Читать книгу: «ОБРЫВ»

ГЛАВА 1

Ритка металась по квартире, лихорадочно сгребая вещи. Из шкафа доставала одежду и, не складывая, запихивала в чемодан, бросала туда же обувь. С полки смахнула в сумку косметику. Схватила документы, сунула в рюкзак, туда же – ноутбук, даже не выключая, просто захлопнув крышку. Руки тряслись, в глазах темнело от страха, но она заставляла себя двигаться, носилась из комнаты в комнату, то и дело подбегая к окну и обмирая от ужаса: не въезжает ли во двор белая «Бэха» Игоря.

Он звонил минут двадцать назад. Орал так, что динамик дребезжал:

– Сейчас приеду и убью, рыжая тварь!

И она поверила. Бить – бил уже. Теперь убьёт. Спасибо, что предупредил.

В прихожей, за шкафом, была спрятана плоская жестяная банка из-под печенья. Она сунула туда руку, достала, высыпала всё, что там было – чаевые, заначенные за три месяца, скомканные: тысячи, пятисотки, сотки. Не пересчитывая, прикинула сумму. Выходило тысяч шесть, может, семь. Плюс карта, там ещё три. На билет хватит. На пару дней поесть – тоже. А дальше? Она зажмурилась. Там видно будет. Сначала – выжить.

Деньги сунула в карман, прямо так, без кошелька, чтобы быстрее. Когда выбегала из квартиры, на лестнице чуть не упала – сумка перевесила, каблук подвернулся. Удержалась, вцепившись в перила, перевела дух. Ключи бросила в почтовый ящик – пусть подавится. Сумку, чемодан на колёсиках, рюкзак – еле спустила по ступеням, но адреналин гнал, руки тряслись, ноги подкашивались. Выскочила на улицу, в июльскую жару, и побежала, как могла.

Каблуки гулко стучали по раскалённому асфальту, лёгкое платье тут же прилипло к телу, но Ритка мчалась как угорелая, оглядываясь каждые десять шагов. Только свернув за угол и влетев во двор соседнего дома, остановилась, согнувшись пополам и хватая воздух ртом, пыталась отдышаться. Сердце бешено колотилось, перед глазами всё плыло.

Немного придя в себя, вызвала такси. Ехать было некуда, поэтому пришлось – на вокзал. Таксист, выруливая из переулка, притормозил на светофоре, и она краем глаза заметила белую «Бэху» в соседнем ряду. Сердце упало в пятки и забилось с неистовой силой. Пригнувшись, она вжалась в сиденье, молясь всем богам, чтобы Игорь её не заметил. Кажется, обошлось – машины разъехались в разные стороны. По крайней мере, у неё было время улизнуть, пока он ворвётся в пустую квартиру, пока будет там метаться как разъярённый бык.

Она откинулась на спинку сиденья, выдохнула. Пальцы перестали дрожать только через пару минут. Рита полезла в сумку, нащупала косметичку и достала маленькое зеркальце. Взглянув на себя, ужаснулась: тушь потекла, лицо блестело от пота, волосы... ну просто кошмар – распушились и торчали во все стороны.

– Твою ж дивизию, – прошептала она и принялась спасать ситуацию. Убрала размазанную тушь, протёрла кожу влажной салфеткой, подкрасила глаза дымчато-серым, провела аккуратные стрелки, губы чуть тронула розовым блеском, прошлась пудрой. Уже лучше, на человека похожа стала. Волосы просто пригладила ладонями, всё равно от неё ничего не зависело – они жили своей жизнью.

Таксист, крепкий мужичок с эспаньолкой, то и дело косился в зеркало заднего вида. Ритка чувствовала его взгляд, но молчала. Он пытался острословить: про жару, нерадивых пешеходов, про то, что такая красивая девушка одна едет. Шутки были тупые, несмешные, и она отворачивалась к окну, даже не пытаясь изобразить подобие улыбки.

Когда подъехали к вокзалу, он выскочил, распахнул багажник и вытащил её сумку с чемоданом. Окинул Риту оценивающим взглядом: пышная копна огненно-рыжих волос (свой цвет, между прочим), ладная фигурка, аккуратная грудь, тонкая талия, крепкие округлые ягодицы, точёные ноги. Она, конечно, всё о себе знала – как на неё мужики облизываются, и видела, как у этого тоже загорелись глаза.

