердечной болезни до 1935 года.

С 1936 по 1940 год «Монашка», по ее заявлению, находилась во Львове при митрополите Андрее Шептицком, покровительством которого она пользовалась.

В ноябре 1940 года «Монашка» вступила в Подмихайловский грекокатолический монастырь Святого Василия Великого, где находилась до последнего времени.

В монастырской больнице «Монашка» передала мне 15 тетрадей-воспоминаний, в которых она описывает свою жизнь до 1918 года.

Перед моим уходом из больницы «Монашка» мне заявила, что она хочет «до конца своей жизни работать только в России», и написала заявление об этом на имя товарища Сталина.

При этом представляю упомянутое заявление «Монашки».

Полковник госбезопасности

Н. Садовник.

25 марта 1945 года».

Кроме этих рапортов, он продиктовал и письмо Таисии на имя И.В. Сталина.

«До Маршала Советской России господина Сталина.

Я, Татьяна Романова, вторая дочь бывшего царя России Николая Александровича Романова, видя Ваши доблестные подвиги с ненавистной мне Германией, решила смиренно просить Вас позволить мне поработать на благо дорогой моей обновленной Родины России.

Татьяна Романова».

В тот же день принятые Савицким по «ВЧ» документы были отпечатаны в четырех экземплярах. На следующий день первый экземпляр рапортов Рясного и Садовника, а также письмо «Монашки» Кобуловым были направлены на имя Л.П. Берии, а второй экземпляр адресован наркому госбезопасности СССР В.Н. Меркулову. О том, что руководители двух союзных наркоматов читали эти документы, свидетельствуют имеющиеся на них автографы.

К проверке «Монашки» приступил полковник госбезопасности К.С. Савицкий.

Константин Сергеевич Савицкий всегда относился с большой ответственностью к выполнению поручений наркома. Ох, сколько их было в его жизни. Ведь с Берией судьба свела его еще совсем молодым человеком в далеком уже 1931 году. Лаврентий Павлович в то время совмещал две должности – заместителя председателя секретно-оперативного управления Закавказской ГПУ и председателя ГПУ Грузии, а Савицкий был назначен оперуполномоченным дорожно-транспортного отдела ГПУ Грузии. Работа у него пошла, и вскоре его заметил Л.П. Берия, который в середине 1931 года уже являлся полномочным представителем всего Закавказского ГПУ.

Савицкого стали включать в оперативно-следственные бригады, которые вели уголовные дела по лицам, указанным самим полномочным представителем ГПУ в Закавказье. Поручения он получал и тогда, когда Берия возглавлял грузинскую, а затем и закавказскую партийные организации. Именно в это время органами госбезопасности Грузии был расследован ряд сложных уголовных дел, многочисленные участники которых обвинялись в подготовке террористических актов против самого Л.П. Берии. В следственных мероприятиях по этим делам участвовал и Савицкий.

Конечно, если вернуться к указанным делам, то все они были «дутыми», построенными на показаниях подследственных, которые они, следователи, получали от арестованных путем систематических психологических пыток и избиений. Все эти уголовные дела фальсифицировались руководством НКВД Грузии по указанию Берии.

Лаврентию Павловичу так хотелось пролезть на самый верх, засветиться там у самого Сталина, что он шел на все, в том числе и на создание террористических организаций, деятельность которых была направлена против него, «видного государственного и партийного деятеля Кавказа». Хозяин вскоре действительно заметил старания Лаврентия Павловича и 22 августа 1938 года назначил его заместителем наркома внутренних дел СССР, а в ноябре того же года – наркомом.

Рос и Савицкий. За успехи в работе он был назначен заместителем начальника ОДТО Закавказской железной дороги, а в 1941 году стараниями начальника Главного экономического управления НКВД СССР Богдана Захаровича Кобулова его перевели на работу в Москву. Какое-то время выполнял особые поручения Лаврентия Павловича, а с середины 1941 года, когда Кобулов был назначен заместителем наркома внутренних дел СССР, Савицкий стал его помощником.

Свое участие в разработке «Монашки» Константин Сергеевич начал с беседы с чекистами, курировавшими ученых Академии наук и Московского госуниверситета. Ему нужен был специалист-историк по новейшей истории СССР, который проконсультировал бы его, дал ему ответ на поставленные наркомом вопросы о судьбе царя Николая II и его семьи. Его интересовал вопрос об отречении Николая II от престола, пребывания царской семьи в Тобольске, а затем в Екатеринбурге… Как царь и его семья попали в эти города? Вопросы… Вопросы… Их было не счесть… Но на них нужно было отвечать. Для этого и требовался ему человек, который помог бы ответить на них.

Савицкому помог старший оперуполномоченный 2‑го управления НКГБ СССР Виктор Иванович Кожевников, который с довоенных лет курировал Академию наук и прекрасно знал многих ученых-историков. Круглолицый, невысокого роста капитан госбезопасности словно из рога изобилия сыпал десятками фамилий, давал им яркие, сочные характеристики, подробно рассказывал о их научных трудах. Однако пока нужного помощнику Кобулова человека они среди названных Кожевниковым почти трех десятков московских историков найти не могли.

Но вот Виктор Иванович хлопнул себе ладонью по лбу и выдохнул:

– Старею, наверное, Константин Сергеевич. Доктора исторических наук Бориса Григорьевича Продвисова забыл. Из Института истории. Не человек – ходячая энциклопедия. Он и нужен вам. Мне кажется, для него нет неразрешимых вопросов. Да, и работает по интересующему вас периоду нашей родины.

Кожевников замолчал, открыл сейф и вытащил толстую, несколько потрепанную алфавитную книгу, страницы которой были испещрены фамилиями и номерами телефонов. Вот он удовлетворенно ткнул пальцем в страницу с буквой «П» и произнес:

– Телефон его у меня есть, Константин Сергеевич. Можем сейчас и позвонить.

Савицкий в знак согласия кивнул, и Виктор Иванович набрал номер телефона. В трубке раздался вежливый женский голос. Поздоровавшись, Кожевников попросил Бориса Григорьевича. Женщина попросила его подождать, и вскоре он услышал хриплый голос Продвисова. Виктор Иванович представился и попросил принять его хорошего друга для консультации по одному очень интересному вопросу истории СССР. Борис Григорьевич в ответ что-то буркнул, но Кожевников не расслышал и переспросил. Продвисов засмеялся в трубку и громким дружеским тоном сказал:

– Ты, Виктор Иванович, как всегда, темнишь, наводишь тень на ясный день. Ты говори, какой темой интересуется твой дружок. Думаю, в ней нет никакого секрета? А я соответственно подготовлюсь, и разговор у нас пойдет живой и конкретный.

