Читать книгу: «Как разбудить в себе Шекспира. Драмтренировка для первой пьесы», страница 3
Меня будут критиковать, это больно
Первая пьеса Сары Кейн «Blasted» (1995) оказалась в центре крупнейшего театрального скандала: театральные критики назвали ее «отвратительной» и сравнили просмотр постановки с «окунанием головы в помойное ведро».
Вы можете сказать: это Сара Кейн, но в истории литературы не было, наверное, ни одного талантливого драматурга и писателя, на которого бы не обрушивалась критика. «Удивляемся безвкусию и дурному тону, господствующим в этом романе. Выражения: подлец, свинья, свинтус, бестия, каналья, ракалья <…> составляют еще не самую темную часть книги. Многие картины в ней просто отвратительны; например, изображение лакея, <…> утирание мальчику носа за столом <…> и прочее. Не понимаем, для кого автор малевал эти картины! Язык и слог самые неправильные и варварские», – так критиковал Греч поэму Гоголя «Мертвые души».
Критик Дмитриев находил в стихах Пушкина «небрежность, употребление слов языка книжного с простонародным без всякого внимания к их значению». С ним соглашался Булгарин: «Мы никогда не думали, чтоб сии предметы могли составлять прелесть поэзии и чтоб картина горшков и кастрюль etcetera была так приманчива». Булгарин травил не только Пушкина: «Что же сделал Гоголь, чтоб прослыть великим писателем? Написал несколько сказок, повестей и рассказов, весьма забавных, начиненных малороссийским юмором, которые могут только рассмешить собранием карикатурных портретов и чудовищных вымыслов. Самое основание сказки “Мертвые души“ – нелепость и небывальщина».
Травили даже Флобера, блестящего стилиста! «Впечатление, остающееся после чтения романа Флобера [“Мадам Бовари“], не есть обыкновенное впечатление: это какая-то смесь отвращения и презрения, чего-то гнетущего, как кошмар, и томящего, как знойный день без капли воды для утоления жажды, чего-то оскорбляющего душу и пугающего воображение. <…> Крепок тот, кого не возмутит он до дна души!» – писала Евгения Тур. Впрочем, не одну Тур задел роман – вскоре после публикации Флобер и редактор журнала «Ревю де Пари» были привлечены к судебной ответственности за «оскорбление морали».
Вы боитесь негативных отзывов на ваш текст, но представьте себя на месте писателя, которого травит огромная государственная машина. Отвратительная грубая критика, клевета, издевательский тон публичных выступлений и выступлений в прессе, суды, отлучение от материальных ресурсов, от работы и заказов, невозможность опубликовать новые тексты – все это переживали Зощенко, Пастернак, Ахматова, Булгаков, Мандельштам, Бродский и многие другие.
И даже такие популярные и вроде бы признанные властью поэты, как Маяковский, получали от публики не только любовь. Например, сохранились записки, которые Маяковский получал на концертах. «Все ли поэты влюблены в себя вот так, как вы, ишь ты “солнце” ну и гвозданул». «Голос ваш сочен/Только противен на вкус/Потому-то я в Сочи/Вами не увлекусь», «Почему вы пишете такие хуевые вещи, как “Баня”?»
Огрести можно даже от брата-литератора, и не только при жизни. Помните, как называл Набоков Достоевского? «Дешевым любителем сенсаций, вульгарным и невоспитанным». А о лауреате Нобелевской премии по литературе Хемингуэе: «Я впервые прочел его в начале сороковых годов, что-то о колоколах, яйцах и быках, отвратительно» (в оригинале: bells, balls and bulls).
В общем, критиковать будут, иногда даже жестко. Но мир – не наша добрая мамочка, он не обязан нас целовать в попку и нежить. Примите это как неизбежную ступень на пути взросления.
Я перфекционист, моя планка установлена высоко
Видели таких людей, которые годами и десятилетиями пишут одну пьесу, снимают один фильм, сочиняют один роман и никому не показывают? Можно назвать это красивым словом «перфекционизм», но по сути за ним скрывается обыкновенная трусость. Человек боится все той же критики, негативной оценки – боится, что рухнет его корона грандиозности. Тут же спрятана лень – человек не хочет трудиться, работать над языком, героями, сюжетом. Он хочет, чтобы сразу все было идеально, без усилий. Но так не бывает, поэтому он продолжает мечтать и ничего не делать. Если ничего нет, то ты недосягаем для критики и можешь важно раздувать щеки и жестко троллить тех, кто посмел что-то сделать. Но ты сидишь на трибуне, в то время как настоящая жизнь разворачивается на футбольном поле.