– Может, номерочек оставишь? – спросил он, расплываясь в улыбке.

– Ага, – усмехнулась она. – Разбежался.

Развернулась и направилась к кассам. Билет на скоростную электричку до Ромашино взяла сразу. Хорошо, что Игорь не в курсе, где живёт её мать. Знает только, что где-то в деревне, но точный адрес – нет. С него станется и приехать. Ритка поёжилась, оглянулась на вход в здание вокзала. Белой тачки видно не было.

Она зашла в зал ожидания, опустилась на скамейку, поставила чемодан, сверху сумку, рюкзак положила на колени и закрыла глаза. В голове всё ещё гудело, сердце колотилось, но хотя бы стало ясно, как жить дальше.

...С Игорем она познакомилась зимой. Вернувшись из Москвы, куда ездила за лучшей жизнью, а привезла только разбитые надежды и пустой кошелёк, Рита поняла: нужно крутиться, искать жильё, работу. Возвращаться было некуда.

Тогда и встретила его – начальника охраны в ЧОПе, их фирма охраняла склады, торговые центры, частные дома. Старше её на двенадцать лет – сорок два ему. Коренастый, плотный, с жёсткими руками. Бритый затылок, цепкий взгляд, привычка командирским голосом разговаривать даже в быту. Денег хватает, но не шикует. Квартира у него своя, в спальном районе Пореченска: чистенько, по-холостяцки, но с намёком на порядок: ни одной лишней вещи – всё по полочкам.

Он показался ей надёжным. Ритка тогда снимала угол у какой-то бабки, денег было в обрез. Устроилась официанткой в забегаловку – тогда она уже совсем отчаялась.

Как-то стояла на остановке с двумя пакетами. Игорь подъехал на своей белой «Бэхе». Опустив стекло, окинул её взглядом с ног до головы. Не раздевая глазами, но прицениваясь. Так смотрят на вещь, которую можно взять, если цена устроит.

– Садись, красавица. Подвезу.

Она села, потому что ноги гудели, руки оттягивали пакеты, а на улице начиналась метель. В машине пахло кожей, табаком и резким, дешёвым мужским парфюмом.

– Слушай, – он вдруг серьёзно посмотрел на неё, – а чё ты вообще хочешь? Ну, по жизни?

Ритка пожала плечами, ответила как есть:

– Как все. Работу, жильё...

Он усмехнулся, глянул мельком и сказал:

– А у меня есть и то, и другое. Если договоримся.

Она не сразу поняла. А когда поняла – рассмеялась. Это было так прямо, так по-хамски, что даже не обидно.

– И что за работа?

– Будешь ждать меня вечерами, кормить, спать со мной. Жить у меня. Нормально всё будет, если не дурить.

Ритка смотрела в окно, но краем глаза видела его усмешку и то, как он постукивает пальцем по рулю в такт своим мыслям.

– Ты всем первым встречным девчонкам предлагаешь такое? Или это я особенная?

Он хмыкнул, чуть сбавил скорость.

– Увидел тебя и понял: с этой хочу стареть.

Ритка фыркнула.

– Стареть? Романтик, блин.

– А ты думала, я просто так? – он снова глянул на неё. – Мне не баба на ночь нужна. Мне – своя, чтоб дома ждала, чтоб знал – есть куда возвращаться.

Она молчала. За окном мелькали дома, деревья, какой-то рынок.

– И что, не боишься? – спросила тихо. – Я ведь не ангел.

– Не боюсь, – он усмехнулся. – Я сам не подарок.

Она прикинула: квартира, крыша над головой, мужик при деньгах, не старый, не страшный. А то, что наглый, – так это, может, и к лучшему. С таким не соскучишься.

И верно, скучать не пришлось.

– Подумай, – сказал он, тормозя у её дома и взяв номер телефона. – Вечером позвоню.

Она вылезла, забрала пакеты. Через два дня переехала к нему, потому что выбирать было не из чего. Думала, он будет защитником, а оказалось, от себя самого защитить не мог, от собственной агрессии. И Ритка почему-то всегда оказывалась рядом, под рукой, когда эта злость искала выход.

