Читать книгу: «Королева воров»

Johan Rundberg

Tjuvdrottningen

© Johan Rundberg and Natur & Kultur, Stockholm 2021

Russian edition published in agreement with Koja Agency

© Мария Людковская, перевод на русский язык, 2025

© Виктория Попова, оформление обложки, 2025

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2026

Глава 1

Мика осторожно отпустила трубу и пошла по коньку крыши, раскинув руки в стороны, как канатоходец. Утром был дождь, и ноги скользили по мокрому металлу. Однако тучи уже промчались дальше, и воздух казался прозрачным и свежим. Вид на север открывался до самой Обсерватории и Сибири с ее стройками¹, на юге до подножия горы Катаринаберьет кривой линией тянулись колокольни церквей. Не отрывая глаз от горизонта, Мика сделала еще несколько шагов. Если она сейчас поскользнется, то зацепиться будет не за что, она просто скатится вниз и упадет на мостовую. Если повезет, приземлится на ноги и уцелеет. Но, скорее всего, ее ждет мгновенная смерть. От ощущения свободы бурлила кровь.

– Везет же матросам на «Веге»! У них такая жизнь – каждый день! – прокричала Мика. – Висят себе на мачтах и высматривают, нет ли где айсбергов. Вот бы и мне так!

Иногда после ужина Амелия читала им газету. Вчера там писали про путешественника по имени Норденшёльд, который открыл морской путь в Азию через Северный Ледовитый океан. Экспедиция длилась два года, и корабль «Вега» уже совсем скоро ждали в Стокгольме, на набережной Стрёмкайен.

– Ты бы в Ледовитом океане и двух минут не продержалась, – крикнул ей в ответ Руфус. – Стой посередине, не приближайся к краю. Один порыв ветра, и тебе конец.

Мика притворилась, что не слышит. Руфус в последнее время стал слишком уж зазнаваться. Все, возможно, оттого, что поступил в ученики к трубочисту Франце́ну на улице Чэрховсгатан. Денег за это почти не платили, зато профессия ему была обеспечена. Кто бы мог подумать, что кривобокого Руфуса возьмут в ученики трубочиста? Хотя после долгой зимы у стокгольмских трубочистов работы всегда невпроворот. Все дымоходы забиты сажей, и кто-то должен ее отчищать. Для этого нужны худые мальчишки, которые могут легко пролезать в узкие трубы. Сегодня Руфусу выдали ключ от чердака и специальную щетку, чтобы самостоятельно прочистить дымоходы приюта.

– Ты обещала мне помочь! – нетерпеливо крикнул он.

– Иду, иду, – отозвалась Мика.

Когда она развернулась и пошла обратно, то внизу, в толпе на улице Дроттнинггатан, заметила две знакомые фигуры. Кудрявый темноволосый мальчик прытко лавировал мимо извозчиков. За ним торопливо семенила девочка в косынке и огромных ботинках. Это были Оссиан и Кристина. Мика осторожно спустилась на люкарну², чтобы подобраться поближе к краю. Было начало третьего, и Оссиану с Кристиной вообще-то полагалось сидеть на уроке. Но последнее время после утренних дел по хозяйству эти двое стали куда-то пропадать. Мика понимала, что после целой зимы в стенах приюта ребят так и тянуло выбраться в город. Но в то же время улицы полны опасностей, особенно если ты сирота. Мика высунулась за край крыши, чтобы разглядеть получше.

– Что ты делаешь? – закричал Руфус. – Ты что, с ума сошла?

Фигурки внизу направлялись вовсе не в приют. Они свернули на Адольф-Фредрикс-Сёдра-Чюркугата и исчезли из виду. Мика выпрямилась и пошла обратно к коньку, где, прислонясь к трубе, сидел Руфус. Не дойдя до него несколько шагов, она сделала вид, что теряет равновесие, и тут же расхохоталась, увидев его перекошенное от ужаса лицо.

– А трубочист Францен знает, что ты боишься высоты? – словно дразнясь, спросила она.

– Ничего я не боюсь, – проворчал Руфус. – Стоя на крыше, надо за что-то держаться. Это полезно для здоровья.

Он взял мешок с инструментами и достал оттуда железное ядро размером с кулак, привязанное к длинной веревке. Над ядром крепилась щетка – связанные в пучок тонкие прутья, которые счищали сажу со стенок дымохода.

Руфус поднялся. Колени его немного дрожали. Он стал медленно опускать ядро в дымоход. Веревка в его руках поначалу легко скользила вниз, но вдруг ядро как будто во что-то уперлось. Руфус слегка подергал веревку, потом подергал сильнее, но ничего не происходило.

– Похоже, застряло, – сказал он.

– Дай мне, – сказала Мика и протянула руку. – Наверное, это просто птичье гнездо.

– Пусти, не мешай, – огрызнулся Руфус.

Вдруг в дымоходе что-то зашуршало. Веревка натянулась, выскользнула у них из рук и быстро, как змеиное жало, исчезла в темноте. Ядро с оглушительным гулом неслось вниз, минуя этаж за этажом, и наконец упало. Здание приюта содрогнулось.

Несколько секунд было тихо. А затем из дымохода раздался леденящий душу крик.

Мика и Руфус уставились друг на друга.

– Это труба от какой печки? – спросила Мика.

– От кухонной, – сказал Руфус.

Они спрыгнули в люк и сломя голову сбежали вниз по лестнице. Когда Мика распахнула дверь на кухню, там висело облако черного дыма. Ядро содрало золу и сажу со стенок дымохода, и теперь вся эта гарь клубилась в воздухе. Упав, ядро, видимо, пролетело через всю кухню и лежало теперь у двери. Когда дым рассеялся, они увидели, что Амелия растянулась на полу без признаков жизни.

– Она что?.. – прошептала Мика, но не успела закончить фразу, как Амелия приподнялась и села.

– Умерла, ты хочешь сказать? Нет, но могла бы – это пушечное ядро чудом меня не прибило. Да что вы таращитесь, помогите встать.

Амелия вытянула руки, как ребенок, который хочет, чтобы его подняли.

– Мы не нарочно, – сказал Руфус, когда они поставили Амелию на ноги. – Мы нечаянно уронили ядро в дымоход.

– Ты уронил, – поправила его Мика.

Руфус открыл было рот, чтобы возразить, но Амелия опередила его.

– Как бы там ни было, вызовем лучше настоящего трубочиста, – строго сказала она. – Пойду умоюсь. И чтобы к моему возвращению кухня сверкала как новенькая. Все ясно?

Не дожидаясь ответа и все еще ворча себе под нос, Амелия удалилась. Мика и Руфус неуверенно переглянулись. Кухня напоминала подвал для хранения угля, все вокруг было черное, кроме того места, где лежала Амелия. На каменном полу был четко обрисован контур человеческого тела – с головой, ногами и руками. Мика расхохоталась. Будет что рассказать детям за ужином.

