Читать книгу: «Взыскующие знания»

Name: Взыскующие знания
Author: Ю. Л. Полунов
ISBN: 978-5-91419-526-4

Шрифт:

Несколько замечаний, предваряющих книгу

Люди, которых Бог избирает орудием своих великих предназначений, обыкновенно полны противоречий и таинственности; он дает им и совмещает в них достоинства и недостатки, здравые мысли и заблуждения, величие духа и слабости, и эти люди, озарив современный им мир блеском своих дел и судьбы, сами остаются для всех неведомыми под покровом своей славы.
Франсуа Пьер Гийом Гизо (1787–1874)

Лежащая перед читателем книга состоит из отдельных эссе, посвященных дням и трудам ряда ученых, инженеров, врачей и педагогов XXVII веков. Их высоко ценили современники, их достижения сохранялись в памяти двух-трех последующих поколений, а затем о них вспоминали все реже и реже, их слава тускнела, и знаменитые в прошлом имена постепенно покрывались дымкой забвения. Современные авторы, если и вспоминают их, то мимоходом, несколькими строчками – мол, жил когда-то такой-то, обнаружил (предложил, изобрел) то-то и то-то – и все! А между тем, многие из этих полузабытых искателей знания были интереснейшими людьми, отмеченными огромным творческим даром: общими для них были ненасытная любознательность, огромное трудолюбие, научная или техническая всеядность, необоримое стремление поделиться – со школьной или университетской кафедр, с амвона ли, со страниц ли книг – сделанными открытиями, изобретениями и явившимися им откровениями. Конечно, неумолимый поток времени сделал неактуальными большинство их достижений, но совершенный ими вклад в развитие идей не может быть забыт, тем более что многие из этих идей впоследствии подхватили и переработали великие строители здания европейской науки.

Ведь не покажется же нам картина ночного неба полной, если на ней будут сиять только звезды первой величины?

При выборе героев книги я руководствовался следующими соображениями.

Во-первых, повторюсь, полученные ими результаты должны быть весомы и достойны более подробного описания, нежели «скороговорочные» упоминания.

Во-вторых, жизнеописания большинства героев книги должны отсутствовать в отечественной литературе.

И, наконец, в-третьих, этими героями должны быть люди неординарные, порой вовлеченные в бурные, а иногда и трагические события.

Так главными персонажами книги стали:

– пастушок из маленькой французской деревушки Орийяк, бенедиктинский монах Герберт (ок.945–1003) – выдающийся педагог, религиозный и политический деятель, занявший в конце жизни папский престол под именем Сильвестра II;

– религиозный подвижник, автор метода «отыскания всяческих истин», изобретатель прообраза логической машины, философ, поэт и писатель, арагонский дворянин Раймунд Луллий (ок.1435–1513);

– Джамбаттиста делла Порта (ок.1535–1615) – итальянский аристократ, физик, химик, естествоиспытатель, философ, адепт магических наук, замечательный комедиограф и плодовитый сочинитель научных и околонаучных трактатов;

– английский врач Эндрю Борд (ок.1490–1549) – монах, врач, первый европейский диетолог, путешественник, тайный правительственный агент и автор нескольких интересных сочинений;

– валлиец Роберт Рекорд (ок. 1512–ок.1558) – еще один медик, закончивший жизнь в долговой тюрьме, но успевший написать первые на английском языке учебники по точным наукам;

– шотландский барон Джон Непер (1550–1617) – математик-любитель, изобретатель логарифмов и замечательных счетных устройств;

– друг Непера, лондонский профессор геометрии и астрономии Генри Бригс (1561–1630), предложивший десятичные логарифмы и ставший одним из ведущих математиков-практиков своего времени;

– универсальный гений английского Возрождения Томас Гэрриот (ок.1580–1621), не публиковавший свои труды, но в наши дни занявший место в одном ряду с такими титанами науки как Декарт, Галилей и Кеплер и другие;

– нидерландский инженер Корнелис Якобзон Дреббель (ок.1572–1633), изобретший и построивший действовавшую подводную лодку, систему автоматического регулирования, открывший кислород и многое другое;

– дипломат и сотрудник шпионского ведомства при Оливере Кромвеле сэр Сэмюел Морленд (1625–1695), в силу жизненных обстоятельств ушедший с государственной службы и достигший замечательных успехов как изобретатель различных приборов и водяных насосов;

– и, наконец, скромный сельский священник Уильям Отред (ок.1573–1660), математик-любитель, воспитавший многих выдающихся ученых, автор замечательного учебника по алгебре и изобретатель круговой логарифмический линейки.

Книга адресована широкой читательской аудитории, и, в целом, не требует от читателя подготовки, выходящей за пределы школьных курсов. Я старался не «грузить» книгу формулами, подробными описаниями машин и приборов, но, сознаюсь, это не всегда мне удавалось. Не премину, однако, процитировать известного историка и философа Робина Д. Коллингвуда: «Чтение любых историй требует определенного терпения, более или менее вознаграждаемого удовольствием». Хочу надеется, что время, затраченное на чтение этой книги, компенсируется хотя бы скромным удовольствием.

Поелику было возможно, я старался использовать в приведенных биографиях «бытовые штрихи», ибо, как утверждал Плутарх, «…не всегда в самых славных деяниях бывает видна добродетель или порочность, но часто какой-нибудь ничтожный поступок, слово или шутка лучше обнаруживают характер человека…».

Книга написана от первого лица, поскольку «называть себя в печатных изданиях «мы» имеет право только президенты, редакторы и больные солитером» (Марк Твен).

Работая над рукописью, я обращался к многочисленным литературным источникам, а также к ранее написанным мною книгам, и старался следовать Даниилу Заточнику, который «..яко пчела, падая по различным цветам и совокупляя медвяны сот, … по многим книгам набирая сладость словесную и разум, и совокупих аки умех…». Читателю судить, насколько автор «умех совокупих», и я буду искренне признателен всем, кто не сочтет за труд сообщить мне по адресу ylp@krasno.ru свои замечания и указания на допущенные неточности и другие погрешности.

Своим появлением книга обязана многим людям, но в первую очередь я хочу выразить искреннюю признательность Игорю Александровичу Савкину, подвигнувшему автора на работу и одарившему удовольствием общения с ним, профессору Валерию Владимировичу Шилову и д. и. н. Александру Юрьевичу Полунову, оказывавшим мне бесценную помощь на всех этапах работы, и, конечно, Нине Алексеевне Полуновой – первому читателю, суровому и неподкупному критику моих книг.

Глава I
Герберт из Орийака, или Пастушок, ставший римским Папою

Блажен муж, иже во злых совет не вхождаше,
Ниже на пути грешных человек стояше,
Ниже на седалищах восхоте седети
Тех, иже не желают благо разумети…

Симеон Полоцкий (1628–1680)

Герберт и дьявольщина

Помните, зачем Воланд приехал в Москву? Совершенно верно: чтобы познакомиться с «подлинными рукописями чернокнижника Герберта Аврилакского десятого века».

Михаил Афанасьевич Булгаков был далеко не первым писателем, «повязавшим» дьявола и Герберта из Орийяка – одного из образованнейших людей своего времени, выдающегося педагога, политического и церковного деятеля, занявшего в конце жизни престол св. Петра. На протяжении первых пяти столетий после смерти Герберта не менее ста сочинителей пытались объяснить его необычайную ученость и фантастическую карьеру связью с потусторонними силами¹. Пожалуй, больше других дал волю фантазии англосаксонский монах Уильям, живший в XII веке в аббатстве Малмсбери, графство Уилтшир. В своей «Царственной книге, или о Деяниях королей английских» он утверждал, что Герберт в молодости отправился в Севилью, где за большие деньги обучился у некоего арабского мудреца искусствам вызывать тени умерших, понимать пение птиц и читать по звездам как по книге. Но это показалось ему недостаточным. Подпоив наставника, Герберт с помощью дочери мудреца, которую он сделал своей любовницей, похитил у него книгу всех тайных премудростей и бежал из города. Протрезвев, сарацин² бросился в погоню, но Герберт узнал об этом по звездам и повис под мостом над водой. Растерявшийся преследователь повернул, было, назад, но беглец неосторожно обнаружил себя, и погоня продолжилась. Наконец, Герберт добрался до берега несуществующего моря, отделявшего Испанию от Франции, и чтобы перебраться через него, заключил договор с дьяволом, который и перенес Герберта на себе через море (неясно, однако, взял ли он с собой во Францию любовницу и книгу премудростей).

В дальнейшем благодаря покровительству дьявола, с которым Герберт любил играть в кости, он стал римским папою (рис. 1–1). Как-то раз он поинтересовался у своего нечистого патрона, долго ли ему, Герберту, осталось жить. Дьявол ответил, что он умрет после того, как побывает в Иерусалиме. Ответ очень обрадовал Герберта, так как у него не было намерения посетить Святой город. Но дьявол схитрил. Однажды, когда Герберт возносил молитвы в римской базилике Святого Креста в Иерусалиме, налетела стая ворон и коршунов, папа почувствовал внезапную слабость и истолковал это как знамение близкого конца. Он потребовал, чтобы в церковь принесли постель и, собрав кардиналов, признался, что много лет «сотрудничал» с дьяволом. Далее он велел после своей смерти отрубить у трупа руки и язык – те части тела, которыми более всего грешил, положить останки на колесницу из сырого дерева, запряженную белой и черной лошадьми, и похоронить там, где они сами собой остановятся. Лошади остановились у собора св. Иоанна на Латеранском холме – здесь папа и нашел успокоение. На мраморном надгробии его могилы нанесли эпитафию, начинавшуюся словами: «Под сим камнем покоятся бренные члены Сильвестра, оторый восстанет при звуке [трубы Судного дня], возвестившей о приходе Господа». Средневековые хронисты утверждали, что молитва на могиле давало отпущение грехов, правда, только на несколько дней.

Рис. 1–1 «Сильвестр II и дьявол» (из средневековой рукописи).

Так в кривом зеркале фантазии бенедиктинского монаха отразились подлинные события жизни одного из замечательнейших людей Средневековья.

Но давайте по порядку.

Начало

В живописной долине реки Иордань, в той части юга центральной Франции, что издавна зовется Овернью, лежит городок Орийяк. В середине Х века он состоял из нескольких десятков домишек, сложенных из грубого, почти необработанного камня. В одном из таких убогих жилищ около 945 года в семье бедного, но свободного крестьянина Агильберта родился сын, получивший при крещении имя Герберт (по другим данным будущий римский папа увидел свет в деревне Беллиак, расположенной ниже Орийяка по течению Иордани).

Крестьянские дети рано познают цену хлеба насущного, и мальчик в самом нежном возрасте начал помогать отцу: собирал валежник и хворост для очага, пас гусей и овец, охранял от зверьков огород. Да и мать, которая хлопотала по дому, днями не вставала из-за примитивного ткацкого станка и шила из грубого полотна одежды для домочадцев, также нуждалась в его помощи. Однако большая часть из того, что удавалось вырастить или выходить отцу и изготовить матери, шла в виде дани сеньору. Поэтому мясо редко появлялось на крестьянском столе, и почти круглый год семья Агильберта довольствовалась похлебкой из репы, черным хлебом, овечьим сыром и оливками. Несколько раз в году – в мае, когда отмечали приход весны, и осенью – после сбора оливок, винограда и приготовления вина – монотонность крестьянской жизни прерывалась короткими праздниками. Тогда в Орийяке появлялись бродячие актеры, которые ходили по канату, демонстрировали дрессированных животных, жонглировали и, аккомпанируя себе на лютне, ребеке или органиструме³, нараспев рассказывали о смелом и мудром короле Шарлемане (Карле Великом) и властелине мира Цезаре. Иногда, разгоряченные молодым вином и музыкой, они пускались в пляс, лихо кружась в огненной эстампиде (старинный провансальский танец). На Пасху и Рождество крестьяне приглашались в расположенный неподалеку от городка монастырь, где монахи разыгрывали для них миракли.

Монастырь был основан графом Геральдом⁴ Орийякским, членом знатной и богатой галло-римской семьи. Он родился около 855 года в родовом замке Сен-Этьен, в детстве много и тяжко болел, и это печальное обстоятельство кардинально повлияло на его жизнь: «проводя немало времени в постели, – пишет биограф графа, – он предавался размышлениям и молитвам и принял решение посвятить себя служению Богу». После смерти отца, став владельцем огромного земельного надела в окрестностях Орийака, Геральд продолжал поражать окружающих своим благочестием, набожностью и скромностью: одевался как простой мирянин, довольствовался скудной пищей, ежедневно вставал затемно, чтобы не пропустить заутреню, помогал, как мог, беднякам, калекам и больным… Но Геральд не остался бы в анналах церковной истории, если бы не совершил главного дела своей жизни: после паломничества в Рим употребил имеющиеся у него средства на строительство неподалеку от родового замка монастыря, открытого в 895 году и через пятнадцать лет ставшего местом последнего успокоения его основателя (впоследствии канонизированного католической церковью).

При монастыре была школа, где обучались дети мирян из окрестных деревень и oblati – мальчики, которые, готовясь к пострижению, постоянно жили в обители⁵. Одним из учеников школы около 963 года и стал Герберт. Наверное, Агильберт не без колебаний отдал сына в монастырь: семья не только лишалась рабочих рук, но и вообще надолго расставалась с мальчиком, так как в течение всего времени обучения будущему монашку запрещалось покидать монастырские стены и видеться с родителями. В один прекрасный для Герберта день семья пришла в монастырь, аббат написал от имени безграмотного Агильберта прошение, освятил в монастырской церкви хлеб и вино и вознес надлежащую молитву. Затем он обернул руку мальчика прошением, наложил сверху кусок хлеба и смочил его вином. Считалось, что после свершения такого обряда Герберт посвящен Богу и принят в школу.

Герберт учится

В течение первых трех лет мальчики в монастырской школе изучали, в основном, латынь – этот франка лингва⁶ Средневековья, на котором зубрили духовные тексты и церковные песнопения, писали богословские и научные трактаты и возносили молитвы. Учились читать в школе буквослогательным методом, основанным на механическом запоминании, и поэтому длительным и трудным. Начинали с алфавита: схоластик (монастырский учитель) называл букву, а ученики хором повторяли за ним услышанное. Затем переходили к отдельным слогам и словам. Для письма использовали восковые таблички – дощечки с углублениями, заполненными воском, и палочки из кости или металла, заостренные с одного конца и заканчивавшиеся шариком с другого (такие палочки называли стилем). Заостренным концом стиля писали, а другим, заглаживая воск, исправляли ошибки или стирали сделанную запись. Почерк вырабатывали, копируя одну за другой буквы из фразы Adnexique globum zephyrique fraeta kanna secabant, фразы бессмысленной, но содержащей все буквы алфавита. Каждый день записывали и запоминали несколько слов из латинского словаря, повторяя их хором.

Спустя некоторое время после начала обучения приступали к зубрежке молитв и текстов церковных гимнов, зачастую не понимая их смысла. «Духовную» зубрежку сочетали со «светской», заучивая афоризмы, такие как, например, «Леность – мать всех пороков», «Чти родителей своих», «Покупай не то, что нужно, а без чего нельзя обойтись – что не нужно, то всегда на один час и слишком дорого». Они извлекались из сочинений писателя и государственного деятеля Марка Порция Катона-старшего (234–149 до н. э), олицетворявшего собой высочайшие гражданские добродетели в римской истории. Параллельно с заучиванием слов и текстов oblati получали первое представление о латинской грамматике – слогах, ударениях, стопах, риторических фигурах, частях речи, склонениях и спряжениях.

Каким, наверное, отдохновением после унылой зубрежки юным школярам казались уроки пения! Детей обучали антифону – песнопению, которое исполнялось двумя хорами или солистом и хором. Мелодии духовных песен для каждого дня в году содержались в специальных книгах (антифонариях) и записывались так называемым невменным письмом⁷, которое состояло из различных значков (черточек, точек, запятых и тому подобных) и их комбинаций, которые помещались над словесным текстом. Впрочем, это письмо не определяло точной высоты звука и лишь напоминало поющим уже известную им мелодию, предварительно напетую учителем.

В середине третьего года обучения приступали к освоению литургической литературы – церковных книг, основанных на библейских текстах (Евангелиарий, Бревиарий, Псалтирь и других). Так постепенно, понемногу, овладевали дети латынью, и она уже начинала заменять им родной провансальский язык даже в повседневных разговорах.

Когда языковая подготовка была закончена, переходили к изучению основного курса, включающего septem artes liberals (семь свободных искусств): грамматику, риторику, диалектику, арифметику, геометрию, астрономию и музыку. Чтобы вкратце рассказать об этих искусствах, нам придется сначала побеспокоить тени трех отцов средневековой педагогики: Капеллы, Боэция и Кассиодора.

Писатель, философ и ритор⁸ Марциан Минней Феликс Капелла в первой половине V века н. э. написал трактат «О бракосочетании Филологии и Меркурия», в котором в аллегорической форме говорилось о свадебном торжестве во дворце Юпитера, расположенном на Млечном пути. Все персонажи трактата – олицетворения отвлеченных сил и понятий: бог Меркурий (греческий Гермес) – познавательной способности, Филология и ее служанки – соответствующих научных дисциплин; кроме того, в трактате действовали персонифицированные Справедливость, Бессмертие и так далее. Самому бракосочетанию посвящены первые две «книги» (части), последующие отданы повествованию о семи свободных науках, которые совокупно назвались Капеллой disciplinae cyclicae, то есть энциклопедией.

Аниций Манлий Северин Боэций (480–524) – «последний римлянин», крупнейший деятель светской образованности Средневековья, философ, переводчик и комментатор Аристотеля, а также магистр оффиций⁹ в правительстве остготского государя Теодориха Великого (451–526), основываясь на книге Капеллы, впервые разделил искусства на две группы. В первой из них – тривии (trivium, трехпутье) – было собрано гуманитарное знание (грамматика, риторика, диалектика). Вторая группа – квадривий (quadrivium, четырехпутье) – объединяла точные науки (арифметику, геометрию, астрономию и музыку, которая рассматривалась как математико-эстетическая дисциплина).

Наконец, современник Боэция Флавий Магн Аврелий Кассиодор (ок. 487–ок. 578) – писатель и ученый, а сверх того – хитроумный придворный и бессменный секретарь Теодориха Великого, успешно избежавший не только кинжала или яда, но и болезней, и поэтому перешагнувший девяностолетний рубеж своей жизни, в книге «Об искусстве и дисциплинах свободных наук» окончательно закрепил деление искусств на две группы и показал, что знание septem artes liberals необходимо для понимания Священного писания.

Изучение грамматики сводилось к освоению краткой теории словесности, к чтению и анализу сочинений римских классиков и церковных книг. Сначала ученикам давались понятия о трех главных родах поэзии: драматической, повествовательной и смешанной. Драматическая поэзия делилась на трагическую, комическую, сатирическую и мимическую; повествовательная – на ангелитическую, историческую и дидактическую; смешанная – на героическую (Гомер) и лирическую (Гораций). Затем схоластик читал текст (lectio) и давал объяснения, которые складывались из грамматического комментария (littera), первоначального объяснения текста (sensus) и его дальнейшего анализа (sententia). Просодию – учение о стихотворных размерах и ритмах – изучали на примерах, заимствованных из Вергилия и Овидия. Практическая часть курса заключалась в толковании некоторых неясных мест в Священном писании и сочинениях на сюжеты из Библии и Житийной литературы.

Знание риторики – матери красноречия – было необходимо при подготовке к чтению проповедей на заданную тему, а также при составлении по имеющимся образцам (formulae) различных юридических бумаг – официальных писем, завещаний, грамот (в связи с чем учеников знакомили с основами римского и канонического прав).

Диалектика (логика) заключалась в методах отыскания истин посредством дискуссий, в искусстве логического рассуждения и его языкового выражения. Знание диалектики ценилось очень высоко, так как она должна была подготовить будущих клириков¹⁰ (духовных лиц) к диспутам на религиозные темы, защите церковных догматов и опровержению ересей.

Основой изучения точных наук были сочинения Боэция, англосаксонского монаха-бенедиктинца Беды Достопочтенного (672–735)¹¹, основателя средневекового энциклопедизма севильского епископа Исидора (560–636)¹² и ирландца Алкуина (ок.735–804) – выдающегося средневекового мыслителя, приглашенного Карлом Великим к императорскому двору и возглавившего просветительское движение, которое в истории именуется Каролингским Возрождением.

В курсе арифметики обучали началам письменного счета (с помощью римских цифр, так как индо-арабская нумерация еще не была известна в Европе) и, главным образом, счета на пальцах. Трудолюбивый Беда – о себе он говорил, что всегда либо учился, либо учил, либо сочинял¹³ – в трактате «О счислении» подробно изложил способы представления на пальцах различных чисел вплоть до миллиона (!). Арифметика была необходима также для мистического толкования чисел, встречающихся в Священном писании. Алкуин, например, утверждал, что число существ, созданных Богом, есть шесть, так как шесть – число совершенное (оно равно сумме своих делителей: 1,2,З); 8 – число с недостатком, так как сумма его делителей 1+2+4<8 (по этой причине вторичным своим происхождением человечество обязано числу 8: таково число душ, бывших в Ноевом ковчеге).

Геометрия сводилась к решению элементарных задач, встречающихся в землеустройстве, а также включала в себя некоторые, порой весьма фантастические сведения о различных странах, землях и населявших их народах.

Астрономия была предметом, с помощью которого, прежде всего, определялисрокинаступленияхристианскихпраздников. Так, вычислениедней празднования Пасхи основывалось на совпадении солнечного и лунного времен каждые девятнадцать лет. В курсе астрономии излагали сведения о созвездиях, Знаках Зодиака и обучали определять время восхода и захода светил с помощью простейшей астролябии (старинный астрономический инструмент).

Рис. 1–2. В скриптории (из средневековой рукописи)

Основным и, пожалуй, единственным руководством при изучении последнего искусства квадривия было «Наставление к музыке» Боэция. Музыка – это учение о гармонии, о мере, о пропорциональных соотношениях, о числах, на которых основаны музыкальные модуляции. Даже космос построен на принципах музыкальной пропорциональности: отношения между семью небесными сферами равны отношениям, выражающим музыкальные интервалы. «Тот является музыкантом, – учил «последний римлянин», – кто приобщился к музыкальной науке, руководствуясь точными суждениями разума, посредством умозаключений, а не через исполнение…».

Конечно, постижение семи свободных искусств теми, кто посвятил себя служению Богу, было не самоцелью: оно лишь подводило ученика к восприятию высшей для клирика мудрости, заключенной в теологии. Поэтому, штудируя искусства, Герберт усиленно изучал в монастырской библиотеке Жития святых и патристику (труды отцов церкви). А в пятнадцать лет, приняв монашеский чин, и сам начал переписывать рукописи в скриптории – монастырской мастерской письма (рис. 1–2).

Так в учебе, молитвах и трудах провел Герберт в монастыре почти полтора десятка лет. Это были, наверное, самые счастливые годы его жизни. Аббат монастыря Гаральд покровительствовал одаренному юноше и был для него скорее другом, чем суровым наставником. Поэтому в критических ситуациях (а в них Герберт нередко оказывался в дальнейшем), он мысленно или письменно обращался за советом к настоятелю: «Я не знаю ничего лучшего из того, что Божество дало смертным, чем друзья. Счастлив день, счастлив час, когда мне было дозволено узнать человека, одно лишь воспоминание о котором заставляет меня забыть обо всех моих горестях. Если бы я мог чаще видеть его, я был бы намного счастливее. Сейчас … положение мое достаточно высокое. Но слепая судьба, которая правит миром, бросает меня в глубокую тьму, направляя мой путь из одной крайности в другую. Лицо моего друга остается запечатленным в сердце моем. И я говорю, что этот друг – мой господин и отец Гаральд, чей совет был бы для меня всем и вся».