Бил не сразу. Сначала были просто изматывающие ночные разговоры, лишающие сна перед работой: многочасовое выяснение отношений, ревность, бытовые придирки. Однажды это переросло в яростный крик и толчки. В другой раз – в пощёчины. Следом – в ход пошли кулаки. Бил аккуратно, не очень сильно – как мог бы, почти без следов. Значит, контролировал себя, гад, не был в аффекте. На следующий день просил прощения, буквально стоял на коленях, целовал руки, дарил цветы и подарки. Клялся, что любит так, что не может жить без неё, что всю душу вымотала ему, всё сердце изорвала. А она стояла, гладила жёсткий ёжик волос на его голове и думала: как сбежать?

Но при этом глубоко внутри, в самом низу живота, уже завязывался привычный тугой узел. Она знала, что будет дальше. Эти примирения он, казалось, любил особенно. Трахал жарче, с чувством, со злостью, переходящей в нежность, засыпал обессиленный, уткнувшись носом ей в плечо, и сопел как ребёнок.

И что самое страшное, ей это тоже нравилось – именно эта часть их отношений, когда после ада наступал рай: он смотрел на неё так, будто она единственная в мире, а его руки, ещё вчера сжатые в кулаки, теперь гладили её так бережно, что хотелось плакать.

Она ненавидела его за это. И себя – за то, что жаждала этих моментов. За то, что внутри, когда он стоял на коленях, что-то ёкало и шептало: «Вот он, настоящий. Вот так и должно быть».

Потом он засыпал, и Ритка лежала рядом, смотрела в потолок и считала дни до своего ухода. Но шли недели, месяцы. Он всё стоял на коленях, а она всё гладила его по голове и никуда не уходила.

А вот с работы пришлось уйти. В тот вечер она ещё не знала, что это её последняя смена. Кафе называлось «Уют». Смешно, конечно, потому что уютом там и не пахло: липкие столы, вечно гудящая вытяжка, запах жареного масла, въедавшийся в волосы так, что потом хоть голову отрезай.

Ритка носилась между столиками с подносом, улыбалась, принимала заказы, шутила с постоянниками. Восьмой столик – мужик лет сорока, с обручальным кольцом, каждый вечер заказывал одно и то же: чай с бергамотом и цезарь с курицей. Смотрел на неё масляными глазами, чаевые оставлял щедрые. В тот вечер тоже – свернул трубочкой пятисотку, сунул в руку, задержав пальцы дольше положенного.

– Красивая ты, Рита, – сказал тихо, чтоб никто не слышал. – Не место тебе здесь.

Она дежурно улыбнулась, поблагодарила, отошла. А в голове стукнуло: «А может, он? Мужик при деньгах, вроде не пьёт, не хам...»

И тут же себя оборвала: «Дура! Женат. И вообще, ты опять за своё. Опять ищешь, кто бы спас. Снова готова бежать не пойми к кому, лишь бы не решать свои проблемы самой».

Ритка сунула деньги в карман фартука и метнулась к четвёртому столику, где уже нетерпеливо махали руками. Два часа спустя, когда она пересчитывала выручку в подсобке, зазвонил телефон – Игорь.

– Где шляешься?

– Работаю ещё, – устало отозвалась Ритка.

– Работает она... Скоро будешь?

– Через час.

– Жду.

И в трубке тишина. Она посмотрела на экран, потом на мятую пятисотку в кармане.

«Ничего, – подумала. – Я сильная. Справлюсь».

Но не справилась.

– Долго это ещё будет продолжаться? – спросил Игорь, едва она переступила порог, спокойным, даже ласковым голосом, и это всегда было хуже, чем ор.

– Игорь, ты же знаешь, смена до десяти, потом пересменка, потом посуду помыть...

– Знаю, – кивнул он. – Знаю я, чем ты там занимаешься после смены. Мужики за столиками глазами тебя жрут, а ты улыбаешься им, строишь из себя...

– Я работаю, – устало сказала она, опуская сумку на пол. – Чаевые, между прочим, домой несу.

– Чаевые, – усмехнулся он. – Я же сказал не работать! Тебе денег не хватает? Я не обеспечиваю?

– Обеспечиваешь, – она старалась говорить ровно, спокойно, уже наученная горьким опытом. – Но мне надо и своё что-то иметь.

– Своё? – он поднялся с дивана. – Что своё? Шлюхам зарплату платят, да?

– Игорь...

– Заткнись!