– Эх, – вздохнула она. – Ты пока подмети самую грязь, а я схожу за водой.

Два часа ушло у них на то, чтобы худо-бедно отчистить кухню. Закончив, Мика провела пальцем по собственной руке пониже локтя. Жирная сажа въелась в кожу, как татуировка.

– Это ни за что не отмыть, – констатировала она.

– Знаю, – сказал Руфус, и в голосе его как будто прозвучали довольные нотки.

После уборки Мика пошла переодеться. Проходя мимо спальни старших детей, она увидела Оссиана. Тот стоял на коленях у своей кровати и с чем-то возился.

– Где ты был? – спросила она.

Оссиан вздрогнул и быстро встал.

– Ничего, – поспешно и невпопад ответил он. Потом увидел перепачканное в саже лицо Мики, и его брови поползли вверх. – Что это с тобой?

– Я спросила, где ты был, – сказала Мика. – Ну-ка отойди.

Она отодвинула Оссиана в сторону и подняла матрас. Под ним был только мышиный помет. Мика опустилась на колени и заглянула вниз, под кровать – тоже ничего. Она уже хотела подняться, как заметила в матрасе маленькую дырочку. Мыши часто прогрызали дырки в матрасах, но эта выглядела иначе – так, как будто шов распороли. Мика провела ладонью по краю матраса: под тканью было что-то твердое. Тогда она просунула руку в отверстие и извлекла оттуда маленькую золоченую коробочку.

Оссиан напрягся.

– Где ты это взял? – спросила Мика и приоткрыла крышку, украшенную затейливым узором.

В коробочке ничего не было, кроме щепотки сухих табачных крошек. Она напоминала табакерку.

– Одна дама на Франтовском променаде³ дала, – ответил Оссиан. – В подарок.

– И я должна в это поверить?

Губы Оссиана сжались упрямой ниточкой.

– Это правда. И не думай, я не попрошайничал.

– Как зовут эту даму?

Оссиан молчал.

– Я поговорю с Амелией, – продолжила Мика. – Если выяснится, что ты не врешь, получишь свою табакерку обратно.

Оссиан опустил голову. Тощий и долговязый, за последние месяцы он еще больше вытянулся – совсем скоро догонит Мику. Ей вдруг стало стыдно. Каждому ребенку нужен тайник, чтобы хранить свои секреты. У Мики тоже было такое тайное место, за расшатанной доской у печки.

– Знаешь что… – сказала она и чуть помедлила, прежде чем продолжить. – Амелия говорила, нам нужен помощник, ведь Руфус пошел учиться, а у меня в «Часовне» сейчас столько работы. Ты вполне мог бы…

– Заменить тебя и стать, как ты? – перебил ее Оссиан и с насмешкой посмотрел ей в глаза.

Мика не сдержалась и наотмашь ударила Оссиана по щеке. Рука как будто сама взлетела в воздух. Звон оплеухи эхом прокатился по спальне. Оссиан скорее удивился, чем расстроился. Затрещиной в приюте никого не удивишь. Но Мика еще ни разу никого не ударила, во всяком случае с тех пор, как сама начала здесь работать. Кто-то ахнул у нее за спиной. Она обернулась и увидела в дверях изумленных Кристину и Эдвина. Мика словно сделала шаг в сторону и увидела произошедшее их глазами. Увидела тощего, как скелет, Оссиана и черные полосы от ее пальцев у него на щеке. Увидела себя саму, с ног до головы перемазанную в саже, с табакеркой Оссиана в руке.

Не говоря ни слова, Мика протиснулась к двери и исчезла в коридоре.

Глава 2

Амелия поднесла табакерку к свету керосиновой лампы, чтобы разглядеть получше.

– Подарок? – с сомнением повторила она, глядя сквозь круглые очочки, едва держащиеся на кончике носа.

Мика кивнула.

– Говорит, какая-то дама на Франтовском променаде подарила.

Чувство было такое, как будто она ябедничает, но что поделаешь. Когда кто-то из детей нарушал правила, она была обязана доложить об этом начальству, то есть Амелии. Если Оссиан попрошайничал и выклянчил табакерку на улице, то это могло повториться и стать привычкой. А приютские дети, пойманные за попрошайничеством или воровством, рисковали угодить в детский исправительный дом, который мало чем отличался от тюрьмы.

Амелия задумчиво провела шершавым кончиком пальца по гравировке, постучала ногтем по крышке.

– Полагаю, такое вполне возможно, – наконец сказала она. – Весной, после долгой зимы, некоторые богатые дамы испытывают угрызения совести. Может, какая-нибудь из них действительно сжалилась над Оссианом и сунула ему табакерку своего муженька.

Ее ответ озадачил Мику. Амелии было не свойственно хорошо отзываться о людях. Она не была злая, просто не принимала на веру все подряд.

– Похоже на золото, – заметила Мика.

Амелия фыркнула:

– Глупости. В лучшем случае латунь.

Она положила табакерку на стол и толкнула ее в сторону Мики.

– Завтра утром можешь вернуть ее Оссиану.

Мика удивилась спокойствию Амелии, но послушно убрала табакерку в карман. Ссора с Оссианом по-прежнему не выходила у нее из головы. Хорошо, что она сможет вернуть ему табакерку. Амелия откинулась на спинку, и стул под ней заскрипел. Дверца архивного шкафа у нее за спиной была открыта, на столе лежал какой-то документ. Имени было не видно, но Мика понимала, что это метрика, бумага, которую составляют при поступлении ребенка в приют. В ней записывают рост, вес и возраст ребенка. А также имена родителей, если это известно.

– Что-то еще? – коротко спросила Амелия.

– Да… вам не кажется, что со старшими детьми происходит что-то странное? – осторожно спросила Мика.

Амелия нахмурилась:

– Что ты хочешь сказать?

– Я и сама точно не знаю, – призналась Мика. – Но они изменились. Замкнулись как будто. И не только Оссиан, Кристина тоже.

– Они взрослеют, – сказала Амелия. – Я не слепая, я заметила, что они стали сбегать с уроков. Но тебя они слушаются, поговори с Кристиной.

Мика сомневалась, что это поможет. Затрещинами послушания не добьешься.

– А Оссиан? – спросила она. – С ним кто поговорит?

Амелия вздохнула и опустила руку на документ, лежащий перед ней на столе. И тут Мика поняла: что-то произошло.

– У Оссиана теперь есть семья. Завтра его забирают.

Эта новость была для Мики как удар под дых. Значит, Оссиан уезжает – вот почему она должна вернуть ему табакерку самое позднее завтра утром.

– Забирают? Кто?