Повезло Герберту и со схоластиком – братом Раймундом, «человеком высокого происхождения и весьма образованным». Ему, видимо, удалось счастливо избежать внутреннего конфликта в восприятии религиозной и классической (языческой, с точки зрения богословов) литературы, конфликта, терзавшего многие умы Средневековья. Сторонники аскетического течения, зародившегося в знаменитом бургундском монастыре Клюни и направленного на всяческое очищение монастырской жизни, считали изучение римских классиков делом богопротивным. Так, св. Одон Клюнийский (ок.878–942) называл Вергилия «прекрасным сосудом, наполненным отвратительными змеями». Раймунд же, по словам Герберта, «излучал двойной свет религии и науки». Будучи человеком глубоко религиозным, он сумел привить своим ученикам уважение и любовь к знаменитым латинянам, и эта любовь не оставляла Герберта в течение всей жизни. «Если я и обладаю некоторыми знаниями, – писал он через много лет монастырской братии, – то после Бога я обязан этим Раймунду в большей степени, чем кому-либо другому». Но насколько высок был уровень знаний, полученных за годы учебы Гербертом?

В Средние века, как никогда в века иные, этот уровень зависел от многих субъективных факторов: учености и педагогического мастерства схоластиков, богатства монастырской библиотеки, возможности заимствования манускриптов из других монастырей и так далее. Брат Раймунд был знатоком церковной и классической литературы, но не более того, и поэтому предметы квадривия излагались им на самом примитивном уровне; библиотека монастыря не принадлежала к числу известных книгохранилищ, да и находился он вдали от крупных образовательных центров Европы. Поэтому можно предположить, что, усвоив то, что смог преподать ему брат-наставник, и то, что он почерпнул из библиотечных рукописей, Герберт всячески стремился к дальнейшему продолжению образования. Но для этого ему пришлось покинуть родину, и в течение несколько лет приобретать новые знания в соседней стране.

В испанской марке

Весной 967 года монастырь в Орийяке во главе небольшой свиты посетил граф Барселоны Борелл II, фактический правитель испанской марки – пограничной зоны, лежавшей между Пиренеями и рекой Эбро. Созданная императором Карлом Великим (747–814), марка соседствовала с Кордовским халифатом и служила форпостом защиты империи от вторжений мусульман.

Доподлинно неизвестна причина, приведшая Борелла в монастырь. Скорее всего, набожный граф, находившийся во Франции по личным или государственным делам, по пути домой сделал в Орийяке остановку, чтобы поклониться мощам св. Геральда. Настоятель же монастыря, узнав от Борелла, что в его стране есть весьма ученые люди, в совершенстве овладевшие искусствами, посоветовался с братией и уговорил графа взять с собой Герберта. Он, по-видимому, полагал, что молодой монах, поднабравшись мудрости в одной из монастырских библиотек марки, по возращении на родину упрочит авторитет Орийякского аббатства. Поскольку монах, принявший обет, должен был навсегда остаться в избранном монастыре (stabilitas loci – так назывался этот обычай), Герберту потребовалось специальное разрешение (licentia) аббата, чтобы присоединиться к свите Борелла. Он впервые покинул замкнутый мирок монастырской обители, впервые, на четвертый день пути, увидел большой город – это была Тулуза, где благочестивый граф снова сделал остановку для молитв. Как непохож был Тулузский собор на скромную монастырскую церковь Святых Петра и Климента! Дух захватывало от золотых распятий, украшенных драгоценными камнями, серебряных потир, канделябров и курильниц, резных крестов и плит из слоновой кости, от шитой золотом ризы архиепископа. Вот оно, величие Церкви, служению которой он, Герберт, посвятил свою жизнь!

На одиннадцатый день путники пересекли Пиренеи и добрались до городка Риполь, расположенного в красивейшей долине близь подножья горы Канигу у границы с Францией. Здесь находился бенедиктинский монастырь св. Марии Рипольской, основанный в 879 году графом Барселоны Вифредом I Волосатым (ум. 897) и славившийся богатейшим собранием сочинений теологов и римских классиков, а также книг по искусствам квадривия. Борелла и Герберта поджидал Аттон – епископ города Вик, находившегося примерно в 60 км к северу от Барселоны и в одном дне пути от монастыря. Его заботам граф и поручил Герберта. Епископ ранее бывал в Кордове, где познакомился с трудами арабских ученых (переведенными на латынь), и поэтому обладал выдающимися для того времени познаниями в области точных наук. Арабский мир тогда был несравненно более просвещенным, чем европейский: если, например, самое крупное европейское книжное собрание едва ли насчитывало тысячу книг, то Кордова, столица Кордовского халифата, могла похвалиться библиотекой, хранившей почти полмиллиона рукописей (а всего в халифате было семьдесят библиотек).

Здесь следует напомнить, что в VII–VIII веках арабы, сплотившись под зеленым знаменем пророка Магомета, покорили Персию, Среднюю Азию, Ирак, Афганистан, Египет и всю северную Африку, Палестину, Сирию, часть Индии, Малой Азии и Закавказья и большую часть Пиренейского полуострова, которую завоеватели¹⁴ называли Андалусией. В результате этих воен сложилось монолитное теократическое государство – Багдадский халифат, из которого позднее выделился самостоятельный Кордовский халифат. Правители халифатов всячески поощряли развитее наук и искусств в подвластных землях, и на огромной территории возникла новая культура, которая достигла небывалого расцвета в IX–XI веках. В то время, как Европа переживала интеллектуальный упадок, в мусульманских странах расцветали философия, математика, астрономия, историография, лингвистика, химия, медицина, фармакология, техника, литература, архитектура, ваяние и живопись. Правители халифатов, борясь с иноверцами, не запрещали своим ученым пользоваться знаниями, заимствованными из книг греческих, индийских, китайских авторов. Более того: халифы щедро оплачивали перевод этих книг на арабский язык, которые затем переводились европейцами на латынь (равно как переводились и оригинальные арабские трактаты). Благодаря такой двойной «трансформации», Европа открыла для себя естественнонаучные, математические и философские труды великих греков (греческий язык в Средние века был почти забыт).

Можно предположить, что именно в монастыре св. Марии Рипольской Герберт познакомился с рукописью, в которой неизвестный нам римский автор описал счетный прибор, называвшийся «абак». Но почти наверняка можно утверждать, что в одной из книг монастырской библиотеки Герберт впервые увидел арабские цифры, которые монахи использовали неохотно, полагая, что это некие магические знаки язычников. И, как знать, может быть, именно тогда у Герберта и возникла идея использования арабских цифр в абаке, идея, навсегда оставившая его имя в истории счетной техники. К сожалению, никаких подробностей о пребывании Герберта в марке не сохранилось (если не считать упоминания его ученика Рихера о том, что Герберт «учился у Аттона математике много и с успехом»). Это породило впоследствии многочисленные и совершенно безосновательные рассказы о поездках орийяксого монаха в Кордову и Севилью («за знанием»).

Прошло три года, и Герберт, надо думать, в достаточной мере усвоил новые для себя сведения. Но тут еще одна счастливая случайность дала ему возможность завершить образование и обрести связи, которые сыграли огромную роль в его жизни. Дело в том, что после завоевания большей части Пиренейского полуострова маврами, марка в духовном отношении оказалась зависимой от архиепископа Нарбонны – города в юго-западной части Франции, неподалеку от Пиренеев. Желая укрепить власть и авторитет правителей марки, Борелл вознамерился создать для нее отдельное архиепископство в Вике. С этой целью в 970 году он вместе с Аттоном и Гербертом отправился в Рим к папе Иоанну ХШ.

С грустью покидал Герберт страну, где в ученье провел несколько беззаботных лет, где приобрел не только новые знания, но и новых друзей – Гуарина (ставшего впоследствии аббатом монастыря св. Михаила), Бонифилия (будущего епископа графства Жирона, входившего в марку), барселонского архидьякона и переводчика Лупитуса (со всеми ими Герберт впоследствии активно переписывался). Он, по-видимому, нисколько не торопился возвращаться в Орийяк, и если бы не стечение обстоятельств, никогда бы не пересек Пиренеи в обратном направлении. По крайне мере Рихер придавал поездке в Рим, которая, в конце концов, привела Герберта во Францию, провиденциальное значение: «но когда Провидение пожелало возжечь свет в покрытой мраком невежества Галлии, оно навело графа и епископа на мысль совершить паломничество в Рим. Приготовив все необходимое, они отправились в путь и взяли с собой вверенного им юношу».

Впрочем, не только Галлия, но и вся Европа коснела тогда «во мраке невежества». Бессилие королевской власти, произвол сеньоров, невежество духовенства также гибельно влияли на состояние образованности, как и набеги норманнов, венгров и сарацинов. Не говоря уже о том, что среди мирян было ничтожно мало грамотных и что за недостатком таковых приходилось отказываться от письменного ведения судопроизводства, но и духовенство – главный хранитель знания, покровитель и источник просвещения в Средние века – также имело крайне низкие образовательный ценз и нравственный уровень. Многие клирики не знали латыни и не понимали читаемых ими молитв; другие вели себя непристойно, пьянствовали, открыто женились (иногда на своих родных сестрах); порой во главе монастырей вставали богатые миряне, которые являлись сюда со своими женами, детьми, вооруженной охраной и охотничьими собаками. Обнищавшие монахи поневоле уходили из монастырей на заработки, а, возвращаясь, приносили с собой все мирские пороки. И какая уж тут наука – среди полной нищеты, под руководством аббатов, которые не знают «Отче наш». Какая наука, если один из прелатов католической церкви на обвинение в невежестве и нежелании постичь античное наследство отвечал, что «викарии Петра и его ученики не желают иметь учителем ни Платона, ни Вергилия, ни Теренция, ни остальных скотов-философов, которые, гордо летая, как птицы по воздуху, погружаясь в морскую глубину, как рыбы, и блуждая повсюду, как бараны, описали всю землю». Недаром раннее Средневековье с легкой руки префекта Ватиканской библиотеки Чезаре Баронио (1538–1607) уже много лет историки именуют «темными веками». И лишь монастырские и кафедральные школы были тем оазисом, где поддерживался огонь знания.

В Италии

Поездка в Италию доставила огромную радость Герберту. Маленькие опрятные zenachodia – странноприимные дома при монастырях, в которых останавливались путники, приветливые лица жизнерадостных, общительных итальянцев, голубое и безоблачное, несмотря на декабрь, небо – все внушало ему уважение к этой благодатной земле. Повсюду виднелись развалины амфитеатров, акведуков, храмов и портиков – немых свидетелей былого величия и могущества Римской империи. Стоявшие вдоль дорог многочисленные святыни, древние и новые, у которых Борелл и его спутники задерживались на непременную молитву, напоминали о том, что по этим старым дорогам христианство шло в Roma caput mundi (Рим – главу мира)…

В Вечный город Борелл со своей свитой прибыли в конце года. Дожидаясь аудиенции у папы, они возносили молитвы в римских соборах и знакомились с городом, каждый камень которого говорил о высочайшей культуре латинян. В середине января 971 года Борелл, Аттон и Герберт были, наконец, приглашены в Латеранский дворец¹⁵. Папа благосклонно отнесся к просьбе графа и велел своему секретарю подготовить бумаги, возвышающие Аттона до сана архиепископа. От внимания Иоанна ХIII не ускользнула необычная для Италии того времени ученость скромного спутника графа и епископа, и он попросил Герберта еще раз посетить дворец для подробной беседы. Зная, что император Оттон I очень дорожит учеными людьми, папа поспешил известить его о прибытии в Рим молодого, но замечательно образованного человека, и к тому же – знатока математики. Император немедленно приказал во что бы то ни стало задержать Герберта в Италии, дабы возложить на него заботы по воспитанию и обучению своего сына и наследника. Воля Оттона I была передана Бореллу, и тому ничего не оставалось, как подчиниться (что он и сделал с большой неохотой). Граф вернулся в Испанию один, поскольку в августе 971 года на обратном пути в Вик Аттон был смертельно ранен в стычке с сарацинами и умер на руках у Борелла. Герберт же был вскоре представлен папой Оттону I, который прибыл со своим двором в Рим на Рождество.

Императору было в то время около шестидесяти лет. Рослый, очень сильный физически, Оттон I был сыном короля Восточно-Франкского королевства¹⁶ Генриха I Птицелова, представителя саксонской династии.

В молодости он получил соответствующее его положению воспитание, овладев семью «рыцарскими искусствами» – верховой ездой, плаванием, владением копьем, мечом и щитом, фехтованием, охотой, игрой в шахматы, искусством слагать стихи и под собственный аккомпанемент петь мадригалы в честь прекрасных дам. Неизвестно, насколько Оттон I преуспел в этом последнем искусстве, хотя, по-видимому, романтических историй в его жизни было немало. Юношей он увлекся дочерью славянского князя, содержавшегося с семьей в качестве заложников в Германии, и их незаконнорожденный сын стал впоследствии архиепископом Майнца.

Отмечена рыцарской романтикой (впрочем, с сильной примесью политических амбиций) и история второго брака Оттона I. После скоропостижной смерти 22 ноября 950 года юного короля Италии Лотаря Прованского его соперник Беренгарий, маркграф Ивреи (области в Северной Италии), «человек жестокий и алчный, за деньги продававший правосудие», захватил престол; он и его сын были объявлены королями и коронованы в церкви св. Михаила в Павии, древней столице лангобардских королей. Молодую же вдову Лотаря Адельгейд заключили в одну из крепостей на севере Италии, ибо она имела не меньше прав на престол, чем маркграф и его сын. Хронист так писал о ее заточении: «Безвинно схваченная, Адельгейд подверглась всевозможным мучениям, будучи остриженной, битой кулаками и ногами и, наконец, заключенной в мрачную темницу с единственной служанкой…». Однако через четыре месяца сторонники королевы прорыли подземный ход, через который Адельгейд удалось бежать. Ей чудом удалось уйти от погони, которую возглавлял сам Беренгарий, и она обратилась за помощью к Оттону I, потерявшему в 946 году свою первую жену Эдгит, дочь английского короля. Перспектива женитьбы на двадцатилетней вдове, которая была почти вдвое моложе его, представлялась Оттону весьма заманчивой, но еще более привлекательным был «благородный повод» захватить и включить в свои владения Итальянское королевство.

Разбив войско Беренгария и женившись на Адельгейд, Оттон I провозгласил себя королем Лангобардии, а вскоре смог осуществить свою давнюю мечту – возродить империю Карла Великого: 2 февраля 962 года в римской церкви св. Петра папа Иоанн ХIII возложил корону римских императоров на голову Оттона I, который еще при жизни был прозван Великим. Так по словам современного историка «из недозрелого германского феодализма было воссоздано государственное образование, получившее впоследствии столь же громоздкое и неуклюжее, сколь и неточное название Священной Римской империи германской нации». В территориальном отношении Оттоновская империя уступала империи Карла Великого и включала только Германию и отдельные области Италии.

Императрица Адельгейд (с древнегерманского ее имя переводится как Благородство и Борьба) была весьма образованной женщиной, и если до женитьбы на ней Оттон I не умел ни читать, ни писать, то после бракосочетания под ее влиянием, хотя и с трудом, овладел этими «неблагородными» искусствами. По примеру Карла Великого он начал приглашать к императорскому двору выдающихся ученых из разных стран, таких, как знаток арабской культуры Иоанн Горзский, историк, дипломат и знаток греческого языка Лиутпранд Кремонский, известный собиратель рукописей римских классиков Стефан Наваррский и других. Герберт стал, таким образом, еще одним «интеллектуальным приобретением» Оттона I.

Бóльшую часть 971 года двор провел в Равенне, где и началась преподавательская деятельность Герберта. Его ученик – шестнадцатилетний Оттон II – к этому времени и сам был увенчан императорской короной. Этот невысокий рыжеволосый юноша заботами отца уже неплохо знал латынь, так что между учителем и учеником произошло сближение как раз на той почве, на которой в то время было легче всего сблизиться с Гербертом, – на почве науки.

Оттон I мечтал женить сына на греческой царевне, поскольку видел в этом браке признание византийцами Западной Римской империи и императорского достоинства за собой и за своим сыном и, кроме того, юридическое закрепление за империей южно-итальянских земель. Добиться такого признания от василевса¹⁷ Никифора Фоки, волевого, талантливого полководца и политика было почти невозможно, но Оттон I все же направил в июне 968 года Лиутпранда Кремонского (ок. 922–9720) в Константинополь просить для сына руки порфирородной царевны Анны, четырехлетней падчерицы Фоки. «Но, – как пишет историк, – василевс считал непозволительно дерзким само намерение северного варвара породниться с византийским императорским домом, равно как и его притязания на императорский титул и владения в Южной Италии». Лиутпранд привез из Константинополя послание, в котором были сформулированы заведомо неприемлемые территориальные требования (вплоть до уступки Равенны и Рима), и Оттон I начал военные действия против византийцев. «Итальянская компания» приносила успех то одной, то другой стороне, при этом оба войска жестоко разоряли и безжалостно уничтожали ни в чем не повинное мирное население. Неизвестно, как долго бы продолжалась эта резня, если бы Никифор Фока в ночь с 10 на 11 декабря 969 года не был предательски убит заговорщиками, во главе которых стояли супруга императора и ее любовник, Иоанн Цимисхий. Последний занял императорский трон (на правах родственника убиенного) и возобновил брачные переговоры с «северным варваром». Они были утомительными и неторопливыми, но, в конце концов, стороны пришли к обоюдному согласию: в конце 971 года глава немецкой церкви архиепископ Кельна Герон с большой свитой отправился в Константинополь за невестой Феофано, племянницей Цимисхия, а 14 апреля следующего года Иоанн ХIII совершил в Риме обряд бракосочетания и короновал новобрачную императорской короной.

На этом торжестве Герберт познакомился с архиепископом Реймса Адальбероном, сыгравшим огромную роль в его жизни. Адальберон, принадлежавший к знатному лотарингскому роду, был энергичным и прекрасно образованным церковником и тонким политиком, приложившим немало сил для укрепления императорской власти. Предметом особой его заботы были школы архиепископства, и поэтому он очень гордился архидьяконом Реймского собора, большим знатоком диалектики Геранном.

Двор Оттона I был весьма мобилен: пробыв в Риме до начала мая, семья императора направилась в Равенну, затем в июле переехала в Милан, а в начале сентября – в Павию. В одном из этих городов и произошла встреча Герберта и Геранна. Они сразу прониклись уважением друг к другу и поняли, что сотрудничество обогатит каждого из них углубленным знанием тех из семи свободных искусств, в которых они еще недостаточно продвинулись к совершенству: Герберт мог узнать много нового у Геранна по части диалектики и, в свою очередь, поделиться с ним приобретенными в Испании сведениями из математики. Жажда знания была так сильна в Герберте, что ни выгоды его нового положения, ни блеск императорского двора не могли изменить его твердого намерения продолжить учебу. Это свидетельствует, что он действительно любил науку и занимался ею ради нее самой, а не с целью и надеждой со временем использовать свои знания для приобретения материальных благ. К тому же переход от монашеской кельи ко дворцу Оттона был слишком резок и свершился слишком стремительно, чтобы изменить вкусы, привычки и стремления Герберта. Поэтому он уговорил императора разрешить ему следовать за Геранном в Реймс, цветущий культурный и торговый центр в Лотарингии. В свите Оттона I они спустились вниз до долины Рейна, здесь в конце 972 года расстались с императорским двором и повернули на запад, в Лотарингию.

На кафедре в Реймсе

Так Герберт стал схоластиком кафедральной школы при Реймском соборе. Кафедральные школы были, как правило, богаче монастырских школ и считались престижнее последних. Дело в том, что императоры из саксонского дома в борьбе с герцогским сепаратизмом опирались на церковную аристократию, и поэтому аристократы светские – в надежде на скорую и удачную карьеру своих отпрысков – охотнее посылали своих детей именно в кафедральные школы, находившиеся под покровительством епископов и архиепископов. Реймская школа пользовалась достаточно высоким авторитетом в Европе: при соборе было пять скрипториев и богатая библиотека (еще более крупное собрание рукописей хранилось в монастыре св. Ремигия, расположенном в двух милях от Реймса). Адальберон давно мечтал заполучить в Реймс крупного ученого: «Пока он думал об этом, размышляя, как усилить величие своей школы, сам Господь направил ему Герберта», – пишет Рихер. Вскоре архиепископ убедился в том, что высокая репутация Герберта как знатока наук вполне заслужена и сделал его caput scholae (главой школы). Более того, он поселил Герберта в своем доме, возложив на него обязанности личного секретаря. Возглавляя реймскую школу, Герберт приложил немало усилий для того, чтобы сделать ее лучшей в Европе, и добился своего. Из различных стран в Реймс стекались студенты и клирики, чтобы послушать знаменитого схоластика и поучиться у него. «Имя славного ученого, – говорит Рихер – разнеслось не только по Галлии, но распространилось и между народами Германии, оно перешагнуло Альпы и разлилось в Италии до Тирренского и Адриатического морей» (рис. 1–3).

Рис. 1–3. На лекции в Реймской школе (из средневековой рукописи).

Рихеру мы обязаны сведениями о преподавательской деятельности Герберта, которая продолжалась в Реймсе почти пятнадцать лет. Сын состоятельного феодала, он был не самым выдающимся учеником Герберта, но много лет учился, а затем работал в Реймской школе в качестве ассистента caput scholae.

Согласно Рихеру Герберт читал в школе все предметы тривия и квадривия, исключая грамматику, причем, во противу правил, начинал свой курс не с риторики, а с диалектики, используя «Введение к Категориям Аристотеля» греческого философа Порфирия в переводе и обработке римского грамматика и философа Гая Мария Викторина¹⁸, а также Аристотелевы «Категории», «Об истолковании» и «Топику», переведенные и прокомментированные Боэцием. Герберт разъяснял своим ученикам понятия категорий, суждений, силлогизмов, диалектических заключений, говорил о родах, видах, отличиях существенного от случайного и так далее.

«Когда, – продолжает Рихер, – он пожелал направить своих студентов от подобных занятий к изучению риторики, то воплотил на практике свою убежденность в том, что ораторским искусством невозможно овладеть без предварительного знания способов выражения мыслей, которые приняты в поэзии… Поэтому он читал и объяснял им книги поэтов Вергилия, Стация и Теренция, а также сатириков Ювенала, Персия и Горация, равно как поэта и историка Лукана¹⁹. После того как ученики познали сочинения этих авторов и овладели их стилем, он начинал обучать риторике».

Чтобы они как можно быстрее овладели этим искусством, Герберт изготовил особую «таблицу риторики» на двадцати шести листах пергамена, расположенную в две колонки. Он говорил, что эта таблица, без сомнения удивительная для невежд, весьма полезна для трудолюбивых учеников, так как разъясняет им тончайшие и неясные правила риторики и закрепляет их в памяти. Но даже изложив аудитории основные законы красноречия, следуя Аристотелю, Герберт не считал свою миссию выполненной: он вверял учеников помощнику, который проводил с ними диспуты на различные темы. При этом, как пишет Рихер, caput scholae требовал от диспутантов «естественности в аргументации», что, по его мнению, было вершиной красноречия.

Отсюда можно сделать вывод, что Герберт целенаправленно готовил своих студентов к церковной или государственной деятельности, считая ораторское искусство важнейшей компонентой образования. «Я не тот человек, – писал он аббату Экберту из Тура, – чтобы отделять полезное от достойного. Напротив, я, как и Цицерон, всегда пытался их соединить… Я неизменно полагал, что в равной степени важно изучать как науку достойной жизни, так и науку красноречия. Для тех, кто не обременен государственными заботами, умение достойно жить более важно, чем умение хорошо говорить, но для нас обе науки равнозначны. Чрезвычайно важно уметь убедительно излагать свои мысли, чтобы благозвучием красноречия остановить неистовство введенного в заблуждение духа…».