Он подошёл и встал напротив. Она видела, как заходили желваки на его лице, как сжались кулаки. И ничего не могла сделать, только смотреть в эти бешеные глаза и ждать.

– Я кому сказал увольняться? Кому сказал дома сидеть?

– Игорь, пожалуйста...

Первый удар был лёгким, ладонью по щеке, но её голова резко мотнулась, в глазах потемнело. Ритка вскрикнула, отшатнулась, но он схватил её за плечи, встряхнул.

– Ты чё, не поняла? Я тебя спрашиваю – ты чё, не въезжаешь?

– Поняла, поняла я...

– А ну иди сюда!

Он потащил её в комнату, бросил на диван. Она сжалась, закрывая голову руками. Удары посыпались по ним, по спине, плечам, ногам.

– Будешь ещё назло мне? Будешь?

– Нет, нет, не буду...

– То-то же.

Он отдышался, сел рядом, погладил её по волосам. Она вздрагивала от каждого прикосновения.

– Дура, – сказал ласково. – Я же для тебя всё делаю. Люблю тебя, идиотку такую. А ты хочешь быть там, среди грязи...

Потом встал, ушёл на кухню. Вернулся с холодным мокрым полотенцем, положил ей на лоб.

– Полежи. Завтра колечко тебе купим. Ты у меня самая красивая, Ритка. Не зли меня больше, ладно?

Она кивнула, перевернулась, уткнувшись лицом в подушку, чтобы он не видел её слёз.

Утром он принёс завтрак в постель. Поставил цветы в вазу. Целовал руки, просил прощения, стоя на коленях, клялся, что любит так, что без неё не может ни дня. Она смотрела на него и думала: «За что мне это?»

И снова никуда не ушла. Идти было некуда. На вокзале ночевать? Отец с женой ей были не рады. Мать... Это был самый крайний вариант, отдельная история.

А потом появился Антон, приятель Игоря. Моложе, веселее, без этой вечной армейской выправки. Как-то в пятницу, после работы, они пришли, сами накрыли стол, мясо пожарили, пиво достали. Игорь был в ударе: шутил, громко смеялся, собственнически клал руку Ритке на плечо, чтобы Антон видел.

– Смотри, Антоха, – кивнул он на неё. – Хозяйка моя. И готовит вкусно, и в постели – огонь. Не баба, а мечта.

Ритка дежурно улыбнулась, поджала губы. Антон смутился, опустил глаза, но потом всё равно смотрел украдкой, когда Игорь отворачивался. Она чувствовала этот взгляд и понимала: Игорь тоже заметил.

В ту ночь обошлось. Он трахал её долго, смачно, с каким-то остервенением. Смотрел на реакцию, как ей? Ей было очень хорошо, он умел это делать. Ритка закрывала глаза и думала: «Ну почему ты не можешь быть таким всегда? Почему любовь у нас только в постели, а в жизни – ад?»

А утром Игорь спросил, глядя в стену:

– Нравится он тебе?

– Кто?

– Антон.

– Ты с ума сошёл? – она даже засмеялась. – Я его первый раз вижу.

Он промолчал, но Ритка уже знала: это не конец.

Антон стал частым гостем: то по делу забежит, то за инструментом, то просто «мимо проходил, дай закурить». Игорь, казалось, не возражал, даже сам иногда приглашал: «Заходи, посидим». Ритка быстро поняла: ему нравится эта игра. Антон смотрит на неё, а она – его, Игоря. Но каждый раз после ухода приятеля Игорь менялся. Сначала не бил. Просто молчал, сверлил взглядом, цедил сквозь зубы: «Чего ты на него вылупилась? Чего улыбалась? Сиськи напоказ выставила?»

Она огрызалась – он орал. Она замолкала – он успокаивался.

Первый раз после этого ударил через месяц. Сильно, наотмашь. За что? За то, что Антон, уходя, сказал ей: «Пока, красавица». Игорь услышал.

– Будешь ещё ему улыбаться? – спросил, глядя, как она трёт щёку.

– Не буду...

Но Ритка была бедовой. Или просто безмозглой. Однажды Антон подкараулил её на улице, прижал к себе, в любви признался.

– Отвали, – дёрнулась она. – Проверка от Игоря, понятно.

– Какая проверка? – он даже обиделся. – Пошли, если не веришь, в ЗАГС заявление подавать?