– Их фамилия Санделиус, – ответила Амелия. – Довольно состоятельная пара. Он – мастер на небольшой каменоломне в Юнгфрудансене. Он рассказал, что весной фирма будет расширяться. В городе как будто хотят класть какую-то новую брусчатку, да и вообще, сейчас столько всего строится.

Мика помрачнела. Она прекрасно понимала, что это значит. Почти все приютские дети хотят попасть в семью. Но приемные родители бывают разные – есть те, кто искренне мечтает о детях, и те, кому просто нужна даровая рабочая сила. Мика никогда не забудет Клару Линд, сестру Ночного Ворона, которая погибла, никому не нужная, на мыловарне, где работала ночами, без всякого жалованья, только за угол у мастера, который ее удочерил.

– А почему Оссиан не знает, что его берут в семью? – спросила Мика. – Неужели они не хотели сперва с ним познакомиться?

– Они искали здорового мальчика. Оссиан был первым в очереди на усыновление. Вот и все, – резко ответила Амелия, но потом смягчилась: – Он живет в приюте с шести месяцев. Пора и ему начинать работать. Худоват, конечно, но ничего, окрепнет. И даже если он в самом деле начал попрошайничать, то теперь эта проблема отпадет сама собой.

Мика отвернулась, слезы жгли глаза. Она понимала: Амелия права. Приют – не дом, рано или поздно всем приходится уезжать. Но она хорошо знала Оссиана. Знала, что если бы он остался в школе, то его жизнь, возможно, сложилась бы иначе. Но теперь вместо этого он попадет на каменоломню в Юнгфрудансене.

– Мало ли как оно повернется, – утешила ее Амелия. – Быть может, и для тебя найдется семья.

– Дело не во мне, – огрызнулась Мика.

Правда и в то же время нет. У Мики никогда не было ни отца, ни матери. И, возможно, никогда не будет – она смирилась. Но думать об этом нельзя. Потому что если поддаться, если впустить эту тоску, то она разрушит все, что ты с таким трудом создала. Поэтому Мика просто перестала надеяться.

Она сделала глубокий вдох. А потом тихо, едва слышно, сказала:

– Вы когда-нибудь собирались мне рассказать?

– Рассказать о чем? – спросила Амелия.

Мика подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза.

– О том, что у меня есть фамилия.

Амелия искренне удивилась.

– Нет у тебя никакой фамилии, – сказала она. – И ты это прекрасно знаешь. Что за странные вопросы?

Сердце колотилось у Мики в груди. Она с самой зимы ждала подходящего момента, она хранила свою тайну. Если не заговорить об этом сейчас, другого случая не будет.

– Я видела свою метрику, – сказала она. – Зимой, когда мы с Хоффом искали документы у вас в шкафу.

Словно черная тень пробежала по лицу Амелии, она поджала губы, взгляд заострился. Не сиди Мика на стуле, она бы отпрянула назад.

– Паршивый медведь! – прошипела Амелия. – От него одни несчастья. Не надо было пускать его на порог.

– Почему? Потому что я узнала, что у меня есть фамилия? – спросила Мика.

– Потому что он рисковал твоей жизнью, – воскликнула Амелия. – Никогда ему этого не прощу.

– Вальдемар никогда не просил меня рисковать жизнью, – прошипела Мика в ответ. – Все, что я делала, я делала по собственной воле.

Они долго молчали, глядя друг на друга исподлобья. Слышен был только стук копыт да скрип телег на улице.

– Я просто хочу знать, кто я, – наконец сказала Мика.

В глазах Амелии на миг промелькнуло сомнение. Но потом она лишь покачала головой.

– Думай, что хочешь, – медленно проговорила она, – но кроме того, что ты и так уже знаешь, я ничего тебе не могу рассказать. Ты – Мика из Городского приюта. Твое дело – как и мое – отвечать за жизнь детей и следить, чтобы они не оказались на улице, до тех пор, пока они здесь и у них не появился новый дом. Я понимаю, что тебе хочется чего-то другого, большего, но такова наша доля. Быть может, не самая завидная, но бывает и хуже. Понимаешь, о чем я?

«Не можешь или не хочешь?» – про себя подумала Мика. А потом кивнула. Не потому, что поняла. Однако ее фамилия, Монвинд, не могла взяться из ниоткуда. Если она досталась ей не от родителей, то, значит, от кого-то еще. Но заставить Амелию раскрыть секрет она не может. Словно давая понять, что разговор окончен, та повернулась к Мике спиной и убрала метрику Оссиана в архивный шкаф. Вздохнув, Мика встала, но задержалась в дверях.

– Завтра мне надо в «Часовню», – сказала она. – Во сколько приедут за Оссианом?

– В десять, – не оборачиваясь, ответила Амелия.

Глава 3

– Ты знала? – тихо спросил Оссиан.

Он сидел, похожий на статую: неподвижный, с белым лицом.

– Амелия сказала мне вчера, поздно вечером, – ответила Мика. – Ты уже спал.

Они были одни в маленькой спальне. За окнами по карнизам, неритмично, то затихая, то снова усиливаясь, барабанил дождь. Оссиан только что вернулся от Амелии. На полу лежал чистый мешок для белья, который Мика принесла из кладовки. В мешке были сложены все немногочисленные пожитки Оссиана: две пары брюк, рубашка, зимняя куртка и пара ботинок. Сверху – школьная тетрадь и паспорт, который выписала ему Амелия.

– Я буду каменотесом, – сказал Оссиан, и в его голосе звучала смесь ужаса и удивления, как будто он только что осознал это.

– Ты будешь сильный, как медведь, – ответила Мика. – Ты когда-нибудь видел каменотесов?

– Да, – отозвался Оссиан. – У них нет пальцев на руках.

Мика рассмеялась, хотя, вероятно, Оссиан не шутил.

– Вряд ли ты будешь сразу работать с такими опасными инструментами.

Прикоснувшись рукой к его спине, Мика почувствовала, что он дрожит.

– Только подумай, у тебя наконец будет семья.

– У меня уже есть семья, – с отсутствующим видом сказал Оссиан, так, словно говорил сам с собой.

Мика замерла.

– Ты имеешь в виду нас, приют?

Оссиан едва заметно улыбнулся, и Мике стало не по себе. Она уже видела такой взгляд, в тот раз, когда ударила его. Как будто внутри был другой, незнакомый ей человек.

– Я имею в виду людей, которым есть до меня дело. Настоящую семью.

Он отвернулся. Дождь за окном припустил с новой силой. Оссиан водил по столу ногтем большого пальца – взад-вперед по глубоким древесным прожилкам. Мика не могла найти нужных слов. Конечно, она многого не знала о прошлом этого мальчика. Амелия говорила, что его родители умерли, а родственники, если они и были, никогда его не навещали. Возможно, Оссиан просто боялся покидать место, где вырос. Пусть он родился не в приюте, но едва ли он помнит свой дом.