Савицкий дал понять Кожевникову, что он готов говорить с историком. Старший оперуполномоченный в ответ расхохотался в трубку и произнес:

– Да вот он сидит рядом со мной. Зовут его Константином Сергеевичем. Он и объяснит тебе все, Борис Григорьевич, а я прощаюсь с тобой. До встречи.

Савицкий поздоровался с ученым и сразу сообщил, что ему срочно требуется консультация по очень сложному вопросу. Он помедлил и добавил, что его интересует судьба царя Николая II и его семьи. Продвисов не удивился вопросу, который поставил перед ним Савицкий. Недолго думая, он ответил, что вопрос ему ясен, кое-что о судьбе царской семьи знает и готов поделиться этими сведениями с уважаемым Константином Сергеевичем. Правда, для более точных ответов ему надо посмотреть кое-какую литературу, поэтому он примет его завтра, у себя дома. На том разговор был закончен, и они расстались.

24 марта 1945 года, перед самым обедом, Савицкий подъехал на машине к дому 5 по 3‑й Тверской-Ямской, где проживал Продвисов. Помощник первого заместителя наркома внутренних дел СССР поднялся на третий этаж и остановился перед высокими дверьми квартиры № 16, обитыми черным дерматином. На почтовом ящике, прибитом к двери, были наклеены вырезки названий пяти центральных газет и нескольких как научных, так и общественно-художественных журналов. Видно было, что интересы у хозяина квартиры были обширные и разнообразные.

Савицкий нажал на кнопку звонка, дверь открылась, и появился мужчина, в котором по описанию Кожевникова он узнал Продвисова. Это был несколько сутуловатый, широкоплечий человек, лет так за 60, на голове которого красовалась огромная копна седых волос с очками на лбу. Хозяин широко раскрыл дверь, протянул чекисту руку для приветствия, приглашая того войти в дом. Пожатие ученого было довольно сильным и искренним, чувствовалось, что силой Бог его не обидел.

Савицкий снял в прихожей пальто, и они вошли в кабинет профессора, стены которого были заставлены сплошь до потолка полками с книгами. Книги лежали стопками даже на полу. Чекист бросил взгляд по полкам. Какие только издания здесь не находились: царские за разные годы, эмигрантские, советские и иностранные на разных языках. Он удивленно качнул головой, так как не только прочитать все это, но и ориентироваться в такой массе литературы было, по-видимому, выше сил человеческих.

Продвисов, приглашая его сесть в кресло, быстрым шагом вышел из кабинета и вскоре вернулся с еще довольно симпатичной, неопределенных лет женщиной, которая изящно несла поднос со стаканами чая, сахарницей и вишневым вареньем. Продвисов представил свою жену Зинаиду Филипповну, а она, мило улыбаясь гостю, расставила чай на рабочем столе мужа и, пожелав им приятного аппетита, удалилась.

Савицкий с удовольствием отхлебнул глоток горячего чая, заправленного какими-то приятными травами, а Продвисов улыбнулся и спросил:

– Нравится?..

Константин Сергеевич восхищенно поднял большой палец, а Борис Григорьевич сказал:

– Это Зинуля моя собирает в лесу разные травки, и вот что получается.

Чай действительно был прекрасным. Савицкий с удовольствием выпил без сахара и варенья стакан вкусного чая, а Продвисов положил себе в розетку варенья и сказал:

– Не могу пить горячий чай. Всегда жду, пока остынет.

Затем он подошел к одной из многочисленных полок с книгами, вытащил одну из них в сером переплете и сказал:

– Пора и о деле поговорить, Константин Сергеевич. Как свидетельствует вот этот Придворный календарь на 1917 год.

Он показал книгу в руке и продолжил:

– Царь Российской империи Николай Александрович Романов родился 6 мая 1868 года, его жена Александра Федоровна, урожденная принцесса Гессенская, родилась 25 мая 1872 года.

У них было четыре дочери: великая княжна Ольга, появившаяся на свет 3 ноября 1895 года, великая княжна Татьяна, родившаяся 29 мая 1897 года, великая княжна Мария появилась на свет 14 июня 1899 года, и великая княжна Анастасия родилась 5 июня 1901 года, а желанный ими сын цесаревич Алексей Николаевич увидел свет 30 июля 1904 года. Других детей у русского царя не было.

Все они, уважаемый Константин Сергеевич, вместе с царем и царицей в ночь с 16 на 17 июля 1918 года в Екатеринбурге, в доме Ипатьева, который располагался на углу Вознесенского проспекта и Вознесенского переулка, по приговору революционного пролетариата расстреляны.

Савицкий поднялся с удобного кресла, покрытого фиолетовым плюшем, прошелся по кабинету, затем взял календарь, долго смотрел в него, но вот усмехнулся и сказал:

– А недаром, Борис Григорьевич, говорят в народе, что родившиеся в мае всю жизнь «маются», страдают. Ведь посмотрите: царь с царицей и вторая дочь Татьяна родились в мае. Вот и «маялись» они, а с ними и вся многострадальная Россия.

Продвисов ничего не ответил Савицкому, а только вздохнул и продолжил:

– Вместе с царской семьей в доме Ипатьева расстреляны лейб-медик Николая II Евгений Сергеевич Боткин, брат известного русского врача, а также старший повар Иван Михайлович Харитонов, лакей Алексей Егорович Трупп и горничная Анна Степановна Демидова.

Историк с удовольствием отхлебнул большой глоток остывшего чая и съел ложку вишневого варенья, а Савицкий подошел к политической карте СССР, закрывавшей несколько книжных полок, и задумчиво смотрел на центр страны. Мысли чекиста были на Урале, в Свердловске, где в 1918 году расстреляли царя и его домочадцев. Вот он опять взял в руки придворный календарь и спросил:

– Как вы думаете, Борис Григорьевич, мог ли кто-нибудь из членов царской семьи сбежать из дома Ипатьева во время казни?