– А пошли! – выпалила она. – Паспорт с собой?

Ей интересно было, докуда дойдёт, но он шёл. Серьёзно – шёл. Не сворачивал, не сбавлял шаг, не начинал смеяться над ней. Она сама остановила его, когда они уже заполняли заявления и ждали у кабинета.

– Повременим, – сказала. – Подумать надо.

А через неделю они оказались в постели, у него дома. Ритка сначала, когда шла к нему, мстительно думала об Игоре: «Так тебе и надо, скот».

Но когда разделись, всё пошло не так: он был маленький. Совсем. Не рост, конечно, с этим как раз всё было нормально, а вот там... Ритка сначала увидела, а потом ощутила – ей было так пусто и неловко, что она чуть не рассмеялась прямо в процессе.

Он закинул её ноги высоко, сам торопился, пыхтел, потел, слюняво дышал в ухо, даже не пытаясь ей угодить. Его руки суетливо бегали, тело наваливалось тяжело и неуклюже, и главного у Ритки не получалось даже близко. Просто нечем было. Она лежала и с ужасом думала: «И из-за этого чудака я точно отхвачу».

«Нет», – сказала она ему уже после. Отказала довольно деликатно, но причина была очевидна. Одевшись, ушла, не дожидаясь продолжения этого фарса. Антон звонил, писал, но она не отвечала – не смогла. Даже от отчаяния, даже ради спокойной жизни, которой Игорь, кстати, точно не дал бы им, узнав.

И Игорь, конечно, узнал – откуда, было понятно.

«Убью, рыжая тварь!» Она сразу поверила, потому что такие, как он, не угрожают просто так. Да, не стоило спать с его приятелем.

...На вокзале было душно, одуряюще пахло шаурмой, из динамиков гремели бесконечные объявления. Рита взяла кофе и пирожок, пристроилась на лавочке у платформы, поставила сумку между ног, чемодан прижала коленом, чтобы не украли. Кофе из автомата оказался горьким, обжигающим и пах химией. Она пила маленькими глотками, морщилась, но не могла остановиться: надо было занять руки и голову хоть чем-то.

Вокруг кипела жизнь. Мужик с огромным баулом тащил за руку сонного пацана. Тётка в цветастом платье катила чемодан на колёсиках, пристроив сверху переноску с котом. Напротив, на скамейке, парень с гитарой тихонько перебирал струны, что-то напевая себе под нос. Все куда-то спешили: по делам, в гости, на отдых. А она? Притулилась здесь со своими пожитками, с синяками и ощущением, что жизнь кончена. Или, скорее, не жизнь, а её жалкое подобие.

Ритка допила кофе, смяла стаканчик и долго смотрела, как остывший пластик медленно распрямляется.

«Куда я еду? Зачем?»

Ответа не было.

До электрички оставалось минут двадцать, когда она набрала номер. Телефон пиликнул, пошли долгие гудки: раз, два, три. Наконец раздался резкий, недовольный голос:

– Да?

– Мам, это я.

– Вижу, что ты.

– Я приеду. Сейчас.

– Куда?

– В Ромашино. К тебе.

Мать сначала молчала, потом тяжело вздохнула.

– Надолго?

– Не знаю пока. Дом большой, не притесню.

– Большой-то, оно так, – мать хмыкнула, – но на мои деньги не рассчитывай.

– Когда это я на них покушалась? Или я не могу в свой дом приехать? Право имею, если ты вдруг забыла.

– Право она имеет... – мать фыркнула. – Ни разу по счетам не платила. Всё я.

– Так и живёшь там – ты! – отрезала Ритка. – Ладно, разберёмся.

И нажала отбой.

Телефон мигнул и погас – батарейка окончательно села. Ритка сунула его в карман, закрыла глаза и откинулась на спинку скамейки.

В голове набатом стучало: «Дура, дура, дура...»

ГЛАВА 2

Электричка оказалась современной: чистая, с мягкими креслами, кондиционером и даже розетками между сиденьями. Ритка устроилась у окна, прижавшись виском к прохладному стеклу и наблюдала, как за окном мелькают берёзы, поля, деревушки.

Рядом, развалившись, сидела полная женщина в полосатом сарафане, окруженная пакетами из сетевого продуктового. Ее ноги в разношенных босоножках вытянулись почти на весь проход. Ритка покосилась на грязные пятки и сбитые набойки, поморщившись: «Лишний раз теперь не выйдешь. Перешагивай через неё, танцуй...»