«Обучая математике, – продолжает свой рассказ хронист, – он начинал с арифметики, которая является первой частью этой науки». По складу мышления Рихер был, по-видимому, гуманитарием, и поэтому ограничился лишь одним абзацем, рассказывая о том, как Герберт учил своих слушателей умножать и делить многозначные числа на абаке. Впрочем, мог ли он представить, что именно этот инструмент и правила счета на нем обеспечат Герберту известность и славу в грядущих поколениях и что через тысячу лет уровень цивилизации в значительной степени будет определяться электронными наследниками абака?

Происхождение термина «абак» в точности не установлено. Большинство историков производят его от семитского корня; согласно этому толкованию абак – это дощечка, покрытая слоем пыли. На ней острой палочкой проводились линии и какие-нибудь предметы, например, камешки или палочки, размещались в получившихся колонках по позиционному принципу. Сложение и вычитание на абаке выполнялись добавлением или изъятием камешков, умножение и деление – как повторные сложения и вычитания соответственно.

С абаком были знакомы в древности и египтяне, и греки, и римляне. Историки полагают, что, например, в Грецию абак был завезен финикийцами и стал там «походным инструментом» греческих купцов. Значения, приписываемые камешкам в колонках, обычно сообразовывались с соотношениями различных денежных единиц. Историк Полибий, желая съязвить, писал: «Придворные – как камешки на счетной доске; захочет счетчик, и они будут стоить один халк, а захочет – так и целый талант». В Древнем Риме абак назывался calculi, или abaculi, и изготовлялся из бронзы, камня, слоновой кости и цветного стекла. Слово calculus означает «галька», «голыш». От него произошло позднейшее латинское calculatore (вычислять) и наше калькуляция. Сохранился бронзовый римский абак, на котором calculus передвигались в вертикально прорезанных желобках. Внизу помещали камешки для счета до пяти, а в верхней части имелось отделение для камушка, соответствующего пятерке.

Прошло много веков и вид абака изменился. Рихер рассказывает, как Герберт заказал мастеру, изготовлявшему щиты, кожаную счетную доску, разделенную на двадцать семь колонок, а также велел сделать тысячу жетонов из рога и нанести на каждый из них одну из девяти арабских цифр, от единицы до девяти. Знака нуля Герберт не знал, да он и не нужен был при счете на абаке, так как заменялся пустой колонкой.

Существовал и другой вариант абака, который описал в XI веке ученик Герберта парижанин Бернелэн (рис. 1–4). Это была гладкая доска, посыпанная голубым песком и разделенная на тридцать колонок. Три колонки отводились для дробей, а прочие объединялись по три в девять групп. Сверху колонок были дуги, которые назывались пифагоровыми (arcus Pytagori), так как изобретение абака приписывалось Пифагору. Колонки повторно помечались наверху слева направо буквами C (centum – сто), D (decem – десять) и S или M (латинское singularis или греческое монас – единица). Жетоны с цифрами Бернелэн именовал апексами (от латинского apex, одно из значений которого – письмена). Вскоре к известным апексам добавился еще один жетон – кружок с точкой внутри. Его называли сипос (от греческого псефос – камешек, жетон) и использовали как метку для памяти, передвигая вдоль колонок в процессе счета.

Рихер утверждал, что Герберт выполнял операции на абаке с такой скоростью, что получал результат умножения быстрее, чем произносил его вслух. «Тот, – писал хронист, – кто хотел бы разобраться в этом методе досконально, должен прочитать книгу, которую он написал для схоластика Константина». Сочинение, о котором упоминает Рихер, называлось «Книжечка о делении чисел», схоластик же Константин был другом Герберта и преподавателем школы в монастыре Флери-сюр-Луар. В предисловии к «Книжечке» говорилось: «Сила дружбы делает возможным невозможное. Каким образом у меня могло бы появиться желание объяснить правило чисел абака, если бы я не был к тому побуждаем тобой, о, Константин, сладкая утеха моих трудов. Итак, хотя уже произошло несколько люстров (пятилетий. – Ю. П.) с тех пор, как у меня не было под руками книги по этому предмету или упражнений в нем, я все же оказываюсь в состоянии изложить его, отчасти по памяти, буквально в тех же выражениях [как в книге], отчасти только придерживаясь того же смысла. Пусть же безграмотный философ не думает, что эти правила находятся в противоречии с какой-либо наукой или сами с собой».

Рис. 1–4. Абак XI века (фрагмент)

Уже из этого отрывка следует, что Герберт не был изобретателем абака, как иногда утверждалось, а лишь восстановил то, что было известно, но пришло в забвение («В Х веке не творят, а зубрят, восстанавливают по памяти» – замечает по этому поводу историк). Заслуга Герберта состоит в популяризации инструментального счета, в использовании индо-арабских цифр²⁰ на жетонах и (может быть!) в разработке правил умножения и деления на абаке. Эти операции выполнить письменно весьма сложно, если пользоваться римской системой счисления (попробуйте, например, перемножить СХIХ и ХХIV). На абаке же умножение выполнялось значительно проще.

Пусть, скажем, требуется 4600 × 23. Ход вычислений следующий: 3 × 6=18; 3 × 4=12; 2 × 6=12; 2 × 4=8; 1+2+2=5; уничтожим цифры 1, 2, 2 и напишем 5;1+1+8=10; в следующей колонке слева напишем 1. Таким образом, получается сумма 105800. При вычислении на абаке вычеркиванию цифр соответствовало удаление жетонов (например, жетоны 1, 2, 2 заменялись жетоном с цифрой 5). Выполнение деления на абаке значительно сложнее. Герберт использовал прием, при котором деление на какое-либо число b заменялось более простым делением на близкое к нему «круглое» число c, что требовало после каждой операции вспомогательного умножения на разность или дополнение c-b (или b-c) и сложения, причем делимое разбивалось всякий раз на отдельные разряды.

Конечно же, столь громоздкое правило представлялось современникам Герберта верхом изобретательности. Недаром молва обвиняла его в связи с дьяволом также и из-за умения делить на абаке большие числа, а знакомый нам отец Уильям из Малмсбери уничижительно писал: «Герберт был, несомненно, первым, кто перенял у сарацинов абак. Он написал о нем правила такого рода, что абацисты, сколько бы ни старались, постигают их с трудом». Другого мнения придерживался преподаватель известной монастырской школы в Лане монах Радульф (ум. 1131): «От Герберта, человека высочайшего благоразумия, одно имя которого означает мудрость, от известного ученого Германа²¹ и их учеников поток знаний об абаке достиг нашего времени».

О популярности Герберта в Средние века свидетельствует то обстоятельство, что иногда вместо слова «абацист», то есть вычислитель на абаке, говорили «герберкист» – последователь Герберта. Через несколько веков Леонардо Пизанский (ок. 1170–1250), прозванный Фибоначчи²², в своей «Книге абака» называл счет на абаке Герберта одним из трех существовавших способов вычислений (два других способа – счет на пальцах и modus Indorum – письменные вычисления с помощью индо-арабских цифр). Последний способ после выхода книги Леонардо постепенно завоевал популярность, чему немало способствовало проникновение и распространение в Европе бумаги. В течение следующих двух-трех столетий развернулась острая борьба между «абакистами», отстаивавшими использование абака и римской системы счисления, и «алгоритмиками», отдававшими предпочтение индо-арабским цифрам и письменным вычислениям. Борьба эта завершилась победой «алгоритмиков» лишь в XVII веке.

Но вернемся к рассказу Рихера. «После арифметики он переходил к музыке, в которой галлы долгое время были невежественны и которую он сделал очень популярной. Определяя высоту тона струн с помощью монохорда²³ и разделяя консонансы на тоны, полутоны и даже на трети и четверти тона… он восстановил совершенное знание музыки». Трудно предположить, однако, чтобы в теоретических вопросах Герберт пошел дальше Боэция, который в «Наставлениях к музыке» говорит об арифметических отношениях октавы (1:2), кварты (3:4), квинты (2:3), полутона (243:256), большого полутона (aptome) к малому (limma vel dieses) (139:104), о комме – разнице между целой октавой и совокупностью кварты и квинты и так далее. Отсутствие гаммы, изобретенной полувеком позднее бенедиктинским монахом Гвидо из Ареццо²⁴ (ок. 990–ок.1050), в значительной степени затрудняло понимание этой отвлеченной теории музыки, и поэтому лишь Герберт с его знанием математики смог просветить «невежественных галлов». Впрочем, Рихер говорит, что сам он и архидьякон Геранн отказались от изучения этого искусства («ввиду крайней его сложности»).

Рихер ничего не сообщает о характере преподавания Гербертом геометрии, но о познаниях caput scholae можно судить по его незавершенной книге «Геометрия» и письму монаху Адельбольду из Утрехта. В теоретическом отношении книга Герберта представляла собой компиляцию из сочинений Боэция и Евклида. Но «Начала» великого грека были известны тогда латинской Европе лишь фрагментарно, а ни греческого, ни арабского языков Герберт не знал. Поэтому в «Геометрии» он привел только формулировки Евклидовых теорем и доказательства трех из них. Проявляя некоторый критический дух, в целом отсутствующий в этом сочинении, он указывал, что в действительности ни одна точка, ни одна линия и поверхность не встречаются иначе, чем в связи с каким-нибудь телом, и лишь мысленно мы отрываем точки, линии и поверхности от этих тел.

Практическая часть книги посвящена приемам римских агрименсоров (землемеров). Герберт пишет об измерении длин, площадей и объемов различных геометрических фигур. Он показывает, как с помощью астролябии, стрелы с привязанной ниткой и измерения тени можно вычислить площади фигур разной формы; определяет число зданий, которые можно разместить на этой площади; измеряет высоту доступных и недоступных объектов (башен, церквей, гор), узнает ширину реки, глубину колодца и так далее.

Для вычисления площади равностороннего треугольника (важнейшая задача при проведении землеустройства) он рекомендует принимать его высоту равной 6/7 стороны, что весьма близко к правильному значению (√3/2). «Пусть будет тебе известно общее правило для нахождения высоты, в равностороннем треугольнике, – пишет Герберт Адельбольду: отнимай всегда от стороны седьмую часть и шесть остальных считай за высоту. Но чтобы ты лучше понял, о чем идет речь, возьмем пример… Дан тебе треугольник, сторона которого равна 7 футам длины; по геометрическому правилу я его [площадь] измеряю так: отнимаю от стороны седьмую часть и, принимая остальные 6/7 за перпендикуляр, умножаю его на сторону и говорю: 6х7=42; половина этого числа 21 и есть площадь означенного треугольника». Далее Герберт разъясняет своему корреспонденту ошибку агрименсоров, которые измеряют площадь квадратами и не принимают при этом в расчет тех отрезков этих фигур, которые оставались вне измеряемой площади («поэтому вместо числа 21 они получали в ответе неверное число 28»).

Критически оценивая оригинальность математических трудов Герберта, историки науки соглашаются с тем, что его «Геометрия» и письмо Адельбольду – первые геометрические достижения бедной математической культуры Средневековья.

Излагая последний предмет квадривия – астрономию, Герберт использовал наглядные (как мы бы сказали сегодня) пособия, что было, конечно, неслыханным новшеством в педагогической практике Х века. Рихер довольно туманно и, видимо, не до конца понимая²⁵, описал астрономические инструменты Герберта. Но если соединить сообщаемые им сведения с теми, что содержатся в письме Герберта к уже знакомому нам схоластику Константину, можно в общих чертах представить себе устройство и принцип действия астрономических инструментов, которые использовались в реймской школе.

Чтобы познакомить учеников со звездной картой и научить их распознавать созвездия и отдельные звезды, Герберт изготовил деревянную сферу диаметром около трех футов. На ней он провел две окружности так, чтобы их плоскости были взаимно перпендикулярны. Точки пересечения этих окружностей он определил как Северный и Южный полюсы Мира. Затем с помощью циркуля разделил полуокружность от одного полюса до другого на тридцать частей и начертил на сфере пять параллельных кругов. Первый находился на расстоянии шести частей от Северного полюса (арктический круг); далее через пять частей была расположена линия тропика Рака, и затем через четыре части – линия небесного экватора. Оставшееся расстояние до Южного полюса он разметил параллелями аналогичным образом. По одной из взаимно перпендикулярных окружностей он разделил сферу на две полусферы и выдолбил одну из них, получив таким образом плоскую полусферическую оболочку. В местах пересечения другой окружности с каждой из пяти параллелей, а также в полюсах установил по диоптре²⁶ длиной в полфута. Чтобы сделать всю конструкцию жесткой, он вставил концы диоптр в отверстия, просверленные в железном полукольце, которое крепилось к основанию инструмента.

Перед началом наблюдений Герберт устанавливал инструмент так, чтобы верхняя диоптра была наведена на Полярную звезду, казавшуюся всю ночь неподвижной. Затем ученики вели наблюдения через другие диоптры за звездами, отмечая пути их движения по небосводу. Днем они сравнивали полученные сведения с теми, что содержались в астрономических рукописях, и наносили на учебные небесные глобусы отдельные звезды и контуры созвездий, раскрашивая их в различные цвета. Сверить свои результаты они могли по большому глобусу, собственноручно изготовленному учителем и установленному так, чтобы ось мира, соединявшая Северный и Южный полюсы, была наклонена на угол, соответствующий широте места (49° для Реймса). Заметим, что, поскольку Герберт делил полуокружность не на сто восемьдесят, а на тридцать частей, каждой из этих частей соответствовали 6 градусам. Поэтому Полярный круг у Герберта находился на отметке 26°, а не 23°8», но линия тропика Рака была расположена достаточно точно.

Второй астрономический инструмент Герберта – армиллярная сфера (от лат. armilla – браслет, кольцо) была известна уже греческому астроному и математику Эратосфену Киренскому (276–194 до н. э.) и великому греческому полимату Клавдию Птолемею (ок.87–165), а также средневековым арабским ученым. Она применялась для определения экваториальных или эклиптических координат небесных светил и состояла из нескольких деревянных колец с делениями, снабженных диоптрами и способных поворачиваться вокруг своей центральной точки. Герберт дополнил инструмент Птолемея еще одним кольцом, расположенным наклонно поперек сферы. На нем были нанесены знаки Зодиака. Над сферой он поместил изготовленные из железной и медной проволоки контуры созвездий и снабдил ее диоптрами, чтобы наблюдать за изменениями положения полярной звезды. «Эта машина, – пишет Рихер, – была столь чудесна, что даже тот, кто был невежествен в науке, но знал местоположение хотя бы одного созвездия на сфере, мог найти другие самостоятельно, без помощи учителя». Позднее, уже будучи римским папою, Герберт сконструировал и изготовил новую армиллярную сферу, основываясь на астрономических таблицах великого арабского ученого Абу-л-Хасан Али ибн Аби Саид Абд-ар-Рахман ибн Юнис ал-Садафи ал-Мисри (950–1009).

Конструируя планетарий, представлявший собой действующего модель движения планет, Герберт черпал необходимые сведения из «Естественной истории» римского эрудита Плиния Старшего (23–79 н. э.) и комментариев римского философа и писателя Амвросия Феодосия Макробия (IV век н. э.) к платоновскому «Тимею». Основой планетария была армиллярная сфера, которую Герберт дополнил главной осью и кольцами, соответствующими пяти параллелям его небесного глобуса. Утолщение в центре главной оси представляло собой неподвижную Землю, остальные планеты «моделировались» металлическими шариками, подвешенными на тонких нитях. Они могли вручную перемещаться по своим орбитам, которые Герберт представил изогнутыми и прикрепленными к главной оси проволочками. Расстояние от Земли до Луны он принял за единицу, а остальные планеты расположил соответственно платоновскому закону совершенных числовых отношений (1:2,3,4,8,9,27). Вся конструкция могла поворачиваться вокруг главной оси, устанавливаемой вертикально. Демонстрируя движение планет, Герберт вращал планетарий, в то время как один из его учеников перемещал «планеты» по их орбитам.

С именем Герберта связано отчасти распространение в Средневековой Европе очень популярного впоследствии прибора – планисферной астролябии, предназначенного, в основном, для решения различных астрономических задач (измерения положений небесных тел, определения времен восхода и захода светил, определения времени суток по наблюдениям высот Солнца или звезд и так далее)²⁷. Астролябия была известна многим древнегреческим ученым (Гиппарху, Птолемею и другим), ее описали и усовершенствовали арабские ученые ал-Фазари (Абу Исхак Ибрахим ибн Хабиб ибн Сулейман ибн Самура ибн Джундаб ал-Фазари, ум. ок. 800), Ал-Бируни (Абу-р-Райхан Мухаммед ибн Ахмед ал-Бируни) и другие. Первое описание астролябии на латинском языке появилась в переводе с арабского анонимной книги «Суждения об астрологии». Перевод принадлежал Лупитусу, старому другу Герберта, которому он писал в 984 году: «Хотя у меня нет перед тобой никаких заслуг, твое великодушие и твоя приветливость побудили меня обратиться к тебе с просьбой. Итак, прошу, перешли мне переведенную тобой книгу об астрологии²⁸, а если захочешь от меня что-либо в вознаграждение, проси без колебаний и получишь». Лупитус не замедлил прислать книгу, а содержавшиеся в ней сведения об астролябии Герберт переработал и включил в «Геометрию». Через полвека на основе этой книги Герман Калека²⁹ написал трактат об астролябии, пользовавшийся большой популярностью в Европе.

Практическому гению Герберта Европа обязана созданием одного из первых в Средние века гидравлического органа. Если верить Рихеру, Гербертов орган, находившийся одно время в Реймском соборе, был устроен так: пар от кипящей воды наполнял медный барабан и затем вырывался через многочисленные медные трубки с отверстиями, которые в определенной последовательности перекрывались клапанами. Таким образом, нагнетание воздуха в трубы совершалось при помощи механизма, а не выбивающегося из сил церковного служки, и расстояние, на котором был слышен звук, значительно увеличивалось. Остается лишь гадать, явился ли этот музыкальный инструмент оригинальным изобретением Герберта, так как подобного рода органы были известны с античных времен: их описали в своих сочинениях Ктесибий, Филон Византийский и Герон Александрийский³⁰. Но наш герой не знал греческого языка, а написанная около 850 года несколькими арабскими авторами «Книга хитроумных приборов», в которой подробно говорилось об органе, была переведена лишь в XIII веке.

И еще об одном изобретении Герберта следует упомянуть: каноник Титмар из Мерзебурга в своей «Хронике» утверждал, что Герберт изготовил и установил в Магдебурге часы (horologium), ничего не сообщая об их конструкции. На основании этого упоминания некоторые позднейшие авторы заявляли, что это были механические башенные часы. Сейчас же считается, что первые часы такого рода были построены лишь в XIV веке, а horologium, скорее всего, представлял собой солнечные часы или клепсидру (водяные часы).

Нетрудно представить, каким чудом казались современникам Герберта его изобретения (прежде всего, астрономические) и как восхищались они его эрудицией! И это восхищение невольно плодило одну легенду за другой. Так, многие средневековые хронисты утверждали, что он не то сконструировал, не то где-то приобрел говорящую бронзовую голову, которая давала ему советы, отвечая на вопросы в режиме дихотомии (пользуюсь современным термином), то есть в режиме «да»/«нет». Впрочем, владение «медным оракулом» приписывалось и некоторым другим выдающимся мыслителям позднего Средневековья, в частности, Роджеру Бэкону, Альберту Великому, Роберту Гроссетесту, Арнольдо из Виллановы.

Герберта, несомненно, можно считать самым выдающимся педагогом Х века. Он преподавал по определенному четкому плану, добиваясь от учеников не только знания, но и понимания метода, которым они получены. Герберт не был ученым и не внес что-то новое в существовавший в его время компендиум знаний. Однако его точный и ясный ум позволял систематизировать доступные ему сведения и излагать их просто и понятно. Герберт заражал своих учеников духовной энергией, вручая им лампады знания, которые впоследствии ярким светом вспыхивали в разных уголках Европы. Среди его воспитанников были короли и государственные деятели; по крайней мере, тринадцать епископов и архиепископов, шесть настоятелей крупных монастырей, известные схоластики. Самым знаменитым из них был Фульберт (ок. 980–1028) из кафедральной школы при Шартрском соборе, которая явилась предшественницей Сорбонны и стала самым авторитетным центром гуманизма в XII веке.

Диспут в Равенне

В Европе никто не осмеливался оспаривать у Герберта пальму первенства в точных науках, но по части тривия он нашел соперника в лице немецкого схоластика Отриха, которому не давали покоя ученые лавры главы реймской школы. Отрих был монахом монастыря св. Маврикия в Магдебурге и преподавателем монастырской школы, привлекавшей к себе многочисленных учеников. Характер у Отриха, надо полагать, был непростой, мнения о своей учености он был самого высокого, и поэтому, рассорившись, в конце концов, с магдебургским архиепископом, он сделался придворным ученым, продолжая преподавательскую деятельность и по-прежнему собирая вокруг себя множество учеников. Завидуя славе Герберта, Отрих послал одного из них в Реймс с поручением послушать и записать его лекции. Оказалось, что взгляды на классификацию наук у соперников-схоластиков не совпадают, и Отрих принялся везде трубить об ошибках Герберта, говоря, что он будто бы не имеет никакого понятия о различиях между высшим, божественным, и низшим, человеческим, знаниями. Не без злорадства сообщил он об этом и Оттону II, который, однако, не мог допустить и мысли о том, что Герберт ошибается. Случай разрешить спор представился в декабре 980 года, когда Адальберон в сопровождении Герберта совершил путешествие в Италию. Диспут состоялся в присутствии императора в Равенне, куда съехались схоластики со всей Европы. В течение целого дня, перескакивая с темы на тему, диспутанты терзали себя и многочисленных слушателей примерно такими речами:

Герберт: Конечная причина, то есть цель философии заключается в познании божественного и человеческого.

Отрих: Такое определение слишком многословно. Философ должен быть краток, а цель философии можно определить одним словом.

Герберт: Далеко не все причины или цели могут быть определены одним словом. Платон, например, определяет причину сотворения мира тремя словами: «добрая воля Бога».

Отрих: Но слово «добрая» в этом определении излишне, так как Бог не может желать зла.

Герберт: Бог действительно не может быть злокозненным, однако слово «добрая» имеет все-таки здесь логическое значение. По своей субстанции Бог только добр, все же сотворенное им является причастным добру. Поэтому упомянутое слово поставлено здесь именно с целью одновременно определить и саму сущность божественной природы. Кроме того, для доказательства того, что не всякая причина может быть выражена одним словом, скажу, что причину тени нельзя выразить короче формулы: «тело, противопоставленное свету».

И так далее, и тому подобное…

Герберт, захватив инициативу в споре, говорил и говорил, пока Оттон II наклоном головы не дал знак окончить диспут. По общему мнению присутствующих зрителей победа осталась за реймским схоластиком, и Отрих с позором удалился в Магдебург.

Книжник

Но не только блестящая эрудиция caput scholae и новые методы обучения привлекали в Реймс учеников. Не было в Европе книголюба, который бы не мечтал поработать в огромной библиотеке Герберта или одолжить на время что-либо из его книжных сокровищ. А он был неутомим в поисках рукописей, причем – что для него характерно – собирал, в основном, произведения античных классиков и вовсе не интересовался патристикой (впрочем, можно предположить, что он уже имел в достаточном числе сочинения отцов церкви).