Собравшись с духом, Мика сказала:

– Я скоро ухожу в «Часовню»…

Ее голос дрогнул, и она замолчала, чтобы вздохнуть поглубже. Но Оссиан договорил за нее:

– Значит, когда ты вернешься, меня уже не будет.

Мика кивнула. Потом подошла ближе и обняла его. Каждая жилка его тела была напряжена до предела. Мика долго не выпускала его из своих объятий. Наконец Оссиан обнял ее в ответ, коротко, но очень крепко. А потом оба стояли, не зная, куда девать глаза. Мика опустила взгляд на мешок с вещами. Он казался почти пустым.

– Может быть, ты хотел взять что-то еще? – спросила она. – Что-то из тайника?

Оссиан нахмурился, как будто не понял вопрос. А потом помотал головой. Мика достала из кармана позолоченную табакерку.

– Держи, – прошептала она, вложив табакерку ему в руку. – Береги ее.

Оссиан удивленно посмотрел на табакерку. Он взвесил ее в руке, потом поднес к уху и слегка потряс: внутри что-то было.

– Откроешь, когда приедешь, – сказала Мика. – Но это не табак, не надейся.

Внутри лежала верхушка сахарной головы, которую Мика, не спросясь, взяла из кладовки. Сахарную голову держали для важных гостей, например, когда в приют приходили солидные приемные родители или городские чиновники с проверкой, и их угощали кофе. Если Амелия и заметит пропажу, она, скорее всего, не станет обвинять Мику, а просто перепрячет голову в другое место.

Оссиан молча убрал табакерку в мешок и затянул тесемку.

– Уверена, мы скоро увидимся, – сказала Мика, чувствуя во рту металлический привкус лжи.

И пошла к двери. Ей то и дело хотелось остановиться и повернуть назад, но какой в этом толк? Ведь то, что случилось, на самом деле неплохо.

Открыв дверь в прихожую, она столкнулась с Руфусом.

– Ты все еще здесь? – с притворным удивлением спросил он. – Пока Санделиус не приехал, Оссиан может побыть со мной. Я прослежу, чтобы он со всеми попрощался.

Впервые в жизни Мика не рассердилась, что Руфус подслушивал. Она благодарно кивнула. Руфус за последнее время тоже вырос. Точнее, повзрослел. Тот, у кого есть профессия, больше не ребенок. Если обучение пройдет хорошо, то Францен наверняка предложит остаться у него работать. Мика ни за что бы не призналась, но она надеялась, что Руфуса не возьмут. Ведь тогда и он уйдет из приюта. А ей этого не хотелось.

Дождь все шел и шел. Противный проливной дождь, который заставлял прохожих, ссутулившись, жаться к стенам домов и хлестал по кучкам лошадиного навоза, разбрызгивая его по мостовой. Хотя сейчас это в каком-то смысле было даже кстати.

Мика подняла воротник и поспешила на восток, в сторону Лунтмакарегатан.

Глава 4

Вдоль красивых улиц, расположенных вокруг Королевского сада и площади Густава Адольфа, есть такие рестораны, где еду подают под серебряными колпаками. С потолков там свисают хрустальные люстры, а на полах лежат мягкие ковры. Посетители нарядно одеты и, прибывая в собственных экипажах, словно перепархивают через грязное месиво под ногами. Кабак «Часовня» на Лунтмакарегатан, где работала Мика, – заведение совсем другого рода. Несмотря на то что до полудня было еще далеко, большинство посетителей пришли сюда выпить. Мика, как всегда, стояла за стойкой. Вообще-то ей полагалось еще убирать со столов, но сегодня она едва поспевала разливать пиво по кружкам. За длинным столом сидели рабочие со стройки, которые пришли пообедать. Пастор подал им капустную похлебку с салом, на обратном пути подхватив одной рукой четыре пустые кружки, а другой встряхнув уснувшего выпивоху.

– Сегодня пол вымоешь дважды, – сказал Пастор, ставя пустую посуду на стойку.

Своими сапогами и башмаками посетители нанесли в кабак кучу грязи. Перемешанная с пролитым пивом, она превратилась в бурую жижу, размазанную по деревянным половицам. Мика кивнула, подавив вздох.

– У нас кончились чистые кружки, – сказала она.

– Просто оботри табак с краев и разливай дальше. Никто не заметит.

Пожав плечами, Мика наполнила заляпанную кружку. Она думала о том, что сказала ей Амелия, мол, у них одно предназначение. Неужели и Мика однажды будет сидеть на ее старом стуле и убеждать очередного ребенка смириться со своей долей? Ее передернуло от этой мысли. Хотя хуже, конечно, было бы остаться в «Часовне». Мика взглянула на Пастора. Вот он разливает крепкую для рабочих за длинным столом – шесть рюмок рабочим и одну себе. Руки дрожат, жидкие волосы траурной вуалью свисают с потного, похмельного лба. Пастор пил не меньше завсегдатаев своего кабака – не один раз, отработав вечернюю смену, Мика помогала ему добраться до дому.

Вдруг раздался приглушенный гудок с ткацкой фабрики через дорогу, призывая рабочих вернуться к своим станкам. Большая часть посетителей поднялись и шаткой походкой направились к выходу. Не потому, что все они работали на ткацкой фабрике, – гудок означал, что уже одиннадцать, а значит, обеденный перерыв закончен для всех – как для строителей, так и для работников ремесленных мастерских. Народ потянулся к дверям, но там началась давка: в кабак вошел человек огромного роста и перегородил проход.

Сердце подпрыгнуло у Мики в груди.

– Вальдемар! – воскликнула она.

Это действительно был Вальдемар Хофф. Мика не видела его с самой зимы, когда они вместе расследовали дело Ночного Ворона.

– Фрёкен Оборванка, – пробасил Вальдемар, пожимая Микину руку так, как будто это один из его сослуживцев-полицейских. – Я заглянул в приют, но повстречал твою злобную начальницу, которая ненавидит всех вокруг. Она грозилась меня прикончить, если я немедленно не исчезну. К счастью, дети надоумили меня, где тебя искать.

Мика рассмеялась:

– Амелия ненавидит не всех вокруг, а только вас.

– Спасибо, я это заметил, – сказал Вальдемар и сел за столик поближе к стойке. Хорошо еще, я привык, что меня недолюбливают. Если кто-то проявляет ко мне расположение, я чувствую себя не в своей тарелке.

– Кстати, вы не голодны? – спросила Мика.

Скривившись, Вальдемар схватился за живот.

– Спасибо, для обеда, пожалуй, еще рановато. Но от пива не откажусь.

Он указал на стул напротив.

– Можем поговорить?

Мика вопросительно посмотрела на Пастора. Тот буркнул что-то невнятное и исчез на кухне. Он не любил полицейских, а Хоффа особенно. Мика вытерла кружку и налила пива. Вальдемар тут же схватил ее и отпил большой глоток.