Я написал пьесу, потому что мне было любопытно. Это разве серьезная мотивация?
В конце жизни Ингмар Бергман оглядывался назад и старался понять, что такое искусство и в чем заключались лично его мотивы. «И если я, несмотря на всю эту скуку, несмотря ни на что, утверждаю, что хочу заниматься искусством, то делаю это по одной простой причине. (Я отбрасываю чисто материальные соображения.) Причина – любопытство. Безграничное, неутоляемое, постоянно обновляющееся, нестерпимое любопытство толкает меня вперед, ни на минуту не оставляя в покое, полностью заменяя жажду общности, которую я испытывал в былые времена. Чувствую себя осужденным на длительный срок узником, внезапно выброшенным в грохот и вой жизни. Меня охватывает неуемное любопытство. Я отмечаю, наблюдаю, у меня ушки на макушке, все нереально, фантастично, пугающе или смешно. Я ловлю летящую пылинку, возможно, это фильм – какое это имеет значение, да никакого, но мне эта пылинка кажется интересной, посему я утверждаю, что это фильм».
Ну уж если Бергман создал столько шедевров из чистого любопытства, то нам с вами грех не воспользоваться таким прекрасным импульсом. Кстати, возможно, что жизнь на земле тоже возникла просто из любопытства.
Я – бездарность: моя пьеса не победила на конкурсе и не поставлена в театре
Что такое конкурсы? Это группа продвинутых читателей – театроведов, драматургов, режиссеров, завлитов, актеров, – которые ищут хорошие пьесы. Но представление о том, какая пьеса хорошая, а какая плохая, у всех может быть разным – «кому и кобыла невеста». Бывает, что новый экспериментальный текст оказывается непонятым жюри или, наоборот, в угоду эксперименту задвигается хорошо сделанная пьеса. Бывает, что на конкурс прислано очень много текстов, и среди этих сотен пьеса еще неизвестного автора может остаться незамеченной. А может быть, вашему тексту уделили достаточно внимания – просто действительно он менее талантливый, чем остальные. Что делать в такой ситуации? Писать следующую пьесу. А потом следующую. И следующую. Если вы написали пять больших серьезных пьес, и ни одна из них не была замечена, то… пишите шестую. Потому что только на практике вы имеете возможность повысить художественную ценность ваших текстов. У каждого свой путь, и ваш путь, возможно, длиннее, чем у кого-то другого. Учитесь, читайте современную драматургию, ходите на семинары, курсы и снова пытайтесь.
У меня нет времени и условий, чтобы писать
Никогда нет времени и условий для того, что неважно. И всегда есть время делать то, от чего зависит сегодня наша жизнь, здоровье, счастье. Все остальное отодвигается на задний план, в туманную область «неплохо было бы», и постепенно жизнь устаканивается до ритуалов, привычных паттернов – до колеи, о которой мы то и дело здесь вспоминаем. В какой-то момент эта колея перестает быть лучшим способом выжить, наоборот – становится самой большой преградой между вами и жизнью, вами и счастьем. И наступает точка бифуркации: вы хотите сделать рывок к переменам, но боитесь, старая оболочка трещит, но не лопается. Вам как будто не хватает сил, уверенности, гарантий, вы ждете, что вдруг из ничего возникнет какая-то особая поддержка, создадутся самые лучшие условия, появится бездна времени. Этого никогда не будет.
Уже больше года Гарсиа Маркес стучал по клавишам печатной машинки посреди бедной квартиры, семья задолжала кругленькую сумму мяснику, машина была заложена, детям то и дело было что-то нужно, жена нудила: «Не хватало еще, чтобы твой роман оказался плохим». До триумфа «Ста лет одиночества» оставалось совсем немного, но нужно было немного денег, чтобы разослать рукопись по издательствам. Тогда они заложили миксер и фен.
