Читать книгу: «Комары»

William Faulkner

Mosquitoes

© А. Б. Грызунова, перевод, примечания, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

Посвящается Хелен

Весною, сладостной юной весною, что убрана мелкой зеленью, опоясана, окольцована пеньем дурацких птиц, фальшива, и сладостна, и вульгарна, как продавщица в дешевых цацках, как дурак при деньгах и без вкуса, они были мелкие, и юные, и доверчивые; порой удавалось их убивать. Но теперь, когда август томной откормленной птицей колышет крылами, сквозь бледное лето устремившись к луне гниения и гибели, они стали крупнее, злее; вездесущие, как гробовщики; коварные, как заимодавцы; самоуверенные и неизбежные, как политики. Они пришли в город, распаленные, как деревенские парни; в страсти своей единые, как футболисты университетской команды; всепроникающие и чудовищные, но лишенные величия – казнь египетская под взглядом перевернутого бинокля; величие Фатума, от простой регулярности и вездесущести своей налитое презрением.

Пролог

1

– Половой инстинкт у меня, – повторил мистер Талльяферро, старательно изображая лондонский прононс, тоном благодушного самодовольства, с каким винишься в обладании некой чертой, втайне полагая ее своим достоинством, – весьма силен. Прямота, без которой не бывает дружбы, без которой двоим невозможно поистине друг друга «познать», как вы, художники, выражаетесь… так вот, прямота, я считаю…

– Да, – согласился хозяин. – Вы не могли бы чуть-чуть подвинуться?

Мистер Талльяферро откликнулся на его просьбу с подобострастной любезностью, следя между тем за нервическими, неясными вспышками стамески под ритмичными ударами молота. Дерево благодарно благоухало, ускользало от беззвучных вспышек в этой тайной комнате Синей Бороды, усеянной колтунами белокурых завитков, и мистер Талльяферро тоже посторонился, тщетно обмахивая себя носовым платком и в смятении разглядывая ровный слой мелкой пыли на маленьких опрятных туфлях лакированной кожи. Нда, за искусство надо платить… Наблюдая ритмичную мощь спины и руки хозяина мастерской, мистер Талльяферро кратко поразмыслил о том, что' желаннее, мускулистость в майке или его собственный симметричный рукав, и, воспрянув духом, продолжал:

– …Прямота побуждает меня признать, что половой инстинкт – вероятно, мой главенствующий импульс.

Мистер Талльяферро считал, что Беседа (не разговор – Беседа) с равным по разуму требует обнародовать как можно больше так называемых неразглашаемых фактов о себе. Он нередко с сожалением раздумывал о том, как тесно сблизился бы со своими знакомцами из мира искусства, если бы в молодости пристрастился мастурбировать. Однако даже такой привычки за ним не водилось.

– Да, – вновь согласился хозяин мастерской, врезавшись в мистера Талльяферро жестким бедром.

– Ничего-ничего, – поспешно пробормотал тот.

Равновесие ему бесцеремонно вернула твердая стена, и, услышав шорох ткани по штукатурке, мистер Талльяферро отпрыгнул, сдерживая прыть.

– Прошу прощения, – прощебетал он.

Весь рукав обрисовал руку белой крошкой; в ужасе созерцая свой пиджак, мистер Талльяферро отошел подальше и сел на перевернутую деревянную колоду. Отряхнуться не получалось, а поскольку негостеприимная поверхность, на которой он устроился, призывала обратить внимание и на брюки, он поднялся и расстелил на колоде платок. Всякий раз, приходя сюда, он пачкал одежду, но во власти чар, которыми те, кем мы восхищаемся, подчиняют нас, делая то, чего мы сами не умеем, он возвращался вновь и вновь.

Под неспешной дугой молота стамеска упрямо вгрызалась в дерево. На гостя хозяин не глядел. Мистер Талльяферро в бесплодном бешенстве хлопнул себя по тылу кисти. Он сидел в разбавленной тени – свет перевалил через крыши и дымоходы, проник сквозь неопрятный люк в потолке и устал. Хозяин мастерской трудился в утомленном свете, а гость сидел на жесткой колоде, оплакивал рукав пиджака и смотрел на это жилистое тело в заляпанных брюках и майке, на курчавый напор этих волос.

За окном новоорлеанский Французский квартал куксился в слегка поблекшей истоме, будто стареющая, но все еще красивая куртизанка¹ в прокуренной гостиной, рьяная, но и утомленная своим пылом. Над городом лето тепло убаюкали в чаше утомленной страсти небес. Весна позади, жесточайшие месяцы – жестокие месяцы², распутники, что нарушают жирную гибернатирующую скуку и уют Времени; август встал на крыло, а скоро и сентябрь – месяц томных дней, скорбных, как дым костра. Впрочем, юность или же ее уход больше не бередили мистера Талльяферро. Слава богу.

В этой мастерской никого не разбередит никакая юность. Мастерская бередила в человеке то, что вечно, то, что бессмертно. А юность смерти не избегнет. Слава богу. Эти неровные половицы, эти шершавые заляпанные стены с высокими и почти бесполезными, красиво обрамленными окошками, эти притаившиеся притолоки, что разрезают безупречный и безнадежный крен стен, меж которых давным-давно обитали рабы – рабы, давно обращенные во прах и пыль вместе с эпохой, которая их породила и которой они служили с любезным и милосердным достоинством; ныне же тени слуг и господ обретались в более милосердных краях, наделяя достоинством вечность. В конце концов, лишь немногие избранные умеют принимать служение с достоинством: человека подмывает служить себе самому. Наделять достоинством противоестественный ход вещей предоставляется слуге. А снаружи, медленно лиловея над крышами, непристойное в своем гниении, распростерлось лето.

Едва переступишь порог, за нее цепляется глаз: разворачиваешься рывком, будто на звук, предчувствуя, что шевельнется. Но она мраморная, не шевелится. А когда оторвешь взгляд и наконец обратишься к ней спиной, вновь накатывает это незамутненное, и высокое, и ясное ощущение стремительности, объятого пространства; но взглянешь вновь – и все по-прежнему: бездвижность и страстная вечность – непорочный, безгрудый девичий торс, безголовый, безрукий, безногий, на миг застывший и замолкший в мраморе, но страстно рвущийся на свободу, страстный, и простой, и вечный в двусмысленной, насмешливой темноте этого мира. Здесь ничто не разбередит ни юности твоей, ни ее ухода – скорее саму фиброзную цельность твоего существа. Мистер Талльяферро яростно саданул себе по шее.

Тот, кто орудовал стамеской и молотом, оставил свои труды и выпрямился, заиграв мускулами руки и плеча. И свет, как будто любезно ожидавший, когда тот закончит, поблек тихо и резко, ушел из мастерской, как вода из ванны, когда выдернули затычку из стока. Мистер Талльяферро тоже поднялся, и хозяин мастерской обратил к нему лик крупного сокола; грезам конец. Мистер Талльяферро снова пожалел о своем рукаве и обронил:

– Ну что, я передам миссис Морье, что вы будете?

– Что? – рявкнул хозяин, уставившись на него. – Ох, будь оно все проклято, мне некогда. Извините. Передайте ей, что я извиняюсь.

С огорчением, слегка подернутым досадой, мистер Талльяферро посмотрел, как тот шагает по стемневшей мастерской к грубо сколоченной деревянной скамье, берет дешевый эмалированный кувшин и жадно пьет.

– Но как же, – нервно заметил мистер Талльяферро.

– Нет уж, – отрубил хозяин мастерской, отирая бороду о плечо. – Может, в следующий раз. Я занят, мне сейчас не до нее. Извините.

Он захлопнул открытую дверь и с крючка на ней снял ветхую куртку и потертую твидовую кепку. Мистер Талльяферро с завистливым неудовольствием посмотрел, как мышцы взбугрили тонкую ткань, – зрелище привело на ум лишенные мускулов контуры его собственной глаженой фланели. Хозяин мастерской явно балансировал на грани внезапного отбытия, и мистер Талльяферро, для которого одиночество, особенно неопрятное, было нестерпимо, подхватил свою соломенную шляпу со скамьи, откуда та хвастливо сияла веселенькой лентой над узким желтым мерцанием прямой малаккской трости.

– Погодите, – сказал он. – Я с вами.

Хозяин мастерской погодил, обернулся.

– Я ухожу, – воинственно объявил он.

Мистер Талльяферро, на миг опешив, по-дурацки заблеял:

– Но как же… а я думал… мне бы…

В сумерках над ним угрюмо нависло отрешенное соколиное лицо, и мистер Талльяферро поспешно прибавил:

– Впрочем, я могу зайти попозже.

– Вас точно не затруднит?

– Вовсе нет, дружище, вовсе нет! Только позовите. Я буду исключительно рад прийти снова.

– Ну, если вас точно не затруднит, может, прихватите мне бутылку молока в лавке на углу? Знаете, где это? Вот вам пустая.

Хозяин мастерской как будто нырнул в дверь – он всегда так двигался, – а мистер Талльяферро в щеголеватом нервическом удивлении остался стоять, в одной руке сжимая монету, а в другой – немытую молочную бутылку. На лестнице, глядя, как силуэт хозяина мастерской погружается в колодезную тьму, он снова задержался – по-журавлиному поджав одну ногу, сунул бутылку под мышку и хлопнул себя по щиколотке в бесплодном бешенстве.

2

Сойдя с последней ступеньки и свернув в меркнущий коридор, он миновал неразличимо целующихся двоих и поспешил к двери подъезда. Перед ней он деятельно поколебался, расстегивая пиджак. Бутылка под пальцами вспотела. Он исследовал ее осязательно с острым омерзением. Невидимая, она как будто стала грязна нестерпимо. Чего-то смутно хотелось – возможно, газеты, – но, прежде чем чиркнуть спичкой, он поспешно обернулся через плечо. Они ушли, глуша перезвон своих шагов, вверх по темному изгибу лестницы, и был этот перезвон как физическое объятие. Спичка вспыхнула, оперилась тщедушным золотом, что пробежало по мерцающей трости, словно по дорожке пороха. Однако подъезд был пуст, полон хладного камня, грозил усталой сыростью… Спичка догорела до гладко отполированной преграды ногтей и погрузила мистера Талльяферро во тьму еще темнее.

Он открыл дверь. По улице безгласным лиловым псом бежали сумерки; в обнимку с бутылкой он вперил взгляд за безразмерную перистую площадь, за трафаретные абрисы пальм и Эндрю Джексона – несерьезную статую, что оседлала застывший грандиозный прыжок кудрявой лошади³, к долгому и ненавязчивому зданию Понтальбы и трем шпилям собора⁴, откалиброванным перспективой, ясным и сонливым в упадочной истоме августа и вечера. Мистер Талльяферро робко выставил голову, оглядел улицу справа и слева. Затем втянул голову и снова закрыл дверь.

Прежде чем сунуть бутылку под пиджак, он неохотно прибегнул к безупречно чистому льняному платку. Бутылка огорчительно бугрилась под пальцами, и в нарастающем отчаянии мистер Талльяферро вынул ее из-под пиджака. Снова чиркнул спичкой, для чего поставил бутылку у ног, но завернуть эту гадость было не во что. Подмывало схватить ее и запустить в стену – он уже предвкушал приятный стеклянный дребезг. Но мистер Талльяферро был весьма приличный человек: он же дал слово. Или можно вернуться к другу в мастерскую и взять там кусок бумаги. Так он и стоял в жаркой нерешительности, пока за него не решили спускающиеся по лестнице шаги. Он нагнулся, ощупью поискал бутылку, задел ее, услышал безутешный пустой стук, поймал ее наконец и, вновь открыв дверь подъезда, ринулся наружу.

Лиловые сумерки зависли в мягких подвесных огнях, медленные, как колокольный звон; площадь Джексона обернулась тихим зеленым озером, населенным медузами фонарей, оперилась серебристой акацией, и гранатами, и гибискусом, а под ними кровоточили лантаны и канны. Понтальбу и собор вы'резали из черной бумаги и наклеили на зеленое небо; над ними черными беззвучными взрывами застыли высокие пальмы. Улица пустовала, но с Роял-стрит донесся трамвайный гул – разросся до ошеломительного грохота, миновал и удалился, оставив по себе паузу, наполненную милосердным шорохом надутой резины по асфальту, словно там бесконечно рвали шелк. Сжимая в руке проклятую бутылку и чувствуя себя преступником, мистер Талльяферро спешил дальше.

Он торопливо прошел вдоль темной стены, миновал какие-то лавочки, тускло освещенные газовыми фонарями и пахнущие всевозможной едой, тошнотворной и слегка перестоялой. Хозяева с семействами сидели у дверей, раскачиваясь на стульях, женщины, баюкая младенцев, перебрасывались тихими южноевропейскими слогами. Впереди и вокруг копошились дети – не замечали его или, заметив, пригибались в тени, точно звери, сторожкие, безвольные и бездвижные.

Он свернул за угол. Роял-стрит уходила вправо и влево, и он нырнул в продуктовую лавку на углу, мимо хозяина, который сидел в дверях, для удобства раскинув ноги и вывалив на колени итальянское шарообразное пузо. Хозяин извлек изо рта невероятную короткую трубку, рыгнул, поднялся и последовал за покупателем. Мистер Талльяферро прытко выставил бутылку на прилавок.

Лавочник снова рыгнул, уже откровенно.

– День добрый, – промолвил он с густым британским акцентом, гораздо больше похожим на правду, нежели у мистера Талльяферро. – Малако, э?

Мистер Талльяферро, согласно бормоча, протянул монету и поглядел на толстые неповоротливые ляжки лавочника, который без малейшего омерзения забрал старую бутылку, сунул в отсек ящика и, открыв холодильник, достал оттуда свежую. Мистер Талльяферро попятился.

– А бумаги у вас нет? Завернуть? – робко спросил он.

– Ну конечно, – добродушно ответил лавочник. – Упакуем в лучшем виде, э?

Что он и проделал с досадной медлительностью; дыша свободнее, но все еще придавленный, мистер Талльяферро забрал покупку и, торопливо оглядевшись, ступил на улицу. Где остолбенел.

Она мчалась под всеми парусами, в сопровождении другой, поизящнее, но, заметив его, мигом сменила галс и привела себя к ветру под приглушенный шелест шелка и дорогостоящее бряканье аксессуаров – сумочки, цепочек, бус. Рука ее жирно цвела в браслетах, окольцованная и ухоженная, а с тепличного лица не сходило доверчивое детское изумление.

– Мистер Талльяферро! Как я поражена! – вскричала она, по своему обыкновению давя на каждое первое слово во фразе.

И она действительно была поражена. Миссис Морье двигалась по жизни, неизменно изумляясь случаю, даже если сама его подстроила. Мистер Талльяферро поспешно спрятал за спину свой груз – к неминучей погибели оного – и был вынужден принять ее ручку, не сняв шляпы. Эту оплошность он при первой же возможности исправил.

– Вот уж не ожидала увидеть вас здесь в такой час, – продолжала она. – Но вы, вероятно, навещали кого-нибудь из своих творческих друзей?

Изящная и молодая тоже остановилась и стояла, разглядывая мистера Талльяферро с равнодушной прохладцей. Старшая обернулась к ней:

– Мистер Талльяферро знает всех интересных людей в Квартале, милочка. Всех, кто… кто создает… создает разное. Красивое. Красоту, так сказать. – Миссис Морье невнятно махнула мерцающей дланью в небо, где бледными потускневшими гардениями уже расцветали звезды. – Ах, мистер Талльяферро, прошу меня извинить… Это моя племянница мисс Робин – вы помните, я о ней упоминала. Они с братом приехали утешить одинокую старуху…

Во взгляде ее сквозило подгнившее кокетство, и мистер Талльяферро, уловив намек, откликнулся:

– Чепуха, моя дорогая. Утешать надо нас, ваших несчастных поклонников. Быть может, мисс Робин смилостивится и над нами?