Продвисов удивленно смотрел какое-то время на Савицкого, потом отрицательно замотал головой и быстро сказал:

– Что вы. Что вы, батенька Константин Сергеевич, разве могло быть такое? Ведь времени сколько прошло. Больше четверти века. Нет, не слышал и не читал об этом. Я за эти годы перелопатил горы архивных материалов и тысячи разных книг. Нет, такого быть не могло.

Савицкий, удовлетворенный ответом ученого, продолжил:

– Вы, Борис Григорьевич, понимаете, что этот вопрос мне предстоит докладывать руководству. Большому руководству. Поэтому не могли бы вы несколько подробно просветить меня о тех источниках, в которых говорится о расстреле царя и его семьи.

Продвисов взобрался на высокую стремянку и вытащил с полки, находящейся у самого потолка, книгу в желтоватом переплете. Кряхтя, он спустился с лестницы, тяжело вздохнул и сказал:

– Вот, Константин Сергеевич, один из таких источников. Книга следователя по особо важным делам при Омском окружном суде Николая Алексеевича Соколова под названием «Убийство царской семьи». Он по поручению адмирала Колчака производил расследование по факту расстрела семьи Романовых. Нужно отдать ему должное – это был юрист высочайшего класса, сумевший за короткое время провести огромную следственную работу. В 1924 году он умер от разрыва сердца во Франции, а через год в издательстве «Слово» в Берлине вышла эта книга.

Тут он надолго закашлялся, отпил чая, затем открыл книгу и продолжил:

– Вот здесь, Константин Сергеевич, – историк ткнул пальцем на 234 и 235 страницы, – Соколов рассказывает о показаниях участника расстрела семьи Романовых бывшего разводящего ипатьевского дома Медведева Павла Спиридоновича.

Потом ученый перебросил несколько листов, показал Савицкому 224 страницу и сказал:

– А здесь автор приводит показания бойца охраны этого дома Проскурякова Филиппа Полиевктовича.

Историк быстро перевернул лист и продолжил:

– А на 226 и 227 страницах говорится о показаниях Якимова Анатолия Александровича, бывшего дежурного разводящего охраны дома, где был расстрелян царь с семьей.

Продвисов бросил книгу на стол, отхлебнул чая и сказал:

– Красноармейцы эти, Константин Сергеевич, были схвачены белыми и не раз ими допрашивались. Медведев, Проскуряков и Якимов подробно рассказали белогвардейским следователям о том, как в доме Ипатьева расстреляли царя Николая II и всю его семью.

Савицкий хотел было уже отблагодарить за изложенную информацию, но историк улыбнулся и произнес:

– Не все. Не все еще источники упомянул я, Константин Сергеевич, есть еще книга советского историка П.М. Быкова «Последние дни Романовых», которая вышла в 1926 году в издательстве «Уралкнига». И в ней на 115 странице сообщается, что царь и вся его семья расстреляны в ночь с 16 на 17 июля 1918 года в доме Ипатьева.

Борис Григорьевич взял небольшую записную книжку, нашел полностью исписанный листок и продолжил:

– А еще, Константин Сергеевич, в архивах я видел три документа… так, в архиве 1 спецотдела НКВД СССР в деле за № 434 имеется заверенная копия телеграммы из Екатеринбурга, правда, без указания отправителя. В ней сообщается о ходе расследования по делу о расстреле семьи Романовых. По содержанию и по некоторым косвенным данным можно сделать вывод, что это донесение написано следователем по особо важным делам Н.А. Соколовым.

Продвисов тщательно протер очки, а затем долго смотрел в испещренный листок записной книжки, но вот усмехнулся и произнес:

– Потерпите, Константин Сергеевич, еще немножко, наконец, я разобрался в своих записях. В Центральном государственном архиве революции есть фонд за № 601, а в нем хранится заверенная копия записки министра юстиции колчаковского правительства С.С. Старынкевича на имя управляющего Министерства иностранных дел от 19 февраля 1919 года. В этом же фонде хранятся и показания участника расстрела царской семьи. К сожалению, они без подписи и указания фамилии. Я хочу сказать, что есть все основания считать эти показания о расстреле царя и его семьи достоверными, так как они в изложении фактов совпадают со всеми другими указанными мною источниками и являются более обстоятельными и подробными.

Ученый допил уже совсем холодный чай, затем развел руки и несколько виноватым голосом произнес:

– Вот и все, батенька, источники о расстреле царя и его семьи, которыми я располагаю.

Савицкий улыбнулся и сказал:

– Вы, Борис Григорьевич, дали мне столько информации, что голова моя раскалывается от нее и запомнить все я, конечно, не в состоянии. Не могли бы вы мне составить коротенькую справочку обо всем рассказанном.

Продвисов в знак согласия кивнул и пошел за женой. Зинаида Филипповна уселась за пишущую машинку, стоявшую на отдельном столике, и Борис Григорьевич стал быстро ей диктовать. Вскоре справка на двух листах была готова, историк громко прочитал ее, удовлетворенно хмыкнул, она понравилась ему, затем расписался и передал Савицкому. Прощаясь, Продвисов рекомендовал чекисту обратиться за информацией о судьбе последней царской семьи Романовых и в Управление государственных архивов НКВД СССР, к Иосифу Илларионовичу Никитинскому.

На следующий день Савицкий доложил весь разговор с Продвисовым и его справку Кобулову. Первый заместитель наркома госбезопасности СССР с интересом выслушал своего помощника, а затем сказал:

– Значит, Константин Сергеевич, таких источников, которые подтверждали бы факт побега из дома Ипатьева кого-нибудь из членов царской семьи, нет. Источники утверждают, что царь и его семья расстреляны в 1918 году. Однако я совсем недавно разговаривал с Садовником, так он сообщил, что «Монашка» настаивает на своих родственных отношениях с царской семьей. Эта особа утверждает, что она – вторая дочь царя Николая II. Будем вести дальнейшую проверку. Этого требует и Лаврентий Павлович. Ты, Константин Сергеевич, позвони или съезди к Никитинскому.