Аббату Экберту Герберт писал: «Я усердно собираю библиотеку… Не только в Риме и в других частях Италии, но также в Германии и Лотарингии я нанимал писцов и с помощью щедрых друзей покупал в этих провинциях за большие деньги рукописи. Поэтому мы и вас просим поступить таким же образом. Мы укажем в конце письма перечень авторов, копии трудов которых мы хотели бы получить. Дабы не злоупотреблять вашей добротой, посылаем пергамен для копииста и необходимые денежные средства. Отдыхая или трудясь, мы учим тому, что знаем, и изучаем то, в чем несведущи».

Далеко небескорыстный в житейских делах, Герберт, не задумываясь, тратил золото на приобретение нужных ему списков. Монаху из Сана, который переписывал для него книгу («немалой величины»), он сообщает: «Я посылаю тебе через моего клирика два солида³¹. Если позволишь, я буду делать то же самое до тех пор, пока ты, закончив труд, не скажешь: «довольно».

Он весьма ловко пользовался всяким удобным случаем ради получения вожделенного списка: «Герберт… приветствует своего Айрарда (аббат монастыря св. Теодерика близ Реймса. – Ю. П.). Твои просьбы возбудили в нас сочувствие, а мы увещеваем тебя лезть из кожи вон ради наших дел, будто ради собственных… Сделай то, о чем мы тебя просим, чтобы мы исполнили твои просьбы». Монаху Ремигию из Трира пожелавшему иметь сферу для занятий астрономией, Герберт обещал прислать ее в обмен на копию поэмы римского поэта Публия Папиния Стация «Ахиллеиды». «Твоя доброта, любезный брат, – писал Герберт, – перевешивает том, который я получил, однако он неполон, так как неполным был образец, с которого сделан список. И нашей доброты ты не забудешь, так как мы уже начали тяжелейший труд изготовления сферы, которая уже обточена на токарном станке и искусно обтянута конской кожей. Если ты испытываешь в ней неотложную потребность, можешь ожидать ее, просто окрашенную в один цвет, к календам марта. Но если ты хочешь сферу с горизонтом, красиво размеченную разными цветами, ты растягиваешь работу на год».

Он постоянно беспокоился о судьбе рукописей, которые имел неосторожность одолжить на время. «Поскорее верните наши книги», – писал он какому-то из должников, и если тот не спешил вернуть книгу после предупреждения, обращался к языку Цицерона: «Quousque tandem abutemini patientia nostra?» («Доколе же вы будете злоупотреблять нашим терпением?»).

С гневом обрушивался Герберт на клириков из монастыря Сан-Пьер-Гранд, не вернувших в срок взятые у него книги: он сравнивал их проступок с изменой Катилины и грозит суровым наказанием. Зато с какой радостью сообщал он Адальберону, что в северной Италии обнаружил множество сочинений Боэция, этого «ученейшего комментатора свободных наук»!

Историк Гай Саллюстий Крисп (86–34 до н. э.) и «отец красноречия», политик и философ Марк Туллий Цицерон (106–43 до н. э.), философ-платоник Цельс (вторая половина II века н. э.) и поэт Вергилий – им Герберт обязан своей прекрасной, почти классической латынью, столь выгодно отличавшейся от грубой и неуклюжей латыни современных ему авторов. Это они, вкупе с другими римскими классиками, сделали его близким по духу скорее к римлянину в тоге, чем к монаху в рясе.

Герберт и политика

Занимаясь в Реймсе педагогической деятельностью, Герберт не оставался пассивным наблюдателем событий в Европе. Мало-помалу они пробудили в нем интерес к политической деятельности и желание принять в ней такое же участие, какое принимал его покровитель Адальберон.

Здесь надо заметить, что реймское архиепископство благодаря своему пограничному с Лотарингией положению приобрело в Х веке важное политическое значение. С тех пор как немецкая граница, отодвигавшаяся все дальше и дальше на запад, заняла более или менее постоянное положение, часть архиепископства оказалась за границей, в Германии, оставаясь в церковном отношении подчиненной Реймсу. Такая ситуация открывала перед реймскими церковниками большие возможности для дипломатического маневра. Если они стояли на стороне французских королей, то были их полезнейшими союзниками в попытках присоединить Лотарингию к Франции; если они сочувствовали немецким государям, то активно влияли на ход событий на западной границе Германии. Кроме того, в соответствии с традицией архиепископы Реймса имели предпочтительное право короновать французских королей. Они получали большие доходы от своих земель и располагали многочисленной армией вассалов. Словом, реймский архиепископ был крупной фигурой в борьбе власть имущих, и не раз троны государей колебались в зависимости от настроений в Реймсе.

В мою задачу не входит описание политических событий, в которые был вовлечен Герберт, и событий, связанных с попытками занять место Адальберона после его смерти в январе 986 года. Отмечу лишь, что и Герберт, и его патрон неизменно поддерживали государей саксонской династии на императорском троне – сначала Оттона II, а затем его сына Оттона III. Реймским политикам пришлось немало потрудиться, чтобы короны удержались на императорских головах, а головы – на плечах.

Совершал ли предательство по отношению к своей родине француз Герберт, поддерживая императоров-немцев? Ни в коей мере. Герберт, прежде всего, поддерживал самою идею восстановления Западной Римской империи, идею политического и государственного объединения значительной части Европы, поэтому национальность коронованной особы, которая могла бы эту идею осуществить, имела для него второстепенное значение. Если бы империя была восстановлена не немецким королем, а французским или итальянским, то и симпатии Герберта были бы профранцузскими или проитальянскими. Но тогда возникает следующий вопрос, на который, впрочем, нетрудно найти ответ: «Откуда же взялись у французского схоластика имперские пристрастия?»

Рис. 1–5. Оттон III. По правую руку от императора – Герберт (из средневековой рукописи).

С ранних лет посвятив себя учебе и науке, он был погружен в изучение античного мира, который своей литературой, наукой, государственным устройством необоримо влек его к себе и который в жестокий и невежественный век казался ему действительно идеальным миром. Его восстановление стало для Герберта заветной мечтой. В Оттонах он видел прямых преемником древнеримских императоров и требовал для них той же политически неделимой власти, какой пользовались их предшественники. Особые надежды Герберт возлагал на Оттона III, неуравновешенного и пылкого юноши, учителем которого он стал весной 997 года (императору тогда было семнадцать лет). С радостью убеждался Герберт в том, как много общего у бывшего и нынешнего венценосных учеников: тяга к знаниям, набожность, фанатическая убежденность в необходимости renovatio Imperia Romanum (возрождения Римской империи) во всем ее величии и могуществе (рис. 1–5).

«Оттон III стремился создать такую империю, в которой была бы возможна администрация Траяна, законодательство Юстиниана и деспотизм Константина, а в то же время было бы сохранено республиканское устройство, – пишет историк. – В его политические идеалы одинаково входили империя и республика, римский народ и рыцарство, земная жизнь и вечное блаженство». В своем Sacrum palatium (Священном дворце) на Авентинском холме он окружил себя гвардией в римско-византийском вкусе и разработал сложный дворцовый церемониал, который был изложен в особой книге, где было подробно описано императорское одеяние и объяснено значение десяти принадлежащих ему корон. По его приказу все смертные, не исключая императора, могли входить на Капитолийский холм только в белых одеждах, причем свита должна была приветствовать своего властелина на еврейском, греческом и латыни и трижды кланяться ему. Но страсть к пышным церемониям сочеталась в Оттоне с монашеским смирением: часто, облачаясь в рубища, он запирался в келье и подвергал себя посту и бичеванию.

И как бы не был занят Оттон государственными и военными делами – а воевал он много и довольно небезуспешно, – он всегда находил время для бесед с Гербертом, и тогда его дворец становился ареной жарких научных диспутов. По просьбе императора Герберт написал небольшой философский трактат «О рациональном и об использовании разума» на чисто схоластическую тему о том, что более общее – понятие разумного или понятие пользования разумом.

Желая восстановить справедливость по отношению к учителю, Оттон добился у папы назначения Герберта архиепископом Равенны – второй по важности пост в итальянской церковной иерархии. Это событие произошло 28 апреля 998 года. А когда в феврале следующего года неожиданно умер Григорий V, император заставил римских церковников избрать Герберта своим епископом и, следовательно, римским папой.

Сильвестр II

По совету Оттона Герберт отправился из Равенны в Рим через Песаро, Фано и Анкону – области традиционно подвластные папе. Императорские гонцы мчались впереди папского поезда, предупреждая о его прибытии. Оттон полагал, что будет полезно, если народ увидит будущего преемника св. Петра, так как для большинства простых людей римский папа был скорее символом, чем реальной фигурой. Толпы итальянцев встречали Герберта настороженно: для них он все еще был чужестранцем, французом. Но эта настороженность сменялась всеобщим ликованием, когда он обращался к толпе на ее родном языке.

… В церковь св. Агнессы у стен Рима Герберт и его спутники прибыли в последний день марта 999 года. Здесь их встретили горожане и клирики во главе с Иоанном, епископом Альбано и главой папских секретарей и нотариев. Истово молился Герберт в церкви, которую Флавий Валерий Аврелий Константин (272–337), известный как Константин Великий, соорудил прямо над гробницей святой девы. Он благодарил Спасителя, который даровал ему, бывшему пастушку, громадную духовную власть над людьми. Торжественный кортеж во главе с епископом Иоанном направился через Нументанские ворота в Рим. Герберта, восседавшего на богато изукрашенном кресле, несли на своих плечах знатные римляне и высшие клирики. Спустившись вниз по виа Нументана, мимо толстых стен бань Диолектиана, мимо церкви Санта Мария Маджоре, они очутились на большой площади перед собором св. Иоанна Латеранского. Далее в сопровождении эскорта гвардейцев императора они проследовали во дворец, где Оттон заключил в объятия будущего папу. В следующую субботу, 2 апреля, громадная толпа собралась на площади перед Латеранским собором. Из собора в окружении немецких солдат вышли Оттон, Герберт, епископ Иоанн и префект Рима. Благословив толпу и произнеся короткую молитву, Иоанн объявил, что римлянам предстоит избрать нового папу. Их благороднейший император Оттон, сын и внук императоров, убежден, что архиепископ Равенны – тот человек, в котором нуждается римская церковь. Затем к собравшимся на латыни и по-итальянски обратился Оттон. Он представил Герберта, всячески восхваляя его достоинства. «Хотите ли вы видеть этого человека, Герберта, своим епископом и папой?» – спросил Иоанн, и дружный хор голосов – Volumus, Volumus (Мы желаем этого) – прозвучал над площадью. Один из папских секретарей зачитал документ об избрании папы, который был встречен одобрительными возгласами: Fiat, Fiat (Да будет так!). Подписав документ вместе с императором, главным нотарием и пастырями титулярных церквей, епископ Иоанн торжественно объявил, что у престола св. Петра появился новый владелец – папа Сильвестр II. Если Григорий V был первым немцем-папой, то Герберт стал первым французом, возглавившим римско-католическую церковь. Имя нового папы как бы символизировало неразрывную связь церкви с государством, напоминая о союзе Сильвестра I (ум. 335) и Константина Великого, упрочившим как императорскую власть, так и авторитет верховного понтифика. Оттон решительно отверг «Константинов дар» – подложную грамоту, сфабрикованную в VIII веке папской канцелярией для обоснования притязаний папы на светскую власть над Римом и всей Италией. В дипломе, выданном им Герберту, говорилось: «Господина Сильвестра, нашего учителя, избираем и по воле Божьей ставим и определяем светлейшим папой. Вся власть в Риме и Римской области должна исходить от императора, а папа является его верным помощником».

Новый папа оправдал надежды императора. С присущей ему энергией он занялся укреплением и возвышением Западной Церкви, используя влияние которой, он надеялся привлечь новых союзников, а может быть, и новых подданных империи. На юге Италии папа пытается ослабить влияние Византии; в Центральной Европе организует первую архиепископскую епархию на территории Польши; горячо поддерживает венгерского князя Вайка, пожелавшего христианизировать свою страну и принявшего христианское имя Стефана I; убеждает норвежского конунга (короля) Олафа Тригвессона заменить рунический алфавит на латинский («принятый во всех христианских странах»), поддерживает отношения с киевским князем Владимиром в надежде заинтересовать восточных славян религиозными идеями Запада; решительно выступает против раскола немецкой церкви; борется за очищение морального облика священнослужителей, энергично выступая против практики симонии и конкубината³², широко распространенной среди клириков.

Рис. 1–6. Сильвестр II (неизвестный художник)

Интересно, что мнение Сильвестра II (рис. 1–6) относительно пределов папской власти были созвучны идеям будущей религиозной Реформации. Свои взгляды он изложил в двух сочинениях – «Реймский собор» и «Письмо к Вильдероду», которые были изданы в 1567 и 1660 годах и явились драгоценной находкой для протестантов. По его убеждению, далеко не всякое папское постановление имеет силу, а только то, которое не противоречит Евангелию, Писаниям апостолов и отцов церкви, канонам первых четырех Вселенских соборов и предыдущим папским декреталиям. Сильвестр II жаловался в этих книгах на невежество и продажность предыдущих пап, ставя авторитет папских постановлений в зависимость от нравственных качеств сидельцев престола св. Петра.

Но, взойдя на высшую ступень в церковной иерархии, Герберт по-прежнему находил отдохновение от трудов в сочинениях классиков – торжественного Вергилия, назидательного Луция Аннея Сенеки (4 год до н. э.-65 год н. э.) легкомысленного Марка Валерия Марциала (ок. 40 года н. э. – ок.104 года н. э.). Но особенно любил он Цицерона. «Отправляясь в путешествие, – советовал он одному из своих учеников, – возьми с собой в качестве попутчика небольшую книгу Цицерона – либо «Республику», либо какую-либо другую, написанную отцом римского красноречия… Поистине, нет ничего в человеческих делах в большей степени достойного восхищения, чем мудрость знаменитых людей, которая содержится в многочисленных томах их книг. Поэтому продолжай начатое тобой и утоли свою жажду в водах Цицерона…».

Удивительные слова! Их мог произнести древний римлянин или человек Возрождения, но не монах-бенедиктинец, архиепископ Равенны, римский папа, наконец. Можно был бы ожидать, что в самой сердцевине Средних веков с высоты своего трона он посоветовал бы своему ученику налегать на труды Григория Великого, Аврелия Августина, либо на что-то иное из патристики. Посоветовал – если бы не был Гербертом, в письмах и книгах которого цитаты из классиков встречаются значительно чаще, чем обращения к библейским текстам и трудам отцов церкви (из почти двухсот пятидесяти дошедших до нас писем Герберта лишь в десяти приводятся отрывки из Священного писания).

Римлянам же ученость Герберта, его церковные и политические идеалы были, в конечном счете, непонятны и чужды. С суеверным ужасом и отвращением смотрели они на инструменты, которые он перевез в Рим, на его ученые занятия геометрией и астрономией. Они постепенно возненавидили его и боялись его как колдуна, связавшегося с нечистым и продавшим ему свою душу. Столь же враждебно относились римляне и к экзальтированному юноше на императорском престоле, бредившему фантастической идеей всемирной державы. Поэтому когда в 1001 году в Риме вспыхнуло восстание против немцев, Оттон III и Герберт сочли за благо покинуть город и укрыться в Равенне. Отсюда, собрав все наличные войска, двадцатиоднолетний император двинулся на завоевание Рима, но умер 24 января 1002 года при весьма загадочных обстоятельствах, завещав похоронить себя рядом с Карлом Великим в Ахене.

А 12 мая следующего года покинул сей мир и Герберт из Орийяка – пастушок, ставший папой; церковник, выполнивший завет апостола Павла: «Не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего»; ученый, педагог и гуманист, протянувший руки из «темных веков» людям европейского Возрождения.

Глава 2
Раймунд Луллий, или Учитель просветленный

Человеческие умы более подвержены мнениям, чем науке, и поскольку каждая наука имеет свои особые принципы, отличающиеся от таковых в других науках, человеческий ум требует и ищет общее знание и общие принципы.
Раймунд Луллий (ок.1235–1315)

Гений или шарлатан?

Когда Гулливер посетил Главную Академию Лапуты, то в отделении, где заседали «прожектеры в области спекулятивных наук», его внимание привлекло странное сооружение, на раме которого было размещено множество деревянных кубиков. На всех сторонах каждого из них было прикреплено по бумажке с одним из слов лапутянского языка в различных наклонениях, временах, падежах. При повороте рычага кубики поворачивались, образуя случайное сочетание слов. Если при этом оказывалось, что три или четыре слова составляют часть фразы, их переписывали в специальный фолиант, а операцию повторяли снова. Связав затем отрывочные фразы, ученые Лапуты намеревался «дать миру полный компендий всех искусств и наук». С помощью этого изобретения «самый невежественный человек с помощью умеренных затрат и небольших физических усилий может писать книги по философии, поэзии, политике, праву, математике и богословию при полном отсутствии эрудиции и таланта».

Так гениальный насмешник Джонатан Свифт (1667–1745) высмеял бесплодные усилия оторванной от жизни учености. Но его сатира несла и конкретную направленность, ибо, изображая лапутянского профессора и описывая его изобретение, Свифт, несомненно, имел в виду арагонца Рамона Льюля, более известеного у нас как Раймунд Луллий по латинизированной форме его имени и фамилии (Raymundus Lullius). Он был религиозным подвижником, философом и писателем, автором «Великого Искусства» («Ars Magna») – весьма своеобразного метода «отыскания истин, религиозных и научных» с помощью комбинаций некоторых исходных понятий.

Из XVIII века, когда был создан «Гулливер», вернемся на столетие назад и предоставим слово великому Обновителю Наук, философу нового, экспериментального знания Фрэнсису Бэкону (1561–1626): «Не следует обходить молчанием то, что некоторые, скорее чванливые, чем ученые, люди немало усилий потратили на создание некоего метода, который в действительности не имеет никакого права называться законным; это, по существу, метод обмана, который, тем не менее, оказывается весьма привлекательным для некоторых суетных людей. Этот метод как бы разбрызгивает капельки какой-нибудь науки так, что любой, нахватавшийся верхних знаний, может производить впечатление на других некоей видимостью эрудиции. Таково «Искусство» Луллия».

«Отстегнем» еще одно столетие: «… Познай все законы астрономии, – поучает Гаргантюа Пантагрюэля, – но астрологические гадания и «Искусство» Луллия пусть тебя не занимают, ибо все это вздор и обман».

Итак, Луллий и его «Ars Magna» высмеяны, развенчаны, заклеймены?

Не будем спешить с выводами, ибо наряду с критиками «Искусства» у него было немало поклонников, и среди них – такие яркие личности, как, например, знаменитый алхимик Арнольдо из Виллановы (ум. 1314) и не менее знаменитый адепт магических наук Генрих Корнелий Агриппа Неттесгеймский (1486–1535), замечательные гуманисты Лоренцо Валла (1407–1457) и Хуан Луис Вивес (1492–1540), великие философы Николай Кузанский (1401–1464), Джованни Пико делла Мирандола (1463–1494), Марсилио Фичино (1433–1499) и Джордано Бруно (1548–1600), выдающийся полимат Афанасий Кирхер (1602–1680).

Но, пожалуй, самым замечательным из сторонников Луллия был Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646–1716), универсальный гений, в письмах и трактатах которого многократно и с большим уважением упоминается имя каталонского подвижника. Лейбницу не было и двадцати лет, когда он написал небольшой трактат «О сочетательном искусстве», перекидывающий мостик между идеями Луллия и Универсальной Характеристикой – грандиозным проектом всеобщего логического исчисления. Лейбниц намеревался свести весь понятийный аппарат науки к конечному числу элементарных понятий, каждому из них присвоить знак специального искусственного языка-кода и заменить обычные рассуждения операциями над знаками. «Если при этом возникнут разногласия, – писал Лейбниц, – необходимости в диспуте между двумя философами будет не больше, чем между двумя счетоводами. Для разрешения противоречий достаточно будет взять мелки и, сев за грифельные доски в присутствии, если угодно, свидетеля, сказать друг другу: «Давайте вычислять».

Уже эти противоречивые отзывы вызывают желание разобраться в сущности «Искусства» и, попытавшись отделить зерна от плевел, найти ему место в истории идей европейской культуры. Но автор «Ars Magna» интересен и per se. Его долгая жизнь могла бы послужить сюжетом увлекательного романа, в котором опасные путешествия сменялись годами затворничества, а любовь (отнюдь не платоническая) к Прекрасной (ным) Даме (мам) – аскезой и смирением. Герой этого романа сочинял бы эротические стихи и богословские трактаты, жил в королевских покоях и в зловонных тюремных камерах, беседовал с римскими папами и арабскими муллами, участвовал в университетских диспутах и обращал в христианскую веру приверженцев Магомета, занимался астрологией, медициной, философией и совершал поступки, достойные своего великого соплеменника Дон Кихота. К сожалению, фактические сведения о Луллии – то, что можно было бы назвать документальной основой романа, – довольно скудны. Правда перемешана с вымыслами, и спустя почти восемь столетий с большим трудом и лишь приблизительно удается реконструировать его земной путь, ибо «слабая память поколений сберегает лишь легенды» (Станислав Ежи Лец).

Житие Раймунда

«Есть острова, далекие, как сон, и нежные, как тихий голос альта, – Майорка, Минор, Родос и Мальта…» (Георгий Шенгели).

Майорка (Мальорка) – самый большой из пяти Балеарских островов, расположенных у берегов Испании, жемчужина Средиземноморья. Монотонная череда невысоких, поросших кустарником холмов, над которыми неожиданно резко поднимается ввысь седлообразная гора Ранда; одинокие пальмы на фоне розового неба; зеленый рай кипариса, мирта, оливы, померанца, апельсина, граната, алоэ; дикие скалы на берегу сапфирного, теплого моря; горный хребет Вальдемоза, на котором высится основанный в начале XIV века картезианский монастырь. Сюда в ноябре 1838 года Жорж Занд привезла своего возлюбленного – Фредерика Шопена. В монашеской келье за метровыми монастырскими стенами великий поэт фортепиано, больной туберкулезом и астмой, тосковал по милым его сердцу польским фольваркам, страдая от сырости, сквозняков и удушающего жара brazero (испанской жаровни); здесь, прислушиваясь к монотонному шуму дождевых струй, полный тяжелых предчувствий, сочинял он свою знаменитую прелюдию «Капли дождя»…

Главный город острова Пальма-де-Майорка расположен на берегу небольшой уютной бухты. Этот скромный морской закоулочек давал в незапамятные времена приют кораблям финикийцев и карфагенян, греков и римлян, вандалов и франков. В 745 году здесь высадились мавры, утвердившие на острове свою высокую цивилизацию с её человечностью, любовью к наукам и искусствам, замечательной агрикультурой, болезненной страстью к чистоте и опрятности. Они завезли на Майорку невиданные здесь ранее деревья и растения (пальмы, оливки, апельсины, лимоны, миндаль, баклажаны, шафран), обнесли город массивной стеной, построили Палау-дель Альмудейну – резиденцию своих правителей. Около четырех веков мавры владели островом, и несмотря на то, что их флот постоянно нарушал спокойствие христианских владык сопредельных государств, на Майорке они проявляли удивительную веротерпимость, разрешая католикам открыто отправлять свои религиозные обряды. Впрочем, и христиане, вытеснившие впоследствии гуманных захватчиков, столь же лояльно относились к единоверцам Магомета и к довольно многочисленной иудейской общине острова, ибо в ХIII веке, когда началась Реконкиста Майорки, ужасающий механизм инквизиции действовал еще не в полную силу. Изгнанию мавров с острова предшествовал разгром их флота объединенными силами каталонской, флорентийской и пизанской флотилий. А в сентябре 1229 года арагонский король Хайме (или Жуаме) I Завоеватель, воин, политик и поэт, во главе большой армии высадился у Пальмы-де-Майорки и, воспользовавшись разладом среди местных правителей, без особого труда покорил мавров. Еще через пять лет ему удалось вернуть христианскому миру и другие Балеарские острова. Уцелевшие мусульмане ушли в труднодоступные области Майорки и спустя несколько веков полностью смешались с арагонцами, высадившимися на остров вместе с Хайме I.