И он отвесил племяннице расчетливо формальный поклон. Та воодушевления не выказала.

– Вот, милочка, – миссис Морье в восторге развернулась к племяннице. – Перед тобой образчик южного рыцарства. Разве мужчина в Чикаго ответил бы так?

– Это вряд ли, – подтвердила племянница.

Ее тетка тараторила дальше:

– Вот почему я так мечтала, чтобы Патриция навестила меня, – здесь она познакомится с мужчинами, которые… которые… Видите ли, мистер Талльяферро, мою племянницу назвали в мою честь. Прелестно, согласитесь? – И на мистера Талльяферро вновь навалилось ее неизменное блаженное изумление.

Он опять поклонился, чуть не выронив молоко; его рука со шляпой нырнула за спину и придержала бутылку.

– Шарман, шарман, – согласился он, потея под шевелюрой.

– Но, право, удивительно повстречать вас здесь в такой час. И вы, надо полагать, удивлены нашей встречей не меньше? Но я только что нашла совершенно ди-ивную вещицу! Посмотрите, мистер Талльяферро, будьте добры, – мне бы так хотелось услышать ваше мнение.

Она предъявила ему тусклую свинцовую табличку, на которой смутно проступающим красно-синим барельефом, с гримасой детского изумления, неотличимой от гримасы миссис Морье, умильно улыбалась Мадонна, а Младенец, какой-то самодовольный и благодушный, смахивал на старичка. Мистер Талльяферро, чувствуя, что бутылка рискует выскользнуть, отнять другую руку не посмел. Наклонился к предъявленной ему вещице.

– Да вы возьмите, поверните к свету, – не отступала ее владелица.

Мистера Талльяферро опять слегка прошиб пот. Внезапно племянница сказала:

– Я подержу.

Она шагнула к нему с молодым проворством и, не успел он отказаться, забрала бутылку.

– Ой! – воскликнула племянница, сама чуть ее не уронив, а тетка вскричала:

– А, так вы тоже что-то нашли? Я запросто показываю вам свое сокровище, а вы тем временем прячете сокровище в сто раз лучше. – Она замахала руками, разыгрывая упадок духа. – Вы сочтете мою находку вздором, я прямо чувствую, – продолжала она, густо рисуя свое неудовольствие. – Ах, если б я была мужчиной – я бы день-деньской рылась в лавках и чего бы только не находила. Покажите, что у вас там, мистер Талльяферро.

– Это бутылка молока, – отметила племянница, разглядывая мистера Талльяферро с интересом.

Ее тетка взвизгнула. От сдерживаемых чувств ее грудь заходила ходуном, мерцая брошами и бусинами.

– Бутылка молока! Вы тоже заделались художником?

В первый и последний раз в жизни мистер Талльяферро пожелал смерти даме. Впрочем, оставаясь джентльменом, вскипел он лишь в глубинах сердца. И издал незадавшийся смешок:

– Художником? Вы мне льстите, моя дорогая. Боюсь, моя душа так высоко не метит. Мне вполне довольно быть только…

– Молочником, – подсказала дьяволица в девичьем обличье.

– …и исключительно меценатом. Если позволите так выразиться.

Миссис Морье вздохнула разочарованно и удивленно:

– Ах, мистер Талльяферро, я смертельно разочарована. А я-то понадеялась, что ваши творческие друзья наконец-то убедили вас подарить частицу себя миру Искусства. Нет-нет, не говорите, что не можете; я уверена, что вы способны – вы, с вашей тонкой душой, с вашим… – Она снова невнятно махнула рукой небесам над Рампарт-стрит. – Ах, если б я была мужчиной, если б меня не сковывали иные цепи, помимо тенет души! Творить, творить. – И она непринужденно вернулась на Роял-стрит. – Однако же, мистер Талльяферро, – бутылка молока?

– Это для моего друга Гордона. Заглянул к нему сегодня, а он страшно занят. Сбегал ему за молоком на ужин. Художники! – Мистер Талльяферро пожал плечами. – Сами знаете, как они живут.

– Да уж. Гений. Жестокий надсмотрщик, не так ли? Возможно, вы поступаете мудро, не предавая ему в руки свою жизнь. Это долгий и одинокий путь. И как там мистер Гордон? Я так плотно занята – неотменимые обязательства, которых совесть не позволяет мне избегать (я, знаете ли, очень ответственная), – что попросту не успеваю часто навещать Квартал. А хотелось бы почаще. Я искренне обещала мистеру Гордону навестить его и вскорости позвать к обеду. Наверняка он думает, что я о нем забыла. Пожалуйста, извинитесь за меня. Передайте, что я о нем помню.

– Я уверен, что он понимает, сколько дел претендуют на ваше время, – галантно заверил ее мистер Талльяферро. – Даже не переживайте.

– Да, вообще не понимаю, как умудряюсь успевать хоть что-нибудь; всякий раз удивляюсь, когда мне выпадает минутка приятного досуга.

И она снова обратила к нему гримасу счастливого изумления. Племянница лениво и ловко поворачивалась на каблуке; мистера Талльяферро заворожил прелестный юный изгиб ее голеней, хрупких и прямых, как будто птичьих, завершенных двумя чернильными кляксами туфель. Шляпка сияющим колокольчиком обнимала ее лицо, а одежду она носила с небрежным щегольством, словно перед выходом распахнула гардероб и сказала: «Ну, пошли в город». Тетка ее между тем продолжала:

– А как наш выход на яхте? Вы передали мистеру Гордону мое приглашение?

Мистер Талльяферро всполошился:

– Ну-у… Он, понимаете, сейчас очень занят. Он… – И в припадке вдохновения договорил: – У него заказ, который не терпит отлагательств.

– Ах, мистер Талльяферро! Вы не передали, что он приглашен! Как не стыдно! Тогда придется мне самой, раз вы меня так подвели.

– Нет, я, право…

Она его перебила:

– Простите, дорогой мой мистер Талльяферро. Это несправедливо, я не хотела. Я рада, что вы его не пригласили. Лучше я сама – я смогу его убедить, как бы он ни сомневался. Он, знаете, весьма застенчив. О да, весьма, уверяю вас. Художественный темперамент – такой высокодуховный человек…

– Да, – согласился мистер Талльяферро, исподтишка наблюдая за племянницей, которая перестала крутиться и поместила свое как будто бескостное тело в позу угловатую и плоскую, за пределами измерений, чистейшую, как египетская резьба.

– Я займусь этим сама. Навещу его сегодня к вечеру; мы, между прочим, завтра в полдень отправляемся. Ему же хватит времени, как вы думаете? Он из тех художников, у которых особо ничего нет. Счастливцы. – Миссис Морье глянула на часы. – Батюшки светы! Половина восьмого. Нам пора бежать. Пойдем, милочка. Подвезти вас куда-нибудь, мистер Талльяферро?

– Нет, спасибо. Надо бы доставить Гордону молоко, а потом я ангажирован на вечер.

– Ах, мистер Талльяферро! Дамой – я даже не сомневаюсь. – Миссис Морье шаловливо закатила глаза. – Ужасный вы человек. – Она постучала его по локтю и прибавила, понизив голос: – Следите за тем, что говорите перед этой девочкой, будьте любезны. У меня склонности богемные, но она… такая неискушенная…

Голос ее омыл его жаром, и мистер Талльяферро напыжился; будь у него усы, он бы их сейчас огладил. Миссис Морье еще позвенела и померцала; лицо ее сложилось в гримасу чистейшего восторга.

– Ну разумеется! Мы подвезем вас к мистеру Гордону, я забегу и приглашу его на яхту. Вот как мы поступим! Хорошо, что я сообразила. Пойдем, милочка.

Не нагибаясь, племянница задрала голень вверх и вбок и почесала лодыжку. Мистер Талльяферро вспомнил про молочную бутылку, благодарно принял приглашение и, пристроившись к дамам, с щепетильной предупредительностью зашагал по краю тротуара. Чуть дальше по улице дорогостояще угнездилось авто миссис Морье. Чернокожий шофер вышел, распахнул дверцу, и мистер Талльяферро погрузился в роскошную обивку, обнимая свою бутылку молока, обоняя срезанные и изящно умостившиеся в вазе цветы, обещая себе автомобиль на будущий год.

3

Они плавно катили, минуя фонарь за фонарем и втискиваясь в узкие повороты, а миссис Морье все говорила и говорила о душе – своей, и мистера Талльяферро, и Гордона. Племянница сидела и помалкивала. Мистер Талльяферро отчетливо чуял ее чистый юный запах, как от молодого деревца, а когда они проезжали под фонарями, различал изящный силуэт, и ему безлично открывались ее ноги, ее голые бесполые коленки. Мистер Талльяферро блаженствовал, вцепившись в свою молочную бутылку, желая, чтобы поездка не заканчивалась никогда. Но машина вновь подкатила к тротуару, и настала пора выходить, какая бы ни мешала ему неохота.

– Я сбегаю и приведу его к вам, – с предупредительным тактом предложил мистер Талльяферро.

– Нет-нет, давайте подымемся вместе, – возразила миссис Морье. – Пускай Патриция посмотрит, каковы гении у себя дома.

– Господи, теть Пэт, да видала я эти притоны, – сказала племянница. – Они же на каждом углу. Я вас тут подожду.

И она легко сложилась пополам, смуглыми руками расчесывая лодыжки.

– Очень интересно посмотреть, как они живут, милочка. Это восхитительно, вот увидишь.

Мистер Талльяферро снова запротестовал, но миссис Морье оборола его чистой силой слов. А посему, вопреки сомнениям, он, чиркая спичками, повел их вверх по извилистой лестнице, и три тени передразнивали их, чудовищно вздымаясь и опадая на ветхой стене. Задолго до финиша миссис Морье уже хрипела и пыхтела, а мистер Талльяферро черпал в ее затрудненном сопении ребяческую мстительную радость. Однако он оставался джентльменом; коря себя, он это чувство отогнал. Постучал в дверь, был приглашен, открыл.

– Вернулись, значит?

Гордон сидел в своем единственном кресле, жуя толстый сэндвич, с книгой в руке. Голая лампочка заливала его майку зверским светом.

– У вас гости, – запоздало предостерег мистер Талльяферро.

Но Гордон, вскинув глаза, уже разглядел за его плечом лицо миссис Морье и интерес, на этом лице написанный. Затем поднялся и обматерил мистера Талльяферро, который поспешил покаянно объясниться:

– Миссис Морье непременно хотела заглянуть…

Та вновь повергла его во прах.

– Мистер Гордон! – Она вплыла в комнату; гримаса счастливого изумления застыла, точно круглая тарелка на ребре. – Ну-с, как ваши дела? Умоляю, умоляю, простите нас за это вторжение! – курсивом фонтанировала она. – Мы сейчас повстречали на улице мистера Талльяферро с вашим молоком и набрались храбрости вступить в логово льва. Как вы поживаете? – Она извергла на него свою ладошку, озираясь довольно и с любопытством. – Так вот где трудится гений. Как прелестно – как… как оригинально. А это, – она показала на угол, занавешенный измаранным зеленым репсом, – ваша спальня, да? Как восхитительно! Ах, мистер Гордон, до чего же я завидую вашей свободе. И вид… у вас тут и вид имеется? – Не отпуская его руки, она завороженно вперилась в высокое бесполезное окошко, обрамляющее две истомленные звездочки четвертой величины.

– Имелся бы, будь я восьми футов ростом, – поправил ее Гордон.

Она метнула в него довольный взгляд. Мистер Талльяферро нервно рассмеялся.

– Это было бы прекрасно, – с готовностью согласилась она. – Я так хотела, чтобы моя племянница увидела настоящую студию, мистер Гордон, где работает настоящий художник. Милочка, – она грузно глянула через плечо, так и не отпустив его руки, – милочка, позволь представить тебе настоящего скульптора, от которого мы ожидаем великих свершений… Милочка, – повторила она громче.

Племянница, не смущенная лестницей, вплыла за ними следом и теперь стояла перед единственной здесь мраморной статуей.

– Подойди, побеседуй с мистером Гордоном, милочка.

В слащавых модуляциях миссис Морье смутно пробивалось что-то совсем не сладкое. Племянница повернула голову и слегка кивнула, не глядя на Гордона. Тот высвободил руку.

– Мистер Талльяферро говорит, у вас заказ. – Голос миссис Морье вновь засочился медом счастливого изумления. – Можно посмотреть? Я знаю, художники не любят показывать неоконченную работу, но мы же все друзья… Вы оба знаете, до чего чутка я к прекрасному, хотя сама и лишена творческого порыва.

– Да, – согласился Гордон, наблюдая за племянницей.

– Я давно собиралась посетить вашу студию – я обещала, вы же помните. Я воспользуюсь случаем и осмотрюсь… Вы не против?

– Да пожалуйста. Талльяферро вам все покажет. Прошу извинить. – И он характерно нырнул между ними, а миссис Морье пропела:

– Ну конечно. Мистер Талльяферро, как и я, чуток к прекрасному в Искусстве. Ах, мистер Талльяферро, отчего нам с вами даровали любовь к красоте, но отказали в способности творить ее из камня, и дерева, и глины…

Тело в коротком простом платье не шевельнулось, когда он подошел. После паузы он произнес:

– Нравится?

Подбородок у нее в профиль был тяжел – что-то в нем сквозило маскулинное. Но анфас не тяжелый – просто тихий. Губы полны и бесцветны, не накрашены, а глаза мглистые, как дым. Она взглянула на него в упор, отметив ледяную голубизну его глаз (как у хирурга, подумала она), снова перевела взгляд на статую и медленно проговорила:

– Не знаю. – А затем: – Она как я.

– В каком смысле как вы? – серьезно спросил он.

Она не ответила. Потом сказала:

– Можно потрогать?

– Если хотите, – ответил он, рассматривая линию ее подбородка, ее плотный коротенький нос. Она не шевельнулась, и он прибавил: – Не будете трогать?

– Передумала, – невозмутимо объяснила она.

Гордон обернулся на миссис Морье, которая что-то там словоохотливо разглядывала. Мистер Талльяферро со сдержанной страстью ей поддакивал.

– Почему она как вы? – повторил Гордон.

Она невпопад ответила:

– Почему у нее тут ничего нет? – Ее смуглая рука гибко обмахнула высокую плоскость мраморной груди.

– Да и у вас тоже. – (Она бестрепетно встретила его бестрепетный взгляд.) – Почему у нее там должно что-то быть? – спросил он.

– Вы правы, – отвечала она, бесстрастно и любезно, как равному. – Теперь вижу. Конечно не должно. Я не сразу… не сразу поняла.

Гордон с растущим интересом оглядел ее плоскую грудь, плоский живот, ее мальчишеское тело, с которым не вязались ни поза, ни тонкость рук. Бесполая, и, однако, смутно бередит. Может, просто молода – как теленок, жеребенок.

– Сколько вам лет? – обронил он.

– Не то чтобы вас это касалось, но восемнадцать, – без досады откликнулась она, рассматривая статую. И вдруг подняла взгляд на него. – Я хочу ее себе, – внезапно сказала она, искренне и пылко, вылитая четырехлетка.

– Спасибо, – сказал он. – И ведь вы это искренне, да? Но вам она, конечно, не достанется. Вы же и сами понимаете, правда?

Она помолчала. Было ясно, что она не понимает, отчего бы ей не заполучить статую.

– Видимо, – в конце концов согласилась она. – Я просто подумала – а вдруг?

– На всякий случай?

– Ну, завтра мне ее уже, наверное, не захочется… А если захочется, найду что-нибудь не хуже.