Внезапно Кобулов замолчал, надолго задумался, а затем приказным тоном произнес:

– Нет. Пусть лучше даст ему команду заместитель Лаврентия Павловича Круглов. Кажется, Иван Петрович курирует архивами. Так Архивное Управление государственных архивов НКВД СССР быстрее подготовит нам справку о судьбе царской семьи. Ведь кроме факта расстрела царской семьи, Берия приказал исследовать также вопросы об отречении Николая II от престола и о пребывании царской семьи в Тобольске и Екатеринбурге.

Савицкий внимательно слушал заместителя наркома, тщательно все запоминая, лишь изредка в знак согласия кивал головой, а Кобулов спокойным голосом продолжал:

– Я вчера, Константин Сергеевич, беседовал с Павлом Михайловичем. Так вот, начальник 1‑го управления Фитин предлагает проработать и такую линию… У них, в разведке, имеются воспоминания Татьяны Евгеньевны Боткиной-Мельник о царской семье, изданные в 1921 году в Белграде. Это дочь лейб-медика Николая II Евгения Сергеевича Боткина, расстрелянного вместе с царем. Воспоминания ее интересны, изобилуют многими неизвестными фактами из жизни царской семьи. Павел Михайлович выдвинул, на мой взгляд, интересную версию: «А не одно ли лицо «Монашка» и дочь царского эскулапа?» Предположение Фитина заслуживает пристального внимания. Поэтому вам нужно связаться с резидентами НКГБ СССР в Белграде и Париже, где она, по данным разведки, проживала в 30‑е годы, и дать им задание об установлении ее судьбы. Обязательно пусть пришлют фотографии Боткиной.

В этот же день, за подписью Кобулова, в резидентуры НКГБ СССР в Париже и Белграде ушли шифртелеграммы в отношении Т.Е. Боткиной-Мельник.

Вечером Савицкого принял заместитель наркома внутренних дел СССР И.П. Круглов, который тут же, по «кремлевке», связался с начальником Управления государственных архивов НКВД СССР. Комиссар госбезопасности 3‑го ранга И.И. Никитинский заверил своего куратора, что справку о судьбе Николая II и его семьи они подготовят и представят в НКГБ СССР в самый кратчайший срок.

Комиссар госбезопасности Никитинский выполнил свое обещание. 3 апреля «Историческая справка о судьбе последней царской семьи Романовых» была им подписана и через секретариат первого заместителя внутренних дел СССР С.И. Круглова направлена Б.З. Кобулову.

В ней указывалось, что официальное решение имелось только о расстреле Николая II. В отношении расстрела остальных членов семьи Романовых ГАУ НКВД СССР на тот момент располагало только печатными советскими и белогвардейскими источниками.

Однако направлением Кобулову только этой справки Никитинский не ограничился. Сотрудники Управления государственных архивов НКВД СССР продолжили поиск материалов о судьбе царской семьи начиная с отречения Николая II от престола и ссылки его с семьей в Тобольск. Эта работа оказалась плодотворной, удалось многое выяснить.

Глава II
Отречение Николая II от престола. Ссылка царской семьи в Тобольск

Отречение Николая II от престола. Согласно архивным документам февральские события развивались стремительно. Сотрудники Управления государственных архивов НКВД СССР установили, что 24 февраля 1917 года в Петрограде, на Выборгской стороне, на почве тяжелого материального положения произошли народные волнения. Рабочие требовали хлеба. Полиция их немножко погоняла, рабочие побили нескольких полицейских, и на этом все быстро успокоилось. Если бы в Петрограде в этот день оказался настоящий боевой генерал или другой какой-нибудь верноподданный императору России чин, который взял бы на себя смелость отдать приказ об усмирении рабочих в Петрограде, то революции, возможно, и не было. Такого решительного человека не оказалось. Царские вельможи не осознали надвигающейся опасности.

Сама императрица в этот день прямо заявила:

– В России революции быть не может. Казаки не изменят…

И получили на следующий день в Петрограде уже настоящий бунт. На улицы вышел почти весь столичный рабочий люд, который озлобленно требовал:

– Хлеба!.. Хлеба!..

Произошли побоища рабочих с полицией. В столицу пришлось вызвать войска, которые заняли стратегические площади и некоторые улицы. Волнения нарастали. 4‑я Государственная Дума во главе с правым октябристом М.В. Родзянко, почувствовав шаткость самодержавия, потребовала у царского правительства реорганизации властных структур, в частности образования так называемого «ответственного, парламентского министерства».

В эти тревожные дни царь Николай II находился в Ставке в городе Могилеве, а царица Александра Федоровна с детьми – в Царском Селе. В Ставку потекли рекой телеграммы и депеши, в которых последний царский председатель Совета министров князь Н.Д. Голицын, военный министр М.А. Беляев, командующий петроградским гарнизоном генерал С.С. Хабалов и другие сановники разного ранга просили Николая II пойти на уступки.

Прислала царю письмо и его супруга, которая о волнениях в Петрограде так писала: «Это хулиганское движение – мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, – просто для того, чтобы создать возбуждение, – и рабочие, которые мешают другим работать. Если бы погода была очень холодная, они все, вероятно, сидели бы по домам…» Царь, его супруга и ближайшее их окружение в этот тяжелый для России момент оказались не на высоте положения, не поняв всей надвигавшейся катастрофы.

В самом начале революционных событий в Петрограде, когда можно еще было спасти пошатнувшийся трон, Николай II не решился пойти на уступки оппозиции. Избрав силовой вариант борьбы с ней, спасший самодержавие в 1905 году, царь 26 февраля 1917 года распустил Государственную Думу, лидеры которой обвиняли его двор в государственной измене.

Члены Государственной Думы признали Думу распущенной, но продолжали заседать неофициально. На следующий день, подстрекаемые депутатами Государственной Думы, в Петрограде взбунтовались солдаты. Царское правительство уже почти не контролировало ситуацию в столице. Председатель Государственной Думы М.В. Родзянко направляет в Ставку две телеграммы, в которых настойчиво просит царя во имя спасения родины и династии удовлетворить ходатайство об ответственности министров перед Государственной Думой, расформировании Совета министров и создании нового кабинета во главе с российским деятелем, пользующимся общественным доверием.

Мысли царя в это время были с семьей, в Царском Селе, «с бедной Аликс», которой одной было так тяжело «переживать эти события». Он решается ехать в Царское Село спасать семью. Но прежде всего нужно было подумать об империи, династии. Ведь в Петрограде его основные противники – депутаты Государственной Думы уже образовали какой-то Временный комитет Государственной Думы… И его военную комиссию… Беспорядки там разрастались. Однако в Ставке, к сожалению, беспорядкам в Петрограде не придавали особого значения.