Отвернувшись обратно к окну, она погрузилась в воспоминания.

...До пятого класса всё было нормально. Отец, строгий и властный, в форме, – таким и запомнила его, служил в колонии под Пореченском. Он никогда не бил, не кричал даже. Наказывал за проступки по-своему: заставляя книжку прочитать страниц двадцать и пересказать. Ещё сладостей лишал, мультиков. Справедливо.

Жили хорошо. Ходила она и в бассейн, и в кино, на ёлки. Летом ездили на море, в Анапу, останавливаясь в пансионате с бассейном и «шведским столом». Одежда была у неё хорошая, не хуже, чем у других. Всё как у людей было, но внезапно, как гром среди ясного неба, жизнь Ритки перевернулась.

Когда она училась в пятом классе, отец ушёл к любовнице. Оказалось, у него давно была другая женщина. Он умело скрывал это: задерживался на работе, уезжал в командировки, а на самом деле... Мать рыдала неделями, не вставая с постели. Сначала и Ритка плакала, уткнувшись в подушку, чтобы никто не слышал. А потом выяснилось страшное: мать её не любит. Пока отец был рядом, пока семья держалась, это было не так заметно. Но когда всё рухнуло, стало ясно – Ритка раздражает мать: «Вся в отца!» Рыжая, веснушчатая, с большим ртом, говорит громко, смеётся – тоже громко. Вся в него.

– Угомонись, прорва, – шипела мать. – Не ори! Не прыгай! Не беси меня!

Ритка затихала, забивалась в угол и наблюдала, как мать курит в форточку, глядя пустыми глазами в стену. Папаша, оказалось, тоже её не любил, а просто терпел, пока не появилась та, весёлая, не то что мать. У них родилась девочка, тоже рыженькая и кудрявая. Ритка видела её раз в коляске: пухлую, розовую, в кружевных ползунках.

Отец изредка приходил по выходным, вручал шоколадку, водил в кафе. Говорить было не о чем. Сидели молча, глядя в тарелки. Ритка понимала: он тяготится, приходит по обязанности, а сам думает о своей новой семье, о новой дочке, которую любит по-настоящему. Тогда она осознала: она никому не нужна.

С деньгами стало туго. Мать, которая никогда толком не работала, вдруг поняла, что жить не на что. Пошла уборщицей – уволилась через месяц. Продавцом – продержалась две недели. «Там кругом одни идиоты, – жаловалась она. – Невозможно находиться. Унижают, платят копейки».

Мать окончательно теряла силы и желание бороться. Просто опускалась на дно, увлекая Ритку за собой.

Иногда голодали. Пачки «Геркулеса» хватало на три дня – и больше не было ни крошки. Рита варила жидкую кашу на воде, делила на три раза и считала завитки настенного ковра, чтобы не думать о еде.

Алименты от отца приходили – на них и жили. Но они как-то быстро тратились на долги, коммуналку, сигареты матери. Та была транжира в самом буквальном смысле. Не умела и не хотела разумно распоряжаться скудным бюджетом. В первый же день после получения денег покупала дорогие продукты, они съедались, а через неделю в холодильнике не оставалось ничего. Сначала подруги и знакомые давали взаймы, но со временем поток помощи иссяк, и желающих поддержать почти не осталось.

В школе Ритка скатилась сразу. Не до учёбы стало, когда в голове билась одна мысль: «Где бы поесть?»

Подаренный отцом на день рождения хороший телефон пришлось продать, а взамен купили ей старенький бэушный. Компьютера или ноутбука у неё, конечно, не было, и это постоянно создавало проблемы – уроки частенько было не на чем делать. С этим выручала Владка – лучшая подруга. Иногда единственным приёмом пищи за день становился ужин у неё дома. Ритка приходила, делала вид, что просто в гости, и ела всё, что предлагали. Владкины родители думали, что она просто хорошо ест – растёт, а она росла на их котлетах.

Но Ритка не унывала, оправилась уже после ухода отца. В школе научилась делать вид, что всё отлично, что жизнь прекрасна, а сама она – весёлая и классная девчонка. Хотя голова иногда болела от голода, коленки дрожали, а руки тряслись, она смеялась, шутила, задирала парней и строила глазки.