– Как поживает Люцифер? – спросила Мика.

– Да ну его, – фыркнул Вальдемар. – Я его взял, чтобы он охотился. А недавно прихожу домой и вижу: на столе сидит крыса и жрет хлебную корку. Великий охотник тем временем развалился на моей кровати и дрыхнет без задних ног. Впрочем, наверно, он просто постарел.

«Не только он», – про себя отметила Мика. Последний раз они виделись зимой, и уже тогда Вальдемар казался немного потрепанным. Сейчас же он напоминал старое пугало, которое простояло на пашне всю зиму. Лицо выглядело так, как, по представлениям Мики, выглядит обратная сторона луны: суровый пейзаж, покрытый вечным полумраком. Волосы и борода всклокочены, глаза красные, от одежды и тела исходит глубоко въевшийся запах пота. Вальдемар допил последний глоток, пивная пена застряла в бороде, как пена морская в пучке водорослей. Мике вдруг показалось, что он пришел сюда не из-за нее.

– У вас ко мне какое-то дело? – осторожно спросила она. – Или просто пить захотелось?

Вальдемар вытер рот.

– Вообще-то, да, у меня есть к тебе дело, – ответил он. – После того что случилось зимой, начальство меня недолюбливает, хотя наши отношения и раньше, конечно, были так себе. Меня не увольняют и не понижают в должности, но поручают последнее время одну ерунду: слежку или разбор мелких преступлений. Так они вроде как за мной приглядывают, но к большим делам не подпускают.

– Мелкие преступления? – повторила Мика. – Что это значит?

– В основном драки и мелкие кражи, – ответил Вальдемар. – Весной их число возрастает, потому что люди больше времени проводят на улице. Но кое-что все-таки необычно. В этом году слишком уж много карманных краж. А когда грабят простых горожан, то народ начинает выказывать недовольство в адрес полицейского начальства. Поэтому я и пришел – хотел спросить, не слыхала ли ты что об этом.

Мика нахмурила лоб:

– А почему вы думаете, что я могу что-то об этом знать?

– Многие свидетели говорили, что видели на месте преступления малолетних преступников, – ответил Вальдемар. – Иначе говоря, детей.

Мика похолодела.

– А я тут при чем?

Вальдемар многозначительно посмотрел на нее.

– Ты же не дурочка, фрёкен Оборванка, – сказал он. – Думаю, ты понимаешь, что я имею в виду. Я никого не обвиняю. Просто будь начеку. У некоторых моих сослуживцев руки так и чешутся поймать воришку-карманника. И они наверняка дадут волю своей дубинке, прежде чем отправить воришку в тюрьму. Никто не станет затевать расследование из-за того, что кому-то из беспризорников сломали руку или разбили нос.

– Я не знакома с беспризорниками, – коротко ответила Мика. – Но если что-то услышу, я вам сообщу.

– Отлично, – сказал Вальдемар. – Ты знаешь, где меня найти.

Он надел шляпу и положил на стол две монетки – пять и два эре. Потом кивнул в сторону кухни и тихо спросил:

– Не обижает тебя?

– После той беседы он меня больше не бил.

Вальдемар расплылся в улыбке.

– Если что, ты только свистни. Я с ним с удовольствием еще потолкую.

Мика улыбнулась. Они оба знали, почему Пастор перестал ее бить. Это была не совсем беседа.

Когда Вальдемар ушел, Мика незаметно сунула два эре в ботинок. И хорошо, что поторопилась: стоило Пастору услышать, что дверь захлопнулась, как он высунулся из кухни:

– А за пиво легавый заплатил?

– Да, без сдачи, – ответила Мика, показывая пятиэровую монету и демонстративно опуская ее в кассу.

Брать чаевые Пастор ей не позволял. Бывало, в конце рабочего дня даже обыскивал ее карманы.

– Вот скряга, – проворчал Пастор, запирая кассу. – Всех посетителей нам распугает. Ладно, принимайся за полы.

Дождь прекратился, как раз когда Мика собралась уходить. Ей было немного не по себе. Конечно, она не думала, что Оссиан способен на воровство. Но слова Вальдемара все равно не шли из головы. Чем занимаются приютские дети, когда прогуливают уроки?

В дверях она встретила Нильса.

– Оссиана нет, – возбужденно объявил он.

– Я знаю, – сказала Мика. – Ты с ним попрощался?

– Его нет, – нетерпеливо повторил Нильс. – Этот Санделиус приехал за ним, но Оссиан исчез. Он сбежал.

У Мики по спине поползли мурашки.

– Где Амелия? – резко спросила она.

Нильс пожал плечами:

– Не знаю.

– А Руфус?

– Я его сегодня не видел, – ответил Нильс. – У Францена, наверно.

Мика бросилась в большую спальню, но там никого не было. Она уже хотела бежать дальше, но вдруг заметила кое-что странное. Все кровати были аккуратно заправлены, только ее подушка лежала поверх одеяла. Посторонний человек не обратил бы на такую мелочь особого внимания, но Амелия всегда строго следила, чтобы постели заправляли как следует, не то в белье со стен заползут клопы. Мика огляделась. Убедившись, что она одна, подняла подушку. Из наперника выпало что-то круглое.

Это была позолоченная табакерка Оссиана.

Глава 5

– Я не знаю, где он, – огрызнулась Кристина.

– Ты это уже говорила, – терпеливо напомнила ей Мика.

Кристина сжала губы, словно боясь, что слова сами собой, против ее воли посыплются изо рта.

– Вы же вместе сбегали с уроков, – продолжала Мика. – Что вы делали?

Щеки у Кристины задрожали, как будто она вот-вот расплачется. Но она быстро взяла себя в руки, и взгляд снова стал твердым.

– А что будет, если я не скажу? Ты меня ударишь?

Мика онемела. Когда замешательство отступило, на его место пришла ярость. Она встала и в упор посмотрела на Кристину.

– Я понимаю, почему ты так говоришь, – выкрикнула она. – Но я тебя никогда не била. И если ты знаешь, где находится Оссиан, то скрывать это безответственно, потому что ему может грозить опасность.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла. Едва удержавшись, чтобы не хлопнуть дверью.

В коридоре перед отделением для малышей стояла Амелия. Увидев перекошенное лицо Мики, она ахнула:

– Что она сказала?

– Она что-то знает, это точно, – ответила Мика. – Но я не смогла ничего из нее вытянуть.

Амелия устало вздохнула:

– Что ж, значит, ничего не поделаешь.

– Как это? – удивилась Мика. – Мы же должны найти его. Вы сами сказали, что наша задача – не допустить, чтобы дети оказались на улице.

– Мы за него больше не отвечаем, – ответила Амелия.

Мика не могла поверить своим ушам.

– Не отвечаем? Но ведь Оссиан еще ребенок, он…

Амелия строго зыркнула на нее, и Мика осеклась.