Нет времени и условий? Расскажите это Франсуа Рабле, который успевал быть врачом, философом, богословом, юристом, математиком, музыкантом, астрономом, кулинаром, переводчиком и писателем. Папа и мама сдали маленького Франсуа в монастырь, где он и учился вопреки всему – дедовщине и постоянным службам, которые прерывали его учебу и занятия литературой. А еще Рабле могли сжечь за «ересь», как его друга Этьена Доле.
Расскажите это Михаилу Бахтину, сосланному в Северный Казахстан и по ночам сочиняющему свою великую монографию о Рабле.
Знаете, как рождался сценарий фильма «Персона»? «Решение показать светлую жизнь присутствует изначально, – признается Бергман, – и принято оно в тот момент, когда жизнь представлялась мне поистине невыносимой». Бергман переживал глубокий кризис, был недоволен собой. Времени совершенно не было: руководство театром, в котором все плохо, съемки на телевидении. И тогда он установил строгое расписание: завтрак в 7:30, прогулка и изнурительная работа в кабинете, без чтения газет и журналов, без телефонных разговоров, без контактов с кем бы то ни было. «Чувствую, что приближается решающая битва. Нельзя больше ее откладывать. Я должен прийти к какой-то ясности. В противном случае с Бергманом будет покончено навсегда». Слава богу, Бергман победил.
Теперь задумайтесь, ради каких синиц в руках вы предаете своих журавлей? Вы делаете массу мелких дел, их делать привычно, несложно, но это отнимает силы, время, энергию. А журавлей в небе вы не ловите, предаете их. Это отнимает последнюю энергию и радость жизни. У вас складывается ощущение, что вы не родились, не воплотились. Что часть вашей личности так и осталась нереализованной, спрятанной, преданной. Каждый раз, занимаясь мелкими делами, вы бросаете камень в своего журавля.
Эта ситуация хорошо знакома всем людям искусства. Художник Покрас Лампас работает каждый день, независимо от того, есть заказы или нет, – он работает для себя и постоянно пробует новое. Время, здоровье, деньги – все это стояло на кону в начале его пути. Перед первым крупным заказом для Ламборгини он весь год отказывался от более мелких коллабораций с другими брендами.
Хотите родиться? Хотите состояться на 100 %? Значит, найдете время и создадите условия. Агата Кристи писала между делом, в дороге, ночью на кухне, когда уложит детей, – всегда, когда выдавалась свободная минута. Кто-то пишет утром до работы. Кто-то увольняется и ставит все на кон. Кто-то берет отпуск. Кто-то пишет час посреди дня или на выходных. Можно писать даже во сне, если поставить такую задачу.
Я пишу-пишу, а потом мне становится неинтересно
Потеря интереса может быть симптомом сразу нескольких состояний. 1) Это может быть боязнь критики, страх ошибиться, сделать неидеально. 2) Отсутствие положительных эмоций: ты пишешь, мучаешься, у тебя вскипает мозг, а вознаграждения никакого – только призрачное в далекой перспективе. 3) Та самая ситуация синиц в руках: вот же они, а эти журавли, ну их, отложим на потом. 4) Перегрузка, перетрен: мозг устал, он хочет передышки.
Потеря интереса подстерегает всех начинающих приседать, бегать, кататься – трудно, скучно, плохо получается, тело не слушается, мышцы слабые. Что с этим делать? Можно переждать этот момент на силе воли – просто продолжить. Найти свое маленькое крошечное удовольствие от процесса, свое предвкушение будущих побед, призов, постановок, фестивалей, гонораров, будущих прорывов и восхищения читателей. Маленький шаг для человека и гигантский шаг для человечества, да – незаметное усилие, а на самом деле ты делаешь свою судьбу.
Если речь идет о перегрузке – то есть вы действительно до этого хорошо поработали, – то нужен отдых. Отложите текст на неделю-две-месяц и не думайте о нем. Вы удивитесь, как легко и продуктивно вернетесь к нему спустя короткое время.