– Вы хотели сказать, – поправил он, – что, если захочется и завтра, вы ее получите. Да?

Ее рука, словно отдельный от нее организм, медленно потянулась, погладила мрамор.

– Вы почему такой черный? – спросила она.

– Черный?

– Не волосы и борода. Рыжие волосы, борода – мне нравится. А вы. Вы черный. То есть… – Голос ее умолк, и Гордон подсказал: «Душа?» – Я не знаю, что это такое, – тихо сообщила она.

– Да и я. Но можете спросить у тети. Она, похоже, с душами на короткой ноге.

Племянница обернулась, показав ему другой неравный профиль:

– Сами спрашивайте. Она идет.

Миссис Морье всей своей пухлой благоуханной тушей влилась между ними.

– Чудесно, чудесно! – в искреннем изумлении восклицала она. – А это…

Голос ее заглох, и она ошеломленно уставилась на статую. Мистер Талльяферро подхватил безупречно, присвоив антрепренерские лавры.

– Вы видите, что́ Гордон тут уловил? – мелодично протрубил он. – Видите? Дух юности – тонкой, твердой, чистой материи этого мира, которой желаем мы все, пока уста наши не засыплет прах⁵.

Для мистера Талльяферро желание давным-давно стало неутоленной привычкой, конкретного предмета уже не требующей.

– Да, – согласилась миссис Морье. – Какая красота. А что… в чем ее смысл, мистер Гордон?

– Смысла нет,⁶ – огрызнулась племянница. – Она не обязана иметь смысл.

– Однако же…

– Какого вам смысла? Допустим, это означает… ну, собаку или крем-соду – какая разница? Она ведь и так хороша.

– В самом деле, миссис Морье, – поспешил примирительно согласиться мистер Талльяферро, – у нее необязательно есть объективный смысл. Нам надлежит принять ее как есть – чистую форму, вовсе не обремененную связями со знакомым или утилитарным объектом.

– О да, необремененную. – Это слово миссис Морье знала. – Ничем не обремененный дух, вольный полет орла.

– Теть Пэт, помолчите, – велела ей племянница. – Не валяйте дурочку.

– Но у нее есть, как выражается мистер Талльяферро, объективный смысл, – безжалостно вмешался Гордон. – Это мой женский идеал: девственница без ног – не уйдет от меня, без рук – не удержит меня, без головы – не заговорит со мной.

– Мистер Гордон! – Миссис Морье воззрилась на него поверх туго упакованной груди. А затем ей на ум пришел предмет, который объективным смыслом безусловно обладал. – Чуть не забыла, зачем мы так поздно зашли. Не то чтобы, – торопливо прибавила она, – нам требовалась иная причина, чтобы… чтобы… Мистер Талльяферро, как там раньше старики говорили – задержаться на запруженном тракте Жизни, дабы на миг преклонить колена перед Господом?.. – Ее голос затих, а на лице нарисовалось легкое беспокойство. – Или это я Библию вспомнила? Ну, не важно; мы заглянули пригласить вас на яхту, несколько дней на озере…

– Да. Талльяферро мне сказал. Простите, не смогу.

Глаза у миссис Морье весьма округлились. Она обернулась к мистеру Талльяферро:

– Мистер Талльяферро! А мне вы сказали, что не передали ему!

Мистера Талльяферро отчетливо покорежило.

– Прошу извинить, если создал у вас такое впечатление. Совершенно не намеревался. Я лишь хотел, чтобы вы поговорили с ним сами и побудили его передумать. Без него общество будет неполным, согласитесь.

– Абсолютно согласна. Ну в самом деле, мистер Гордон, может, вы передумаете? Вы же не хотите нас огорчить. – Она скрипуче наклонилась и шлепнула себя по лодыжке. – Прошу прощения.

– Нет. Извините. Работа.

Миссис Морье обратила свою гримасу удрученного изумления к мистеру Талльяферро:

– Не может быть, чтобы он не хотел поехать. Наверняка есть другая причина. Мистер Талльяферро, ну скажите же ему. Он нам решительно необходим. Мистер Фэрчайлд поедет, и Ева с Дороти тоже; без скульптора нам просто не обойтись. Переубедите же его, мистер Талльяферро.

– Я уверен, что его решение не окончательное; наверняка он не лишит нас своего общества. Несколько дней на воде принесут ему много пользы; освежат, как тоник. А, Гордон?

Соколиное лицо угрюмо маячило над ними, отрешенное, невыносимо надменное. Племянница отвернулась и теперь медленно дрейфовала по мастерской, серьезная, тихая, любопытная, стройная, как тополек. Миссис Морье молила Гордона взглядом, как собака, на миг умолкнув. Затем ее вдруг посетило вдохновение.

– Давайте, люди, все ко мне на ужин. Обсудим спокойно.

Мистер Талльяферро замялся.

– Я, знаете ли, на вечер ангажирован, – напомнил он ей.

– Ой, мистер Талльяферро. – Она возложила ладонь ему на рукав. – Хоть вы-то меня не подводите. Когда люди меня подводят, я всегда полагаюсь на вас. Вы не можете отложить ваше обязательство?

– Боюсь, право, что не смогу. Не в этом случае, – самодовольно ответствовал мистер Талльяферро. – Хотя я и сам сокрушаюсь…

Миссис Морье вздохнула:

– Ох уж эти женщины! Мистер Талльяферро – просто-таки гроза женщин, – уведомила она Гордона. – Но вы-то придете?

Племянница придрейфовала к ним и теперь стояла, терла икру одной ноги о голень другой. Гордон повернулся к ней:

– А вы там будете?

Будь прокляты их душонки, прошептала она, втягивая в себя воздух. И зевнула:

– О да. Я тоже нуждаюсь в пище. Но после этого пойду в постель чертовски рано.

Она снова зевнула, смуглыми пальцами похлопывая широкий и бледный овал рта.

– Патриция! – возопила ее тетка в потрясенном изумлении. – Разумеется, ничего подобного. Надо же, что удумала! Пойдемте, мистер Гордон.

– Нет, спасибо. Я и сам ангажирован, – чопорно ответил он. – Может, как-нибудь в другой раз.

– Я просто-напросто не желаю слышать отказа. Ну помогите же мне, мистер Талльяферро. Он просто обязан прийти.

– Вы хотите, чтобы он пришел прямо так? – спросила племянница.

Ее тетка мельком глянула на майку и содрогнулась. Однако храбро ответила:

– Ну конечно, если он пожелает. Что такое одежда в сравнении с этим? – Она рукой описала дугу; на орбите замерцали брильянты. – Так что вам не отвертеться, мистер Гордон. Вы должны прийти.

Рука замерла над его локтем, сделала бросок. Гордон бесцеремонно увернулся.

– Извините.

Мистер Талльяферро еле успел уклониться от его нырка, а племянница коварно заметила:

– За дверью висит рубашка, если вы ищете ее. Галстук вам не понадобится, с такой-то бородой.

Он приподнял ее за локти, как высокий узкий столик, и убрал с дороги. Затем подвластное ему длинное тело заполнило и освободило дверной проем, исчезло в коридоре. Племянница посмотрела ему вслед. Миссис Морье вытаращилась на дверь, а затем в тихом изумлении – на мистера Талльяферро:

– Да что же это… – Ее руки вотще стиснули друг друга в ворохе многообразных прихотливых аксессуаров. – Куда это он? – в конце концов произнесла миссис Морье.

Племянница внезапно сказала:

– Он мне нравится. – Она тоже взирала на дверь, через которую он, выйдя, опустошил комнату. – Я думаю, он не вернется, – заметила она.

Ее тетка взвизгнула:

– Не вернется?

– Ну, я бы на его месте не вернулась.

Племянница снова отошла к статуе, погладила ее с неторопливым вожделением. Миссис Морье беспомощно воззрилась на мистера Талльяферро.

– Куда?.. – начала было она.

– Схожу посмотрю, – предложил он, стряхивая с себя накативший столбняк.

Две женщины поглядели, как исчезает в темноте его опрятная спина.

– Никогда в жизни своей… Патриция, ты зачем ему нагрубила? Конечно, он обиделся. Ты что, не понимаешь, как чувствительны художники? А я его так пестовала!

– Чепуха. Ему на пользу. Он и так многовато о себе думает.

– Но оскорбить человека в его собственном доме! Не понимаю я молодежь. Да если бы я сказала такое джентльмену, вдобавок незнакомому… Не постигаю, о чем думал твой отец, кем он тебя вырастил. Уж он-то должен понимать…

– Это не я виновата, что он так себя повел. Это вы сами виноваты. Вы представьте: сидите вы в спальне, в одной сорочке, а к вам заявляются двое мужчин, которых вы толком не знаете, и давай уговаривать вас поехать, куда вы не хотите, – вот вы бы как поступили?

– Эти люди другие, – холодно возразила ей тетка. – Ты их не понимаешь. Художники не такие, как мы, – им не нужно уединение, они его совершенно не ценят. Но любой, будь он художник или кто, стал бы возражать…

– Ой, выбирайте шкоты, – грубо оборвала ее племянница. – Вас шкивает.

Деликатно пыхтя, вернулся мистер Талльяферро:

– Гордона срочно вызвали по делу. Он просил извиниться и передать, как он расстроен, что пришлось столь бесцеремонно вас покинуть.

– То есть к ужину он не придет, – вздохнула миссис Морье, ощущая груз своих лет, неотвратимость сумерек и смерти. Мало того, что ей нынче не удается залучить к себе новых мужчин, – похоже, ей и старых не удержать… вот и мистер Талльяферро… годы, годы… Она опять вздохнула. – Пойдем, милочка, – сказала она, странно присмирев, притихнув, отчасти став жалкой.

Племянница возложила крепкие загорелые руки на статую, жестко-жестко. О прекрасная, прошептала она, приветствуя и прощаясь, и быстро отвернулась.

– Пошли, – ответила она. – Умираю с голоду.

Мистер Талльяферро потерял спичечный коробок и был безутешен. По лестнице пришлось спускаться на ощупь, поднимая в воздух многолетние залежи пыли на перилах. Каменный коридор был прохладен, сыр, и в нем тоненько, приглушенно зудело. Они поспешили к двери.

Ночь воцарилась совершенно, и автомобиль терпеливым силуэтом угнездился у обочины; чернокожий шофер сидел внутри, подняв все стекла. В приятной привычности салона миссис Морье вновь воспрянула духом. Протянула мистеру Талльяферро ручку, снова подсластила голос гнилым кокетством:

– Так вы мне позвоните? Только не обещайте – я знаю, как ужасно вы заняты… – она подалась вперед, похлопала его по щеке, – Дон Жуан!

Он рассмеялся укоризненно, с удовольствием. Племянница из угла промолвила:

– Доброго вечера, мистер Тарвер.

Мистер Талльяферро застыл, слегка согнувшись от бедра. Закрыл глаза, точно пес, что ждет удара палкой, а время все длилось и длилось… он открыл глаза, не зная, сколько времени миновало. Но пальцы миссис Морье только-только отстранялись от его щеки, и не разглядеть племянницу в углу, эту бестелесную пагубу. Он выпрямился, чувствуя, как в животе положенным манером устраивается похолодевшее нутро.

Автомобиль отъехал, а мистер Талльяферро посмотрел ему вслед, раздумывая о юности этой девушки, о ее крепкой, чистой юности, со страхом и бередящим душу горестным вожделением, похожим на застарелую печаль. Неужто дети и впрямь как собаки? Умеют преодолеть твои заслоны, познать тебя инстинктивно?

Миссис Морье села поудобнее.

– Мистер Талльяферро – просто-таки гроза женщин, – уведомила она племянницу.

– Не сомневаюсь, – согласилась та. – Просто-таки гроза.

4

За мистера Талльяферро, тогда еще очень молодого, вышла довольно невзрачная девица, которую он пытался соблазнить. Однако теперь, в тридцать восемь, он уже восемь лет как вдовел. Сам он был итогом некоего вполне случайного биологического эксперимента, проведенного двумя людьми, которым, как и подавляющему большинству, вообще незачем было производить на свет детей. Семья возникла в северной Алабаме и с тех пор неспешно дрейфовала к западу, доказывая тем самым, что у человечества пока еще не угас тот человеческий порыв, который некто Хорэс Грили свел к лозунгу столь убийственно удачному, что ему самому руководствоваться им не пришлось⁷. Братья у мистера Талльяферро отличались разнообразием и достигли – в основном по случаю – всяческого социального положения, в диапазоне от безвременной отправки на небеса посредством чьей-то лошади, веревки и техасского хло́пка до кафедры классической литературы в маленьком канзасском колледже или места в законодательном собрании штата, полученного посредством чьих-то чужих голосов. Этот добрался аж до Калифорнии. Что сталось с сестрой мистера Талльяферро, так и не выяснили.

Мистера Талльяферро воспитывали, что называется, добросовестно: в годы впечатлительной юности его заставляли делать все то, против чего восставали его естественные порывы, и отказываться от всего, что могло принести ему хоть какую-то радость. Со временем природа его сдалась, что и вошло в привычку. Природа отвергла его без зазрения совести – от него как будто отворачивались даже болезнетворные микробы.

Брак погнал его на работу, как засуха гонит рыбу вниз по течению к большой воде, и дела шли неважно все те годы, что он менял одну должность на другую, один курс по переписке на другой, пока не набрался неверных, непрактичных и неглубоких сведений о всевозможнейших достойных приличного человека способах раздобыть денег, после чего неизбежно прибился к отделу женской одежды в крупном универмаге.

Здесь он почувствовал, что наконец-то нашел свое призвание (он всю жизнь лучше ладил с женщинами, чем с мужчинами), и на волне возрожденной веры в себя с комфортом вознесся к желанной должности оптового закупщика. В женской одежде он разбирался и, интересуясь женщинами, полагал, что знание хрупких интимных вещичек, для них предпочтительных, наделяет его пониманием женской психологии, какого не дано ни одному другому мужчине. Однако это оставалось лишь гипотезой, ибо он хранил верность жене, хотя она и была прикованным к постели инвалидом.

А затем, когда успех уже был у него в руках и жизнь потекла наконец-то гладко, жена умерла. Мистер Талльяферро привык к браку, искренне привязался к жене и теперь приспосабливался медленно. Впрочем, со временем он приноровился к новизне зрелой свободы. Женился он так рано, что свобода была для него неисследованной областью. Ему доставляли удовольствие тесная холостяцкая квартирка в пристойном районе, одинокая ежедневная рутина: в сумерках шагать домой пешком ради фигуры, разглядывать девичьи тела на улице и знать, что, если придет охота залучить одну из них к себе, никто, кроме самих девиц, не погрозит ему пальцем; ужины в одиночестве или в обществе досужего приятеля от литературы.

Мистер Талльяферро за сорок один день объехал Европу, где обзавелся умудренностью, россыпью сведений эстетического свойства и прелестным акцентом, и возвратился в Новый Орлеан с ощущением, что теперь он Состоялся. Тревожили его лишь редеющие волосы, беспокоило только опасение, как бы кто не узнал, что он урожденный Тарвер, а вовсе не Талльяферро.

Но вот безбрачие уже давненько его угнетало.

5

Ловко орудуя тростью, он свернул к «Бруссару»⁸. Надежда его не обманула: здесь в компании еще троих мужчин ужинал Досон Фэрчайлд, романист, похожий на добродушного моржа, едва вылезшего из постели и пока не нашедшего времени заняться своим туалетом. Мистер Талльяферро робко потоптался в дверях, где его любезно атаковал розовощекий официант, похожий на усердного гарвардского студента в актерском смокинге. В конце концов мистер Талльяферро поймал взгляд Фэрчайлда, и тот поздоровался через весь зальчик, а затем сказал своим спутникам что-то такое, отчего все трое сидя полуобернулись и посмотрели, как мистер Талльяферро надвигается. В одиночестве войти в ресторан и занять столик было для него делом мучительным, и сейчас он вздохнул с облегчением. Херувим-официант ловко развернул стул из-за соседнего стола и подпихнул мистеру Талльяферро под коленки, как раз когда тот жал руку Фэрчайлду.