Мавры ушли или исчезли, но их влияние еще долго ощущалось на острове. Оно – в плоских крышах домов, на которых собирались женщины после трудового дня, в azulejo (мозаике), украшающей эти дома, в горшках с цветами, висящих на стенках домов, в окрашенных в зеленый цвет ставнями окон (чтобы отгонять злых духов), в многочисленных фонтанах; оно – в удлиненных смуглых лицах, в темных, опушенных длинными черными ресницами глазах, в гордом, непреклонном характере островитян, в их набожности, любви к поэзии и музыке…

Одним из арагонцев, сопровождавших Хайме I на Майорку, был rico hombre (знатный дворянин) Раймунд Луллий – отпрыск старинного франкского рода. Он решил обосноваться на острове и получил от своего повелителя в награду за службу и военную доблесть обширный земельный надел в окрестностях Пальмы-де-Майорки. Вскоре Луллий перевез из Барселоны жену и имущество и построил в столице острова богатый дом, в котором в 1235 году (по другим данным – в 1230 или 1232 году) появился на свет его первенец Раймунд-младший.

Родители намеревались дать мальчику хорошее образование, но тот, несмотря на уговоры и наказания, решительно отказывался от учебы, находя удовольствие в истинно дворянских и рыцарских занятиях – верховой езде, фехтовании, плавании под парусом, игре на цитре и поэзии. Он рос и воспитывался вместе с инфантом, которого звали так же, как его отца, и когда в 1262 году король создал для сына отдельное королевство, включавшее Балеарские острова и некоторые области Южной Франции, стал сенешалем и управляющим имуществом Хайме II. В двадцатипятилетнем возрасте Раймунд-мл. женился на очаровательной Бланке Пикани, которая родила ему сына Доминго и дочь Магдалену. Но семейные узы тяготили Раймунда, и он вел далекую от благочестия жизнь блестящего придворного щеголя, дуэлянта, повесы и сочинителя любовных стихов. Он пользовался неизменным успехом у женщин и, как говорили, не пропускал ни одной юбки (даже если их носили жены его друзей), ибо дамы Майорки своей красотой подтверждали бытовавшее тогда мнение, что женщины, родившиеся на острове, намного привлекательней своих континентальных сестер. Позже, годам к сорока, Луллий напишет: «Красота женщин, о Господи, была искушением и бедствием для глаз моих, ибо из-за женщин забыл я доброту и величие Твоих деяний».

Вечный праздник галантных приключений, бездумная жизнь продолжались много лет, но когда Луллию исполнилось тридцать два года, в его судьбе произошел неожиданный и резкой поворот.

Легенда первая. Однажды Луллий воспылал любовью к знатной и набожной синьоре Амбросии ди Кастелло. Он посвящал ей многочисленные и весьма нескромные любовные стихи, а однажды послал даме сердца целую поэму, в которой воспевал красоту ее груди. Строгая и благочестивая красавица, посоветовавшись с мужем, ответила Раймунду вежливым письмом: она умоляла его не унижаться до обожания такого убогого создания, как она, ибо душа и мысли ее посвящены Богу, и только Ему одному. Луллий, однако, не внял этому изысканному отказу и повсюду преследовал Амбросию своей любовью. Как-то раз заметив, что она направляется на молитву в церковь св. Эулалии³³, он прямо на коне въехал за ней в Божий храм.

Пронесся от открытых врат,
В испуге вдруг за рядом ряд,
Теснясь, отхлынул – конский топот,
Смятенье – давка – женский крик —
И на коне во храм проник
Безумный всадник. Вся обитель,
Волнуясь, в клик слилась один;
«Кто он, Святыни оскорбитель?
Какого края гражданин?..».³⁴

Нечестивец был выдворен служителями на улицу, а синьора ди Кастелло поняла, что столь безрассудная любовная лихорадка нуждается в столь же решительном и немедленном лечении. Она пригласила Луллия к себе в дом и обнажила перед ним грудь, которая была поражена отвратительной раковой опухолью. «Полюбуйся Раймунд на ничтожность тела, пленившего твое воображение! – воскликнула она. – Насколько лучше было бы, если бы ты посвятил свою любовь Иисусу Христу, красота которого вечна и нетленна».

Смущенный и пристыженный, отправился Луллий домой. Ночью он никак не мог уснуть и поэтому занялся сочинением любовных стихов. Но вдруг одесную увидел фигуру распятого Христа, с рук Которого капала кровь, а глаза с укором были устремлены на него, и услышал: «О, Раймунд Луллий! Следуй мне отныне». Спустя неделю, также ночью, он несколько раз пытался закончить начатые стихи, но вновь и вновь то же видение являлось ему. И свершилось чудо: грешник и эгоист познал Истину, и Истина та была в служении Богу. Когда, наконец, настало утро, Луллий, измученный душевными терзаниями, шепча свои детские, полузабытые, а ныне наполненные новым светом молитвы, отправился в церковь и, обливаясь слезами, принес обет Христу.

История религии знает немало случаев подобных преображений. Вот лишь несколько примеров.

Одним из яростных гонителей первых христиан слыл некий юноша по имени Савл. Но однажды, на пути в Дамаск, куда он шел, чтобы разоблачить и покарать членов местной христианской общины, ему было видение: «внезапно его осиял свет с неба; он упал на землю и услышал голос, говоривший ему: Савл, Савл! Что ты гонишь меня? Он сказал: кто Ты, Господи? Господь же сказал: Я Иисус…». После этого Савл не только уверовал в Иисуса, но сделался одним из самых решительных и активных его адептов. Он сменил имя и как апостол Павел занял место среди наиболее почитаемых Святых христианской церкви.

Примерно за девять столетий до событий, о которых пойдет речь в этой главе, в семье небогатого римского чиновника, жившего в нумидийском городе Тагаста (на севере Африки) родился мальчике, которого назвали Аврелием Августином. Ему было суждено стать одним из крупнейших богословов и философов католицизма, епископом и Учителем Западной церкви. В юности, подобно Луллию, Блаженный Августин³⁵ вел жизнь весьма греховную, о чем много позже с раскаянием писал в своей «Исповеди»: «И где же я был, и как долго скитался в дали от истинных утешений дома Твоего? В течение всего шестнадцатого года жизни моей сумасбродство и бешенство плотских похотей, извиняемых бесстыдством и беспутством человеческим, но воспрещаемых законом Твоим, обладало мною, и я совершенно предавался им». Одна любовница сменяла другую, но сомнения и мучения совести все больше и больше одолевали его, и он взывал в молитвах: «Даруй мне чистоту сердца и непорочность воздержания, но не спеши». В конце концов, религия одержала полную победу, и всю свою остальную жизнь Августин посвятил служению Богу и философии.

Минует два с лишним столетия, и в 1182 году семья зажиточного торговца сукном Пьетро Бернардоне, жившего в маленьком итальянском городке Ассизи в гористой Умбрии, пополнится сыном Франциском. В юности он вел разгульную жизнь, соря налево и направо отцовскими деньгами, но, как-то услышав от священника в храме слова Христа, обращенные к ученикам: «не берите с собой сребра», увидел в них указание на главную заповедь, которую следует соблюдать в жизни. Отказавшись от всех мирских благ и решив жить только на то, что ему подадут как бедняку, он основал нищенствующий монашеский орден францисканцев, проповедовавших аскезу и смирение (впоследствии католическая церковь причислила Франциска Ассизского к числу своих Святых).

Если же обратиться к художественной литературе, то можно вспомнить и толстовского отца Сергия, и отшельника Пафнутия из повести Анатоля Франса «Таис», и Дон Жуана из новеллы Проспера Мериме «Души Чистилища», когда, узнав от встречной погребальной процессии о собственных похоронах, откровенный гедонист в короткий срок превратился в смиренного аскета.

Но монашеская келья и покаянная молитва – слишком жалкий удел для Луллия. Бешеный темперамент бывшего дуэлянта и любовника, экстремизм обращенного грешника подсказывают ему иные, более великие цели: во славу Божью он должен обратить всех – не более и не менее! – мусульман и иудеев в христианство, а затем принять мученическую смерть за Него! Но как открыть приверженцам Магомета их заблуждения и показать им величие истинной веры? Ведь он, Луллий, не знает ничего в богословии, неведом ему и арабский язык. И тут новая идея осеняет его: он отправится к князьям и королям, к епископам и кардиналам, к римскому папе, наконец; он уговорит их открыть монастыри, где клирики будут изучать восточные языки, и сотни, да что там сотни – тысячи и десятки тысяч! – миссионеров понесут затем свет Христовой веры в царства неверия. А сам он напишет Книгу о Его деяниях, лучшую из тех, что когда-либо были написаны. Правда, и здесь загвоздка: он хотя и поднаторел в богопротивных любовных стихах, однако латыни, которой принято говорить с Богом, не знает, с грамматикой и учеными искусствами красноречия и диалектики совершенно не знаком. Но «цель оправдывает средства», как скажет основатель ордена иезуитов Иниго Лойола. И Луллий решает отправиться в Париж, чтобы в его знаменитом университете получить то, от чего он в греховности своей отказался в детстве и юности (не правда ли, характерная деталь: человек, избравший мученичество своей конечной целью в качестве первого шага для ее достижения намеревается заcесть на несколько лет за студенческую скамью!).

Итак, цели ясны и задачи поставлены. Сбросив изысканные одежды и облачившись в грубое рубище, Луллий становится паломником и отправляется к святыням христианского мира. Сначала он посещает деревушку Рокамадур, расположенную среди остроконечных скал в предгорье Пиренеев, где в соборе Нотр-Дам-де-Пюи находились знаменитая икона Богоматери и чудотворные мощи св. Амадура, затем – Сантьяго-де-Компостела, город в испанской Галисии, в кафедральном соборе которого (по легенде) покоятся мощи апостола Иакова, небесного покровителя страны. Суровым постом и бесконечными молитвами он пытается убить возмущения плоти, эти «глупейшие глупости и тщеславнейшие тщеславия», как говорил Блаженный Августин. «Они, – вспоминал Августин, – цеплялись за мой телесный плащ и нашептывали: Ты хочешь нас покинуть? Еще минута, и тебя не будет с нами! Еще минута, и то, и се будет воспрещено тебе навсегда!.. Я чувствовал, что не в состоянии сделать и шага, когда старые привычки говорили мне: Сможешь ли ты прожить без нас?»

Луллий смог. Он продал все свое имущество и земли, раздал деньги беднякам (оставив лишь их часть жене и детям) и навсегда покинул дом и семью. Но в Париж он не пошел: друзья убедили Луллия, что в его возрасте не пристало учиться вместе с легкомысленными парижскими школярами. Науками же можно овладеть и в Пальма-де-Майорке у местных монахов-доминиканцев.

Чтобы изучить арабский язык, Луллий на средства, собранные его друзьями, купил раба-мавра. Прошел не год и не два, пока мавр сделал свое дело: ежедневно беседуя с ним, Раймунд овладел языком Корана настолько, что смог написать на нем свой первый трактат «Книгу Созерцания Бога» – скучнейший и массивнейший труд в несколько тысяч страниц, в котором пытался доказать все главные догматы христианства, включая догматы Троичности и Воплощения (Божества во Христе). Именно доказать, а не принять на веру – в этом ростки той идеи, которая затем утвердилась в его мировоззрении и в «Ars Magna». Другое приближение к «Искусству» – символика чисел, которой подчинена вся его книга³⁶. Книга Луллия разделена на 5 частей (по числу ран на теле Христа) и 44 раздела (в соответствии с 44 днями, проведенными Христом в пустыне); 366 глав книги предназначены для чтения по одной главе в день; каждая глава имеет 10 параграфов (10 заповедей), каждый параграф – 3 пункта (три лика Троицы) и составляет 1/30 главы (30 сребреников). Но Луллий пошел дальше своих предшественников и современников: отдельные слова и фразы он обозначал буквами, так что его теологические аргументы напоминали алгебраические формулы.

Но главное открытие Луллия, его «Ars Magna», еще ждало своего часа. И этот час настал в 1273 году (по другим данным – годом позже).

Легенда вторая. Взойдя на гору Ранда, в посте и непрерывных молитвах провел здесь Раймунд восемь дней. И однажды снизошло на него Божественное озарение и открылось ему «Великое Искусство», с помощью которого язычники будут обращены в истинную веру, а невежественные смогут постичь основы всех наук. Воздавая хвалу Господу, поднялся Раймунд от молитвы и поклялся не держать сей свет под спудом, а возжечь от него тысячи светильников, поведав миру о своем открытии. И тотчас листья кустарника, росшего окрест, покрылись буквами языков тех народов, которым будет дано познать «Искусство».

Спустившись после озарения с горы, Раймунд удалился в тихую обитель и очень быстро написал каталанским языком трактат «Искусство постижения истины», в котором впервые поведал суть своего открытия. Луллий был убежден, что нашел мощное духовное оружие для обращения неверных в истинную веру. Неудачи крестоносцев поставили под сомнение эффективность М е ч а, и поэтому главным средством распространения христианства должно было стать С л о в о. Но даже если допустить, что Святая Земля будет возвращена христианскому миру, все равно для завоевания душ мусульман потребуются другие средства. Им нужно открыть христианские истины, проповедуя на их языке, а чтобы неверные возлюбили эти истины, им нужно указать путь любви «принесением в жертву собственной жизни». В общем, эта идея не отличалась новизной. Франциск Ассизский уже предлагал завоевать мусульман любовью, а не ненавистью: «Он хотел положить конец крестовым походам в двух смыслах – и завершить их, и прекратить не силой, а словом, не материально, но духовно… Он просто думал, что лучше создать христиан, чем убивать мусульман…» (Г. К. Честертон)

«Я верю, о Господи, – писал Луллий, – что Святая Земля не может быть завоевана иначе, чем так, как пытался сделать Ты и Твои апостолы – любовью, молитвами, слезами и ценой собственных жизней… Владыка небес, Отец всех времен, когда послал ты Сына Твоего принять образ человеческий, Он и Его апостолы жили в мире с иудеями и другими людьми; никогда не пленяли они и не убивали жестоко язычников или тех, кто преследовал их. И этот мир использовали они для обращения на путь истинный заблудших. Пусть, следуя их примеру, христиане так же поступят с сарацинами!»

Подобно Моисею, Луллий нес людям новую скрижаль – первую свою книгу об «Искусстве», ибо он не принадлежал к числу тех христианских отшельников, для которых целью жизни было изнурение плоти, умерщвление всех земных чувств, растительное существование. «Лучше провести жизнь в обучении других, чем в посте… – повторял Луллий. – Образ казненного Христа, скорее, можно найти в тех, кто в повседневной жизни стремится быть похожим на него, чем на деревянном распятии».

Бывший распутник становится страстным проповедником. На улицах и площадях родного города он собирает толпы народа, в цистерианском монастыре близ Пальма-де-Майорки ему с восхищением внимают монахи. Островные границы уже тесны для него, и он отправляется во французский Монпелье, где в знаменитом университете читает лекции об «Искусстве» (вопреки средневековой традиции, запрещавшей преподавание лицам, не имевшим ученой степени). Под влияние Луллия попадает и король: Хайме II дарует бывшему сенешалю пятьсот флоринов ежегодного дохода, и Раймунд организует в 1276 году на горе Мирамар в Майорке школу для изучения арабского языка. Однако то ли он оказался слабым педагогом, то ли наука была слишком сложной для его тринадцати учеников-францисканцев, но школа вскоре прекратила свое существование.

Рис. 2–1. Раймонд Луллий (из средневековой рукописи).

Неудача не сломила Луллия, и он решает отправиться в Рим, надеясь с помощью папы открыть новую школу. Но когда он добрался до Вечного города (а произошло это в 1287 или в 1288 году), выяснилось, что Гонорий IV умер, а курия, занятая дракой за власть, не проявила интереса к идее арагонского подвижника. По дороге на родину Луллий останавливается в Париже – интеллектуальном центре тогдашней Европы, где знакомит французских клириков и университетских схоластиков с «Искусством», затем вновь читает лекции в Монпелье. И пишет, пишет, пишет… Он распространяет свою идею на все области духовного и светского знания. В неизменном одеянии кающегося грешника неутомимо странствует Луллий по Европе от одного монастыря к другому, заражая братию своим миссионерским энтузиазмом, внушая им необходимость повсеместного и немедленного обращения язычников, проводя клириков с помощью «Искусства» по лабиринтам теологии и схоластики. Рекомендательные письма и грамоты открывают перед ним двери дворцов сильных мира сего, и с изумлением внимают князья и государи словам этого странного человека, призывающего отказаться от мирских радостей и отдать все злато на великое дело служения Богу (рис. 2–1). Молва опережает его появление. По средневековому обычаю давать особые прозвания выдающимся деятелям религии и науки его нарекли Доктором (то есть Учителем) просветленным (doctor illuminatus) подобно тому, как Иоанн Дунс Скотт был назван – Изощренным, Роджер Бэкон – Удивительным, Альберт Великий – Всеобъемлющим, Фома Аквинский – Ангельским, Уильям Оккам – Непобедимым, Бернар Клервосский – Сладкоречивым, Ян (Иоганн) ван Рюйсбрук – Экстатическим.

Около 1290 года Луллий поселяется в Генуе – важнейшем купеческом центре Италии, постоянно связанным торговой активностью с африканскими странами. Здесь он переводит несколько своих книг на арабский язык, сближается с местными монахами-францисканцами, которые становятся его учениками и верными сторонниками (по-видимому, в Генуе Луллий вступил в Терциарий³⁷ ордена св. Франциска). Здесь он решается на следующий шаг: если князья церкви и мира не желают способствовать учреждению миссионерских школ, то он сам отправится в Африку и силой доказательств заставит перейти мусульман в христианство. В конце 1291 или начале следующего года на купеческом судне он добрался до Туниса, крупного центра ислама в Северной Африке, и вступил в публичные дебаты с мусульманскими богословами (рис. 2–2). В этом, вообще говоря, не было ничего удивительного: связи между теологами и философами, принадлежавшими различным верам, были тогда достаточно прочными, и традиция допускала мирные споры мусульманских муфтиев и имамов со странствующими христианскими проповедниками (в тех случаях, разумеется, когда эти споры не преследовали столь радикальных, как у Луллия, целей). Надо заметить, что он всегда относился с уважением к приверженцам ислама и в его сочинениях мы не найдем ни одного оскорбительного слова о Магомете; напротив, в них часто действует «мудрый сарацин», которого автор обращает в истинную веру.

Однако вскоре после начала диспута один из проницательных оппонентов Луллия понял, куда клонит странный христианин, и объявил правителю Туниса, что чужестранец вознамерился отвратить его подданных от священной веры Магомета и поэтому заслуживает немедленной смерти отсечением головы. Его препроводили в тюрьму, где он находился все то время, пока Совет духовенства решал его судьбу. К счастью, среди членов Совета нашелся разумный имам, который убедил короля помиловать Лул-лия. «Если бы мусульманский проповедник пытался обратить христиан в свою веру, то все муллы только бы приветствовали его, – говорил он. – И что скажут правители сопредельных государств, когда узнают, что могущественный владыка Туниса, испугавшись старого немощного человека (к тому же выдающегося ума), велел отрубить ему голову?». Правитель согласился с этими доводами, и Совет постановил, что Луллий должен немедленно покинуть страну на генуэзском корабле и под страхом смерти никогда впредь не пересекать границы Туниса.

По пути в порт Луллия сопровождала охрана, с трудом защищавшая его от толпы возмущенных мусульман, которые били его и бросали в него камни. Еле живой поднялся он на борт корабля. Но физические страдания и угроза смерти не сломили дух Раймунда. Он был уверен, что ему удалось убедить многих своих слушателей, и они внутренне готовы к тому, чтобы принять обряд крещения. Если он покинет их, то потеряет плоды своего труда, а они после смерти будут осуждены на вечные мучения; если же он останется, то его наверняка убьют. Но на этот раз смерть не казалась Луллию столь ужасной. Он укрылся на другом генуэзском судне, которое должно было еще несколько дней оставаться в порту, надеясь за это время придумать, как тайком пробраться на берег. Чтобы не терять зря времени, он засел за очередную книгу. Между тем капитан корабля принес дурную весть: горожане возмущены проповедями христианина и недовольны решением Совета; они подозревают, что он тайно остался в стране – одного человека, внешне похожего на чужестранца, едва не забили до смерти. Раймунд понял, что едва ступит на землю, как будет немедленно убит, и что жертва его будет напрасной – ему не дадут сказать ни слова. И Луллий вернулся в Италию, но не в Геную, а в Неаполь, где пробыл более года, читая лекции и сочиняя трактаты.

Рис. 2–2. Первое путешествие Луллия в Тунис

Затем он решил вновь отправиться в Рим, ибо события в Вечном городе давали ему некоторую надежду на успех его замысла. Дело в том, что в результате ожесточенной борьбы за папский престол между различными партиями церковников Ватикана наместником св. Петра был избран анахорет, ставший в раннем возрасте бенедиктинским монахом и известный своей святостью и отрешенностью от мирских дел. Надо думать, что папа Целестин V (в миру Пьетро Анджелари да Морроне) поддержал бы религиозного подвижника, но обнаружилось, что бремя власти совершенно не по плечу верховному понтифику, и он оказался игрушкой в руках энергичного и беспринципного кардинала Бенедетто Каэтани. В конце концов, через пять с небольшим месяцем после начала своего понтификата, Целестин отрекся от папского престола и был заключен в темницу, а его место под именем Бонифация VIII занял кардинал. И надо же было случиться этому как раз в то время, когда Луллий подходил к воротам Рима! Его пламенные речи не произвели на нового папу ни малейшего впечатления, и Луллий покинул Рим с разочарованием и с рукописью очередной книги «Древо науки».

И вновь он идет по дорогам Европы.

Генуя – Майорка – Монпелье.

Лекции – диспуты – книги.

В декабре 1297 года Луллий снова оказывается в Париже, где у него столько поклонников и учеников, и окунается в интеллектуальную жизнь университета. Здесь, в Сорбонне, он знакомится с Иоанном Дунсом Скотом (1265–1308) – одним из крупнейших философов позднего Средневековья.

Легенда третья. Однажды на лекции Скота один из слушателей, седобородый старик во францисканском одеянии, раз за разом прерывал лектора, не соглашаясь с его утверждениями. Чтобы высмеять «студента», Скот задал ему элементарный вопрос по грамматике: «Какая часть речи Бог?». Луллий поднялся со своего места и немедленно отпарировал: «Бог не часть, а Целое», а затем произнес длинную речь о достоинствах своего «Искусства».

Проведя полтора года в Париже, неутомимый старец вновь пускается в странствия. На своем родном острове он обращает в христианство местных мавров, на Кипре возвращает в лоно католической церкви схизматиков – якобитов, несториан, маронитов. В начале 1301 года он ненадолго оказывается в Армении, затем возвращается на Кипр. К этому времени относится знакомство и дружба Луллия с Арнольдо из Виллановы, который был в восторге от учености своего нового друга.

И вновь – в путь.

Генуя – Париж – Монпелье – Генуя – Барселона – Лион – Майорка.

Книги – диспуты – лекции.