Вообще, скука – это золотое состояние, которое нужно тщательно культивировать. Давайте разделим человечество на две половины: обыватели и художники (подразумеваем: производители культурного контента). Что делает обыватель? Лежит на диване и потребляет контент: фильмы, сериалы, книги, лекции. Иногда он идет куда-то ради потребления: в кино или в театр, в филармонию. Он чувствует себя в безопасности: никто не может покритиковать его, потому что обыватель ничего не производит. Наоборот, сам обыватель вправе критиковать то, что он потребляет, – и тогда он выглядит значительно и умно. Другое дело художник – этот вечно подставляется: каждый может дать негативный фидбэк, плюнуть в душу, высмеять, высокомерно указать. В чем бонусы? Острое ощущение жизни, приливы энергии, счастье, эндорфины. Не всегда, конечно, но в среднем такая жизнь – это повышенные обороты, а не тление, в которое часто превращается повседневность обывателя.
Так вот, вернемся к скуке: это такое состояние мозга, когда он вынужден производить образы из ничего, чтобы не зависнуть. Вы не даете ему ничего родить, если непрерывно толкаете в себя чужие истории, звуки, образы. Незаметный труд вашей души, эта тонкая паутинка, этот нежный сталактит моментально разрушится, если вы постоянно вторгаетесь. Представьте, что семечко упало в плодородную почву и стало прорастать, но вы каждый день выкапываете его, чтобы проверить, как там корни. Поэтому подружитесь со скукой. Вам должно быть скучно, не развлекайте себя. Побудьте в диалоге с собой, с чем-то невысказанным в вас, не до конца осознанным.
Чем занимается драматург, так это непрерывно ест красную таблетку. «Съешь красную таблетку, Нео, и ты узнаешь, как все на самом деле». Поэтому тренироваться писать пьесы бывает так нелегко. Приятно жить в иллюзиях, а без иллюзий – нужна смелость. Но мы должны дать людям именно ясность, в этом наше предназначение или, если скромнее, работа. И совершенствование мастерства – это тоже процесс очищения от иллюзий, это утомляет, конечно. Но, как мы помним, Нео остался доволен. В конце фильма он звонит по телефону: обещает, что покажет людям, запертым в Матрице, что они на самом деле живут в мире, где нет правил и границ, – в мире, где «возможно все», после чего взмывает в небо.
Ну и помните, что в нашем деле побеждают не спринтеры, а стайеры. У нас не забеги на короткие дистанции, а длинный марафон, 42 километра 195 метров. Вообще, удалось что-то или нет, часто определяется тем, хватило ли настойчивости, упорства, терпения, характера. Хочешь быть писателем – качай ягодичную мышцу, потому что железная задница тебе явно пригодится.
Уязвимость
Следующий уровень настройки – настройка уязвимости. «Жизнь – это так больно, – говорил Энди Уорхолл. – Если бы мы могли стать механистичнее, мы бы испытывали меньше боли. Было бы хорошо, если бы нас удалось запрограммировать так, чтобы мы делали свою работу эффективно и радостно». Но сам Энди не торопился стать механистичнее, иначе бы он перестал быть художником. Похоже, Уорхолл знал секрет: уязвимость – необходимое для писательской работы состояние, позволяющее работать с болью, своей и чужой. Об этом же говорит документалист, режиссер и преподаватель Марина Разбежкина: «Первый опыт работы художника – снять колдовство с личной травмы. Научиться работать со своей болью. Только потом можно начинать работать с другими».
Снова разделим человечество на две категории: обыватель и художник. Обыватель отращивает толстую кожу, потому что это естественно – никто не хочет, чтобы его ранила жизнь и другие люди. С возрастом мы все превращаемся в терминаторов: нам не больно, не страшно, у нас жесткий панцирь. Мы как будто надеваем огромный толстый тулуп, в котором не чувствуем грубых прикосновений, холода, жары.
К сожалению, из состояния терминатора ничего ценного не напишешь. Художнику необходимо чувствовать других людей и себя, и панцирь/металлические доспехи этому мешают. Нужно входить в продуктивное состояние, а для этого уметь разоружаться, истончать кожу. В работе писателя ценятся обнаженные рецепторы.
Обыватель только пользуется тем, что открыл ему художник, пережевывает вторичное, ест крошки со стола художника. Художник же – первопроходец, Христофор Колумб, открывающий новые земли, новые перспективы, возможности. И он понимает свою уязвимость.
Начислим
+10
Покупайте книги и получайте бонусы в Литрес, Читай-городе и Буквоеде.
Участвовать в бонусной программе