Сам император по свидетельству многих генералов «был покоен и ничем положительно не проявлял и тени беспокойства». Эти тревожные дни Николай II много размышляет, советуется и принимает решение, которое не раз использовали в смутные времена его предки. Он решил усмирить столицу войсками, во главе с героем войны верным его генералом Н.И. Ивановым. В длительной ночной беседе с генералом царь на прощание сказал:

– Я берегу не самодержавную власть, а Россию. Я не убежден, что перемена формы правления даст спокойствие и счастье народу. Именно поэтому Николай II так долго и упорно отказывался от парламентского строя, который требовали дать России почти все лидеры Государственной Думы. Он чувствовал, что его отречение от престола приведет к всеобщей смуте в государстве, к гражданской войне.

Царь был согласен со своим генерал-адъютантом К.Д. Ниловым, который не раз пророчески повторял:

– Все будем висеть на фонарях, у нас будет такая революция, какой еще нигде не было.

Однако решение Николая II о наведении порядка в революционном Петрограде было слишком запоздалым. Для его исполнения нужны были верные войска, а таких у него, в том числе и у преданного ему Иванова, на 28 февраля 1917 года не оказалось. Бросить армию на Петроград он мог еще 24 февраля, но не позже. Газеты и разные слухи, распространяемые царскими противниками, сделали свое дело: царь и царица стали ненавистны армии. В нем и его жене видели виновников всех невзгод, обрушившихся на русский народ, на многострадальную Россию.

28 февраля 1917 года царь на поезде отправился в Царское Село, но смог добраться только до станции Малая Вишера. Дальше ехать было нельзя. Близлежащие станции Лобань и Тосно оказались заняты революционными войсками. Тогда Николай II принял решение ехать назад на Бологое, а оттуда на Псков, где находился командующий Северным фронтом генерал Н.В. Рузский. Нужно отметить, что к данному эпизоду царь отнесся как случайному, который не помешает ему добраться, правда, с некоторым опозданием, до Царского Села.

В пути царь узнал о создании 1 марта Государственной Думой Временного правительства, которое, за исключением октябриста Гучкова и эсера Керенского, состояло из выходцев кадетской партии. В поезд царя попали газеты разной политической окраски, излучавшие уверенность и торжество, что Россию «без негодной царской самодержавной власти» ждет необыкновенное радостное будущее. Читать это царю было тяжело и неприятно.

Далее царский поезд без происшествий добрался до Пскова. Здесь командующий фронтом генерал Рузский уговорил Николая II дать согласие на формирование Государственной Думой так называемого «ответственного» министерства во главе с Родзянко. Он пошел на этот шаг, когда узнал, что последние верные ему войска в лице собственного его конвоя надели красные банты и с «Марсельезой» вышли на улицу в Царском Селе. Преданных войск у него теперь не стало совсем, а значит, защитить его семью, о которой он только и думал, было некому.

Действительно, преданных войск у императора России в феврале – марте 1917 года не оказалось. Недаром 2 марта он в своем дневнике писал: «Кругом измена и трусость и обман!..» В связи с этим царь отказался от репрессивных мер против революционного Петрограда и потребовал от генерал-адъютанта Иванова, находившегося в Царском Селе, не принимать без его согласия никаких мер.

Рано утром 2 марта к Николаю II вновь явился генерал Рузский и доложил о переговорах по прямому проводу с председателем Государственной Думы Родзянко. Как сообщил царю Рузский, положение в Петрограде, по словам Родзянко, катастрофическое, и Россию может спасти только отречение Николая II от престола в пользу его сына Алексея и брата Михаила Александровича. Необходимость отречения Николая II поддержали Ставка и главнокомандующие фронтами, мотивируя, что ему «во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии, нужно решиться на такой шаг».

Император России оказался загнанным депутатами-горлопанами из Государственной Думы и перетрусившими высшими генералами в угол, выход из которого у него был теперь один – отречение… Он долго думал, а затем, приняв решение, тяжело вздохнул и сказал:

– Если я помеха счастью России и меня все стоящие ныне во главе ее общественных сил просят оставить трон и передать его сыну и брату своему, то я готов это сделать, готов даже не только царство, но и жизнь отдать за родину. Я думаю, в этом никто не сомневается из тех, кто меня знает…

Было это 2 марта 1917 года в 15 часов 05 минут. В этот же день к нему в Псков прибыли депутаты Государственной Думы А.И. Гучков и В.В. Шульгин, которые должны были «поднажать» на императора, чтобы он не тянул, а быстрее отказался от престола в пользу своего сына. Однако Николай II, посовещавшись с лейб-хирургом профессором С.П. Федоровым о неизлечимости болезни Алексея, принял другое решение.

В ночь на третье марта, было это около 24 часов, он подписал заранее подготовленный им манифест отречения от престола в пользу своего брата Михаила. На манифесте Николай II поставил дату 2 марта 1917 года 15 часов 05 минут, то есть время принятия им решения об отречении.

Узнав об отречении Николая II, рано утром 3 марта 1917 года великого князя Михаила Романова в Петрограде посетили М.В. Родзянко, П.Н. Милюков, Н.В. Некрасов, А.Ф. Керенский и другие члены Государственной Думы и «уговорили» его во «имя блага России и победоносного завершения войны» отказаться от принятия верховной власти.

Солнечным морозным днем 3 марта Николай Александрович вернулся в Могилев. На вокзале его встречали сотрудники Ставки. Здесь он вскоре узнал о решении своего брата Михаила Александровича отказаться от престола и о предстоящих выборах (через шесть месяцев) Учредительного собрания. В дневнике он в этот день записал: «Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость!» А вот второе сообщение бывшего государя обрадовало: в Петрограде прекратились беспорядки. Он перекрестился и подумал: «Вот и дальше бы так продолжалось… Ох, как нужно России спокойствие…»

Следующий день принес ему большую радость. Из Киева приехала его «дорогая мама». Мария Федоровна на платформе обняла сына и горько заплакала. Потом они завтракали, и Николай долго рассказывал ей о причинах отречения от престола. Наконец, получил он и две телеграммы от своей супруги Александры Федоровны. У нее в Царском Селе целый лазарет: почти все дети болеют корью с очень высокой температурой.