Она научилась не париться, когда ей отдавали донашивать Владкины вещи. Та, высокая и длинная, вырастала из одежды и обуви быстро, а Ритка была мелкой, и ей подходило идеально. Она благодарила и улыбалась – что ещё оставалось? Слёзы в подушку были давно уже выплаканы.

А потом появился отчим. Мать называла его ласково «Аркашечка», заглядывала в рот, порхала вокруг него, как бабочка. Сам же он был невысокий, усатый, с пузцом, выпирающим из-под засаленных рубашек. Ритка прозвала его «Тараканом» про себя – вслух боялась, конечно.

Поначалу казалось, что жизнь налаживается. Мать ожила, стала улыбаться, перестала смотреть в стену пустыми глазами. Работать ей больше не нужно было – Аркашечка трудился на заводе и, по их меркам, неплохо зарабатывал. В холодильнике появилась еда, на столе – скатерть, в материнских глазах – блеск. Но очень скоро стало ясно: раньше было лучше. Ритку начали попрекать едой. Сначала мать:

– Это для папы пирог, не тронь.

Рита смотрела на румяный бок, ноздри щекотал запах ванили, но она отходила, сглатывая слюну.

– Мелкая вошь, а жрёшь как слон, – шипела мать, когда Ритка тянулась за хлебом.

Даже суп наливали по-разному. Ей – жижу с луком. Ему – густой, с мясом и картошкой.

– На, папочка, кушай, – ворковала мать, ставя перед ним тарелку.

«Папочка»! Ритке вместо отца он так и не стал. Видя, как мать к ней относится, Аркашечка тоже осмелел. Начал выговаривать за тройки, за то, что позже пришла, за громкий смех, за то, что вообще жила.

Тогда она научилась есть тайком, пользуясь любой возможностью. Отрежет лишний кусок колбасы – и в рот быстро, боясь быть пойманной. Конфету вытащит из припрятанных – и за щёку, чтоб не хрустела. Получала, конечно. Мать руки распускать начала: за волосы таскала, раздавала, не стесняясь, подзатыльники, затрещины, да так, что голова дёргалась. Таракан тоже не отставал. Ремень взял в привычку в ход пускать – по ногам, по заду, но в одежде. Бил с удовольствием, с чувством, с расстановкой. Никаких поползновений в другую сторону, к счастью, не было. Просто тупая, бытовая жестокость: тычки, подзатыльники, оплеухи. Никто их не считал, отвешивали оба щедро.

Но Ритка всё не унывала.

Во-первых, жила надеждой на спасение. Где-то там, в будущем, ждал ОН. Не принц – это слишком пафосно, а просто ОН: красивый, непременно богатый, добрый, сильный. Тот, кто придёт и решит все проблемы. Заберёт её отсюда и увезёт далеко-далеко, где не пахнет «тараканьим» брюхом и мать не шипит: «Жрёшь как слон».

Во-вторых, все каникулы она проводила у бабушки Даши в Ромашино. Там тоже не рай был: на огороде целыми днями приходилось пахать, дом намывать, кур и кроликов кормить. Дед с бабкой – люди старые, строгие, со своими порядками, но не били и кормили нормально: три раза в день, горячим, без попрёков. Ритка отъедалась, отсыпалась, отогревалась душой. Возвращалась в Пореченск всегда румяная, округлившаяся, с блеском в глазах.

Мать смотрела на неё волком. С восьмого класса, едва Рита вступила в подростковый возраст, мать начала подозревать её в беременности каждую осень. Орала, била по щекам, загоняла в угол вопросами: «С кем шлялась? Кто он? Аборт делать будешь?» Успокаивалась только когда лично видела использованные прокладки. Выдыхала, отворачивалась, будто ничего и не произошло.

Однажды Ритка заикнулась было:

– Может, мне в деревню жить переехать?

Мать скривилась, ухмыльнувшись:

– Да кому ты нужна, большеротая? Тебя и так еле терпят там.

Узнать об этом у самих бабушки с дедом она догадалась позже, через год, кажется. Прижалась к бабе Даше, спросила тихо, боясь ответа. А та глянула на неё поверх очков и сказала просто:

– Приезжай. Место есть.