– Может, он и ребенок, но он сделал свой выбор, – медленно разъяснила Амелия. – У него был шанс попасть в семью, но он предпочел улицу. У нас нет ни времени, ни возможности разыскивать его. К тому же приют – не тюрьма, мы никого насильно не держим. Если кто хочет жить на улице, мы не можем этого запретить.

– Оссиан не хотел жить на улице, – в отчаянии возразила Мика.

Перед глазами промелькнули воспоминания: Королевский туннель, Ночной Ворон и дети, которые прятались там вместе с ним. Тощие, распухшие от голода, перепуганные до смерти, со следами полицейских побоев и крысиных укусов на телах.

– Надеюсь, он и сам это осознает, – сказала Амелия. – И если осознает, вернется. В таком случае нам надо будет принять разумное решение.

– Вы хотите сказать, что ему, возможно, нельзя будет остаться в приюте?

– Это должно послужить уроком для других детей, – спокойно объяснила Амелия. – Жить в приюте – это привилегия. Нужно определиться, чего ты хочешь, а не бегать туда-сюда.

Мика покачала головой. Она отказывалась понимать то, что пыталась ей сказать Амелия. И все же понимала.

– Но погоди, всему свое время, – сказала та и неуклюже похлопала ее по плечу. – Сейчас я пойду и поговорю с Кристиной.

Мика осталась в коридоре. Ей вдруг стало ужасно одиноко. Почему все так вышло? Ведь раньше и Оссиан, и Кристина ей всегда доверяли. Она решила пройти через отделение для самых маленьких, чтобы навестить Нору.

В спальне словно висела тонкая дымка: приятный кисло-сладкий запах, запах малышей. Нора не спала. Глаза были усталые, но, как только она увидела Мику, ее личико расплылось в беззубой улыбке, а ножки задергались.

– Иди ко мне, – прошептала Мика и, взяв Нору, села на стул кормилицы.

Нора была такая красивая, когда ее принесли в приют. С тех пор она подурнела, кожа покрылась язвочками и укусами вшей. Ей едва исполнилось два месяца, но она уже не была пухленьким младенцем. Мика подозревала, что ее недокармливают. Но если сказать об этом кормилице, то есть риск, что дальше все будет только хуже. Нора кашлянула, тельце напряглось, и Мика почувствовала рукой тоненькие ребра. «Только не разболейся, – подумала она. – Только не сейчас».

Мика долго сидела, уткнув нос в ее макушку. Дыхание малышки успокоилось, она начинала засыпать, как вдруг раздался чей-то голос:

– Вот она.

Мика подняла голову и увидела в дверях Эдвина. С ним был мальчик ее возраста, который довольно беззастенчиво разглядывал ее.

– Это ты – Мика? – с сомнением спросил он.

– Да. А ты сам кто такой?

– Я Карстен, – ответил мальчик и выпрямился. – Я работаю в полиции, выполняю разные поручения. Меня послал полицейский Хофф. Он просит тебя немедленно явиться в управу на Мюнтгатан.

– Зачем?

Мальчишка переводил взгляд с Норы на перепачканное платье Мики: она не успела переодеться с тех пор, как вернулась домой.

– Узнаешь, когда придешь, – безразлично ответил он.

Мика аккуратно опустила Нору в кроватку. А потом подошла к мальчишке и в упор посмотрела на него.

– Мы поступим вот как, – мягким голосом ответила она. – Беги к полицейскому Хоффу и передай, что у меня есть и другие дела. Можешь добавить, что если ему что-нибудь нужно, то пусть оторвет от стула свой жирный зад и придет сам.

Улыбка на лице Карстена застыла, глаза испуганно забегали.

– Или же говори, в чем дело, – добавила Мика. – Быстро.

Ответ последовал немедленно, как удар плетки:

– Полиция схватила парня, который отказывается называть свое имя. Полицейский Хофф полагает, что ты, возможно, знаешь его.

Глава 6

Туннель вел из полицейской управы на Мюнтгатан, 4, в следственную тюрьму на набережной Норрстрёмс-странд. Стук подкованных сапог по каменному полу эхом гулял между стенами.

– Его взяли с поличным у Центрального вокзала, – сказал Вальдемар, которому приходилось идти согнувшись, чтобы не стукнуться головой об потолок. – В отчете сказано, что он обчищал карманы пассажиров, пока другой мальчик отвлекал их внимание. Второй преступник, судя по всему, сбежал.

В конце туннеля была массивная деревянная дверь. За ней находилось небольшое помещение с письменным столом, за которым сидел страж, охранявший кутузку. По обе стороны – две тяжелые решетки. За каждой виднелся коридор с узкими железными дверями.

– Что, еще одна воровка? – спросил страж, глядя на Мику. – Смотрю, вы всерьез решили очистить город от всяких отбросов. Но эту-то, наверное, в дамское отделение?

Вальдемар помрачнел.

– В том, что касается настоящей полицейской работы, эта девочка поопытнее тебя, – злобно буркнул он. – И я бы не советовал называть моих гостей, а также заключенных отбросами.

Тюремщик покраснел, как помидор, и, заикаясь, принялся оправдываться, но Вальдемар перебил его:

– Мы пришли увидеть мальчика, которого поймали сегодня после полудня.

– Конечно-конечно, – пролепетал тюремщик и загремел ключами.

– Как ты уже знаешь, он отказался назвать свое имя, – объяснил Мике Вальдемар, пока они шли по коридору. – Это, конечно, не мешает нам еще подержать его за решеткой, но я подумал, что ты могла бы взглянуть на него, прежде чем его отправят дальше.

– А что с ним будет? – спросила Мика, чувствуя, как от беспокойства свело живот.

– Воспитательная колония, – прямо ответил Вальдемар. – Скрубба или Бона. Но где бы он ни оказался, это изменит его жизнь навсегда.

Они остановились возле черной железной двери. Тюремщик разыскал нужный ключ в связке.

– Когда закончите, просто повесьте замок в петлю, – сказал он.

Дверь со скрипом открылась. Микино сердце билось так, как будто у нее в груди стучал молот. Камера была крохотная, меньше, чем в Лонгхольмской тюрьме. Из мебели – только узкая койка. На койке сидел худой мальчик с темными вьющимися волосами. У Мики чуть ноги не подкосились от облегчения. Это был не Оссиан.

Мальчик глядел на посетителей из-под челки. На верхней губе спеклась кровь, на левой скуле вздулась красная шишка. Мика узнала его, это был один из ребят, которые катались зайцем на телегах с пивными бочками возле площади Уксторьет.

– Он не из приюта, – сказала она Вальдемару. – Я не знаю, как его зовут.

А потом обратилась к мальчику.

– Ты знаком с Оссианом из Городского приюта? – спросила она. – Ты его не видел в последнее время?