«Бедные мои детишки. Бедная Аликс. Как ей там тяжело», – с горечью думал он.

В эти дни его несколько раз посещал начальник Генерального штаба генерал М.В. Алексеев, который докладывал ему о положении на фронтах и в России. Хорошего там было совсем мало. Успехов никаких, армия продолжает разлагаться, страна находилась в преддверии катастрофы.

Да и здесь в Ставке началась какая-то непонятная возня. Многие генералы и офицеры вдруг вспомнили свои старые обиды и набросились на престарелого бывшего министра императорского двора графа В.Б. Фредерикса и дворцового коменданта генерала В.Н. Воейкова. Дело дошло до того, что эти высшие сановники Николая II, распрощавшись тепло с ним, собрались и пытались уехать в имение Воейкова в Пензенскую губернию. Однако в пути Воейкова опознали солдаты и отправили его в Петроград, где он был арестован Временным правительством.

8 марта 1917 года в 11 часов дня в зале управления дежурного генерала Николай II прощался с высшими чинами Ставки, ее офицерами и солдатами. Вечером предыдущего дня он составил свое прощальное обращение к армии, которое Временное правительство запрещало не только публиковать, но и распространять каким-либо образом.

По свидетельству генерала Д.Н. Дубенского и полковника А.А. Мордвинова, оставивших свои воспоминания об этом трагическом моменте русской истории, Николай II одет был в серую кубанскую черкеску с шашкой через плечо. На груди висел только крест георгиевского кавалера, ордена союзников, которыми он гордился и носил постоянно, на этот раз отсутствовали. Николай II был очень взволнованным, лицо выглядело бледным, нервным, правая рука дрожала. Сильно волнуясь, правда, громким и ясным голосом он говорил:

«В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною войска. После отречения моего за себя и за сына моего от престола российского, власть передана Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и вам, доблестные войска, отстоять нашу Родину от злого врага. В продолжение двух с половиной лет вы несли ежечасно тяжелую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками, одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы. Кто думает теперь о мире, кто желает его – тот изменник Отечеству, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же ваш долг, защищайте доблестную нашу Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь ваших начальников. Помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу. Твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к нашей великой Родине. Да благословит вас Господь Бог и да ведет вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий».

Он закончил эту речь при абсолютной тишине. Растерянно смотрел бывший царь России на своих бывших подданных и пытался улыбнуться, но улыбка не получилась, вышла какая-то гримаса, исказившая лицо, а в голубых его глазах стояли слезы, готовые вот-вот политься обильным потоком. И тут вдруг в зале то там, то здесь раздались всхлипывания и рыдания. Несколько раненых георгиевских кавалеров упали в обморок. Выручил всех начальник штаба генерал Алексеев, который выступил с краткой речью, пожелав Николаю II доброго пути «и дальнейшей, сколько возможно, счастливой жизни». Царь обнял, поцеловал Алексеева и быстрым шагом покинул помещение.

Потом с царем прощались иностранные военные атташе, аккредитованные в Ставке. Выходили они от бывшего императора взволнованными и с влажными глазами. Серб Леонткевич не удержался, поцеловал ему руку и сказал, что славянство и родная Сербия никогда не забудут Николая II, который так много сделал для его родины.

Вся процедура прощания заняла у него немного времени, всего около часа, но была она для Николая II необыкновенно тяжелой. В дневнике в этот день он запишет: «Сердце у меня чуть не разорвалось… Тяжело, больно и тоскливо».

В 12 часов дня Николай II приехал к своей матери в вагон, позавтракал с ней и ее свитой. А в 16 часов 00 минут в Могилев прибыл поезд, который привез четырех комиссаров Временного правительства депутатов Государственной Думы А.А. Бубликова, В.М. Вершинина, С.Ф. Грибунина и С.А. Калинина. В Ставке, конечно, знали об их отъезде из Петрограда. Но вот с какой целью направлены к ним высокие комиссары новой власти, никто не знал и не догадывался, за исключением генерала Алексеева, получившего телеграмму Временного правительства с решением об аресте царя.

Когда-то такой верный служака Алексеев, обласканный царем разными званиями и наградами, перешедший сразу на службу новым властям, не обмолвился и словом о полученной телеграмме. Подумали, посудачили генералы и офицеры Ставки и решили, что новая власть России прислала своих высоких послов в качестве почетного эскорта бывшему царю, отбывающему в Царское Село.

Но все оказалось гораздо серьезнее. По заданию новой высшей законодательной и исполнительной власти эти люди прибыли арестовать царя. В этот же день в Царском Селе должны были арестовать и Александру Федоровну.

Постановление об аресте царя и его супруги Временное правительство приняло вечером 5 марта. Никто, кроме его членов и ряда доверенных лиц из числа депутатов Государственной Думы, о принятом правительством такого решении не знал. Вместе с тем, как пишут в своих воспоминаниях генералы Д.Н. Дубенской, П.С. Лукомский и другие царские сановники, начальник штаба генерал Алексеев сразу после отречения Николая II от престола вел переговоры с Временным правительством о дальнейшей судьбе царя и его семьи.

По сообщению генерала Алексеева, Временное правительство гарантировало свободный проезд Николая II к семье в Царское Село, свободное там проживание и свободный выезд за границу царю и его семье. Называлось даже место, откуда царская семья могла покинуть пределы своей бывшей империи, – это порт Мурман.

Как видно, новые официальные власти России начали свою деятельность с обмана. Ведя переговоры с Алексеевым о судьбе царя, они говорили ему одно, а на своих секретных заседаниях проводили совершенно другую политику и вскоре приняли постановление: арестовать царя и его супругу. Арестовать в один и тот же день.

Приняв это постановление, Временное правительство не решилось объявить его Николаю II через своих эмиссаров. Депутаты Государственной Думы использовали все того же генерала Алексеева, которого они так успешно водили за нос. Где-то около 16 часов 40 минут генерал Алексеев по заданию главы прибывшей в Могилев «четверки» Вершинина объявил Николаю II «считать себя как арестованным». Бывший государь великой страны побледнел и молча отвернулся от когда-то верного генерала.