В начале 1306 года миссионерский энтузиазм вновь овладевает Луллием, и он отплывает в Африку, в город Бугию, расположенному на востоке Алжира (в те времена город был известен воском, отсюда французское bougie – свеча). Едва ступив на землю, Луллий собирает вокруг себя большую толпу и заявляет: «Вера христиан истинна и благословенна, а магометанская вера лжива и мерзопакостна; и я готов доказать это». Этих слов, сказанных на арабском языке, было достаточно, чтобы мусульмане набросились на неверного. С большим трудом стражам порядка удалось отбить Луллия у толпы и привести к духовному владыке города.

С удивлением поинтересовался имам, не безумен ли чужестранец, ибо вести открыто подобные речи – значит обрекать себя на неминуемую смерть. «Нет, – с достоинством отвечал Луллий. – Истинный слуга Христа, познавший величие католической веры, не должен бояться телесной смерти в те мгновения, когда он несет душам язычников Свет правды». За этим последовал долгий спор, в котором каждый из собеседников безуспешно пытался доказать истинность своей веры. Тем временем собравшаяся у дома толпа требовала выдать неверного для немедленной казни. Но имам запретил самосуд и отправил Раймунда в тюрьму, чтобы вынести ему надлежащий приговор в суде (рис. 2–3).

Рис. 2–3. Заключение Луллия в тюрьму (из средневековой рукописи).

На следующий день Совет духовенства постановил заслушать Луллия: если будет установлено, что он действительно является философом – его предадут жестокой казни; если же окажется, что он не обладает ни мудростью, ни знанием – отпустят как глупца на все четыре стороны. Но это решение горячо оспаривал один из членов Совета, который плыл в Бугию на одном корабле с Луллием и слышал его пламенные речи. Он утверждал, что этому христианину нельзя давать слово в зале суда, так как он выдвинет такие доводы в защиту своей веры, которые трудно и даже невозможно будет опровергнуть. Поэтому его следует оставить в тюрьме, где тяжелые условия сами собой прекратят дни старого человека. На том и порешили.

Шесть месяцев провел подвижник в зловонной тюремной камере, и в течение всего этого времени муллы неоднократно пытались заставить его отказаться от своих убеждений. Ему предлагалась свобода, деньги, богатый дом. «Но, – пишет хронист, – этот Божий человек Раймунд стоял, как скала и отвечал: “Если вы поверите в Господа Иисуса Христа и отвергнете собственные ложные верования, я обещаю вам величайшие богатства и вечное блаженство”» (рис. 2–4). Стойкость узника вызвала невольное уважение мусульманских духовников. Они пошли на попятную и согласились на публичное обсуждение вопросов веры (эту дискуссию Луллий позже описал в книге «Спор Раймунда с сарацином Омаром»), после чего выслали седобородого старца из страны, запретив ему впредь появляться в Бугии. То ли из-за уважения к уму и непоколебимой убежденности праведного старца в своей правоте, то ли из-за суеверного страха, ему было позволено взять с собой все его рукописи. Они, впрочем, утонули в море, когда корабль попал шторм у берегов Италии. Погибли многие пассажиры, но Луллию и его спутнику удалось добраться до берега. Он нашел пристанище в Пизе, где его приняли с большим почетом, и где он прожил несколько лет. Здесь в 1308 году он создает окончательную версию «Искусства» и излагает ее в трактате «Ars Magna» и в сокращенном варианте – в «Ars brevis».

Рис. 2–4. Луллий и сарацины (из средневековой рукописи).

Земной путь Луллия подходил к концу, но ни один из его великих замыслов не был выполнен. Может быть, неудачи миссионерской деятельности заставили его – впервые в жизни! – отступить от своих «мирных» принципов в борьбе за души язычников. Он обратился к городскому совету с призывом организовать новый крестовый поход за освобождение Святой Земли. Луллий предлагал атаковать мусульман не по всему фронту, а в такой последовательности: сначала в богатейшей Гранаде, затем в Варварии и в Сирии. По его мнению, такой план позволил бы непрерывно пополнять казну крестоносцев необходимыми средствами. Вдохновленные пламенными речами Луллия, горожане собрали тридцать пять тысяч флоринов на священную войну, и он отправился за поддержкой сначала в Геную, а затем к папе-беглецу Клименту V, нашедшему убежище в Авиньоне под покровительством французского короля Филиппа IV Красивого.

Но когда Луллий поднялся в Альпы, он с горечью убедился, что ни папе, ни утонченным кардиналам нет никакого дела до его планов. Им был смешон этот нищий фанатик, требовавший десятину от церковных доходов на войну с мусульманами, ибо Великое Пленение было невместно Духовному Поиску. Деньги, однако, Климент взял, но использовал их лишь для привлечения на свою сторону сильных мира сего.

Зимой 1308 года Луллий отправляется лечить душевные раны в свой любимый Париж, где продолжались словесные баталии между ортодоксальными богословами и аверроистами – последователями великого арабского философа Абу-ль-Валид Мухаммед бну-Ахмед Ибн Рушда (1126–1198), известного в Европе под латинизированным именем Аверроэса. Парижский епископ Стефен Темпье уже дважды (в 1270 и 1277 годах) предавал аверроистов анафеме, но влияние их было по-прежнему сильно. Университетские власти поручили Луллию возглавить борьбу против этих вероотступников, пытавшихся поставить философию вне зависимости от религии. Впрочем, сделали они это не без некоторых колебаний и лишь после того, как в феврале 1310 г ода пятьдесят магистров и докторов Сорбонны письменно объявили о своей поддержке «Искусства», а король Филипп IV направил канцлеру университета письмо, в котором приветствовал его как доброго католика.

В следующем, 1311 году, Луллий участвует в соборе, который высшее духовенство католической церкви, обеспокоенное падением престижа папства (и соответствующим этому падению уменьшением доходов папской казны), собрало в небольшом французском городке Вьенне. Два года длился Вьеннский собор, и все это время Луллий упорно пытался «достучаться» до умов и сердец интриганов и политиков в мантиях кардиналов и прелатов. И добился своего! Собор постановил организовать школы для изучения арабского, халдейского и древнееврейского языков в университетах Оксфорда, Болоньи, Саламанки и Парижа под покровительством и при финансовой поддержке папской курии. Так было положено начало систематическому изучению восточных языков в Европе, а Луллий на пороге восьмидесятилетия осуществил свою заветную мечту. Теперь он не сомневался, что миссионеры, воспитанные во вновь образованных школах, со временем решат другую его великую задачу, обратив иноверцев в христианство.

Оставалось мученичество. «О, многострадальный и сострадательный Господь! – обращался к Богу Луллий. – Много раз дрожал я от страха и холода. Наступит ли тот день и час, когда тело мое будет трепетать от тепла великой любви и страстного желания принять смерть за Создателя и Спасителя?».

И час пробил. В августе 1314 года Луллий отплыл с Майорки в Тунис. Он нашел здесь несколько ранее обращенных им мусульман, и они помогли ему перебраться в Бугию. Длительное время скрывался он у купцов-христиан, тайно проповедуя христианство среди местных жителей, пока неутоленная жажда мученичества не вывела его на городскую площадь. Громко заявил Луллий возбужденной толпе, что он – тот самый человек, которому под страхом смерти запретили появляться в Бугии. Он готов предстать перед судом Господним и благодарит Бога за то, что он дарует ему мученическую смерть среди язычников. С проклятиями и угрозами толпа потащила Раймунда ко двору короля. Затем по приказу верховного имама его вывели на берег моря и побили камнями, точно так же, как еврейская толпа забивала камнями первых христианских мучеников. Это произошло 29 или 30 июня 1315 года в праздник апостолов Петра и Павла.

Легенда четвертая. Следующей ночью моряки генуэзского торгового судна, входившего в городскую гавань, заметили на берегу огромную пирамиду света. Высадившись с корабля, они обнаружили, что свет как бы исходил из груды камней, под которой они нашли еле живого мученика. По приказу капитана судна Стефана Колумба генуэзцы с величайшей осторожностью перенесли страдальца на борт и немедленно вышли в море. Придя ненадолго в себя, он вгляделся в лицо капитана и чуть слышно сказал, что его потомку будет суждено открыть Новый Свет, видение которого только что было ему, Луллию. Затем силы оставили его, и он снова потерял сознание. Когда же очертания Майорки показались на горизонте, душа праведника покинула тело и соединилась с Божеством.

«С тех пор никогда столь блистательно не соединялись в одном человеке все те качества, которые образуют сущность испанца: любовник, солдат, отчасти грешник, в значительно большей степени святой – таким был этот типичный испанец» (Хэвлок Эллис, английский писатель и психолог).

Разум и вера

В XIII веке – вершине Средневековья – поток новых знаний, наложившись на глубокую веру в незыблемость христианских догматов, сосредоточил философские и богословские искания на обосновании веры, на примирении её с наукой.

Десятью веками ранее уроженец Карфагена Квинт Септимий Флоренс Тертуллиан провозгласил несовместимость веры и разума: истины веры являются бессмысленными с точки зрения разума, но именно поэтому в них следует верить. «Сын Божий был распят; не стыдимся, хотя это и постыдно, – писал он. – Сын Божий умер – вполне верим этому, потому что это нелепо. И погребенный воскрес; это верно, потому что это невозможно».

На протяжении тысячелетия шла непримиримая борьба между сторонниками Тертуллиана и немногочисленными его противниками, такими, как ирландец Иоанн Скот Эриугена (ок. 810–877), француз Пьер Абеляр (1079–1142), шотландец Иоанн Дунс Скот. Попытался примирить различные точки зрения Фома Аквинский (ок. 1225–1274), «князь философов» и гений компромисса: он разработал собственную доктрину, которой католическая церковь придерживается и по ныне. С одной стороны, Аквинат соглашался с тем, что методы философии и теологии совершенно различны, но в то же время утверждал, что ряд религиозных догматов нуждается в философском обосновании, ибо, будучи доказанными, они становятся ближе человеку и укрепляют его веру. Новый импульс спорам в XII веке дала теория «двойственной истины», которой придерживался Аверроэс, а в следующем столетии развивали латинские аввероисты во главе с магистром Парижского университета Сигером Брабантским (ок. 1240–1284), заколотым фанатиком за свои еретические взгляды³⁸. Теология опирается на истины откровения, а философия – на данные науки, каждая из них в собственной области сохраняет ценность, но совместить их невозможно, – утверждал Авэрроэс. Поэтому истинное в философии может быть ложными в теологии, и наоборот. Толпе нужно оставить её веру, ибо она «налагает узду на людей из народа, препятствует им губить друг друга и ссориться», в то время как философы должны умозрительно и бестрепетно приближаться к истине.

Такая двуличность была неприемлема для Луллия. Господствующим мотивом его философии было убеждение, что истина одна, и то, что справедливо для веры, не может быть ложным для разума. Поэтому с помощью ratio necessaria (необходимых обоснований) любой догмат христианства может быть доказан, а любое заблуждение язычников опровергнуто. «Пусть христиане, – писал Луллий, – снедаемые пламенной любовью к делам веры, примут во внимание, что (так как ничто не может противостоять доказательствам, которые благодаря силе доводов могущественнее всех других вещей), они способны с их помощью и с благословения Господня направить иноверцев на истинный путь. Ибо они не могут не отказаться (во имя того, что истинно и необходимо) от веры, ложность и внутренняя противоречивость которой доказаны».

Своим противникам, настаивавшим на том, что разумное доказательство отнимает нравственную заслугу религии, Луллий отвечал, что оно не создает веру, а только придает ей такие объективные основания, благодаря которым она может быть передана другим. Разум и вера – суть различные формы одного и того же содержания; разум показывает возможность и необходимость того, что дается верой. Она держится на возвышенных вещах и никогда не опускается до рациональной почвы, в то время как доказательства поднимаются ввысь до этих возвышенных вещей, и это приводит к знанию и пониманию. «Доказательство догматов веры невозможно без помощи самой веры, – утверждал Луллий. – Чтобы найти убедительные объяснения чудес и возвыситься до их понимания, необходимо заранее поверить в них, предположив, что они истинны или что они могут быть таковыми». Он постоянно повторял слова пророка Исайи: «Не уверуешь, не уразумеешь», напоминал, что «Бог велит любить Его всем нашим разумом» и что св. Петр призывает «представлять доказательства веры, которые содержатся в нас».

Итак, вопреки как мрачным ортодоксам тертуллианового типа, гордившимся своей темной верой, так и аверроистам, Луллий утверждал возможность полного слияния теологии с философией. Особенно возмущала фанатика и страстотерпца теория «двойственной истины», и он, по словам французского мыслителя Эрнеста Ренана, «был главным героем… крестового похода против аверроизма». В своей яростной оппозиции он заходил столь далеко, что заявлял: «Если христианская вера не может быть обоснована разумными доводами, тогда нет никаких оснований для утверждения её истинности». Подобными высказываниями Луллий навлекал на себя обвинения в ереси и при жизни, и после смерти.

Ars Magna

Теперь пора, наконец, перейти к рассказу о «Великом Искусстве», ибо, в конечном счете, именно оно заставляет нас вспомнить о его авторе через восемь веков после смерти.

Луллий рассматривал мир как созданную Творцом неподвижную, «застывшую» структуру, состоящую из нескольких возвышающихся одна над другой «ступеней»: неодушевленных тел, растительного и животного мира, мира человека, небес, ангелов и, наконец, Бога. Он полагал, что Бог постигается не только через Священное писание, но и через Книгу Природы, ибо, изучая все многообразие Божественных творений, мы находим в них «следы» Божества и познаем атрибуты Бога, присутствующие на всех уровнях бытия. Эти атрибуты – «достоинства Бога» (dignitates Dei), как называл их Луллий, составляют религиозную основу «Искусства». Они являются изначальными причинами, из которых непосредственно проистекают четыре элемента-стихии и их комбинации. Идея «Ars Magna» поражает одновременно и своей универсальностью, и своей наивностью. Вкратце речь идет вот о чем.

В каждой области знаний можно выделить несколько первичных категорий, из которых могут быть образованы все остальные (подобно тому, как система геометрических теорем выводится из ограниченного числа аксиом). Утверждая это, Луллий следовал так называемому средневековому реализму, то есть учению о том, что общие понятия (универсалии) не создаются рассудком, а существуют реально и предваряют существование конкретных понятий и даже единичных вещей. Луллий полагал, что, комбинируя различным образом эти категории, можно добыть все мыслимые знания о мире, открыть действительную связь вещей. Чтобы облегчить подобные операции, он обозначал первичные категории буквами латинского алфавита, а для получения комбинаций размещал наборы категорий на двух концентрических кругах, разделенных радиальными линиями на секторы, которые называл камерами. В каждую из них помещалось либо наименование категории, либо «замещающая» её буква. Вращая внутренний круг, легко получить таблицу различных комбинаций – в этом, собственно говоря, и заключается смысл «Искусства»! Круги изготовлялись из пергамена или металла и раскрашивались в яркие цвета, чтобы легче было различать комбинации. Несомненно, эти странные, многоцветные «фигуры» создавали ореол таинственности вокруг учения Лул-лия, особенно интригуя тех, кто хотел приобрести знания быстрым и легким способом.

В книге, написанной после озарения на горе Ранда, содержалось семь «фигур». Рассмотрим в качестве примера первую из них, которая посвящена Богу (Рис. 2–5). Она обозначена буквой А, помещенной в центр двух концентрических кругов, которые разделены на шестнадцать камер³⁹. В камерах внешнего круга записаны атрибуты Бога, в камерах внутреннего круга буквы, их обозначающие, например, B – bonitas (доброта) C – magnitudo (величие), D – aeternitas (вечность), E – sapienta (мудрость) и так далее. Вращая внутренний круг относительно внешнего, мы получаем 240 комбинаций, каждая из которых сообщает определенные Сведения об «объекте исследования» (те же размещения данных букв по две получаются при попарном соединении камер так, как показано на рисунке). Мы узнаем, что Его доброта велика (BC) и вечна (CD), мудрость бесконечна (ED), бессмертие истинно (DI) и так далее.

Размышляя над этими комбинациями, можно найти объяснение многим теологическим проблемам, например, ответить на вопрос, противоречит ли Божественное предопределение человеческой судьбы свободе воли, то есть праву человека самостоятельно принимать решения. Не противоречит, заявляет Луллий, поскольку Бог бесконечно мудр, но и бесконечно справедлив. Он знает обо всех поступках человека в его будущем, однако Он не в состоянии лишить любого грешника права выбрать путь спасения. Раймунд называл такое доказательство par aequiparantium (доказательство с помощью эквивалентных отношений). Вместо того чтобы связать идеи в причинно-следственную цепочку, он возвращался к их общему происхождению. Свободная воля и предопределение следуют из равнозначно необходимых атрибутов Божества, подобно тому, как два прутика вырастают на одной и той же ветви одного и того же дерева.

В дальнейшем Луллий шел в двух направлениях: с одной стороны он усложнял «фигуры», с другой – упрощал их, уменьшая число исходных понятий. Вершиной его изобретательности была figura universalis — громоздкое сооружение из четырнадцати раскрашенных металлических дисков. При помощи этого устройства можно было получить около восемнадцати квадриллионов сочетаний различных понятий! Диковинная машина как бы воплощала в себе некий всеобъемлющий ум, способный выразить в формализованных суждениях все, что можно знать обо всем на свете. Надо полагать, что современники Луллия рассматривали универсальную «фигуру» скорее как доказательство гениальности её автора, а не как практически применимое инструментальное средство «Искусства».

Рис. 2–5. Фигура «А» из «Великого Искусства».

Какие только теологические затруднения он не разрешал или пытался разрешить с помощью своих кругов! Могли ли Адам и Ева сожительствовать до того, как вкусили от запретного плода? Как ангелы говорят друг с другом? Может ли раскаяться падший ангел? Как ангелы переносятся с места на место в одно мгновение? Если ребенок погиб в утробе матери-мученицы, то спасется ли он в загробном мире? И прочая, и прочая… Луллий даже сочинил книгу для священников, в которой показал, как, используя «Искусство», они могут найти новые темы для проповедей. В качестве примера он привел сто (!) проповедей, полученных «механизированным» путем. Впрочем, он далеко не всегда снисходил до подробностей, а иногда лишь указывал, какие фигуры необходимо использовать для решения проблемы, или просто сообщал соответствующую комбинацию понятий.

Постоянно памятуя о теоцентристской направленности «Искусства», Луллий исследует с его помощью всю картину средневекового мироздания, постепенно переходя по ступенькам «лестницы» (любимый мистический символ Луллия) от элементного мира через растительный, животный и человеческий миры к мирам небесному и ангельскому и далее – к Богу. На рис. 2–6, заимствованном из «Книги восхождения и нисхождения разума», Разум держит в руке одну из Луллиевых «фигур», а ступеньки лестницы соответствующим образом проиллюстрированы – камнем, огнем, деревом, львом, человеком, небом, ангелом и, наконец, небесным дворцом, в котором обитает Бог.

Но теология была лишь верхушкой айсберга: логика, риторика, грамматика, этика, астрономия (астрология), метафизика, физика, математика, навигация, военное дело, медицина, юриспруденция, метеорология, управление государством, ботаника, физиология, география – вот далеко не полный перечень областей знания (в их современном наименовании), которые рассматривал в своих книгах Учитель просветленный.

Еще одно графическое воплощение основной идеи «Ars Magna» – идеи «структурирования» знания, Луллий реализует в «древе понятий», которое часто появляется в его трудах как некий магический символ. В предисловии к одноименному трактату – тысячатрехсотстраничной последней великой энциклопедии Средневековья, Луллий рассказывает такую историю. Однажды весь в слезах сидел он под огромным Древом и распевал свою поэму «Безутешность», чтобы хоть как-то облегчить страдания, вызванные тем, что не удалось ему исполнить при римском дворе священный долг во славу Иисусу Христа и благополучия всего христианского мира. Некий монах, услышав пение Раймунда, успокаивает его и, узнав о причине печали, советует сочинить энциклопедию науки, которая была бы легче для понимания, чем другие книги об «Искусстве». Луллий соглашается с монахом и, глядя в задумчивости на зеленую крону дерева, приходит к мысли, что его «Ars Magna» выросло из «первичных принципов», так же как эти корни, ствол, ветви, листья и плоды произросли из немногих, брошенных в благодатную почву семян (еще одно озарение!). Структура «деревьев» Луллия такова: корни (первичные принципы «Искусства»); ствол (субъект); ветви (основные части или виды субъекта); сучья (его различные свойства); листья (естественные отношения); цветы (операции между различными частями дерева); цветы (результат этих операций). В «лесу» Луллия шестнадцать таких деревьев: Древо всех наук, Древо растений, Древо морали и так далее.

Во всех религиозно-мистических построениях Учителя просветленного «просматривается» догмат троичности. Для него три способности души – разум (intellectus), память (memoria) и воля (voluntas) – представляют собой отражение, «образ» Троицы в человеческой природе. В «Книге созерцания Бога» он персонифицирует эти способности, представляя их в образах прекрасных и благородных дам, стоящих на вершине высокой горы: «Первая помнит то, что вторая понимает, а третья желает; вторая понимает то, что первая помнит, а третья желает; третья желает то, что первая помнит, а вторая понимает». Числовой символике соответствуют геометрические фигуры, используемые Луллием в «Искусстве»: круг, треугольник и квадрат. В «Древе науки» он дает им такое аллегорическое толкование: Овен, Сатурн и их братья защищают Круг как фигуру, не имеющую ни конца, ни начала и наиболее угодную Богу; Квадрат утверждает, что из-за содержащихся в нем четырех элементов именно он близок Богу; Треугольник же настаивает на том, что он более любезен Богу и Троице, чем братья Круг и Квадрат, поскольку он ближе человеческой душе, чем они.

Луллий, конечно, не рассматривал свой метод как замену или нечто равновеликое формальной логике Аристотеля и схоластов, которую, судя по его книгам, он превосходно знал. Он понимал, что простое сопоставление или наложение понятий еще не дает ratio necessaria, но надеялся получить посредством механического комбинирования «первичных принципов» те необходимые «строительные блоки», из которых в дальнейшем можно будет построить здание безукоризненного доказательства. Задача исследователя, пользующегося «Ars Magna» (мы бы сказали сегодня – программирование), сводится к тому, чтобы составить для каждой науки реестр основополагающих понятий; остальное, то есть вывод научных положений, сделает машина. Луллию не приходило (да и не могло прийти) в голову, что выработка понятий – скорее результат познания, чем его предпосылка, что самоочевидные «первичные принципы» и «аналитическая структура» знания отсутствуют во всех науках, за исключением логики и математики. И в этом главная ошибка Учителя просветленного!

Рис. 2–6. «Лестница мироздания»

Кто возьмется сосчитать?

Современные исследователи считают, что перу Луллия принадлежит около трехсот книг, написанных латынью, арабским и каталанским языками. Он был первым из тех, кто, подобно Уиклифу, Лютеру и некоторым другим понял, что народный язык достоин, чтобы излагать на нем высокие истины и откровения. Среди его сочинений – энциклопедические обзоры знаний, заключенные в огромные фолианты; краткие трактаты; богословские и научные труды; аллегорические романы и поэмы и даже собрание пословиц (общим числом шесть тысяч!). Все они с определенной степенью условности можно разделить на три группы.

Первую составляют сугубо научные труды (энциклопедии, учебники, трактаты), часто написанные в форме сократовских диалогов и включающие в себя все области средневекового знания.