– Вы вовремя, – сказал Фэрчайлд, поместив кулак с зажатой в нем вилкой на стол. – Это вот мистер Хупер. Остальных вы, кажется, знаете.

Мистер Талльяферро нагнул голову в сторону человека со стального цвета волосами и помпезным пасмурным лицом, как у директора воскресной школы перед непослушным учеником, после чего не избежал рукопожатия; затем взгляд его отметил еще двоих присутствующих – высокого, призрачного юнца, с бледным цепким ртом и увенчанного облаком светлых волос, и лысого семита с пастозным брыластым лицом и грустными насмешливыми глазами.

– Мы тут обсуждали… – начал было Фэрчайлд, однако незнакомый Хупер бестактно и ничуть не смущаясь грубо его прервал.

– Как, вы сказали, вас зовут? – спросил он, вперив взгляд в мистера Талльяферро.

Мистер Талльяферро посмотрел ему в глаза и тотчас пережил мгновенье неуюта. На вопрос он ответил, но собеседник отмахнулся:

– Ваше имя, а не фамилия. Я сегодня не уловил.

– А, Эрнест, – переполошившись, отвечал мистер Талльяферро.

– Ах да, Эрнест. Прошу меня извинить, но я в разъездах, каждый вторник новые лица… – Себя он оборвал так же бестактно и без смущения. – Что скажете о сегодняшнем собрании? – Не успел мистер Талльяферро ответить, тот снова сам себя перебил: – У вас тут замечательная организация, – сообщил он всем, взглядом понуждая их к вниманию, – и ваш город ее достоин. Все бы хорошо, если бы не ваша южная лень. Вам бы, ребята, впрыснуть каплю северной крови – вот тогда вы расцветете. Впрочем, не критикую – со мной вы обошлись неплохо.

Он сунул в рот кусок и поспешно прожевал, опередив любого, кто надеялся заговорить.

– Я рад, что мой маршрут завел меня сюда – город посмотреть, пообщаться с вами, и что один местный репортер дал мне возможность поглядеть на жизнь вашей богемы – отправил меня к мистеру Фэрчайлду, который, я так понимаю, пишет. – Он снова вперил взор в любезно изумленное лицо мистера Талльяферро. – Приятно видеть, что вы тут не бросаете труды; Его труды, я бы сказал, ибо лишь впустив Господа в нашу повседневную жизнь… – И опять уставился на мистера Талльяферро. – Как, вы сказали, вас зовут?

– Эрнест, – кротко подсказал Фэрчайлд.

– Эрнест. Люди, человек с улицы, горбом своим зарабатывающий себе на хлеб, человек, который тащит тяжкое бремя жизни, – знает ли он, за что мы выступаем, что́ можем даровать ему, даже если он не просит, – забвение тягот повседневности? Ему неведомы наши идеалы служения, он не знает, сколько добра мы приносим себе, друг другу, вам… – он перехватил ражий, насмешливый взгляд Фэрчайлда, – ему. И, кстати, – прибавил он, вновь спустившись с небес на землю, – на эту тему я по некоторым пунктам переговорю завтра с вашим секретарем. – Он снова пригвоздил мистера Талльяферро взглядом. – Что скажете о моем выступлении?

– Пардон?

– Что вы думаете о моем сегодняшнем предложении? Я предлагал обеспечить стопроцентную посещаемость церкви, пугая людей тем, что, не приходя на службы, они упускают нечто хорошее.

Мистер Талльяферро горестным взглядом обвел остальных. После паузы его допросчик с холодным неудовольствием промолвил:

– Вы же не хотите сказать, что не помните меня?

Мистер Талльяферро сконфузился:

– Право же, сэр… я так огорчен…

Его собеседник веско перебил:

– Вас сегодня не было на обеде?

– Нет, – ответил мистер Талльяферро, источая благодарность из всех пор, – я в полдень лишь выпиваю стакан пахты. Я, видите ли, завтракаю поздно. – Тот продолжал морозить его своим неудовольствием, и мистера Талльяферро посетило вдохновение. – Боюсь, вы меня с кем-то перепутали.

Какую-то заиндевевшую секунду чужак его разглядывал. Официант поставил перед мистером Талльяферро тарелку, и тот в остром припадке неловкости суетливо на нее набросился.

– То есть… – начал чужак. Затем отложил вилку и окатил Фэрчайлда холодным неодобрением: – Вы же вроде бы говорили, что этот… джентльмен – член «Ротари»?⁹

Вилка мистера Талльяферро застыла в воздухе, и он тоже потрясенно уставился на Фэрчайлда.

– Я? Член «Ротари»? – переспросил он.

– У меня вроде сложилось такое впечатление, – признал Фэрчайлд. – А вы разве не слыхали, что Талльяферро ротарианец? – обратился он к остальным. Те не подтвердили, и он продолжал: – Я как будто припоминаю, что мне кто-то говорил, будто вы ротарианец. Впрочем, слухи – такая штука, сами знаете. Может, это потому, что вы настолько крупная фигура городского бизнеса. Талльяферро у нас работает в одном из крупнейших домов женской моды, – пояснил он. – Если надо впрыснуть Господа в коммерцию, более подходящего человека не найти. Научить Его, что значит служить, ась, Талльяферро?

– Да нет, я, право… – в смятении возразил мистер Талльяферро.

Чужак вновь его перебил:

– На всей Господней земле нет ничего лучше «Ротари». Мистер Фэрчайлд дал мне понять, что вы член клуба, – упрекнул он в новом приступе холодных подозрений.

В рассуждении все отрицать мистер Талльяферро скорбно заерзал. Собеседник заставил его опустить взгляд, после чего извлек часы.

– Вот так так. Мне пора бежать. У меня весь день по распорядку. Вы удивитесь, сколько времени можно сберечь, экономя тут и там по минутке, – поделился он. – И…

– И куда вы их потом? – спросил Фэрчайлд.

– Простите, не понял.

– Вы тут и там сэкономили по минутке, набралась внушительная куча – куда вы их потом деваете?

– …Если всякой задаче назначать срок, энергии вкладываешь больше; тогда взлетаешь на вершину на всех, так сказать, парах.

Капля никотина на кончике языка убивает собаку, про себя усмехнулся Фэрчайлд. А вслух сказал:

– Наши предки свели заработок к притчам. Но мы их обошли: мы само бытие свели к фетишам.

– К односложным словам, которые хорошо смотрятся крупным красным шрифтом, – поправил его семит.

Чужак пропустил все это мимо ушей. Полуобернулся на стуле. Помахал официанту в спину, а потом щелкал пальцами, пока не привлек его внимание.

– Вот в чем беда этих второсортных забегаловок, – заметил он остальным. – Без огонька работают, непродуктивно. Счет, пожалуйста, – резко распорядился он.

Херувим склонился к ним.

– Вам понравился ужин? – предположил он.

– Да-да, нормально. Принеси счет, Джордж, будь любезен.

Официант замялся и оглядел остальных.

– Да не надо, мистер Бруссар, – поспешно сказал Фэрчайлд. – Мы пока не уходим. Мистеру Хуперу надо успеть на поезд. Вы мой гость, – обратился он к чужаку.

Тот для порядка возмутился; предложил звонкую монету, но Фэрчайлд повторил:

– Вы сегодня мой гость. Жаль, что вы спешите.

– Я не местный, у меня досуга нет, – пояснил тот. – Мне надо быть в тонусе. – Он поднялся и пожал руки всем по кругу. – Рад был познакомиться, ребята, – каждому по очереди сказал он.

Левой рукой он пожал локоть мистеру Талльяферро, из правой не выпуская его кисти. Официант принес чужаку шляпу, и тот эффектно вручил ему полдоллара.

– Будете в нашем городке… – заверил он Фэрчайлда, напоследок задержавшись у стола.

– А то, – сердечно согласился тот, и все снова сели.

Какой-то миг припозднившийся гость топтался у двери, а затем рванул вперед с криком: «Такси! Такси!» Каковое провезло его три квартала и выгрузило перед отелем «Монтелеоне»¹⁰, где он приобрел две завтрашние газеты и час клевал над ними носом в вестибюле. После чего поднялся в номер и лег в постель, где продолжал таращиться в газеты, пока от чистейшего идиотизма печатного слова сознание не оставило его.

6

– Итак, – промолвил Фэрчайлд, – пусть это послужит вам уроком, молодые люди. Вот до чего доводит вступление в клубы – сама эта привычка. Как начнешь вступать в клубы да ложи, распадаются самые фибры души. По молодости вступаешь, потому что там провозглашают высокие идеалы. В таком возрасте, знаете ли, в идеалы веришь. И это еще ничего, если почитаешь их просто за идеалы, а не за руководство к действию. Но время идет, ты вступаешь и вступаешь, между тем стареешь, успокаиваешься, умнеешь, а верить в идеалы – вообще дело хлопотное, и ты подстраиваешь под них свою жизнь, свое общение с людьми. Из идеала лепишь поведение, и тогда это уже не идеал, а сам ты – нарушитель общественного порядка.

– Если человека раздражают фетишисты, это его вина, – сказал семит. – Нынче в мире довольно всякого-разного, примыкай куда хочешь.

– Высоковата цена за иммунитет, – возразил Фэрчайлд.

– Пусть это тебя не тревожит, – отвечал ему собеседник. – Ты-то уже расплатился.

Мистер Талльяферро отложил вилку и пробубнил:

– Надеюсь, он не обиделся.

Фэрчайлд усмехнулся.

– На что? – спросил семит.

Они с Фэрчайлдом добродушно воззрились на мистера Талльяферро.

– На шуточку Фэрчайлда, – объяснил тот.

Фэрчайлд рассмеялся:

– Боюсь, мы его разочаровали. Он, должно быть, не только не поверил, что мы богема, но даже сомневается, что мы художники. Вероятно, ждал, что его как минимум поведут ужинать в студию неженатой пары и вместо еды предложат гашиш.

– И его станет соблазнять девица в оранжевом платье и без чулок, – замогильным тоном вставил призрачный юнец.

– Да, – сказал Фэрчайлд. – Только он не поддастся.

– Конечно, – согласился семит. – Но, как любой христианин, будет рад возможности отказаться.

– И то верно, – признал Фэрчайлд. И добавил: – Он, наверное, считает, что если не бодрствуешь до зари, не надираешься и никого не совращаешь, незачем и художествовать.

– И что хуже? – буркнул семит.

– Да бог его знает, – отозвался Фэрчайлд. – Меня никогда не совращали… – Он хлюпнул своим кофе. – Но не он первый надеялся на совращение и был разочарован. Я где только не жил, все открыв нараспашку, и каждый раз оставался неосквернен. Эй, Талльяферро?

Мистер Талльяферро опять робко поерзал. Фэрчайлд поджег сигарету.

– Ну, то и другое пороки, и сегодня мы все наблюдали, до чего доводит неподвластный человеку порок – а под пороком я разумею любой естественный порыв, который сильнее тебя, вот как стадный инстинкт у Хупера. – Он помолчал. И опять усмехнулся: – Я так думаю, Господь наблюдает репризы Своих добровольных американских помощников и пугается.

– Или забавляется, – уточнил семит. – Но почему только американских?

– Потому что наши репризы гораздо комичнее. В других странах вроде как допускают мысль, что Бог – не ротарианец, не брат Лосиной ложи¹¹ и не бойскаут. Мы – ни в какую. А любые убеждения пугают, если смотреть на них в лоб.

Подошел официант с сигарной коробкой. Семит взял себе сигару. Мистер Талльяферро, чинно поспешая, завершил ужин. Семит сказал:

– Мой народ родил Иисуса, ваш его крестил. И с тех самых пор вы пытаетесь выдворить его из своей церкви. Вы почти добились своего – и посмотрите, что́ заполняет пустоту. Вы считаете, ваш новый идеал, это добровольно-принудительное Служение, которого никто не просил и не заказывал, лучше прежнего идеала смирения? Нет-нет, – не дал он собеседнику заговорить, – не в рассуждении плодов. От духовных махинаций человечества внакладе не остается лишь крошечное меньшинство, которое в процессе тренирует эмоции, или ум, или тело, но пассивному большинству, ради которого затеяли крестовый поход, никогда не достается ничего.

– Катарсис через перистальтику, – пробормотал белокурый юнец, лелеявший свою репутацию остроумца.

– Так ты, значит, против религии? – сказал Фэрчайлд. – То есть в общем смысле?

– Ни в коем случае, – ответил семит. – Общий смысл у религии один – она должна приносить одинаковое благо максимальному числу людей. А универсальное благо религии в том, что она воскресным утром выгоняет детей из дома.

– А образование выгоняет их из дома пять дней в неделю, – заметил Фэрчайлд.

– Тоже правда. Но в эти дни я и сам отсутствую: меня образование выгоняет из дома шесть дней в неделю.

Официант принес мистеру Талльяферро кофе. Фэрчайлд снова закурил.

– То есть, по-твоему, таково единственное достоинство образования? Оно просто не дает нам сидеть по домам?

– А ты назови другой общий результат. Оно не делает нас всех храбрыми, или здоровыми, или счастливыми, или мудрыми – оно даже не помогает нам сохранять брак. Собственно, получить современное образование – все равно что жениться с бухты-барахты и потом до конца своих дней выжимать из этого хоть какую-то пользу. Я не против образования, ты пойми. Я не считаю, что от него много вреда, – оно разве что делает нас несчастными и неприспособленными к труду, а этим боги прокляли человека еще прежде, чем узнали про образование. И если не образование, так что-нибудь другое – не лучше, а то и хуже. Нужно же человеку чем-то себя занимать.¹²

– Но вернемся к религии. – («К вечному духу протестантскому», – тихо просипел юный блондин.) – Ты имеешь в виду какую-то конкретную религию или в целом учение Христа?

– А он-то тут при чем?

– Ну, считается, что он, уж не знаю чем руководствуясь, создал некое религиозное направление.

– Считается, что, дабы вычислить причину, потребно следствие. А человеку свойственно валить промашки возраста и своей природы на то или тех, кто слишком далеко, или не слышит, или слаб и не может противиться. Но ведь ты, когда говоришь «религия», имеешь в виду конкретную секту?

– Да, – согласился Фэрчайлд. – Я всегда подразумеваю протестантизм.

– Который хуже всех, – сказал семит. – Для воспитания детей. Отчего-то человек может быть католиком или иудеем и при этом религиозным, сидя дома. Но протестант, сидящий дома, – всего лишь протестант. По-моему, протестантизм изобрели сугубо для того, чтобы заполнить наши тюрьмы, и морги, и камеры предварительного заключения. Я о самых бешеных его симптомах, особенно в мелких поселениях. Как мальчики-протестанты проводят воскресные дни в захолустье, когда им отказано в бейсболе и прочих естественных, мышечных способах выпустить пар? Они убивают, они избивают, и воруют, и жгут. Ты замечал, как много подростков страдают от нечаянных огнестрельных ранений по воскресеньям, сколько пожаров в амбарах и сараях случается воскресными вечерами?

Он умолк и аккуратно стряхнул сигарный пепел в кофейную чашку. Мистер Талльяферро, узрев просвет, откашлялся и заговорил:

– Я, кстати, видел сегодня Гордона. Пытался залучить его завтра к нам на яхту. Он, скажем так, не в восторге. Хотя я заверил его, что мы все будем ему рады.