Комиссары Временного правительства приказали тут же покинуть их вагон генерал-лейтенанту Нилову, который вскоре будет арестован, после чего поезд в 16 часов 45 минут двинулся из Могилева в Царское Село.

«Битье лежащего» бывшего императора, как писал в своих воспоминаниях управляющий делами Временного правительства Владимир Набоков, началось, что «имело… глубокое влияние в смысле разжигания бунтарских страстей».

В тот же день апартаменты государыни Александры Федоровны в Царском Селе посетил новый командующий войсками Петроградского военного округа генерал Л.Г. Корнилов и новый начальник царскосельского гарнизона полковник Е.С. Кобылинский.

Корнилов объявил Александре Федоровне постановление Совета министров, согласно которому царская семья с этого момента считается арестованной. При этом он представил ей нового коменданта Кобылинского.

9 марта 1917 года в Царское Село прибыл поезд с Николаем II. Его встречал Кобылинский. Депутат Государственной Думы Вершинин объявил коменданту, что их миссия закончена, царя они передают на его попечение.

Николай II вышел из вагона и сел в автомобиль вместе с гофмаршалом В.А. Долгоруковым. А в это время из вагонов стали осторожненько выглядывать, а затем выходить бывшие царские вельможи и, озираясь по сторонам, стали улепетывать с вокзала, подальше от царского поезда. Кобылинский, глядя на это, горько усмехнулся и подумал: а ведь совсем недавно они смотрели на царя, как на божество, и каждый из них считал за огромное счастье быть рядом с ним, а теперь бегут. Картина до омерзения была неприятной.

Когда машина с Николаем II подъехала к дворцу, ворота его были закрыты. Стоявший солдат, улыбаясь, смотрел на машину и не пытался даже их открыть. Тут из дежурного помещения вышел офицер и издали прокричал:

– Открыть ворота бывшему царю!

Из дежурной части вышли еще несколько офицеров, все с красными бантами и папиросами в зубах. Никто из них не отдал чести вышедшему из машины Николаю II, хотя сам он козырнул им рукой. В этот день в дневнике царь записал: «Боже, какая разница, на улице и кругом дворца внутри парка часовые, а внутри подъезда какие-то прапорщики».

С Александрой Федоровной Николай II встретился в детской. В дневнике он писал: «Пошел наверх и там увидел душку Аликс и дорогих детей. Она выглядела бодрой и здоровой, а они все лежали в темной комнате. Но самочувствие у всех хорошее, кроме Марии, у которой корь недавно началась». Свидетелем их встречи являлся камердинер царицы Волков. Впоследствии он рассказывал, что они «с улыбочкой обнялись, поцеловались и пошли к детям».

А вот позднее, оставшись наедине, Александра Федоровна и Николай II не выдержали выпавших на них за последние дни тяжелых испытаний и расплакались. Плакали они, обнявшись, долго и горько, свидетелем чего являлась девушка царицы – Демидова.

Здесь целесообразно вспомнить оценку французским социалистом Альбертом Тома происшедших событий 1917 года. Он прибыл в Россию, чтобы лично убедиться «в красоте и величии», а, главное, «в пользе для русского народа случившегося переворота». Уезжая из России, наговорившись с депутатами Государственной Думы и лидерами разных политических партий, он заявил журналистам:

– Великим человеком был ваш бывший царь!

Многие журналисты, не понимая его фразы, удивленно смотрели на француза. Раздались возгласы:

– Не понятно… Почему?.. Объясните…

Альберт Тома усмехнулся и ответил:

– Удивительно, как он такой сволочью мог управлять двадцать два года!

Французский социалист быстро разобрался во всех лидерах политических партий, которые, захватив власть, пытались управлять самым крупным государством в мире. Что вышло из этого управления, мы все знаем. Миллионы погибших, голод, разруха, развал великой страны. Кто оказался лучше для России, самодержавная власть или власть псевдопатриотов, так много говоривших о судьбе Отечества и сделавших все для его развала, ответила сама история.

Какие же обвинения были предъявлены Временным правительством царю и царице при их аресте? В просмотренных многочисленных архивных материалах Временного правительства сведений о том, какие обвинения предъявляла новая власть самодержцу всея Руси, не имеется. Нет таких данных и в ряде воспоминаний его современников. Так, например, управляющий делами Временного правительства Владимир Набоков пишет, что правительство приняло решение арестовать Николая II и Александру Федоровну, не указав предъявленных им обвинений.

Случайно в одном из неимоверно толстых дел архива ВЧК сотрудниками Управления государственных архивов НКВД СССР была обнаружена копия протокола допроса первого председателя Совета министров Временного правительства князя Георгия Евгеньевича Львова. Как попал в архив этот протокол, выяснить не удалось, но интерес он представляет огромный.

Г.Е. Львова в качестве свидетеля допрашивал 6—26 июля 1920 года в Париже судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н.А. Соколов.

Вот какую характеристику дал в то время Николаю II крупный российский государственный деятель. Он показывал: «Мне, как общественному деятелю, приходилось иметь общение с Императором, беседовать с ним, делать ему доклады. Учитывая мои личные впечатления в результате этого общения на протяжении многих лет и события жизни государства, я так представляю себе его личность. Он был человек неглупый, многие считают его одаренным…, безусловно хитрый, весьма скрытный, в высшей степени сдержанный, молчаливый, не без лукавства в «византийском» духе. По духу это был безусловно самодержец, питавший, как мне кажется, в глубине этой мысли идею мистицизма.