Во вторую группу входят литературные произведения, в художественную ткань которых вплетено (в той или иной мере) изложение принципов «Ars Magna». Непременным героем этих сочинений является мудрый отшельник. В «Книге о рыцарском ордене» старый воин, удалившись от мира, поселяется в отшельнической хижине и проводит свои дни в благочестивых размышлениях, сидя под плодоносящем Древом вблизи струящегося фонтана («фонтан знаний» – еще один мистический символ Луллия). К отшельнику приходит молодой рыцарь, которого отшельник научает уму-разуму и достойному поведению и вручает ему книгу о семи грехах и семи добродетелях в «великоискуссной» интерпретации. В «Феликсе, или Книге Чудес» героя одолевают религиозные сомнения, рожденные печальной судьбой его возлюбленной пастушки. Но Святой отшельник укрепляет его в вере, и Феликс отправляется в странствия. В дремучем лесу он находит философа, который становится его спутником и учителем в постижении «чудес Господних». Ведя своего героя по полям и лесам, горам и пустыням, деревням и городам, хижинам и дворцам, Луллий одновременно и постепенно «поднимает» его вверх по ступенькам лестницы мироздания – от элементного, земного мира до Божества, предоставляя ему таким образом возможность постижения всех «субъектов» «Искусства».

Третья группа сочинений Луллия – религиозные экстатические поэмы, такие, как «Безутешность», «Сто имен Бога», «Часы Богородицы», и романы, в которых принципы «Искусства» не излагаются, а лишь упоминаются (автор предполагает, что читатель с ними уже знаком). Самым знаменитым из этих романов, полным аллегорий и символов, является «Книга об Эвасте и Бланкерне». Сюжет его в общих чертах таков.

Знатный, богатый и хорошо образованный дворянин по имени Эваст женится на красавице Аломе, дочери вдовствующей благородной дамы. Долгие годы супруги оставались бездетными, но вот, наконец, у них родился сын, которому дали имя Бланкерна («Носящий Белые Одежды»). Мальчик рос и воспитывался под присмотром внимательных учителей и (в отличие от автора!) проявлял большой интерес к наукам и теологии. С помощью «Искусства» он овладел грамматикой, логикой, риторикой, естественной философией, медициной и теологией. Когда Бланкерна достиг возраста зрелости, он – к великой радости отца – выказал желание стать отшельником. Ибо Эваст также намеревался избрать своим уделом отшельничество, но жена удерживала его, говоря, что он может служить Богу, не разрывая супружеских уз. Между тем, Бланкерна влюбляется в красивую и набожную донну Кану. Благочестие, однако, берет вверх: он отказывается от женитьбы, а Кана становится монахиней и затем аббатисой в монастыре, которому Эваст завещал все свое состояние. Бланкерна, ища душевного успокоения, попадает в дремучий лес и выходит к Магическому Замку, над воротами которого выгравированы Десять заповедей. В большом зале замка, отделанном золотом и слоновой костью, он находит глубокого старика с седой бородой и длинными волосами. Старик поражает Бланкерну возвышенными суждениями о праведной жизни, об отказе от мирских благ. Преисполненный благочестивыми целями, юноша пускается в путь по лесу, полному диковинных обитателей. Его одолевает Страх, но он побеждает его с помощью Надежды и Мужества, напоминающих Бланкерне о могуществе Бога, а Любовь и Праведность укрепляют его сердце. Две сестры – Вера и Истина – плача и стеная, приходят к нему и умоляют помочь в борьбе с язычниками. Пройдя все испытания, Бланкерна выходит из леса духовно окрепшим и подготовленным к служению Богу. Подобно своей возлюбленной он становится монахом и аббатом монастыря, кельи которого именуются «Слава деве Марии», «Господь с тобой», «Благословенны деяния Твои» и так далее. Блан-керна обучает монахов «посредством аргументов естественной философии» четырем «главным наукам» – теологии, медицине, юриспруденции и натуральной философии, причем обучает столь успешно, что становится знаменитейшим учителем и проповедником. Но монастырская келья тесна для Бланкерны (как и для Луллия!), поэтому автор поднимает его вверх по ступенькам церковной иерархии, возводя в сан епископа, архиепископа и, наконец, римского папы. И тут с высоты престола св. Петра, Бланкерна совершает то, чего Раймунд безуспешно пытался добиться от реальных пап: с помощью artista широко внедряет (как мы бы сказали сегодня) «Искусство» в практику преподавания. Но затем Бланкерна отказывается от папской тиары и поселяется отшельником в горах неподалеку от Рима. Здесь он пишет сладчайшую «Книгу о Любящем и Возлюбленном»⁴⁰, навеянную мотивами мистических сочинений суфиcтов⁴¹. «Любящий» – это Бланкерна, «Возлюбленный» – Иисус Христос, образ которого в душе «Носящего Белые Одежды» сублимировал (пользуюсь терминологией Фрейда) образ его возлюбленной. Хотя «Возлюбленный» и «Любящий» раздельны, но «как вода смешивается с вином» и как «цвет смешивается со светом», так они становятся неким единым существом. «Неведома Любящему и Возлюбленному разница между близостью и разлукой. Ибо подобно тому, как смешивают вино и воду, смешана и любовь Любящего и Возлюбленного; и как нерасторжимы тепло и свет, такова и взаимная любовь их; подобно сущности и сущему тянутся и стремятся они друг к другу».

Луллий использует выражения человеческой любви как символы любви Божественной – так делали до него мусульманские, а после испанские мистики, начиная со св. Терезы. Неукротимый темперамент Раймунда находит отдушину в описании отношений «Возлюбленного» и «Любящего», поэтому вся книга полна легко угадываемых эротических символов. И в других книгах Луллия светская любовь изображается в столь откровенных сценах, что невольно возникают сомнения относительно глубокой убежденности автора в непорочном зачатии Богородицы. Луллий находит этому «естественнонаучное» объяснение: «В каждом теле, состоящем из четырех элементов, один элемент проникает в другой, не разрушая его и не разрушаясь сам».

По ступенькам веков

Мы расстались с Раймундом Луллием в тот момент, когда корабль с его телом приближался к берегам Майорки.

Легенда пятая. Стефан Колумб и его команда решили не оповещать жителей острова о смерти Учителя просветленного, а доставить священные останки в Геную и торжественно похоронить их там. Но только лишь попытались моряки выйти в море, поднялся такой сильный ветер, что как не налегали они на весла, как ни подгонял их капитан, судно оставалось неподвижным. Тем временем на его борт взошли представители магистрата Пальмы, и Колумб вынужден был рассказать им о том, что произошло в Бугии. Известие об ужасном конце Раймунда моментально облетело город, и большая толпа собралась на берегу, плача и стеная.

Тело праведника погребли в маленькой боковой часовенке монастыря св. Франциска, где останки Луллия покоятся и поныне. Жители Балеарских островов почитали и почитают Раймунда как святого и чудотворца, но попыткам его канонизации препятствовали доминиканцы – главным образом из-за учения о непорочном зачатии Богородицы, которое защищал Луллий и отвергали доминиканцы (они приняли этот догмат только в XIX веке). Были, конечно, и другие причины. Луллиева идея «алгоритмизации» мыслительных процессов противоречила богословскому представлению о мышлении как об «искре Божьей в человеке». Поэтому вовсе не парадоксально звучит утверждение историка, что «ревностный поклонник христианских идеалов и самозабвенный миссионер, Луллий подтачивал самую сердцевину религиозного догматизма». Настораживало церковных иерархов и мученичество Раймунда, «спровоцированное» им и наводящее на мысль о самоубийстве – акте, который отвергала церковь; постоянные же настойчивые высказывания о богодухновенности «Искусства», о его ни с чем не сравнимом значении при обращении мусульман делали Луллия в глазах некоторых церковников чуть ли не помешанным.

Впрочем, и сам Учитель просветленный отчетливо осознавал всю необычность своего учения, и если св. Франциск говорил о себе как о «жонглере Божьем», то Раймунд именовал себя «Рамоном-фантазером», «Рамоном-безумцем» и «дурачком»⁴². Скептическое отношение ряда теологов к Раймунду и к его «Искусству» «материализовалось» в 1358 году, когда главный арагонский инквизитор Николай Эймерик обвинил Луллия в ереси. Главным доводом обвинения служило то обстоятельство, что Раймунд был некрепок в вере и поэтому не столько обращал неверных, сколько сам проникался их тлетворным влиянием, делающим его сочинения неприемлемыми для правоверных католиков. Эймерик, однако, встретил сильное противодействие со стороны короля и испанского духовенства, а сочиненная им папская булла в 1417 году была признана подложной.

На протяжении следующих трех и даже четырех столетий судьба творческого наследия Луллия складывалась достаточно счастливо. По всей Европе возникали школы Луллистов, пропагандировавших и развивавших «Искусство», а имя Раймунда было окружено ореолом славы гения и мученика. Последователи испанского подвижника рассматривали Ветхий завет как творение Бога-Отца, Новый завет – Бога-сына, а Искусство – как творение Святого Духа. Из глубины веков до нас дошло двустишие:

Tres sabios huba en el mundo:
Adan, Salomon y Raymundo.⁴³

Вплоть до ХVIII века книжный рынок наполнялся сочинениями различных авторов об «Ars Magna». Некоторые из них содержали подвижные Луллиевы круги, крепившиеся на осях непосредственно к страницам книги, в другие вкладывались листы с рисунками этих кругов, которые надлежало вырезать и «монтировать» отдельно. Вероятно, последним преданным поклонником Луллия был профессор иезуитского университета Collegio Romano в Риме Афанасий Кирхер, выпустивший в 1669 году в Амстердаме пятисотстраничную «Науку о Великом Искусстве, или Комбинаторику».

Неизвестно, появились ли на листьях кустарника после Луллиева озарения на Ранде буквы кириллицы, но примерно через тридцать лет после выхода книги Кирхера об «Искусстве» узнала Россия. Первым отечественным луллистом был писатель, переводчик, философ и поэт Ян Белобоцкий, обрусевший поляк или белорус, который после крещения принял имя Андрея Христофоровича. В конце XVII века из под его пера вышла рукопись «Великая и предивная наука кабалистичная великого Богом преосвященного Раймунда Люллия, в Сарбоне Парижской академии философии и богословия и прочих наук славноименитого учителя, Маиорикскаия академии в Царстве Гишпанском заводчика, первоначальника, воздвижителя и нового учения, до его в прочих академиях не предлагаемого, творца и установителя».

Автор называет «Искусство» «ароматоуханным гроздополезным овощем». Он приводит слова «славноименитого мудреца Эндрика Корнилия Агриппа (Генриха Корнелия Агриппы Неттесгеймского. – Ю. П.), который в своем письме ко Иоанну Лавренцию (Лоренцо Валле. – Ю. П.) Академии Лунгдунская правителю и первоначальному учителю» называет философию Раймунда Луллия «мудростью всем мудростям царицею, понеже сама единая беспостижения иных, нетребуючи никакия помощи построения, неошибно со всякою надежностью, подлинностью и светлостию о всякой вещи истину и мудрость без труда великого и усумления предлагает, заключает убо в себе вей прочий мудрости, и к познанию истины наставляет… доводы полагает подлинныя, Светлыя, неоспоримыя, им же никто противится может… Сверх того сице удобная и скоропренятная есть наука сия».

Какое испытываешь наслаждение, погружаясь в этот изначальный, странновато звучащий для нашего уха, но свободный от канцеляризмов, новояза и сленга великий и могучий русский язык!

Бог есть существо простое, сиречь несложное с разных естеств, ниже с частей естественных. Все, кроме Бога, сложенная суть или с материи и формы, обоих тленных, тако сложенная суть вся под кругом луны пребывающая.

Аггел есть естество первее по Бозе, честнейшее создание мира, Дух бесплотный. Аггел есть дух с плотию не сложенный.

Небо есть плоть чистая, Светлая, твердая, не смешанная, не тленная, по естеству Своему кругом движима.

Чювствительное есть существо. Богом созданное, чювствительную дущу имеющее. Чувствительное есть естество, мыслительную и растительную силу имущее, есть существо, сложенное с четырех элементов, тлению и переменами подлежащее.

Человек есть естество, сложенное с плоти тленныя и духа нетленна.

Человек есть существо плотное, совокупленное с существом безплотным, смертное с бессмертным.

Человек есть плоть, одушевленная душею разумною.

Человек есть существо, живущее сугубою жизнью, временное по плоти, вечное по разуме.

Человек есть животное, ему же свойственно есть, смеятися, плакати, мудрости навыкати.

Человек есть существо, ему же естественно есть родити подобни себе.

Человек причастник есть доброты божией, не точию временная, но вечные.

Сугубая в человеке противность есть. Душа убо ратует на плоть, а плоть ратует на душу, суть случается убо ему здравие и немощь, жизнь и смерть, добродетели и прегрешения и многие сим подобная.

Орудие есть естество бездушное, хитростью человека изобретенное на пребывание бытия его, и внешне человеку есть.

Количество есть случай существу придано и им же случаемым вещи мерами бывают… Количество сугубо есть сиречь количество плоти и количество совершенства.

Качество – естество случайное, прилагаемо существительному естеству, то, которым качество существо наречется, доброе или злое. Плотное качество есть материя сиречь четырех стихиях живительная. Кое основание качеству по преданию Аристотеля? Аристотель сказует есть естество сила или безсилство и сия качества причитаются им в неровного смешения четырех стихий живительных во всякой плоти земной. По сему бывает инныя суть благолепны, безсилны, немощни. Калерики, флегматики, меленколики, сухии, толстыи, кровастыи, мокротные, посиле изобилующего во плоти элементу».

Переместимся, однако, из России XVII века в следующее столетие, в Германию, где в 1721–1742 годах Иво Зальцингер издал в Майнце первое собрание сочинений Луллия в восьми огромных томах, и тем самым предоставил историкам идей обширное поле деятельности. Увы! Век Просвещения оказался равнодушным к трудам Учителя просветленного. Нечего и говорить, что к этому времени бесплодность «Искусства» стала вполне очевидным фактом, и другие проблемы волновали ученых: французских scavans, итальянских cognoscenti, английских virtuosi и так далее. Постепенно детище Луллия превратилась в объект насмешек и подтрунивания досужих научных и околонаучных сочинителей и памфлетистов. Такое же скептическое (если не сказать большее) отношение к автору «Ars Magna» сохранилось, в общем, и в следующем столетии, хотя, ради справедливости, надо заметить, что при этом вырос интерес к Луллию как мистику и поэту (особенно в Испании⁴⁴). Историки науки, писавшие в XIX и XX веках о его творчестве, всегда предупреждали читателей, что касаются лишь части гигантского наследия испанского подвижника. И действительно: вряд ли найдется смельчак, который бы утверждал, что полностью изучил этот необъятный, необозримый мир «Раймунда безумного».

А теперь, чтобы ответить на поставленный в начале главы вопрос о месте Луллия в истории идей призовем на помощь признанные авторитеты.

ИСТОРИК-МЕДИЕВИСТ: Способный дорого платить своей жизнью, страстный, но не коварный, полный чувств и умеющий плакать, как ребенок, неистовый, но сожалеющий о своих ошибках, которые мог искупать даже жизнью, грешащий, но с сознанием греха и готовностью к раскаянию, – со всеми своими пороками и амбициями он особенно высоко ставил ценности рыцарства, выражая восхищение тем, кто мог быть доблестным и великодушным» (Режин Перну)

ИСТОРИК НАУКИ: «Ars Magna» – это первая попытка в истории формальной логики использовать геометрические диаграммы с целью нахождения нематематических истин и первая попытка создания механического устройства – рода примитивной логической машины – для облегчения действий в логической системе» (Мартин Гарднер).

ИСТОРИК КУЛЬТУРЫ: «Луллий – основоположник каталонской литературы, поэт, чьи произведения пользуются популярностью и в современной Испании» (Фрэнсис Амалия Иейтс).

ФИЛОСОФ: «Луллий останется в истории благодаря его идее о взаимоотношении между разумом и верой (философией и религией) как внутренне восполняющими, а не ограничивающими друг друга формами истины…» (Владимир Соловьев).

Что же касается автора настоящей книги, то для него Луллий замечателен, прежде всего, как человек. Когда эмоциональный шок вывел его, дуэлянта и поэта, любившего музыку, женщин и лошадей, на новую стезю, он сумел сохранить неизменными свои душевные качества – неукротимую энергию, для которой не было преград, пламенную любовь к предмету обожания, непреклонную твердость духа.

Движущими силами его жизни были страсть и милосердие. «Он любил Бога и любил людей, что еще реже встречается» – эти слова Герберта Кита Честертона о Франциске Ассизском как нельзя лучше относятся и к Раймунду Луллию.

Трубадур и праведник, он прошел долгий земной путь, неся на знамени своем слова, которых так часто не хватает нам, людям жестокого и неумолимого времени: «Тот, кто не любит – не живет… Тот, кто ищет Бога, пусть познает Его в любви, верности, преданности, вере, надежде, справедливости и правде, ибо везде, где есть они, обретает и Он».

Глава 3
Джамбаттиста делла Порта, или Неаполитанский Mago

… есть ли что милей на свете,
Чем уноситься в дух иных столетий
И умозаключать из их работ,
Как далеко шагнули мы вперед

Иоганн Вольфганг Гете (1749–1832)

Время действия

Чинквеченто – последний век Возрождения, этой героической и возвышенной эпохи, когда, по словам историка, «человек дрожал, как натянутая струна, приведенная в движение смычком: он проявлял исключительную энергию, гениальную изобретательность, умопомрачительную фантазию и с неслыханной быстротой достигал высот чистейшего героизма». Возвращенная культура классической древности, высокие нравственные ценности дохристианской цивилизации, великие художественные творения античности, открывшиеся человеку, сняли пелену с его глаз, разорвали цепи гиганта, и он превратился в творца и созидателя, гуманиста, философа, ученого, поэта, художника, с непостижимой щедростью и безоглядной верой в свои силы создающего пантеон собственной славы.

Чинквеченто, XVI век, – это время, когда жили и творили Леонардо да Винчи, Тициан, Лудовико Ариосто, Торквато Тассо, Микеланджело Буонаротти, Николай Коперник, Эразм Роттердамский, Тихо Браге, Андреас Везалий, Франсуа Виет, Джордано Бруно, Джироламо Кардано и многие, многие другие. В этот век Земля была низвергнута с пьедестала и перенесена из центра Вселенной на орбиту, по которой она вращалась вокруг великого и неподвижного Светила, и этим был нанесен сокрушительный удар по религиозному антропоцентризму, ибо если Земля – рядовая планета, то и человек – не венец божественного творения. А еще раньше монах-августинец Мартин Лютер прибил к дверям церкви в Виттенберге лист со своими знаменитыми богословскими тезисами, положив тем самым начало конца религиозного монополизма католической церкви.

Церковная реформация отторгла от папской власти целые страны и народы. Перед угрозой дальнейшего падения авторитета римско-католической церкви ее руководители приняли ряд энергичных мер, и во второй половине века религиозный либерализм Возрождения сменился жестокой ортодоксией, свойственной, в частности, испанскому католицизму. Для подавления инакомыслия папа Павел III учредил в 1542 году в Риме Высший инквизиционный трибунал, а один из его преемников – Павел IV, ограниченный, жестокий и упрямый церковник, издал через семнадцать лет «Индекс запрещенных книг»: согласно ему категорически возбранялось «переписывать, издавать, печатать, давать под предлогом обмена или под иным каким видом, принимать открыто или тайно, держать у себя или отдавать на хранение книги или писания тех, что означены в этом индексе святой службы».

Темная ночь опустилась на родину Возрождения, где, по выражению Николо Макиавелли, власть папы была недостаточно сильной, чтобы объединить страну, но достаточно сильной, чтобы такому объединению воспрепятствовать. Государственно раздробленная, состоявшая из многочисленных мелких монархий и городских республик, Италия стала легкой добычей двух могущественных держав – Франции и Испании. Соперничество между ними привело к тому, что французы, в конце концов, были вытеснены из страны и бóльшая её часть оказалась под пятой испанских Габсбургов: по мирному договору 1559 года Испания получила Ломбардию, южную Италию и Сицилию; в Неаполе сел правителем испанский вице-король. Так в Италии второй половины ХVI век гнет религиозный соединился с гнетом чужеземного владычества, и этот двойной пресс, усиленный общим экономическим упадком в стране, в начале следующего века переместил родину Возрождения на второй план театра европейской истории.

Чудо-ребенок

Предметом особой гордости людей Возрождения была древность их рода, и поэтому члены обширного клана делла Порт настойчиво, но без достаточных на то оснований утверждали, что их семейное древо пустило корни еще во времена Ганнибала. Одна из ветвей клана, к которой принадлежал отец нашего героя Нардо Антонио, процветала в Неаполе и была не столь знатна, сколь богата – землями, домами, кораблями. Кроме того, отец Джамбаттисты занимал важную должность Королевского секретаря по гражданским делам при викариате, а мать была родной сестрой городского архивариуса.

Неаполитанские Порты владели тремя семейными гнездами: городским особняком на виа Толедо, домом в крохотной горной деревушке Дуэ Парте северо-западнее Неаполя и, наконец, роскошной виллой делла Праделла в Вико Экуенсе. Этот маленький рай у моря, расположенный в двенадцати милях от Неаполя, был излюбленным местом отдыха городской знати. По-видимому, вилла и стала местом рождения Джамбаттисты. Точная дата этого события неизвестна, но историки считают, что оно произошло либо между 7 декабря 1534 и 6 июня 1535 года, либо между 3 октября и 15 ноября 1535 года.

Джамбаттиста, как и его братья (младший Джан Ферранте и старший Джан Винченцо), получил домашнее образование, разнообразное и обширное, хотя и несистематическое. Мозаичность знаний, приобретенных им в детстве и юности, в значительной степени предопределила его научную и литературную всеядность, не ослабевавшую с годами любознательность, стремление внести собственный вклад в самые разнообразные области умственной деятельности. И «повинен» в этом был, прежде всего, его отец. Он слыл большим поклонником наук и искусств, и двери его неаполитанского дома всегда были открыты для философов, математиков, врачей, музыкантов и литераторов. А в жаркие летние дни все сообщество эрудитов отправлялось на виллу делла Праделла, где на берегу моря или в густой тени старых деревьев, поощряемые любознательностью хозяина и обильными угощениями, гости вели нескончаемые научные беседы, читали стихи или, облачаясь в театральные костюмы, разыгрывали комедии.

В таком интеллектуальном окружении и прошли детские годы Джамбаттисты и его братьев. Их учителями были члены кружка Нардо Антонио, известные неаполитанские врачи, знатоки алхимии и астрологии, философы, переводчики с древнегреческого и distinti letterati (выдающиеся литераторы). Обучая мальчиков, они больше всего «налегали» на латынь, математику и медицину, и уже в десятилетнем возрасте Джамбаттиста сочинял эссе на родном и латинском языках и смело вступал в споры с наставниками, когда дело касалось натуральной философии. Не довольствуясь домашними уроками, он посещал неаполитанскую Scuola publiche, где совершенствовался в медицине и математике. Возможно, здесь ему довелось слушать лекции неукротимого и блестящего, парадоксального и одержимого энциклопедиста, математика, врача, философа, астролога и изобретателя Джироламо Кардано (1501–1575).

По-видимому, уже в юном возрасте Джамбаттиста начал экспериментировать с магнитами, химикалиями, изучать жизнь растений и животных, собирать рассказы и слухи, вошедшие затем в его книги. Ему помогали братья. Джан Винченцо коллекционировал редкие рукописи, статуи, античные скульптуры. Полем его деятельности была не лаборатория, а библиотека, где он отыскивал для брата необходимые сведения в сочинениях классиков. Оба они охотно и много занимались астрологией, причем Джамбаттиста всегда признавал первенство старшего брата в этом искусстве. Джан Ферранте разделял научные интересы братьев, но умер сравнительно молодым, оставив после себя превосходную коллекцию камней и минералов.