– Да он, я думаю, поедет, – сказал Фэрчайлд. – Он же не дурак отказываться. Она несколько дней будет его кормить.

– Он за свое пропитание заплатит втридорога, – сухо заметил семит. И, отвечая на взгляд Фэрчайлда, пояснил: – Гордон еще не вышел из подмастерьев. Ты-то уже.

– А, – ухмыльнулся Фэрчайлд. – Да, меня она, пожалуй, исчерпала. – И обернулся к мистеру Талльяферро: – Она его навещала? Втюхивала ему эту поездку лично?

Мистер Талльяферро спрятал свой легкий ретроспективный конфуз за подожженной спичкой:

– Да. Заходила сегодня под вечер. Я был у него.

– Какая умница, – похвалил семит, а Фэрчайлд с интересом переспросил:

– Правда? И что Гордон?

– Ушел, – кротко сообщил мистер Талльяферро.

– Сбежал от нее, ась? – Фэрчайлд коротко переглянулся с семитом. Засмеялся. – Ты прав, – признал он.

И снова засмеялся, а мистер Талльяферро сказал:

– Надо бы ему поехать. Я подумал, может, – робко, – вы бы помогли мне его уломать. Вы же будете с нами, а ваше… э… прочное положение в творческом мире…

– Не, пожалуй нет, – решил Фэрчайлд. – Если надо переменить человеку мнение, от меня толку мало. Я, пожалуй, вмешиваться не буду.

– Однако, – не отступил мистер Талльяферро, – эта поездка правда поможет его работе. И, кроме того, – вдохновенно прибавил он, – тогда у нас будет полный состав. Романист, художник…

– Меня тоже позвали, – замогильно вставил юный блондин.

Мистер Талльяферро принял его в общий круг с покаянной многословностью:

– Ну разумеется, поэт. Я как раз собирался упомянуть вас, дорогой друг. Даже два поэта, еще Ева У…

– Я – лучший поэт Нового Орлеана, – с замогильной воинственностью перебил тот.

– Да-да, – поспешно согласился мистер Талльяферро, – и скульптор. Понимаете? – обратился он к семиту.

Тот встретил его настойчивый взгляд благодушно, ничего не сказав. К нему повернулся Фэрчайлд.

– Ну-у, – начал он. А затем: – Что думаешь?

Семит глянул на него мельком:

– Думаю, что Гордон нужен нам всенепременно.

Фэрчайлд снова ухмыльнулся и поддержал:

– Да, пожалуй, ты прав.

7

Официант принес Фэрчайлду сдачу и вежливо постоял рядом, пока они поднимались. Мистер Талльяферро поймал взгляд Фэрчайлда и робко склонился ближе, понизив голос.

– Ась? – переспросил Фэрчайлд, ражего голоса не понижая.

– Уделите минутку, если есть время. Ваш совет…

– Ну не сегодня же? – разволновался Фэрчайлд.

– Вообще-то, сегодня, – слегка покаянно ответил мистер Талльяферро. – Всего пару минут, с глазу на глаз… – И он подбородком со значением указал на остальных.

– Нет, не сегодня. Сегодня у нас с Джулиусом планы на вечер. – Лицо у мистера Талльяферро вытянулось, и Фэрчайлд сердечно прибавил: – Может, как-нибудь в другой раз.

– Конечно, – не сбившись, согласился мистер Талльяферро. – Как-нибудь в другой раз.

8

Автомобиль змеисто прошелестел по дорожке и обогнул дом. С веранды сквозь плющ пробивался свет. Они вышли; миссис Морье пересекла веранду и, бренча и звеня, удалилась в дом через французское окно. Племянница зашагала по веранде, свернула и направилась туда, где за укромным уголком с плетеной мебелью, чинцем и разноцветными журналами на столе сидел на диване под бра ее брат без пиджака. Половицы у него под ногами, а также брюки усы́пала бледная стружка, а сам он со столярной ножовкой в руке наклонялся к тому, что лежало у него на коленях. Ножовка нервно, монотонно скрежетала, и племянница остановилась, расчесывая коленку. Вскоре ее брат поднял голову.

– Привет, – без радости отметил он. – Притащи мне сигарету из библиотеки.

– У меня где-то есть. – Она пошарила в карманах льняного платья, но успеха это не принесло. – А где… – произнесла она.

Мгновение поразмыслила, пятерней растопыривая карман и заглядывая внутрь. Потом сказала: «Ах да» – и сняла шляпку. Из глубин извлекла обмякшую сигарету.

– Должна быть еще, – вслух поразмыслила она, снова обыскивая шляпу. – Но, видимо, нету. Бери, я все равно не хочу.

Она протянула ему сигарету и запустила шляпку на диван.

– Не надо, – быстро сказал брат, – не клади туда. Мне нужно место. Убери куда-нибудь, а? – Он смахнул шляпку на пол и взял сигарету. Та растеряла часть табака и обвисла, как червяк. – Что ты с ней делала? Давно она у тебя?

Сестра подсела к нему, и он чиркнул спичкой по ляжке.

– Как продвигается, Джош? – спросила сестра, потянувшись к предмету у него на коленях.

То был деревянный цилиндр, шире серебряного доллара и дюйма три длиной. Рукой с горящей спичкой брат отбился, ткнув сестре локтем под подбородок.

– Не трогай, я сказал.

– А, ну ладно. Не психуй.

Она немного отодвинулась, а он опять взялся за ножовку, пристроив зажженную сигарету на плетеный диван между ними. В безветренный воздух от нее карандашом поднимался столбик дыма, а вскоре слегка запахло горелым. Сестра взяла сигарету, разок затянулась и снова положила так, чтобы диван не обожгло. Ножовка скребла дергано и пронзительно; снаружи, за плющом, в тяжелой обморочной темноте монотонно перескрипывались насекомые. Под лампочкой и вокруг нее по-дурацки кружил мотылек, пробравшийся сквозь сетку. Сестра приподняла юбку и посмотрела на воспаленное пятнышко на смуглой коленке… Ножовка дергано взвизгнула, умолкла, и брат снова ее отложил. Цилиндрик распался на две одинаковые части, и сестра, подогнув ступню под коленку, наклонилась посмотреть, дыша брату в шею. Тот раздраженно отодвинулся, и в конце концов она произнесла:

– Слышь, Гусь, а когда будет готово?

Он поднял лицо; лезвие ножовки застыло в воздухе. Брат и сестра были двойняшками: в ее линии подбородка проглядывало что-то маскулинное, и что-то женственное – в его.

– Да господи боже, – вскричал он, – отстань от меня, а? Уйди, одерни юбку. Тебе не надоело ногами махать?

Из-за угла неслышно выступил мулат в накрахмаленном пиджаке. Оба подняли голову, и он молча отвернулся.

– Ладно, Уолтер, – сказала сестра.

Но тот уже удалился. И они удалились следом, оставив сигарету испускать неколебимый дымок и слабый запах тлеющих прутьев в снотворный воздух.

9

болван болван у тебя работа о проклятая от бога проклятая и забытая форма фигуры хитроумно в поту добытые до простоты хитроумные фигуры из хаоса удовольствия больше чем от хлеба в брюхе форма гефсиманской грезой безумца сотворенная на теле хаоса le garçon vierge¹³ души ороговевшей от целесообразности о рогоносец насмешки.

Пакгауз, док – лишенный перспективы правильный прямоугольник. Плоский, как картонка, а над ним, спроецированные под смутным неподвижным углом на простор посветлее и на небо, не столь неизбежное и усталое, – мачты сухогруза, прикорнувшего в доке. Форма и целесообразность, повторил про себя Гордон. Или форма и случайность. Или случайность и целесообразность. Под ними, в густом мраке пакгауза, где прежде потели и вкалывали люди, сквозь пустоту, недавно грохотавшую грузовиками, среди густых переспелых ароматов со всех концов земли – кофе, и канифоли, и пакли, и фруктов, – в окружении призраков он держал путь дальше.

Набухал корпус сухогруза, бак и ют темно вздымались, крутые, плотные, рассекали поле зрения, вздымали свои надстройки к небесам. Невидимая река неустанно плескалась о корпус – баюкала его, прикидываясь морем, – и о сваи пристани. Берег и река зигзагом тянулись вдаль, как тела двух темных сновидцев, что уснули, изогнувшись в обнимку; а далеко-далеко, напротив Алжир-Пойнта, кучкой еще тлеющих углей на ветру мигали набережные огни. Гордон остановился, облокотился на парапет пристани, посмотрел в воду.

звезды у меня в волосах у меня в волосах и бороде я коронован звездами иисусе своей рукою аутогефсимания темно высечена из чистого пространства но не твердого нет нет вялое погрязшее плодоносное и порченое безмятежное трагическое тело женщины что зачинает без наслаждения рожает без боли

что я скажу ей болван болван у тебя работа у тебя нет ничего проклятый нетерпимый и нечистый вдобавок согрей свои клятые кости виски сойдет или стамеска и молот любая черт бы ее белка согревается в клетке ну так давай же давай израфель¹⁴ восстал застигнутый врасплох сородичем за стогом стойкость превратится в спичечный огонек погашенный маленьким белым животом где это я видел как-то раз кизил не белый но кремовый кремовый как сливки что ты ей скажешь горькой и новой как солнцем опаленное пламя горькая новая две шелковистые улиточки где-то у нее под платьем розово ороговели но противятся о израфель я навощу тебе крылья тонкой без запаха влагой ее чресл волосами сердце твое задушу болван болван проклятый и забытый от бога

Он запрокинул голову и оглушительно расхохотался в своем одиночестве. Голос его темным валом морским накатил на стену позади него, затем отливом отступил к смутной бесформенной реке, постепенно затих… а затем с другого берега его безрадостно передразнило эхо и тоже затихло. Он зашагал дальше по темной пристани в ароматах канифоли.

А вскоре подошел к пролому в черной, бездонной монотонности стены, и стена вновь обрела чистый и неизбежный формальный смысл, резко обозначившись против городского света. Он отвернулся от реки, и вскоре над ним нависли товарные вагоны, черные и угловатые; а дальше на путях, гораздо дальше, чем казалось, сиял и пыхтел паровоз, и стальные волокна, ускользавшие от него прямо под ноги и мимо, были как раскаленные прожилки темного древесного листа.

Низко в небе висела помятая луна, отчасти захватанная и стертая, как старая монетка, и он пошел дальше. Над бананами и пальмами, лишенные перспективы, в жарком небе вздымались шпили собора. Смотришь сквозь высокую ограду на площадь Джексона, как будто в аквариум: сырая и статичная туманно-абсентовая зелень всех оттенков, от чернильно-черной до тонкой и остекленевшей серебристой опушки на гранатах и мимозе, – точно коралл в море, где нет приливов, – а между ними, как медузы на привязи, плавают тусклые круглые фонари, раскаленные, но будто не испускающие света; и в самом центре, в гротескной неподвижности своего прыжка, Эндрю сияет нимбом слабых отсветов, словно его тоже недавно намочили.

Он перешел дорогу, нырнул в тень, зашагал вдоль стены. У его подъезда сливались с темнотой две фигуры.

– Позвольте, – сказал он, властно коснувшись ближайшей, и человек обернулся.

– Надо же, а вот и он, – сказал человек. – Привет, Гордон, а мы с Джулиусом вас искали.

– Да?

Гордон высился над ними и взирал сверху вниз, отрешенный и надменный. Фэрчайлд снял шляпу, отирая лицо. Затем яростно замахал носовым платком над головой.

– Жара – это бы ладно, – нервно объяснил он. – Вообще-то, мне даже нравится. Я как старый скаковой жеребец, знаете. И рад бы побежать, но когда прохладно, мускулы деревенеют, кости болят, молодежь обскачет его запросто. А вот где-нибудь на Четвертое июля, когда солнце палит, и мускулы отпускает, и старые кости больше не ноют, он им ни в чем не уступит.

– Да? – повторил Гордон, глядя поверх их голов в тень.

Семит вынул изо рта сигару.

– Завтра на воде будет лучше, – сказал он.

Гордон в вышине угрюмо насупился. Потом спохватился.

– Пошли наверх, – резко скомандовал он, локтем отодвигая семита и протягивая к двери свой ключ от подъезда.

– Нет-нет, – поспешно отказался Фэрчайлд. – Мы заходить не будем. Джулиус правильно говорит – мы зашли спросить: может, вы передумаете и поедете с нами завтра на яхте миссис Морье? Мы видели Талль…

– Я передумал, – перебил его Гордон. – Я поеду.

– Это хорошо, – сердечно одобрил Фэрчайлд. – Вы, скорее всего, не сильно пожалеете. Может, ему понравится, Джулиус, – прибавил он. – Вдобавок мудро будет поехать и перетерпеть, тогда она от вас отвяжется. В конце концов, нельзя, знаете ли, игнорировать тех, кто владеет продуктами питания и автомобилями. Правда, Джулиус?

Тот согласился:

– Раз уж он путается с другими людьми (что неизбежно), пусть это всенепременнейше будут те, кто владеет продуктами питания, спиртным и автомобилями. Чем менее разумные, тем лучше. – Он чиркнул спичкой и поджег сигару. – Но с ней он долго не протянет. Еще меньше, чем ты, – заметил он Фэрчайлду.

– Да, пожалуй. Но все равно пусть пока что с крючка ее не отпускает. Если не можешь быть пассажиром и не умеешь править сам, небесполезно держать коня поблизости на пастбище: может, рано или поздно удастся на что-нибудь его обменять.

– На «форд», к примеру, или на радиоприемник, – подсказал семит. – Но у тебя сравнение перевернулось с ног на голову.

– С ног на голову? – переспросил Фэрчайлд.

– Ты говоришь с точки зрения наездника, – объяснил семит.

– А, – отметил Фэрчайлд. И презрительно фыркнул. – «Форд» – это хорошо, – веско произнес он.

– Лично я считаю, что весьма неплох «радиоприемник», – благодушно отозвался тот.

– Ой, уймись. – Фэрчайлд вновь водрузил шляпу на голову. – Значит, поедете с нами, – сказал он Гордону.

– Да. Поеду. Так вы не подыметесь?

– Нет-нет, не сегодня. Я, знаете, у вас уже бывал.

Гордон не ответил, угрюмясь в тенистой вышине.

– Что ж, я ей позвоню, она завтра пришлет за вами машину, – прибавил Фэрчайлд. – Пойдем, Джулиус, пора. Рад, что вы передумали, – запоздало договорил он. – Доброй ночи. Пошли, Джулиус.

Они пересекли дорогу и ступили на площадь. И едва шагнули за ворота, их атаковало беззвучное, злое веселье, таившееся в засаде за каждой травинкой и листочком.

– Боже правый! – вскричал Фэрчайлд, размахивая платком как безумный. – Пошли к докам. Может, они сухопутные.

Он поспешил дальше, и семит вразвалку зашагал подле него, стискивая угасшую сигару.

– Занятный он малый, – отметил семит.

Они подождали, когда проедет трамвай, и перешли дорогу. Пристань, пакгауз – правильный прямоугольник, над которым под смутным углом спроецированы две тонкие мачты. Оба нырнули в просвет между двумя темными корпусами и подождали еще, пока маневровый паровоз тащил по путям прерывистую, монотонную череду вагонов.

– Ему бы почаще вылезать из своей раковины, – высказался Фэрчайлд. – Нельзя же вечно быть художником. Так и спятить недолго.