Мальчик покосился на Вальдемара и покачал головой. Поняв намек, Вальдемар покинул камеру.

Когда они остались одни, мальчик откинул челку со лба и посмотрел на Мику.

– Ты можешь больше не искать Оссиана, – сказал он.

– Почему ты так говоришь? – спросила Мика.

– Он не вернется, – ответил мальчик. – Он – один из избранных.

Мика нахмурилась:

– Избранных для чего?

– Не знаю, – ответил мальчик. – Она называет их Семьей.

– Кто она?

Мальчик раздраженно скривился и поднес палец к губам.

Мике стало стыдно – она говорила слишком громко. Мальчик подался вперед, посмотреть, далеко ли Вальдемар.

– Ты его знаешь? – с надеждой спросил он. – Ты можешь вытащить меня отсюда?

Мика покачала головой.

– Но я могу договориться, чтобы тебя больше не били, – сказала она.

Мальчик задумался. Потом устало кивнул.

– Ее зовут Генриетта, – сказал он. – Но лучше держись от нее подальше. Случалось, дети пропадали. Это все, что мне известно.

– Почему ты скрываешь свое имя? – спросила Мика.

Мальчик слабо улыбнулся.

– Это легавые думают, что скрываю. Я им говорил, что меня зовут Кнут, что у меня нет фамилии. Но они мне не верят.

Злость стучала у Мики в висках.

– Я потолкую с ними, – пообещала она.

Кнут осторожно потрогал свой нос и поморщился от боли.

– Что со мной будет? – тихо спросил он. – Мне никто ничего не говорит.

– После суда тебя отправят в воспитательную колонию, – ответила Мика. – Поначалу будет тяжело, но ты справишься. У тебя будет еда и крыша над головой. А когда освободишься, разыщи меня. Я – Мика из Городского приюта. Запомнишь?

Кнут кивнул:

– Запомню.

Прежде чем дверь камеры захлопнулась, Мика увидела, как он лег на койку, подтянув колени к груди, как делают маленькие дети, когда им холодно.

– Надо же, сколько всего вам надо было обсудить, – многозначительно сказал Вальдемар, когда они шли по туннелю обратно.

– Его зовут Кнут, – сказала Мика. – Просто Кнут. Можете распорядиться, чтобы его больше не били?

– Обещаю, его больше не тронут, – сказал Вальдемар.

* * *

Когда они вернулись в управу, Вальдемар плюхнулся на стул у своего рабочего стола, больше напоминающего брошенное сорочье гнездо. Гору неразобранных бумаг венчала недоеденная сосиска, сверху все это было посыпано черным пеплом трубочного табака.

– Вообще-то я хотел навести тут порядок, – извиняясь, сказал он.

– Хотели, но, видно, не слишком, – сказала Мика. – Вы не могли бы мне помочь?

– Если это в моих силах, – ответил Вальдемар. – А в чем дело?

Мика опустила руку в карман и протянула ему табакерку Оссиана.

– Я бы хотела знать, что это за узор.

Вальдемар взял табакерку. В его корявых ручищах она казалась совсем крошечной. Внимательно изучив крышку, он приподнял одну бровь.

– Похоже на фамильный герб, – сказал он. – Не редкость в аристократических семьях. Это как-то связано с карманными кражами?

– Надеюсь, что нет, – ответила Мика. – Но на всякий случай лучше проверить.

С поразительной ловкостью Вальдемар разыскал среди хлама на столе листок какой-то особенной тонкой бумаги. Порывшись в выдвижном ящике, достал оттуда тоненький уголек. Потом наложил листок на крышку табакерки и стал быстро-быстро водить угольком по бумаге, пока на ней не проступила копия рисунка.

– Я сообщу тебе, если что-то разузнаю, – сказал он и вернул табакерку Мике.

– Можете послать своего мальчика на побегушках, если не будет сил дойти, – предложила Мика.

И едва увернулась от уголька, который полетел в ее сторону.

Мика шла домой через площадь Мюнтторьет, пытаясь собрать воедино мысли, роящиеся в голове. «Люди, которым есть до меня дело, – сказал тогда Оссиан. – Настоящая семья».

Быть может, все это просто странное совпадение. Но у Мики было неприятное чувство, что тут кроется нечто большее.

Глава 7

За столом во время завтрака было тесно, хотя одно место пустовало. Никто из детей не хотел занять место Оссиана. Вместо этого они сгрудились, пихая друг друга локтями, так что каша выплескивалась из чашек.

– Я думаю, Оссиан живет на колокольне Святой Клары, – задумчиво проговорил Аксель, макая в кашу кусок хлеба. – Как уродливый звонарь из Нотрдрама.

– Недерхамна, – поправил его Нильс.

– Нотр-Дама, – вздохнула Лина. – Уши надо мыть.

Мика покосилась на Кристину. Та сидела с невозмутимым видом.

– А я думаю, что он превратился в птицу, – сказал Эдвин. – Когда я утром проснулся, на карнизе сидела сорока.

– Сорока – это к несчастью, – сообщила Маргит. – Это значит, что ты умрешь.

Эдвин побелел.

– Хотите послушать последние новости с «Веги»? – прервала их беседу Амелия и разложила на столе газету.

– Да! – закричала Маргит. – И про путешественника Нордстрёма.

– Норденшёльда, – уточнила Амелия, ища нужную страницу. – Ешьте свою кашу и постарайтесь не болтать, если это вообще возможно.

Она нацепила на нос очки и начала читать вслух:

Как мы писали ранее, экспедиция «Веги» возвращается домой и в данный момент находится в Копенгагене. Ученый Норденшёльд стал первым мореплавателем, прошедшим под парусом весь так называемый Северо-Восточный проход. Говорят, что помимо результатов своих многочисленных научных открытий участники экспедиции доставят сенсационные дары тех земель, где они побывали. Рассказывают, к примеру, что, сойдя на берег в Японии, Норденшёльд встретился с самим императором Мэйдзи. Уже сообщалось, что собранная в путешествии коллекция будет представлена на выставке в Королевской библиотеке. Но прежде состоится торжественное чествование «Веги», как только она войдет в Стокгольмский порт и экипаж спустится на набережную Стрёмкайен. На праздник приглашаются все жители Стокгольма!

Амелия свернула газету, и за столом повисла напряженная тишина.

– «Все жители Стокгольма», – медленно повторил Аксель.

– Это мы, – констатировала Маргит, и глаза ее округлились. – Мы приглашены на праздник!

За столом началось черт-те что, и Амелия уже пожалела, что решила почитать им вслух.

– Пожалуйста, можно мы пойдем на праздник? – попросил Эдвин.

– Весь приют не может пойти одновременно, – решительно заявила Амелия. – Но поживем – увидим, «Вега» будет стоять у причала не один день.