Она задохнулась от счастья. Решила, что в следующий раз – и навсегда – соберёт вещи и уедет. Но тут взъерепенилась мать: кто будет дома убираться? Весь быт на Ритке лежал: мыть, стирать, за продуктами ходить (с отчётом по чекам). Только готовку мать не доверяла – сама стряпала для своего Аркашечки. Не отпустила. Так и жили до тех пор, пока их с квартиры не погнали. Жильё-то, оказывается, было бабкино – по папиной линии. Пока они с матерью жили сами, бабка Люба терпела: внучка живёт всё-таки, не чужая. Долго терпела – до десятого Ритиного класса. Но однажды пришла, глянула на Таракана своими колючими глазками, поджала губы и сказала коротко: «Съезжайте». Мать попыталась было спорить, но бабка даже слушать не стала: «Пожили – и хватит!»

Таракан сразу как-то сник. Ему явно не улыбалось искать жильё, да ещё с таким довеском, как чужая девчонка. Он сидел на кухне и молча курил. Мать металась по квартире, причитая. Ритка подозревала: это добром не кончится.

Но, вопреки всем ожиданиям, всё обернулось к лучшему. Таракан быстро сбежал. Собрал скудные пожитки в два пакета и исчез в направлении своей общаги, даже не попрощавшись. Мать потопталась на пороге, глянула на Ритку и произнесла:

– Я к нему. А ты... ну, не знаю. Как-нибудь.

И ушла.

Ритка осталась одна в пустой квартире. Сидела на полу, пытаясь понять: её бросили или освободили? Через пару дней выяснилось, что мать звонила бабке Любе и отцу. Сказала: «Забирайте свою девчонку или отказную напишу. Пусть в детдом чапает, недолго осталось алименты государству платить – до совершеннолетия».

Как уж они там судили-рядили, но в итоге её оставили в квартире. Отец с бабкой присматривали за ней. Раз в неделю привозили продукты, давали немного денег на самое необходимое, но Ритке хватало. Вторую комнату быстро сдали квартирантке – Анне, женщине средних лет, бездетной, после развода. Договорились: она приглядывает за Риткой и за порядком в квартире. Анна оказалась тихой, незаметной, не в своё дело не лезла, но еду проверяла в холодильнике и могла спросить строго: «Ты сегодня ела вообще?»

И Ритка зажила!

Сначала она просто выдохнула. Перестала вздрагивать от каждого шороха, таскать еду тайком, ждать подзатыльника. А потом расцвела.

Из зашуганного цыплёнка, которого били и пинали, она превращалась в ту, кем всегда должна была быть. Серые глаза распахнулись, засияли. Огненная копна волос перестала быть поводом для насмешек, став её гордостью, а пухлые губы свели с ума не одного парня в школе.

К концу десятого класса Ритку было не узнать. Она опять громко смеялась, ходила по коридорам, виляя бёдрами и ловя взгляды. Яркая, весёлая, её невозможно было не заметить. Смотрели все: и мальчишки, и девчонки, и даже учителя. Королева. Без короны, но с рыжей гривой.

Почти сразу после школы она выскочила замуж и переехала к мужу. Бабкину квартиру продали, деньги поделили, Ритке тоже перепало немного, но всё ушло на свадьбу да ноутбук купила.

Прошло время. Аркашечка помер – сердце, говорят. Мать пожила ещё немного в его комнате в общаге, но быстро выперли: не жена, не родственница, никаких прав. Она собрала пожитки и подалась в Ромашино, к своей матери – бабе Даше.

Та встретила её на пороге, глянула поверх очков и сказала коротко: «Живи». А через неделю приехала в Пореченск оформлять дарственную на дом на имя Ритки.

– Чтоб знала, – сказала баба Даша тогда. – Твоё это, а она так... пожилая квартирантка.

Бабы с дедом вскоре не стало, умерли быстро, в один год, словно сговорились. Мать осталась жить в доме одна.

...Электричка плавно, с шипением, остановила ход. Ритка очнулась от воспоминаний, глянула в окно – старая, знакомая платформа. Поднявшись, она перешагнула через ноги храпящей тётки, чуть не наступив ей на пятку. Та дёрнулась, замычала во сне, но даже не проснулась. Ритка выскочила на перрон, вдохнув горячий июльский воздух. Пахло пылью, травой и чем-то ещё, далёким, забытым – детством, что ли?