– Это тебе нельзя, – уточнил его собеседник. – Но ты и не художник. Где-то у тебя внутри сидит огорошенный стенографист с талантом к людям, но снаружи ты можешь быть кем угодно. Ты художник, только когда рассказываешь о людях, а Гордон художник, не только когда вгрызается в деревяшку или камень. И такому человеку очень трудно наладить нормальные отношения с людьми. У прочих художников времени нет – их занимает собственное эго; работягам не до него или только его и не хватало; посему приходится выбирать между мизантропией или бесконечной болтовней его сводных сестер по эстетике, обоих полов. Особенно если судьба не забросила его в Нью-Йорк.

– Снова-здорово: опять ты порочишь наш Латинский квартал. Где твоя гражданская гордость? Или хотя бы простая вежливость? Даже собака не кусает руку, которая ее кормит.

– В кукурузном поясе¹⁵, – отрезал тот. – Индиана на проводе. Вы там у себя на севере так и рождаетесь с этим местечковым патриотизмом? Или он заводится потом, вместе с загорелыми шеями?

– Ну, у нас, северян, положение невыигрышное, – отвечал Фэрчайлд. Тон у него был приторный – семит распознал в нем притворную правдивость. – Свою идею мы вынуждены привязывать к земле. Мы знаем, что она второсортна, но больше нам ничего не светит. Это у вас целые небеса вместо родного городка.

– Я готов извинить все, кроме этой непростительной корявости, – откликнулся семит. – Идея твоя неплоха. Поделись ею с Марком Фростом – хотя бы в общих чертах, – пусть он ее распутает? Тогда сможете воспользоваться ею оба – если, конечно, тебе достанет проворства.

Фэрчайлд рассмеялся:

– Ты новоорлеанскую богемную жизнь не трожь; не нравится – держись от нас подальше. Мне-то она по душе: есть в ней какая-то пленительная тщета, как…

– Как в загородном клубе, где играют не в гольф, а в крокет, – договорил за него семит.

– Ну да, – согласился Фэрчайлд. – Примерно. – (Пакгауз навис над ними, и они вошли внутрь, в толпу призраков со всех концов земли.) – Крокетисту, пожалуй, недостает хватки, но что сказать о человеке, который просто сидит и критикует крокет?

– Да я как и вы, бессмертные: мне нужно как-то проводить время, чтобы прикинуть, как проводить вечность, – отвечал семит.

Они прошли пакгауз насквозь и ступили на пристань. Здесь было прохладнее, тише. Два парома ходили туда и сюда, точно пара золотых лебедей в стерильных брачных играх. Берег и река изгибались в темном сонном объятии, зигзагом уходя прочь, туда, где подмигивала и подрагивала кучка крохотных огней, бестелесных и далеких. Здесь было гораздо прохладнее, и оба сняли шляпы. Семит разжал пальцы на угасшей сигаре, отбросил ее подальше. Тишина, вода, ночь поглотили ее без звука.

День первый

Десять часов утра

«Навсикая» стояла в бухте – красотка с белым корпусом, достойным почтенной матроны, и надстройкой красного дерева с латунью, и флагом яхт-клуба на верхушке. С озера задувал крепкий, ровный ветер; миссис Морье, уже вкусив в нем моря, нацепила капитанскую фуражку и теперь бренчала и звенела в счастливом бестолковом экстазе. Два ее автомобиля несколько раз съездили туда-сюда и съездят еще несколько раз, прыгуче ползая по щебенке разбитой дороги, на и возле которой следы кока-колы и миндального батончика выдавали логово пижонов и тех, кто составляет менее одного процента. Сплошная радость отъезда в прекраснейший день – позади изжаренный город, а ветер задувает так ровно, что этим тварям на тебя и не сесть. Гости, каждый со своей банкой миндального крема и лосьона от ожогов, накатывали на яхту бурными болтливыми волнами, исторгая «Эй, на борту!» и прочие уместные морские окрики, а всевозможные случайные прохожие, выстроившись вдоль пристани, с брюзгливым интересом наблюдали это зрелище. Миссис Морье в своей капитанской фуражке звенела и бренчала в счастливом и бессмысленном возбуждении.

На верхней палубе, где стюард разложил шезлонги, собрались гости в разноцветных нарядах – предвкушая глубокую воду, они щеголяли батиком, и текучими галстуками, и расстегнутыми воротниками, непринужденные и живописные, за исключением Марка Фроста, призрачного молодого человека, поэта, который время от времени выдавал церебральные и невнятные стихи на четыре или семь строк, отчего-то приводившие на ум мучительно и несовершенно осуществленную функцию опорожнения кишечника. Этот вырядился в отглаженную саржу, нацепил высокий накрахмаленный воротник, на яхте одолжил у стюарда сигарету и тут же, по своему обыкновению, растянулся где-то во весь рост. Миссис Уайзмен и мисс Джеймисон тоже сидели с сигаретами, подпирая с флангов мистера Талльяферро. Фэрчайлд, а с ним Гордон, семит и румяный чужак в толстом твиде сразу ушли под палубу, унося с собой несколько увесистых на вид чемоданов.

– Все на месте? все на месте? – пропела миссис Морье из-под фуражки, вращая глазами промеж гостей.

Ее племянница стояла у кормового поручня подле нежной блондинки в слегка испачканном зеленом платьице. Обе глядели на берег, где у сходней с какой-то украдчивой воинственностью ошивался, куря сигареты, вульгарный юнец. Племянница, не поворачивая головы, сказала:

– Чего это он? Почему не идет на борт?

Внимание юнца, похоже, было обращено куда угодно, только не на яхту, и однако он, совершенно очевидно, был здесь, у всех на глазах, воинственный и украдчивый. Племянница сказала:

– Эй! – А потом сказала: – Как его зовут? Пора уже его позвать, нет?

Блондинка, понизив голос, шикнула:

– Пит.

Юнец слегка заломил жесткую соломенную шляпу, и без того сидевшую набекрень, и блондинка его поманила. Он сдвинул шляпу на затылок; держался юнец так, будто витает на некотором отдалении от яхты.

– А ты с нами не едешь? – по-прежнему как бы тайком спросила блондинка.

– Чё говоришь? – громко переспросил тот, отчего все на него посмотрели – даже простертый поэт приподнял голову.

– Поднимайся на борт, Пит, – позвала племянница. – Не дури.

Юнец извлек из пачки еще сигарету. Застегнул узкий плащ.

– Пожалуй что и подымусь, – звучно согласился он.

Едва он одолел сходни, миссис Морье предъявила ему гримасу младенческого изумления. Он вежливо обогнул ее и с молодой ловкостью перебрался через поручень.

– Вы что, новый стюард? – в сомнениях осведомилась она, хлопая на него глазами.

– Ну конечно, леди, – любезно согласился он, суя сигарету в рот.

Прочие гости воззрились на него из шезлонгов, и, надвинув шляпу на глаза, он прошел сквозь этот строй на корму к девушкам. Миссис Морье в изумлении проводила взглядом его плащ с разрезами. Потом заметила возле племянницы блондинку. Еще похлопала глазами.

– А почему… – начала она. И затем: – Патриция, а кто…

– Ах да, – сказала племянница. – Это… – Она обернулась к блондинке: – Как тебя зовут? Дженни? Я забыла.

– Женевьева Стайнбауэр, – сообщила та.

– …Мисс Стайнбауэр. А это вот Пит Какая-то Фамилия. Я с ними познакомилась в центре. Они тоже хотят поехать.

Миссис Морье перевела прицел своего изумления со смутной и спелой красоты Дженни на Питово наглое и неловкое лицо.

– Но ведь он же новый стюард?

– Не знаю. – Племянница снова глянула на Дженни. – Да? – спросила она.

Дженни тоже не знала. Пит, ко всеобщей неловкости, оставался уклончив.

– Не знаю, – ответил он. – Это ты мне сказала поехать, – упрекнул он племянницу.

– Она спрашивает, – объяснила та, – будешь ли ты работать на яхте.

– Нетушки, – поспешно сказал Пит. – Я не моряк. Если она хочет, чтоб я рулил ее паромом, мы с Дженни возвращаемся в город.

– Не надо им рулить. У нее для этого есть нормальные моряки. И вообще, вон ваш стюард, теть Пэт, – сказала племянница. – Пит просто хотел поехать с Дженни. Вот и все.

Миссис Морье обернулась. Да, вон ее стюард, спускается по сходному трапу с кучей багажа. Она снова перевела взгляд на Пита с Дженни, но тут прилетевшие на корму голоса перебили ее изумление. Капитан интересовался, не пора ли уже отчаливать, и этот вопрос хозяйке передали все присутствующие разом.

– Все на месте? – вновь завела миссис Морье, позабыв про Дженни и Пита. – Мистер Фэрчайлд… где он? – Она завертела круглым лихорадочным лицом, пытаясь посчитать по головам. – Где мистер Фэрчайлд? – в панике повторила она.

Ее автомобиль сдавал назад и примеривался развернуться; она бросилась к поручню и завопила, призывая шофера. Тот затормозил, напрочь перегородив дорогу, и обреченно вывесил голову из окна. Миссис Уайзмен сказала:

– Он же здесь, приехал с Эрнестом, да?

Мистер Талльяферро подтвердил ее слова, и миссис Морье снова лихорадочно завращала глазами, пытаясь всех пересчитать. Палубный матрос спрыгнул на берег и под брюзгливым взглядом прохожих отдал носовые и кормовые швартовы. Рулевой высунул голову из рубки, и они с палубным принялись друг на друга орать. Матрос запрыгнул на борт, и «Навсикая» слегка шевельнулась в воде – словно беззвучно вздохнула, просыпаясь. Стюард втащил сходни, и где-то далеко прозвенел машинный телеграф. «Навсикая» еще немножко проснулась, легонько вздрогнула, и когда водяная прореха между пристанью и яхтой, ничем не выдавшей движения, начала расти, в поле зрения, бешено сигналя, тряско въехал второй автомобиль миссис Морье, а племянница, сидя прямо на палубе и стаскивая с себя чулки, отметила:

– А вот и Джош.

Миссис Морье взвизгнула. Автомобиль затормозил, и оттуда не торопясь выбрался ее племянник. Стюард, укладывавший кормовой швартов в бухту, подобрал ее и кинул поперек растущей водяной прорехи. Снова прозвонил машинный телеграф, а «Навсикая» вздохнула и, тихонько покачиваясь, уснула опять.

– Шевелись, Джош, – окликнула его сестра.

Миссис Морье опять взвизгнула, двое из прохлаждавшихся на берегу поймали швартов и уперлись каблуками в землю, а племянник, без пиджака и шляпы, не торопясь приблизился и взобрался на борт с новой столярной ножовкой в руке.

– Пришлось ехать за ней в центр, – вскользь пояснил он. – Свою Уолтер мне с собой не дал.

Одиннадцать часов утра

В конце концов миссис Морье удалось припереть племянницу к стенке. Новый Орлеан, бухта, яхт-клуб – все осталось позади. «Навсикая» молодо и рьяно мчалась сквозь голубой и сонный день, и под ее форштевнем раскрывала и растворяла свой тихий веер носовая волна. Теперь люди миссис Морье никуда от нее не денутся. Все они удобно устроились на палубе: смотреть не на что, кроме как друг на друга, ждать нечего, помимо обеда. Все, то есть, кроме Дженни и Пита. Пит, придерживая шляпу на голове, так и торчал у кормового поручня; Дженни стояла рядом. Она, похоже, мягко и тщетно его увещевала, а Пит в ответ тлел гневом и не поддавался. Миссис Морье не без изумления перевела дух и загнала племянницу в угол на кормовом межпалубном трапе.

– Патриция, – осведомилась она, – с какой стати ты пригласила этих двоих… молодых людей?

– Да бог его знает, – ответствовала племянница, глядя мимо теткиной фуражки на Пита, воинственного и неловкого пред лицом белокурой коровьей безмятежности Дженни. – Бог его знает. Если хотите развернуться и отвезти их назад, я вам мешать не стану.

– Но зачем ты их позвала?

– Ну мне откуда было знать, что они такие дурные? И вы же говорили, что у нас слишком мало женщин. Вы вечером сами сказали.

– Да, но зачем было звать этих двоих? Они кто? Где ты их таких вообще нашла?

– Дженни – в центре. Она…

– Это я поняла, но где ты с ней познакомилась? Ты давно ее знаешь?

– Я же говорю: я с ней познакомилась в центре сегодня утром, у «Холмса», когда подыскивала себе купальник.¹⁶ Она сказала, что не прочь поехать, но этот ждал ее снаружи и запретил – мол, без него ей никуда нельзя. Я так поняла, он при ней за телохранителя.

Вот теперь миссис Морье изумилась искренне.

– Ты хочешь сказать, – потрясенно переспросила она, – что видишь этих людей впервые? Что ты пригласила ко мне на яхту двоих человек, которых раньше никогда в жизни не видела?

– Я пригласила только Дженни, – терпеливо объяснила племянница. – А этого пришлось взять, чтобы смогла поехать она. Его я звать не хотела. Откуда мне ее знать, если я вижу ее в первый раз? Если б знала, уж точно бы ее не позвала. Она какая-то бездарь. Но утром я этого не поняла. Мне показалось, она ничего. Гаврииловы штаны, вы посмотрите на них. – (Обе оглянулись на Дженни в тонюсеньком зеленом платьице, на Пита, придерживающего шляпу.) – Ну, раз я их привела, надо, значит, последить, чтобы их не обижали. Пойду, пожалуй, найду Питу бечевку – пусть хоть шляпу свою привяжет.

Племянница легко взлетела по трапу, и миссис Морье в удивлении и ужасе отметила, что та босая и без чулок.

– Патриция! – взвизгнула она.

Племянница остановилась, оглянулась через плечо. Тетка молча указала на ее голые ноги.

– Выбирайте шкоты, теть Пэт, – невежливо откликнулась племянница. – Вас шкивает.

Час дня

Обед накрыли снаружи, на составленных вместе складных карточных столиках. На появившуюся миссис Морье гости воззрились весело и не без любопытства. Та, ничего не заметив, погнала их питаться.

– Садитесь, люди, куда хотите, – нараспев твердила она. – Девушки в нашей поездке нарасхват. Не забывайте, что прекрасная дама достается победителю. – Для ее ушей это прозвучало странновато, и она повторила: – Садитесь куда хотите, люди; джентльменам положено…

Она оглядела своих гостей, и ее голос угас. Общество состояло из миссис Уайзмен, мисс Джеймисон, ее самой, Дженни и Пита, горестно жавшихся за спиной племянницы, мистера Талльяферро и ее племянника, который уже уселся за стол.

– А где джентльмены? – вопросила она в воздух.

– Сиганули за борт, – сумрачно буркнул Пит, вцепившись в шляпу, но его никто не расслышал.

Остальные так и стояли, весело наблюдая за миссис Морье.

– Где джентльмены? – повторила она.

– Если б вы минутку помолчали, не пришлось бы спрашивать, – сообщил ей племянник.

Уже расположившись за столом, он сосредоточенно и споро вычерпывал ложкой грейпфрут.

– Теодор! – вскричала его тетка.

Снизу донеслась невнятная мешанина звуков, смутно намекающая на веселое застолье.

– Гуляют, – прибавил племянник, подняв глаза на тетку, на ее укоризненное лицо. – Тороплюсь, – пояснил он. – Надо побыстрее. Я их ждать не буду. – Тут он впервые заметил гостей своей сестры. – А кто твои друзья, Гусь? – без интереса спросил он.

И опять набросился на грейпфрут.

– Теодор! – снова вскричала его тетка.

Невнятные застольные шумы разрослись, разрешились смехом. Миссис Морье завращала изумленными глазами:

– Что они там делают?

Мистер Талльяферро почтительно, тактично шевельнулся:

– Если угодно?..

– Ой, мистер Талльяферро, будьте так добры, – с чувством согласилась миссис Морье.

– Да пускай стюард сходит, теть Пэт. Давайте поедим, – сказала племянница, выпихивая Дженни вперед. – Пит, садись. Давай шляпу. – И она протянула руку.