Мика ничего не сказала, но она бы тоже очень хотела пойти. Хотела бы увидеть барк, который добрался до самой Японии и застрял во льдах между Сибирью и Аляской. Сама она за всю свою жизнь даже из Стокгольма не выезжала.

– Руфус сегодня у Францена, – сказала Амелия, когда со стола было убрано. – Так что тебе придется самой натаскать дрова в кухню.

Мика закатила глаза. Каким-то загадочным образом Руфус всегда умудрялся забыть о своих самых обычных обязанностях. Она взяла дровяную корзину и пошла во двор. Зато так приятно, что у них снова есть дрова! Чтобы не замерзнуть насмерть, пока городские заставы были закрыты, они чуть не пустили на растопку мебель. Когда Мика открыла дверь дровяного сарая, внутри что-то зашуршало, и возле колоды для колки дров мелькнул голый хвост. Мика решительно опустила корзину на землю и стала накладывать в нее дрова – по два полена за раз. Вдруг она увидела такое, что чуть не завопила от ужаса, – между стеной и поленницей торчал жуткий крысиный хвост, толстый, как черенок метлы. Но она тотчас догадалась, что ей просто привиделось в темноте. Хвост оказался обрывком веревки. Мика потянула за нее, та подалась, Мика потянула еще, но веревка все не кончалась. Она уже вытянула несколько метров, и тут вдруг веревка будто за что-то зацепилась. Мика дернула посильнее, и на пол вывалилось тяжелое железное ядро. Это было ядро трубочиста, которое Руфус брал, чтобы отбивать сажу в дымоходе. Но что оно делает здесь, в сарае? Немного поразмыслив, Мика свернула веревку и положила ее вместе с ядром обратно за поленницу. Надо будет спросить Руфуса сегодня вечером. Наверняка у него найдется какое-нибудь странное, но, как всегда, логичное объяснение.

Корзина, конечно, получилась слишком тяжелая. Мике пришлось волочить ее за собой по коридору. У входа в кухню она остановилась перевести дух. И тут уголком глаза увидела, как кто-то прошмыгнул в сторону прихожей. В следующий миг хлопнула входная дверь, и под окном пробежала Кристина. Нельзя было терять ни минуты. Мика помчалась по коридору. На ходу она схватила пальто и накинула на голову косынку, тщательно заправив под нее волосы.

Кристина, похоже, знала, куда идет. Она целенаправленно шагала на юг по Дроттнинггатан, а потом свернула налево на Уденсгатан. Мика держалась на расстоянии, чтобы та ее не заметила. На площади Брункеберг Кристина остановилась и обернулась, но к счастью, между ними как раз проезжал извозчик. Прячась за ним, Мика припустила через площадь и на южном ее конце юркнула в какую-то дверь. Из своего укрытия она видела, как Кристина исчезла в сводчатом каменном парадном на Геркулесгатан, 2.

Мика растерялась. Дом на Геркулесгатан был большой и помпезный, войти туда одна она бы не посмела. К тому же она не знала, на какой этаж поднялась Кристина. В конце концов Мика решила ждать. Немного пройдя по улице Лилла-Ваттугатан, она остановилась в тени, на той стороне, откуда хорошо был виден весь квартал. Мимо большого водоразборного фонтана, украшавшего центр площади, кружили почтовые кареты и извозчики. Время от времени кто-то из кучеров останавливался, позволяя своей лошади напиться. Минут через двадцать дверь дома номер два по Геркулесгатан открылась и на улицу вышла девочка. В красивой голубой накидке и с такого же цвета бантом в волосах. Хотя Мика не знала детей из этого района, девочка показалась ей до странного знакомой. Секунда, и Мика поняла почему. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Это была Кристина.

Мика быстро отвернулась, сделав вид, будто что-то рассматривает в витрине. В стекло она увидела, как Кристина прошла у нее за спиной и свернула на Мальмторьйсгатан. Мика поправила косынку и двинулась за ней. Они пересекли площадь Густава Адольфа и вышли на мост Норрбру. Мика почувствовала, как вся съеживается. В это время суток Норрбру принадлежал богатым людям, господам в шляпах и дамам, прячущимся под зонтиками от весеннего солнца. Кристина направлялась к торговым рядам на мосту, длинному зданию, вмещавшему все, от скорняжных мастерских до ювелирных лавок и парикмахерской. Какой-то мужчина придержал дверь, и Кристина скрылась внутри. Мика никак не могла пойти за ней, ее бы немедленно вышвырнули на улицу. Она попыталась хоть что-то разглядеть через стекло витрины, но Кристины видно не было.

И тут из толпы на мосту послышались громкие голоса. В другом конце торговых рядов как будто разворачивалось некое представление. Мика пошла туда и встала, укрывшись за пролеткой. Отсюда ей прекрасно были видны все выходы из торговых рядов. У лестницы, спускавшейся к Хельгеандсхольмен, стояла высокая темноволосая женщина в платье такого же голубого цвета, что и накидка у Кристины. Толпа, похоже, наблюдала именно за ней. Рядом с женщиной был установлен круглый деревянный диск высотой с нее саму. По краю к нему были прикреплены игральные карты. Женщина подняла руки и что-то крикнула, но ее слова потонули в аплодисментах публики. Мика влезла на спицу на колесе пролетки, как на ступеньку, чтобы разглядеть получше. Теперь она видела, что рядом с деревянным диском стоит мальчик, худой и темноволосый, одетый в белую рубашку и брюки с подтяжками. Мика чуть не свалилась на землю от удивления – это был Оссиан! Вскоре из торговых рядов вышла Кристина, неся на локте маленькую корзинку.

Женщина подала знак Оссиану, и он закрутил деревянное колесо. Потом протянула руку Кристине, и та подала ей нож. Ловким движением женщина метнула нож в колесо, и острие попало в одну из карт. Публика ахнула, а женщина вновь сдержанно протянула руку, готовясь повторить фокус. Так она пронзала одну карту за другой, к превеликому восторгу публики. Но со своего места на другом конце улицы Мика видела, что в то же время в толпе происходит и какое-то другое действие. Пока женщина метала ножи, Оссиан обходил зрителей. Он протискивался между нарядными дамами и господами, и никто не обращал на него никакого внимания. Один раз он остановился поговорить с девочкой его возраста, но потом снова исчез среди тростей и юбок. Однако, когда последний нож вонзился в пиковый туз в центре колеса, Оссиан вдруг снова очутился возле женщины. Они вместе поклонились, принимая аплодисменты. Кристина тем временем обходила публику с корзинкой, собирая пожертвования и любезно приседая в книксене за каждую монетку. Все вместе это напоминало хорошо отрепетированный танец.

Пары расходились, довольные представлением, чтобы продолжить свою воскресную прогулку, но Мика не могла двинуться с места. Ее трясло. От осознания того, что она только что видела, ее мутило.

Этого просто не может быть.