У него были прекрасные глаза, приятный голос, мягкие манеры. Чрезвычайно многих людей он очаровывал. Самый крупный его недостаток заключался в его бесхарактерности. Он не имел своей воли. Для него такой волей была воля Императрицы. Конечно, это было безусловно верно. Я лично в этом совершенно убежден. Ее преобладание над ним, видимо, обусловливалось всем соотношением их личных, индивидуальных свойств. Оно несомненно существовало очень давно, и влияние Распутина на императрицу тут ни при чем, то есть я хочу сказать, что не влиянием Распутина на императрицу создавалось влияние императрицы на императора…»

На поставленные следователем Соколовым вопросы об аресте царя и царицы он показал: «Временное правительство не могло, конечно, не принять некоторых мер в отношении главы государства, только что потерявшего власть. Эта мера, принятая в отношении императора и его супруги по постановлению Временного правительства, состояла в лишении их свободы. Я бы сказал, что принятие ее в тот момент было психологически неизбежным, вызываясь всем ходом событий. Нужно было оградить бывшего носителя верховной власти от возможных эксцессов первого революционного потока…

Вообще вся сторона этого дела, то есть установление самого режима царской семьи, наблюдение за ним и многие другие вопросы, связанные с основным фактом – лишением свободы, была возложена на Керенского как министра юстиции в составе правительства. Время от времени Керенский представлял по этим поводам доклады Временному правительству…»

Оказывается, по словам князя Г.Е. Львова, Временное правительство, арестовав самодержца и его супругу, спасало их. Спасало от разъяренных революционных масс. А кто же являлся инициатором того, чтобы царь отрекся от престола? Уж не Государственная ли Дума и созданное ею Временное правительство! Вот они парадоксы русской действительности – вначале дать под зад самодержцу, лишить престола, а затем выдавать себя за радетелей самодержавия, чуть ли не его спасателей.

Конечно, понять господина Львова можно. Ведь он находился в Париже, среди озлобленных на Временное правительство эмигрантов. И ему, хотя и познавшему большевистскую тюрьму в Екатеринбурге, как и другим деятелям Временного правительства, ничего не оставалось, как искать лазейки, прорабатывать разные версии об их лояльном отношении к царю. А то, не дай бог, какой-нибудь псих из верноподданных монарха влепит пулю в его лоб. А угрозы такие князю Львову были и не раз.

Таким образом, министры Временного правительства, в том числе и первый их председатель Совета министров, придумали и горячо ухватились за версию, что они, арестовав царя и его супругу, совершили благороднейшую акцию. Спасли их от самосуда революционной толпы. А кто же, господа, возглавлял в феврале – марте 1917 года эту толпу? Все те же – Гучков, Керенский, князь Львов, Вершинин, Милюков и К^о.

В эмиграции у многих из них как-то сразу пропала память на совсем недавние события. Они забыли, как активно выступали на заседаниях Государственной Думы и Временного правительства, на различных массовых митингах и собраниях, призывая к забастовкам петроградских рабочих, требовали отречения царя от престола, а затем и его ареста.

За кордоном эти деятели сразу нашли «стрелочника», который, по их мнению, не только влиял, но и чуть ли не физически заставлял их, членов Государственной Думы и Временного правительства, действовать против самодержавия. Во всех бедах в России эти деятели стали обвинять Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов.

Представляя его этаким необыкновенным сильным монстром, имевшим свои щупальца чуть ли не во всей России, они, словно сговорившись, стали в своих воспоминаниях рассказывать, что этот, только этот совет виноват в дестабилизации в стране. И это он, совет, заставил князя Львова, Керенского и К^о арестовать самодержца. Передергивая события, переставляя по своему усмотрению их хронологию, эти деятели из кадетов, октябристов, прогрессистов, правых эсеров и других политических партий за границей забыли, что Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов в феврале – марте 1917 года силы, способной диктовать свою волю Государственной Думе и Временному правительству, не имел. Не причастен был совет к аресту царя и его семьи, а также и высылке их в Тобольск. Все это сделано было по инициативе Временного правительства.

В июле 1920 года на допросе в Париже князь Г.Е. Львов рассказал следствию и о другой причине ареста царя и царицы. Он показал: «Кроме… установления известного режима в отношении царской семьи, перед правительством была еще другая цель. Временное правительство было обязано, в виду определенного общественного мнения, тщательно и беспристрастно обследовать поступки бывшего царя и царицы, в которых общественное мнение видело вред национальным интересам страны, как с точки зрения интересов внутренних, так и внешних, имея в виду войны с Германией.

В этих целях, то есть для обследования деятельности всех вообще высших лиц, игравших роль в жизни страны, поскольку их деятельность приковывала к себе внимание в обществе и возбуждала неудовольствие в обществе, была создана Верховная следственная комиссия. В организации ее главная роль принадлежала Керенскому, как министру юстиции».

Общественное мнение благодаря газетам и журналам почти всех политических партий, входивших в Государственную Думу, к началу 1917 года действительно было резко настроено против царской фамилии. В прессе упорно распространялись сведения о сказочных богатствах царской семьи за границей, о наличии в заграничных банках на императорскую фамилию баснословных средств. Особенно усердствовали оппозиционные средства массовой информации против императрицы. По всей стране на разные лады муссировались слухи, что под влиянием своей супруги, немки по крови, царь делал попытки к сепаратному соглашению с основным врагом России Германией.

Некоторые газеты додумались до того, что в царских покоях существовал прямой провод с Берлином, куда рекой текла информация о русской армии. Во дворце, как писали газеты, царская семья писала и разговаривала только на немецком языке. Каких только выдумок и небылиц можно было прочитать в газетных статьях и фельетонах в 1915—1916 годов о взаимоотношениях императрицы с Распутиным, о «наложнице Николая II и Григория» Анне Вырубовой. В прессе публиковались и другие домыслы о царской семье, которые не прибавляли ей авторитета.

Временное правительство, прекрасно зная, о том, как клеветали на царскую фамилию, приняло решение о создании Чрезвычайной следственной комиссии во главе с присяжным поверенным Н.К. Муравьевым. В ее составе был создан отдел под названием «Обследование деятельности темных сил» с задачей тщательного изучения источников «безответственных» влияний при царском дворе.

Основным следователем в этом деле являлся товарищ прокурора Екатеринославского окружного суда Владимир Михайлович Руднев. Он производил допросы обвиняемых и свидетелей, проводил выемки документов, осматривал их, а также занимался другими необходимыми следствию действиями. Для всестороннего и беспристрастного освещения деятельности лиц, о которых в обществе и прессе ходили слухи как о людях, имевших влияние на направление внутренней и внешней политики России, Рудневым были изучены архивы Зимнего, Царскосельского и Петергофского дворцов, личная переписка Николая II и Александры Федоровны, некоторых великих княгинь, а также документы, изъятые при обыске у епископа Варнавы (Василий Накропин), В.Н. Воейкова, доктора П.А. Бадмаева, графини С.С. Игнатьевой и других бывших царских сановников.

Бесплатный фрагмент закончился.