Шляпу он ей не уступил.

– Погодите, – вмешался племянник. – Я их оттуда вытащу.

Он взял толстую тарелку и, запустив пустую кожуру грейпфрута за борт, развернулся на стуле боком и тарелкой отбил по палубе резкое стаккато.

– Теодор! – в третий раз вскричала его тетка. – Мистер Талльяферро, вы не могли бы…

Мистер Талльяферро ринулся к трапу, исчез.

– Ай, да пускай стюард сходит, теть Пэт, – повторила племянница. – Садитесь уже. Джош, уймись, бога ради.

– Да, миссис Морье, не будем их ждать, – согласилась миссис Уайзмен и тоже села.

Остальные последовали ее примеру. Миссис Морье нервно повращала глазами.

– Что ж, – наконец высказалась она. И тут заметила Пита, который так и сжимал в руках свою шляпу. – Я возьму, – предложила она и протянула руку.

Пит мигом расстроил ее планы.

– Но-но, – сказал он. – Я сам.

Он обогнул Дженни, сел и убрал шляпу себе за спину. Тут на палубу, галдя, взошли джентльмены.

– Ах вы негодники, – начала хозяйка, с дряблым кокетством грозя им пальцем.

Первым шел Фэрчайлд, ражий, веселый, на ногах чуток нестойкий. Мистер Талльяферро замыкал ряды – от него тоже ненадолго повеяло духом свободы.

– Вы небось подумали, что мы бултыхнулись за борт, – покаянный и довольный, предположил Фэрчайлд. (Миссис Морье попыталась поймать бегающий взгляд мистера Талльяферро.) – Мы помогали майору Эйерсу найти зубы, – прибавил Фэрчайлд.

– Потерял их в этом кроличьем садке, – пояснил румяный человек. – Не сразу нашел. Нет зубов, понимаете, – нечем кушать. Вы позволите? – вежливо пробубнил он, устраиваясь подле миссис Уайзмен. – Ага, грейпфрут. – И снова возвысил голос: – О радость, не видел грейпфрутов с самого Нового Орлеана, а, Джулиус?

– Потерял зубы? – переспросила огорошенная миссис Морье.

Племянница и ее брат уставились на румяного человека с интересом.

– Изо рта выпали, – развил свою мысль Фэрчайлд, садясь рядом с мисс Джеймисон. – Джулиус что-то сказал, он засмеялся, они выпали у него изо рта, и кто-то пнул их под койку. А что ты такое сказал, Джулиус?

Мистер Талльяферро нацелился было на место подле румяного человека. Миссис Морье снова постаралась поймать его взгляд, подавила его волю и бодрой своей властью одолела. Он встал, пересел к ней, а она наклонилась и принюхалась.

– Ах, мистер Талльяферро, – с игривой неумолимостью прошептала она, – какой вы озорник.

– Один глоточек – они довольно-таки настаивали, – извинился тот.

– Мужчины, мужчины, все вы озорники. Я, впрочем, на этот раз прощаю, – отвечала она. – Позвоните, пожалуйста.

Во главе стола председательствовали дряблое лицо и темные сочувственные глаза семита. Когда все расселись, Гордон еще постоял, затем с бесцеремонной надменностью сел между миссис Морье и ее племянницей. Последняя глянула на него мельком:

– Привет, Черная Борода¹⁷.

Миссис Морье машинально ему улыбнулась. И сказала:

– Так, люди. Мистер Талльяферро сейчас сделает объявление. Касательно своевременности, – прибавила она для мистера Талльяферро, возложив ладонь ему на рукав.

– Ах да. Значит, друзья, вы чуть не пропустили обед. Мы вас ждать не собирались. Впредь обед в половине первого, и чтоб все были как штык. Морская, знаете ли, дисциплина. Так, коммодор?

Хозяйка подтвердила его мысль.

– Ведите себя прилично, дети, – с игривым облегчением прибавила она, оглядывая стол. И снова беспокойно скривилась. – Но одно место не занято. Кого не хватает? – В растущей панике она завращала глазами. – Кого-то не хватает, – повторила она.

На миг ее посетило страшное виденье: яхта возвращается, недосчитавшись одного гостя, дознание, репортеры, газетные заголовки, а в некой одинокой заводи болтаются неживые ягодицы, что позднее будут выброшены на берег с немой, непристойной неумолимостью, присущей всем утопленникам. Гости уставились друг на друга, затем на пустой стул, затем снова друг на друга. Миссис Морье в уме перебирала список пассажиров, обводя взглядом всех по очереди. Тут мисс Джеймисон сказала:

– Так Марка же не хватает.

И в самом деле – Марка. Про него забыли. Миссис Морье отправила стюарда на поиски, и тот обнаружил, что Марк так и лежит на верхней палубе. Призрачный поэт в своей отглаженной сарже явился к столу, мимоходом омыв присутствующих бледным взором.

– Вы нас прямо напугали, старина, – упрекнул его мистер Талльяферро, взяв на себя хозяйские обязанности.

– Я гадал, сколько придется ждать, прежде чем кто-нибудь сочтет уместным сообщить мне, что обед подан, – с холодным достоинством ответствовал поэт и сел за стол.

Наблюдавший за ним Фэрчайлд внезапно сказал:

– Кстати, Джулиус, вот кто нужен майору Эйерсу, ась? Марк. Кстати, майор, вот кто возьмет у вас первый флакон. Изложите ему свой план.

Румяный благодушно обозрел поэта:

– Ах да. Видите ли, у меня соли. Кладешь ложку в…

– Что у вас? – переспросил поэт, замерев с ложкой в руке и глядя на румяного человека.

Все тоже замерли со своими приборами и поглядели на румяного.

– Да соли, – пояснил тот. – Как, знаете, дома у нас соли…

– Соли?.. – переспросила миссис Морье.

У мистера Талльяферро глаза слегка вылезли на лоб.

– Все американцы страдают запором, – беспечно продолжал румяный. – Пьют соли, растворяют в стакане воды по утрам. А у меня план такой…

– Мистер Талльяферро! – взмолилась миссис Морье.

Мистер Талльяферро вновь препоясал чресла.

– Дражайший сэр, – начал он.

– …кладем соли в хитрый флакон – такой, чтоб хорошо смотрелся на тумбочке у кровати, какого-нибудь шикарного вида. Американцы купят все как один. У вас населения, я так прикидываю, несколько миллионов; а если учесть, что все американцы страдают за…

– Дражайший сэр, – повторил мистер Талльяферро громче.

– Э? – сказал румяный, обратив взгляд на него.

– И какой для них нужен флакон? – спросил племянник, чей мозг занялся огнем.

– Какой-нибудь хитрый такой, чтобы все американцы купили..

– Американский флаг и пара голубков с долларовыми банкнотами в клювах, и такая ручка – вытаскиваешь ее, а там штопор, – предложил Фэрчайлд.

Румяный расчетливо и с интересом пробуравил его взглядом.

– Или, – предложил семит, – с одной стороны такая табличка для подсчета банковских процентов, а с другой – удачный рецепт пива.

Румяный с интересом пробуравил его взглядом.

– Это только для мужчин, – сказала миссис Уайзмен. – А женщинам что будете продавать?

– Да им, я думаю, хватит зеркальца, нет? – предположил румяный. – А вокруг разноцветные узорчики.

Миссис Уайзмен попыталась убить его взглядом, а поэт прибавил:

– И рецепт для предотвращения зачатия, и тайное отделение для шпилек.

– Мистер Талльяферро! – простонала хозяйка.

Миссис Уайзмен в гневе ответила:

– У меня идея получше, для обоих полов: ваша фотография на одной стороне и золотое правило на другой.¹⁸

Румяный с интересом пробуравил ее взглядом. Снова вмешался племянник:

– А вы уже изобрели флакон – придумали, как доставать из него соли?

– Ну конечно. Изобрел. Просто ложечкой.

– Но вы им расскажите, откуда знаете, что все американцы страдают запором, – посоветовал Фэрчайлд.

Миссис Морье яростно и продолжительно позвонила в колокольчик. Явился стюард; когда он убирал тарелки и ставил вместо них другие, румяный человек наклонился к миссис Уайзмен.

– А этот малый кто таков? – кивнул он на мистера Талльяферро.

– Кто таков? – переспросила она. – Ну… по-моему, он чем-то торгует в центре. Да, Джулиус? – обратилась она к брату.

– Я в том смысле, что… э… расы-то он какой будет?

– А. Вы, значит, заметили его акцент?

– Да. Я заметил, что он говорит не как американцы. Я подумал, может, он из ваших местных.

– Наших… – вытаращилась она.

– Ну так индейцев ваших краснокожих, – пояснил румяный.

Миссис Морье снова позвонила в колокольчик, как бы эдак щебеча себе под нос.

Два часа дня

Миссис Морье закруглила этот обед, едва позволили приличия. Если б их развести по углам, занять бриджем, в муках размышляла она. До того дошло, что всякий раз, когда один из джентльменов издавал звук, предвещавший речь, миссис Морье вздрагивала и жалась к мистеру Талльяферро. Хотя бы на него можно рассчитывать при условии… Впрочем, ему условия диктует она. Всю трапезу они обсуждали соли майора Эйерса. Ева Уайзмен переметнулась и поощряла мужчин, вопреки атмосфере порицания, которую старалась создать и поддерживать миссис Морье. И вдобавок ко всему чужой молодой человек орудовал вилкой и ножом престранным манером. Мистер Фэрчайлд вел себя… скажем так, невоспитанно; однако ничего не поделаешь, за Искусство надо платить. Но вот Дженни неоспоримо обладала стилем и питалась, под четким элегантным углом отставив мизинчик. А теперь Фэрчайлд говорил:

– Перед вами наглядный пример подлинного торжества справедливости. Сто с гаком лет назад дедуля майора Эйерса рвется в Новый Орлеан, а наши деды останавливают его на болотах Шалметта, где задают ему перцу.¹⁹ А теперь майор Эйерс заявляется прямо в город и покоряет его слабительным до того мягким, что ты его, как он сам выражается, даже не замечаешь. Да, Джулиус?

– Что также опровергает любые застарелые убеждения насчет непримиримого конфликта науки и искусства, – высказался семит.

– Ась? – сказал Фэрчайлд. – А, ну да. А то. Надо бы, кстати, Элу Джексону флакончик презентовать, скажи?

Худой поэт замогильно застонал. Майор Эйерс переспросил:

– Элу Джексону?

Стюард убрал скатерть. Стол был составлен из карточных столиков – их он по указанию миссис Морье убирать не стал. Она отозвала стюарда в сторонку, что-то шепнула, и он удалился под палубу.

– Неужто не слыхали про Эла Джексона? – вкрадчиво удивился Фэрчайлд. – Занятный человек – уверяет, что он прямой потомок Старого Гикори, который и задал перцу вашим родичам в тыща восемьсот двенадцатом. Известный в Новом Орлеане персонаж.²⁰

Остальные гости слушали Фэрчайлда с эдаким уклончивым вниманием.

– Узнать его несложно – он всегда носит конгрессменские ботинки…²¹

– Конгрессменские ботинки? – пробубнил майор Эйерс, вытаращившись на него.

Фэрчайлд пояснил свою мысль, задрав ногу над столом.

– А то. На улице, на званых вечерах, даже под смокинг – носит и носит. Даже в ванне.

– В ванне? Однако. – Майор Эйерс таращил на рассказчика круглые пепельно-голубые глаза цвета китайского фарфора.

– А то. Никому не показывается босым. Родовое, понимаете, уродство. У Старого Гикори тоже было – он потому и взгрел британцев на болотах. Иначе бы ему ни за что их не одолеть. Как вернетесь в город, сходите на площадь Джексона, гляньте на статую старика. На нем конгрессменские ботинки.²² – Фэрчайлд повернулся к семиту: – Кстати, Джулиус, ты же помнишь историю про кавалерию Старого Гикори?

Семит от ответа увильнул, и Фэрчайлд продолжал:

– Короче, старый генерал прикупил себе домик во Флориде. Ферму скотоводческую – так ему сказали, и он у себя на плантации в Теннесси собрал ребят с гор и послал во Флориду с табуном лошадей. В общем, сэр, прибыли они сюда и увидели, что вокруг одни, можно сказать, болота. Но они были ребята стойкие и тут же засучили рукава, решили выжать из этой земли хоть что-нибудь. А тем временем…

– А что они делали? – спросил племянник.

– Ась? – сказал Фэрчайлд.

– Что они собирались делать во Флориде? Нам тут всем интересно, – сказала миссис Уайзмен.

– Продавать недвижимость индейцам, – предположил семит.

Майор Эйерс пробуравил его голубыми глазками.

– Нет, они хотели устроить гостевое ранчо для больших отелей в Палм-Бич, – сообщил им Фэрчайлд. – А тем временем несколько лошадей забрели в болота, где каким-то образом скрестились с аллигаторами. И когда Старый Гикори узнал, что ему предстоит сражаться на шалметтских болотах, он послал весточку в свое флоридское поместье, велел им согнать побольше этих лошадиных аллигаторов, посадил на них часть своей пехоты, и против них британцы ничего сделать не смогли. Британцы не знали Флориду…

– Истинная правда, – вставил семит. – Экскурсий тогда не водили.

– …и тварей таких в жизни своей не видали.

Майор Эйерс и миссис Морье взирали на Фэрчайлда в тихом детском изумлении.

– Да ладно, – в конце концов сказал майор Эйерс, – вы мне голову морочите.

– Нет-нет – вот Джулиуса спросите. Впрочем, иностранцу нелегко нас понять. Мы, американцы, люди простые, наивные, как дети, и душевные. Без этих качеств, знаете, человеку не скрестить лошадь с аллигатором и не приспособить к делу то, что получилось. Это черты нашего национального характера, майор. Поживете среди нас подольше – поймете лучше. Джулиус, подтверди.

– Да, он познает нас, когда поживет в Америке и переймет наши обычаи. Без обычаев, не могу не отметить, нет человека.

– А, ну да, – сказал майор Эйерс, хлопая на него глазами. – Но есть у вас один обычай, которого мне ни за что не перенять: ваше пристрастие к яблочным пирогам. Вот у нас яблочных пирогов нет. Ни англичанин, ни валлиец, ни шотландец к яблочному пирогу и не притронется.

– Да? – переспросил Фэрчайлд. – А я как будто припоминаю…

– Только не яблочные пироги, старина. Другие у нас водятся, а этих нет. Потому что, понимаете, много лет назад у молодежи в Итоне был такой обычай – с утра до ночи покупать яблочные пироги. А потом настал день, когда один малый, министерский сын, от избытка яблочных пирогов скончался, после чего папаша его продавил в парламенте закон о том, чтобы во всех британских доминионах несовершеннолетним не продавали яблочные пироги. Так что целое поколение выросло без них, предыдущее потом вымерло, а нынешнее о них и слыхом не слыхивало. – Он повернулся к семиту. – Обычай, вы правильно сказали.

Призрачный поэт, дождавшись своего шанса, пробормотал:

– Министр сугубо внутренних дел, – но никто не обратил внимания.

Миссис Морье посмотрела на майора Эйерса, и Фэрчайлд, и все прочие посмотрели в румяное, кроткое лицо майора Эйерса, и повисло молчание, в протяжении которого хозяйка безнадежно металась взглядом меж гостей. Вернулся стюард, и она с невыразимым облегчением подозвала его, властно звякнув колокольчиком. Остальные обернулись, и она обвела всех взглядом.

