Цитаты из книги «Замыслил я побег», страница 3

— Ты меня никогда не простишь? — спросил Башмаков.— Прощу, когда разлюблю, — еле слышно ответила она.

— Откуда ты взял этих козлов?— А в революции всегда бывают только козлы и бараны. Выбирай!

Я постель постелю в Лабиринте

И к себе Минотавра дождусь!

Я, пока тебя ждала,

Всему городу дала!

прапорщик сказал тост, запомнившийся Олегу навсегда:— За любовь без дури!

Вообразите: вы артист театра и кино, задумчиво разглядывающий чешскую керамическую плитку, за которую вам предстоит переплатить вдвое, а сидящий за конторским столом мужичок в телогрейке, поигрывая складным метром, вдруг невзначай бросает: «Прав, прав чертяка Анатоль Франс! У художника два смертельных врага — вдохновение без мастерства и мастерство без вдохновения…»

Все понял?— Кроме одного. Почему чем человек богаче, тем жаднее? — водитель кивнул на обладателя трюмо

И вот в конце концов продавец — человек со скорбно равнодушным лицом (будто выдает он не новенькие автомобили счастливчикам, а урны с прахом усопших) — спросил у замершей от восторга Кати:— Цвет какой хотите?— Мокрый асфальт! — прошептала она.Он посмотрел на нее так, словно вместо одной урны с прахом от него потребовали к выдаче две.— Не в европах.— А какой есть?— Цвета детской неожиданности и цвета блюющего кузнечика.— Я серьезно! — взмолилась Катя.— Разве я похож на Жванецкого? — пожал плечами продавец.

После Дашкиного выздоровления он снова стал часто бывать у Нины Андреевны, благо ее новая квартира была в пяти автобусных остановках от «Альдебарана». Она потчевала его отличным ужином, а если Рома был в шахматном кружке, они наскоро любовничали — и Башмаков, провожаемый ее отчаянными взглядами, мчался домой. А чтобы Катя ничего не заподозрила, с показательным аппетитом съедал еще и семейный ужин. Даже иногда, для полной достоверности, на сон грядущий любил жену, находя в этом некоторую сравнительную остроту ощущений, наподобие той, какую испытывает, должно быть, двойной агент. В результате сидячей работы и двойственных ужинов Башмаков сильно растолстел.

А Нина Андреевна после их самой первой близости шепнула Башмакову нежно:— Знаешь, я с первого дня не верила, что ты стукач!— Почему?— Не знаю, у тебя глаза доброго и пушистого звереныша…Вообще-то «зверьком», «зверенышем» или «зверем» Нина Андреевна — в зависимости от альковной фазы — называла мужскую атрибутику своего возлюбленного, но иногда именовала так и самого Башмакова в целом. В литературоведении это, кажется, называется метонимией.