– Так, люди, к четырем мы доберемся туда, где можно замечательно искупаться. А пока давайте в бридж, что скажете? Вы, разумеется, вольны уйти, если вам жизнь не мила без сиесты, но кто захочет прятаться внизу в такой чудный денек? – бодро прибавила она. – Ну-ка посмотрим… мистер Фэрчайлд, миссис Уайзмен, Патриция и Джулиус – вы за первый стол. Майор Эйерс, мисс Джеймисон, мистер… Талльяферро… – Тут ее взгляд добрался до Дженни. – Вы играете в бридж, мисс… деточка?

Фэрчайлд в некотором смятении поднялся:

– Пожалуй, Джулиус, майору Эйерсу не помешало бы прилечь, согласись? Ему ведь наш жаркий климат в новинку. И Гордону тоже. Эй, Гордон, вы как – не хотите прилечь?

– Правду говорите, – живо согласился майор Эйерс, тоже поднимаясь. – Если то есть дамы нас извинят. Так, знаете ли, и перегреться можно, – прибавил он, мельком оглядев навес над головой.

– Но как же, – беспомощно сказала миссис Морье.

Джентльмены, сбившись в кучку, двинулись к трапу.

– Идете, Гордон? – окликнул Фэрчайлд.

Миссис Морье обернулась к Гордону:

– Неужели, мистер Гордон, и вы нас бросите?

Гордон посмотрел на племянницу. Та невозмутимо ответила на его жесткий, надменный взгляд, и он отвел глаза.

– Да. Не играю в карты, – бросил он.

– Но как же, – повторила миссис Морье.

Остались мистер Талльяферро и Пит. Племянник уже удалился к своей новой ножовке. Миссис Морье посмотрела на Пита. И отвернулась. Даже спрашивать незачем, играет ли он в бридж.

– Вы вообще не будете играть? – безнадежно окликнула она спины удаляющихся джентльменов.

– Да мы потом придем, – заверил ее Фэрчайлд, сгоняя своих подопечных вниз.

Джентльмены с грохотом сошли под палубу. Миссис Морье в изумленном отчаянии оглядела свое поредевшее общество. Племянница мгновенье посмотрела на опустевший трап, затем обвела глазами остатки гостей вокруг избыточных столов.

– А вы говорили, что не хватает женщин, – заметила она.

– Но хотя бы один стол мы соберем, – внезапно просияла миссис Морье. – Остаются Ева, Дороти, мистер Талльяферро и м… Кстати, остается Марк! – вскричала она. Марка они опять забыли. – Марк, ну разумеется. Эту партию я пропущу.

– Ни в коем случае, – возразил мистер Талльяферро. – Пропущу партию я. Вы играйте. Я настаиваю.

Миссис Морье отказалась. Мистер Талльяферро продолжал настаивать, и она воззрилась на него в холодных раздумьях. В конце концов мистер Талльяферро отвел глаза, а миссис Морье покосилась на трап. Она была тверда.

* * *

– Бедняга Талльяферро, – сказал семит; Фэрчайлд первым прошагал по коридору и остановился перед своей каютой, а вся компания наступила ему на пятки. – Видал его лицо? Теперь он навеки у нее под каблуком.

– Мне его не жаль, – откликнулся Фэрчайлд. – Ему это, по-моему, скорее по душе: с мужчинами он всегда немного не в своей тарелке. А в женском обществе у него как будто возрождается уверенность в себе, возникает чувство превосходства, которое из него почти начисто вышибли все контакты с мужчинами. Надо думать, человеку, который по восемь часов в день проводит среди отороченного кружевами крепдешина, мир видится довольно грубым, – прибавил он, колупаясь в замке. – И сколько можно ходить ко мне за советом, как кого-нибудь соблазнить? Он довольно разумный человек, чувствительнее многих, и все равно пребывает в плену иллюзии, будто искусство – пристойная маскировка половой охоты, и не более того.

Он наконец отворил дверь, и они вошли, тут и там расселись, а сам он опустился на колени и выволок из-под койки тяжеленный чемодан.

– Она весьма богата, да? – спросил с койки майор Эйерс.

Семит, как это за ним водилось, успел завладеть единственным креслом. Гордон спиной привалился к переборке, высокий, пообносившийся и надменный.

– Денег куры не клюют, – ответил Фэрчайлд. Из чемодана он добыл бутылку, поднялся и торжествующе поднес ее к свету. – У нее плантации, что ли, какие-то, да, Джулиус? Первые поселенцы, в таком духе?

– В таком, – подтвердил семит. – Но сама она с севера. Южанка по мужу. Лично я считаю, что это все и объясняет.

– Объясняет? – переспросил Фэрчайлд, раздавая стаканы.

– Долгая история. Потом как-нибудь расскажу.

– Чтоб ее объяснить, короткой не отделаешься, – отозвался Фэрчайлд. – Майору Эйерсу, кстати, вернее ставить на нее, чем на торговлю слабительным. Я бы, глазом не моргнув, променял производство патентованных микстур на собственные плантации.

– Но ему придется убрать с дороги Талльяферро, – заметил семит.

– А Талльяферро всерьез на нее зарится?

– Если нет, это он зря, – ответил семит. – Я бы не сказал, что у него на нее прямо-таки виды, – поправился он. – Он просто всегда рядом, сам того не сознавая, – естественная препона любым чужим поползновениям.

– Свобода и торговля слабительным или плантации и миссис Морье, – вслух задумался Фэрчайлд. – Я прямо даже и не знаю… А вы что скажете, Гордон?

Гордон подпирал переборку, замкнувшись, особо не вслушиваясь, в глубинах горького и надменного одиночества своего сердца наблюдая фигуру странную и новую, как пламя, вихрящуюся, безголовую, безрукую, безногую, но очнулся, едва прозвучало его имя.

– Давайте выпьем, – промолвил он.

Фэрчайлд наполнил стаканы; у всех напряглась верхняя губа.

– Неплохой отклик на любое жизненное происшествие – как охотничий возглас сквайра Вестерна,²³ – сказал семит.

– Да, но свобода… – начал было Фэрчайлд.

– Пей свой виски, – велел ему тот. – Пользуйся, пока можешь, теми крохами свободы, что одни тебе и достанутся. Свобода от полиции – величайшая свобода, какой можно требовать или ждать.

– Свобода, – сказал майор Эйерс. – Единственная свобода – она на войне. Все заняты – кто дерется, кто медалей добивается, кто удобной койки, никто тебя не донимает. Самураи, охотники за головами – выбирай на вкус. Грязь и слава или обрывок ленточки на чистеньком мундире. Грязь, и самопожертвование, и дорогой виски, и Англия, битком набитая вашими скотскими экспедиционными войсками. Вы, правда, были получше канадцев, – признал он, – вы-то не кишели кишмя. Анекдот, а не война, э?.. Я вот красненькие люблю, – поведал он. – Штабные петлицы стоят двух нагрудных: с обоих боков видать. Однако в мирное время орденские ленты хороши.

– Но даже мир не может длиться вечно, – прибавил семит.

– Этот еще подержится. Нельзя же прямо сразу новую войну. Слишком многие отвертятся. Регулярные подсуетятся, мигом разберут все теплые местечки – на последней войне, знаете, поднаторели; а остальные упрутся рогом и больше никуда не пойдут. – Майор коротко поразмыслил. – Прошлая была такая, что пролетариат вконец разлюбил воевать. Перестарались. Как артист, который заполнил сцену до отказа – аж видать, что за кулисами.

– Ваши по части литья пуль тоже были горазды, – сказал Фэрчайлд.

– Каких пуль? – переспросил майор Эйерс.

Фэрчайлд объяснил.

– Но мы не платили, – ответил тот. – Мы только медальки раздавали… А хороший виски, да?

* * *

– Хочешь, – сказала Дженни, – уберу ее к себе в каюту?

Пит нахлобучил ее на макушку, слегка повернув голову и жестко склонив против ветра. Ветер выедал сигарету прямо у него изо рта; Пит прикрылся ладонью, как щитом, и курил так.

– Да не надо, – ответил он. – И куда ты ее уберешь?

– Да куда-нибудь. Просто куда-нибудь уберу.

Ветер лез ей под платье, облеплял ее тканью, и она откинулась назад, ухватившись за поручень, а ветер облепил тканью ее бедра. Застегнутый Питов плащ раздул полы с разрезами.

– Да, – сказал Пит. – Я и сам могу убрать, коли захочу… Осторожней, кис.

Дженни снова подтянулась к поручню. Он доставал ей до груди, но если зацепиться ногами за нижний леер, можно приподняться, и она, перегнувшись через поручень молодым животом, наклонилась над самой водой. Вода раздвигалась, пенилась: белизна блекла от молочного жада до прежней синевы, и над ней, рассеиваясь мельчайшей дробью, взлетали мелкие брызги.

– Ну хватит, залазь обратно. Мы тут, чай, не на товарняке хоронимся.

– Мама родная, – сказала Дженни, согнув молодой живот, свесившись над водой, а ветер все лепил к ней и задирал юбчонку, открывая розовый испод коленок над чулками.

Рулевой высунул голову из рубки и на нее наорал; изогнув шею, Дженни обернулась на него, взмахнув на ветру дремотными волосами.

– Не гоношись, братан, – для порядка крикнул Пит рулевому. – А я тебе что говорю, тупица? – прошипел он, стаскивая Дженни с поручня. – А ну кончай, это их лодка. Веди себя прилично.

– Я же ее не ломаю, – безмятежно откликнулась Дженни. – А так-то можно? – И она опять, взявшись за поручень, качнулась назад. – …Ты смотри – опять этот со своей пилой. Интересно, что он там мастерит.

– Чего б ни мастерил, вряд ли ему нужна наша помощь, – ответил Пит. – …А на сколько, она сказала, мы уехали?

– Не знаю… может, они потом будут танцевать. Странно, да? Никуда не ходят, ничего не делают… прям как в кино. – Дженни тихонько насупилась, глядя на племянника, который сидел со своей ножовкой с подветренной стороны рубки, увлекшись и обо всем позабыв. – Если б я была богатая, я бы пошла туда, где можно тратить. А не сюда, где и смотреть-то не на что.

– Нда. Если б ты была богатая, накупила бы гору тряпок и цацек и авто вдобавок. А что потом? Наряжалась бы и сидела в авто?

– Наверно… Вот лодку я бы точно не купила… Он вроде симпатичный. Хотя и не очень-то модник. Интересно, что он там мастерит?

– Иди и спроси, – отрезал Пит. – Я не знаю.

– Да я и знать-то не хочу. Просто интересно.

Выпрямив руки и держась за поручень, она медленно раскачалась полукругом на ветру и привалилась к Питу спиной.

– Иди спроси, – повторил Пит, зацепившись локтями за поручень, не обращая внимания на ее мягкую тяжесть. – Такой красавчик небось не укусит.

– Я не против, чтоб кусали, – безмятежно ответила Дженни. – Питер?..

– Киса, уйди, – велел ей Пит, – я уважаемый человек. Попробуй с красавчиком – посоревнуйся с пилой, глянь, что выйдет.

– Я люблю мужчин, которые на вид веселые, – отметила Дженни. И вздохнула. – Мама родная, хоть бы в кино, что ли, сходить. – (Интересно, что он там мастерит.)

* * *

– Сколько в ней лошадиных сил? – спросил племянник, повысив голос, чтобы перекричать низкую вибрацию двигателя, завороженно его разглядывая.

Двигатель был чистый, как часовой механизм, никелированный и покрытый свинцовым суриком, – сокрытая, сумрачная сила под тонкой пленкой золотистой смазки, как подвижный роскошный зверь, в совершенстве своем телесный, под легкой пленкой влаги. Капитан, в испачканной машинным маслом тонкой майке и некогда белой фуражке с поблекшей кокардой над козырьком, сообщил ему, сколько в ней лошадиных сил.

В этой тесноте со всех сторон давила энергия – экстатическая звенящая дрожь проникала до самого нутра, отчего кишки приобретали несколько неприятную легкость; племянник в восторге разглядывал двигатель. Прекрасный, как скаковая лошадь, и в некотором роде страшный, поскольку, при всей своей неумолимой бездушной мощи, не выдавал ни единого движения, если не считать тривиального нервного мерцания коромысел – узких и блестящих колебаний прямо над далеким и задумчивым его грохотом. От этого грохота трясся киль, от него дрожали самые переборки, будто надвигался миг, когда двигатель вырвется из стали, точно из кокона, и взмоет вверх и наружу на ужасных и великолепных крылах энергии и пламени…

Однако двигатель прикрутили огромными болтами, чистыми, прочными и тщательно покрытыми свинцовым суриком; ничто не надломит эти болты, прочные, как наиглубочайшие основы этого мира. Позади двигателя, за мерцанием коромысел, возникла и пропала грязная капитанская фуражка. Племянник двинулся за ней, осторожно огибая двигатель.

Перед глазами оказался иллюминатор, и племянник увидел небо, рассеченное напополам четким изгибом воды, уже инертно застывающей, точно бронза. Капитан деловито хлопотал над двигателем, с чрезмерной материнской страстью протирал его безупречную анатомию клоком пакли. Племянник с интересом наблюдал. Капитан наклонился ближе, паклей пихнул мусор в пятнышко смазки у основания толкателя и поднес к свету. Племянник подошел, заглянул ему через плечо. Крохотная крапинка, совершенно мертвая.

– Что там, Джош? – спросила сестра, дыша ему в шею.

Племянник резко обернулся.

– Гаврииловы штаны, – сказал он. – А ты что тут делаешь? Тебе кто велел сюда ходить?

– Я тоже хотела, – ответила она, наступая на него. – Капитан, что там? Что вы тут с Гусем нашли?

– Так, – брат ее оттолкнул, – иди отсюда, сиди на палубе. Здесь тебе делать нечего.

– Что там, капитан? – повторила она, будто и не услышав. Капитан предъявил ей паклю. – Это его мотор убил? – спросила она. – Господи, вот бы загнать их всех сюда и ненадолго запереть, да? – Она посмотрела на двигатель, на колебание коромысел. И взвизгнула: – Глядите! Глядите, как быстро. Яхта очень быстрая, да, капитан?

– Да, мэм, – ответил тот. – Довольно быстрая.

– Какой тут диаметр и ход? – спросил племянник.

Капитан посмотрел на шкалу. Чуть-чуть повернул клапан. Снова посмотрел на шкалу. Племянник повторил вопрос, и капитан сообщил ему диаметр и ход.

– Разгоняется неплохо, да? – предположил племянник через некоторое время.

– Да, сэр, – ответил капитан.

Он орудовал двумя маленькими ключами, и племянник предложил помочь. Его сестра шагнула следом, любопытная и сосредоточенная.

– Лучше, пожалуй, я сам, – сказал капитан любезно и твердо. – Я, пожалуй, знаю ее лучше вашего… Можете постоять пока в сторонке вместе с юной леди.

– Замечательно вы ее чистите, капитан, – сказала племянница. – Хоть ешь с нее, да?

Капитан оттаял:

– Она того стоит. Лучшая машина на свете. Немецкая. Стоила двенадцать тысяч долларов.

– Ух ты, – тихонько отметила племянница.

Ее брат ринулся в атаку.

– Слушай, – с гневной дрожью в голосе сказал он, вытолкнув сестру в коридор. – Ты чего за мной таскаешься? Я же сказал, что́ сделаю, если будешь за мной таскаться.

– Я за тобой не таскалась. Я…

– Еще как, – перебил он, встряхивая ее, – таскалась. Ты…

– Я просто тоже хотела. И вообще, это лодка тети Пэт, а не твоя. Я тоже имею право сюда пойти.

– Ай, да поди ты уже на палубу. И если еще раз увижу, что ты за мной увязалась…

Его голос поплыл страшной и безымянной угрозой. Племянница зашагала к трапу:

– Ой, выбирай шкоты. Тебя шкивает.