Памятуя, вероятно, о своей высокой должности, Нардо Антонио стремился дать своим сыновьям не только хорошее образование, но и светское воспитание. Их учили одеваться со вкусом, танцевать, ездить верхом, фехтовать и музицировать. Одно время братья так увлеклись музыкой, что даже пытались совершенствоваться в академии музыкантов Scuola di Pitagora, но вынуждены были отказаться от этого намерения ввиду полного отсутствия слуха. Впрочем, светское воспитание впоследствии не пригодилось Джамбаттисте. Он, хотя и был неравнодушен к титулам и вниманию сильных мира сего, мало заботился о внешней стороне своего существования и одеждой, манерами, образом жизни походил на отрешенного от мирских волнений cognoscente (ученого).

Как стать магом

Итак, Джамбаттиста рос, активно поглощал знания и, вероятно, экспериментировал. И уже тянулась его рука к перу и бумаге, все чаще и чаще возникало у него желание увидеть собственное имя на титуле книги, чтобы если и не сравняться известностью со своими учителями, то хотя бы полноправно войти в их кружок уважаемым сочинителем, а не почтительно внимающим учеником. Первым литературным опытом Джамбаттисты была комедия «Олимпия» (одна из его семнадцати дошедших до нас пьес), а первым сочинением, увидевшим свет, – «Естественная магия («Magia Naturalis»), или О чудесах вещей естественных, в четырех книгах» – собрание алхимических, физических и ботанических диковин, фокусов и «секретов».

В эпоху Возрождения, когда эрудиция ценилась не менее чем новизна открытий и изобретений, когда еще сильна была убежденность, что эти открытия можно сделать не в лаборатории, а за письменным столом, читая сочинения древних и новых авторов, книжный рынок непрерывно пополнялся трактатами, названия которых, не нуждающиеся в переводе, звучали примерно одинаково: Secreti Nuovi, De Secretis, Il Secreti, Secreti marvigliosi de Natura, Secretos de naturals, Della summa de’secreti universali. Это были книги о «секретах» природы, подлинных и мнимых, «секретах», кочевавших из одной книги в другую и порождавших – в зависимости от эрудиции и трудолюбия их авторов – либо тонкие брошюры, либо пухлые энциклопедии. «Из этой книги, искренний читатель, – утверждал Джироламо Кардано в предисловии к своему трактату «О тонких материях», – ты узнаешь причины, силы и свойства более полутора тысяч различных и не обыкновенных, а трудных, скрытых и прекраснейших вещей…». Но и «полторы тысячи прекраснейших вещей» были не пределом для эрудиции Кардано, и в следующем своем сочинении «О разнообразии вещей» он добавил к ним не меньшее число «секретов» и «чудес». Интересно, что обе эти энциклопедии и первое издание «Магии» появились в одно и то же десятилетие!

«Magia Naturalis», опубликованная в Неаполе в 1558 году и содержавшая четыре части («книги»), имела оглушительный успех. «Ее читали так усердно, она прошла столько рук, что первое издание было почти совершенно истерто от употребления и до нас дошли лишь позднейшие отпечатки», – писал историк науки. В течение следующего десятилетия «Магия…» была, по крайней мере, пять раз переиздана и переведена на латинский, итальянский, французский, немецкий, голландский и (как утверждал автор) испанский и арабский языки, а Порта получил у неаполитанцев прозвища Мага (Mago) и Прорицателя (Indovino).

Он неоднократно подчеркивал, что его чудеса и секреты необходимы для практически полезных дел и развлечений, что естественная, белая магия основана на природных явлениях, и резко отмежевывался от магии того рода, которую называли черной или демонической. Тем не менее, многие видели в нем адепта оккультных наук, тайными узами связанного с потусторонними силами. Справедливости ради надо сказать, что на то были определенные основания: грань между черной и белой магией казалась весьма зыбкой, а Порта, сообщая об очередном «чуде», не считал нужным подчеркивать его божественное или, напротив, дьявольское происхождение. Он утверждал, что лично проделал все опыты, описанные в книге; если это так, то он, очевидно, не обращал ни малейшего внимания на их успех или неудачу, поскольку многие из опытов и (или) рекомендаций автора являются совершеннейшей нелепицей.

Братья нашего героя были душой «Академии тайн природы», которую Джамбаттиста организовал во второй половине пятидесятых годов (ее еще иногда называли «Академией секретов»). Каждый, кто желал стать ее членом, должен был рассказать другим академикам хотя бы об одной тайне природы, еще не известной человечеству. Впрочем, в доме на виа Толедо не только слушали, спорили и обсуждали meraviglia (чудеса), но и ставили разнообразные физические, оптические и ботанические эксперименты. Они были, по-видимому, дорогостоящими, так как братья испытывали недостаток средств и вынуждены были продать коллекцию Джан Ферранте. Кроме того, деньги нужны были для путешествий, поскольку около 1561 года Порта отправился в большую поездку по Италии, Франции и Испании. Везде, где бы ни оказался неаполитанский Mago, он заводил знакомства с учеными и библиофилами, посещал библиотеки, покупал (насколько позволяли средства) книги и собирал всяческие «секреты». В Испании его принял король Филипп II, которому Порта преподнес антверпенское издание «Магии» и рукопись своей книги «Тайнопись». Первое путешествие Джамбаттисты было далеко не последним в его жизни. Хотя он неоднократно повторял, что философ должен путешествовать в юности, а в зрелые годы ему незачем переступать порог своего дома, жажда новых впечатлений и встреч звала его в путь даже в преклонном возрасте. Он объездил всю Италию, жил в Риме, Венеции, Ферраре, бывал в Бергамо, Сицилии, Калабрии.

Но вернемся в Неаполь. Здесь в 1566 году вышла книга Порты «Искусство памяти». Искусство это, родившееся еще в Древней Греции, было чрезвычайно популярно в Средневековье и эпоху Возрождения, когда для успеха в теологическом или философском диспуте участники должны были знать наизусть места из Библии, сочинений классиков и новых авторов, соответствующие теме состязания. И тогда на помощь приходила мнемоника («искусство памяти» по-гречески) – совокупность способов и приемов, позволяющих запомнить нужные сведения путем создания искусственных ассоциаций.

Порта не обладал фотографической памятью, а широта интересов и стремление классифицировать и систематизировать всё и вся заставляли его активно изучать и использовать приемы этого древнего искусства. Но коль нечто изучено и понято, оно должно быть немедленно перенесено на бумагу – таково было жизненное правило Порта, и так родилась книга. Она была написана латынью, но автор предпочел перевести и издать ее сначала на materna lingva (родном языке), дабы сделать достоянием, не только научной, но и более широкой читательской аудитории. В книге мало оригинальных находок, и стоит, пожалуй, лишь отметить эстетическое «наполнение» мнемонических приемов Порта: он предлагал использовать в качестве образов памяти картины Микеланджело, Рафаэля, Тициана, архитектуру дворцов и театров, античные скульптуры. «Искусство памяти» свидетельствует о неослабевающем интересе автора к драматургии: он подчеркивает важность хорошей памяти для актеров и приводит способы, позволяющие запомнить трудные имена персонажей выдающегося римского комедиографа Тита Макция Плавта (254–182 до н. э.), чьи пьесы были тогда очень популярны в Италии.

В шестидесятые-семидесятые годы Порта продолжал сочинять пьесы, хотя и не публиковал их. Надо думать, они были известны неаполитанским letterati, поскольку один из них, Джованни Маттео Тоскане, в 1578 году назвал его «цветком итальянской литературы».

Тайнопись

Не приходится удивляться, что при любви Порты ко всему таинственному и секретному одной из первых его литературных работ стала книга, целиком посвященная тайнописи, которая широко использовалась в эпоху Возрождения, изобиловавшую дипломатическими интригами, заговорами, мятежами и переворотами. Уже в «Магии» Порта сообщает о некоторых способах тайной передачи сообщений. Он приводит многочисленные рецепты симпатических чернил (например, из чернильных орешков и медного купороса) и рекомендует писать ими на куриных яйцах или на человеческой коже («чтобы можно было отправить гонца, который даже не знает, что несет на себе письмо»). Другой способ, предложенный Джамбаттистой, и вовсе фантастичен: послание необходимо упрятать в пищу и скормить ею собаку; получателю же надлежит убить несчастное животное и извлечь послание из его желудка.

«Тайнопись» – труд более серьезный и основательный, посвященной способам шифровки и дешифровки текстов, и нимало способствовавший росту популярности молодого автора.

Мастера тайнописи Возрождения обычно пользовались двумя системами шифровки: в первой, более простой (шифровка перестановкой) менялись местами буквы в словах исходного (открытого) текста; во второй (шифровка подстановкой) одни буквы алфавита заменялись другими, согласно специальному ключу. В простейшем случае в качестве ключа использовался шифровальный алфавит, каждому символу которого ставилась в соответствие буква исходного алфавита. Такая шифровка называется моноалфавитной подстановкой. Основной ее недостаток заключался в жестко зафиксированном соответствии символов обоих алфавитов. Это позволяло без особого труда дешифровать сообщение, например, сопоставляя частоту появления символов в шифрограмме с известной частотой букв в языке исходного текста. Первым человеком, попытавшимся устранить этот недостаток, был Леон Баттиста Альберти (1404–1472) – выдающийся итальянский архитектор, художник, композитор и теоретик искусства. Около 1466 года он написал небольшой двадцатишестистраничный трактат «О шифрах», в котором предложил так называемую поли-алфавитную подстановку. Альберти ввел позиционную зависимость между буквами исходного и символами нескольких шифровальных алфавитов: каждому символу в шифрограмме соответствовали различные – в зависимости от их положения в открытом тексте – буквы исходного алфавита. В дальнейшем полиалфавитные шифры усовершенствовал в 1499 году аббат монастыря св. Михаила в Спонхайме Иоганн Тритемий (1462–1516), а в 1553 году – дворянин из Бреши Джованни Баттиста Белазо.

Но до логического завершения идею Альберти довел Джамбаттиста, предложивший диаграфический шифр, в котором две буквы исходного текста с помощью особой таблицы представлялись одним символом шифровального алфавита. Кроме того, он весьма толково обобщил и упорядочил все, что к тому времени было известно об искусстве тайнописи, и дал ряд советов, основываясь, быть может, на собственном практическом опыте. В частности, он рекомендовал использовать синонимы в исходном тексте («если мы будем избегать повторения одних и тех же слов, это усложнит толкование письма») и делать умышленные грамматические ошибки («ибо лучше, чтобы пишущего считали неграмотным, чем поплатиться обнаружением замысла»). Желая эпатировать читателя, он подбирает пикантные примеры исходных текстов («сегодня я лишил девственности предмет моей страсти»).

Несколько полезных идей содержится в разделе книги, посвященной дешифровке. Порта впервые показал, как можно прочитать текст, записанный с помощью моноалфавитной подстановки в том случае, когда в шифрограмме нет деления на слова или это деление ложно. По-видимому, раньше, чем другие тайнописцы, он понял, что если при дешифровке удается угадать наиболее вероятные слова в тексте, то можно отказаться от его лингвистического анализа: «Когда тема послания известна, дешифровщик может сделать проницательное предположение об общепринятых словах, относящихся к предметам, о которых идет речь в послании, и эти слова могут быть легко обнаружены путем наблюдения за числом знаков, подобием и различием в положении букв в каждом слове предложения. В любом предмете есть некоторое количество общих слов, которые по необходимости используются в его описании. Если, например, речь идет о любви, то такими словами являются: любовь, пламя, сжигаемый, смерть, жалость, жестокость, если о войне – то солдат, командир, генерал, лагерь, армия, сражение и так далее. Таким образом, мы имеем здесь дело с родом дешифровки, которая основывается на рассмотрении собственно документов, а не на попытке отличить гласные от согласных».

Делла Порта и инквизиция

Казалось бы судьба уготовила нашему герою жизнь легкую и счастливую: он богат, известен (если не знаменит!), он может без особых забот заниматься наукой и литературой. Но, как заметил Публий Сир, «Fortuna vitrea esti tunc cum splendet» («Судьба – стекло, блестя, разбивается»). Незамутненное стекло судьбы Порты неожиданно треснуло, когда в дом на виа Толедо постучался скромный монашек, с поклоном передавший привратнику конверт из плотной бумаги. А в конверте было вежливое, но настойчивое приглашение посетить трибунал инквизиции. Чем же Порта привлек к себе внимание «сторожевых псов веры»? Точно ответить на этот вопрос невозможно, поскольку история его взаимоотношений с инквизицией совершенно не документирована: протоколы допросов и суда (если суд состоялся) не сохранились. Друзья же и близкие ученого попытались тщательно скрыть от будущих поколений этот мрачный эпизод его биографии, уничтожив в письмах и бумагах Порты всякое упоминание о встречах с отцами-инквизиторами.

Трудно представить Джамбаттисту атеистом, еретиком или мучеником свободомыслия. Он был верующим католиком, хотя подобно многим другим интеллектуалам Чинквеченто, сдержанно относился к контрреформации. Более того, его никогда не интересовали проблемы теологии и онтологии, он предпочитал изучение осязаемых, чувственных объектов, утверждая, что «споры о первых принципах природы, о пространстве, о зарождении и разрушении и тому подобных предметах, поскольку они чрезвычайно запутаны неясностями и совершенно непостижимы для нас, не столь приятны для души, чтобы любознательный человек обращался к их исследованию».

Скорее всего Джаматтиста предстал перед инквизиторами по доносу кого-то из своих неаполитанских знакомых, завидовавших его репутации мага и прорицателя. Джамбаттиста охотно составлял гороскопы для всех желающих и практиковал другие методы предсказаний, не требуя платы (что уже само по себе вызывало подозрение). Он был довольно удачливым Indovino, его пророчества часто сбывались, и это не оставляло сомнений у тех, кто искал доказательств его связи с потусторонними силами. Вызывали подозрения и эксперименты, проводимые его Академией, которые Порта, с его страстью к «секретам», облекал некой таинственной аурой, и, конечно же, «Естественная магия». Хотя ее автор постоянно настаивал на «естественности» своих исследований, те, кто хотел уличить его в практике оккультных наук, прежде всего, обращали внимание на «магию» (тем более, что из этой свалки сведений при желании всегда можно было извлечь доказательства приверженности Порта к магии другого рода).

Из косвенных свидетельств известно, что инквизиторы допросили Порту и постановили передать дело в римский Высший трибунал. Поэтому впервые в Вечный город Джамбаттиста попал не по своей воле. В Риме Mago поместили в тюрьму, где он в одиночестве мог бы поразмыслить над своими прегрешениями. Решение Верховного инквизитора было довольно гуманным: Порте приказали распустить «Академию тайн природы» и прекратить занятия магией (а неофициально порекомендовали полностью переключиться на сочинение комедий). Уже после смерти Джамбаттисты его родственники утверждали, что инквизиторы были поражены эрудицией ученого, и когда он убедительно доказал, что все его «секреты» имеют естественное происхождение, ему даровали прощение и с почестями отпустили в родной город. Но если судить по последующим событиям, ничего подобного не произошло. Инквизиторы не захлопнули за ним двери своего мрачного учреждения; через оставленную щель они зорко следили за поведением неаполитанского гения. Его письма подвергались перлюстрации, а рукописи подолгу вылеживались у церковных цензоров. Порта горько шутил, что он тратит меньше времени на сочинение книг, чем на получение разрешений на их публикацию. Впрочем, у цензоров были все основания для подозрительного отношения к научному творчеству Mago.

Увлечение магическим промыслом не оставляло его до конца дней, и тонкая грань, разделявшая белую и черную магии, то появлялась, то вовсе исчезала в его рукописях, таких, как, например, «Тауматология» – энциклопедия семидесятипяти «секретов», которую Порта безуспешно пытался издать. Что он только не делал для этого! Надеясь усыпить бдительность цензоров, посвятил книгу императору Рудольфу II; обращался за помощью к своему юному другу князю Федериго Чези (1585–1650), племяннику влиятельного римского кардинала; другому известному кардиналу, миланцу Федериго Барромео (1564–1631), презентовал ценные книги и обещал завещать всю свою библиотеку, если он поспособствует изданию книги… Все оказалось напрасным (много позже из-за противодействия инквизиции венецианским купцам не удалось издать полное собрание сочинений Порты).

Особенно осложнилось положение Джамбаттисты в 1592 году во время его пребывания в Венеции. В мае этого года неукротимый Ноланец, доминиканский монах Джордано Бруно, был объявлен еретиком, подвергнут пыткам и суду и передан в руки римской инквизиции. А за шесть недель до вынесения этого приговора Порта был ознакомлен с приказом кардинала Федериго Сансеверино, в котором под страхом отлучения от церкви и штрафа в пятьсот золотых дукатов ему запрещалось публиковать что-либо без разрешения цензоров римского Высшего трибунала. Венецианские инквизиторы, поставившие и свои подписи под приказом, были (за одним исключением) членами суда, рассматривавшего дело Бруно. Теперь Порта вынужден был отправлять все рукописи в Рим, и это, конечно, еще больше усложняло и удлиняло процедуру цензуры.

Боязнь тюрьмы, пыток, смерти заставляла Порту предпринимать действия, которые убедили бы церковников в его набожности и ортодоксальности. Сразу же после своей вынужденной поездки в Рим он вступил в Терциарий Ордена иезуитов и с подчеркнутым рвением принялся выполнять религиозные обязанности, посвящая один день в неделю благотворительным делам. А в конце жизни построил рядом со своей виллой церковь св. Иоанна Крестителя, получив за это отпущение грехов от самого папы.

Конечно, «случай» Порты не столь трагичен как судьба Галилея, Кампанеллы и тем более – Бруно. Но он, этот случай, является наглядной иллюстрацией того, как в кризисных ситуациях церковь умела подавлять не только свободомыслие, но и даже небольшое инакомыслие.

Под кардинальской мантией

Напуганный инквизиторами, Джамбаттиста между 1566 и 1583 годами не выпустил ни одной книги. Но и опубликованного ранее было достаточно для того, чтобы на него обратил внимание кардинал Луиджи д′Эсте (1538–1586), член знаменитейшей и древнейшей княжеской семьи. Кардинал приходился двоюродным братом правившему в Ферраре (родовом гнезде семьи) Альфонсу II, и в соответствии с традицией, поддерживавшейся многими поколениями семьи, покровительствовал ученым, поэтам, музыкантам и архитекторам, выстроившим в Тиволи знаменитую виллу д′Эсте – выдающийся памятник архитектуры Чинквеченто.

В ноябре 1579 года по совету своего личного врача Теодосио Паниццы, который был горячим почитателем Порты, кардинал предложил ученому присоединиться к его римскому двору. Это предложение было с восторгом принято. Кроме денег, в которых Джамбаттиста не то чтобы очень нуждался, но никогда не отказывался, покровительство д′Эсте и пребывание в Риме давали ему возможность попытать счастья на какой-нибудь службе в Ватикане, например в папском шифровальном ведомстве. Нечего и говорить, что при этом призрак инквизитора, постоянно стоящего за плечами ученого, если и не исчез бы вовсе, то, во всяком случае, сильно побледнел.

В начале 1580 года Порта приезжает в Рим. Мажордом кардинала по имени Толомео, выполняя приказ находившегося в Тиволи д’Эсте, поселил неаполитанца в апартаментах Паниццы, чему Порта был весьма рад. Бедный же доктор, наверное, не раз пожалел о своих рекомендациях. В письмах к кардиналу он жалуется на то, что жизнь в одних комнатах с южным гением совершенно изменила его распорядок дня и нарушила здоровье. Порта отходит ко сну сразу же после обеда, а встает очень рано и изрядно шумит, нарушая сон соседа. Сам же он, отдыхая и занимаясь опытами или сочинением, требует абсолютной тишины и покоя. Эта чрезмерная сосредоточенность на занятиях наукой и «антиобщественное» поведение Mago не совпадают с мнением друзей Порты, говоривших о нем как об общительном человеке и вдохновенном собеседнике. Но, надо думать, настроение Джамбаттисты, как и его интересы, менялось в очень широком диапазоне, и хотя он проповедовал сдержанность, экстремистские тенденции в поведении были чертой его характера. Еще Паницца жаловался кардиналу на надоедливые, непрерывные просьбы Порта уговорить д’Эсте выхлопотать для него какое-нибудь место при папском дворе. Сам же Джамбаттиста в Риме старался вовсю: много экспериментировал, сочинял пьесы, отсылая рукописи и описания опытов в Тиволи. Жизнь во дворце д′Эсте в отсутствие хозяина имела свои преимущества и свои недостатки. Лишенный воображения пунктуальный Толомео никак не мог понять, почему свалившийся на его голову ученый требует повышенного внимания и увеличения ежедневного содержания сверх тех двенадцати байокко,⁴⁵ которые полагались другим домочадцам кардинала. Несчастный, но преданный Паницца, вынужден был несколько раз писать д’Эсте в Тиволи и в Феррару, пока, наконец, просьба Порты не была услышана и удовлетворена.

Летом 1580 года д’Эсте предложил Джамбаттисте приехать к нему в Венецию, но болезнь задержала Порту в Риме. В начале октября он покинул Вечный город, но лишь в декабре прибыл к своему патрону. Где он провел эти два месяца, расходуя денежки кардинала? Может быть, засел где-то в библиотеке, может быть, практиковал свое авгуральное искусство в городах, что встречались на пути в Венецию. Впрочем, кардинал тактично не допытывался об этом у своего эксцентричного придворного.

Поселившись в Венеции, Порта начал заниматься оптикой. Кардиналу он объяснил, что занят конструированием и изготовлением то ли большого параболического зеркала⁴⁶, то ли увеличительной линзы. На знаменитой стекольной мануфактуре в Мурано, пригороде Венеции, ему удалось найти опытного мастера, и он был очень доволен ходом работ, о чем в ноябре 1580 года сообщал д’Эсте, отбывшему в Рим. Завершить работы Порта, однако, не удалось, поскольку aria grossa (тяжелый воздух) венецианских лагун уложил его в постель с приступом лихорадки.

Поднявшись на ноги с помощью Паниццы, он отправился в Феррару, куда к этому времени прибыл кардинал. Здесь, в блестящем литературном окружении братьев д’Эсте, в которое входили великие поэты Торквато Тассо (1544–1595) и Джамбаттиста Гуарини (1538–1612), прошли два следующих месяца его жизни. И, наконец, в апреле 1581 года, тепло распрощавшись с кардиналом, Порта уехал домой, в милый его сердцу Неаполь. Его дружеские отношения и переписка с Луиджи д’Эсте продолжались вплоть до смерти кардинала.

В родном городе Порта с головой ушел в сельскохозяйственные опыты. В садах и оранжереях, окружавших его виллы, он много и не без успеха экспериментировал со скрещиванием различных пород деревьев и кустарников, делал им различные прививки, получая экзотические плоды. Результаты своих трудов он изложил в двух книгах, посвященных выращиванию фруктов и деревьев. Они затем вошли в большой трактат «Вилла» (1592), в котором описана архитектура загородных имений, приведены сведения о культивации цветов, винограда, зерновых культур, фруктовых деревьев и так далее. В свою очередь «Вилла» составила часть второго, расширенное до двадцати «книг» издание «Естественной магии…» (1589), ставшей Главной Книгой Порты (рис. 3–1).

Главная книга

Работая над рукописью новой редакции «Magia Naturalis», Порта одновременно тщательно подготовился к возможной встрече с инквизицией: в частности, убрал подзаголовок («о чудесах вещей естественных); посвятил первую «книгу» сочинения пространному изложению своей философии природы, надеясь полностью снять обвинения в чародействе и колдовстве.

«Магия, – говорит Порта, – двояка. Одна имеет дело с нечистыми духами, состоит из заклинаний, заговоров, гаданий и именуется демонической. Все ученые и благоразумные люди против нее… Другая магия – естественная; она любима и уважаема мудрецами как нечто высокое, приличествующее людям, преданным науке… Ученейшие люди признают её вершиною естественных знаний… Другие рассматривают её как деятельную часть натуральной философии, производящей свои действия через взаимное и благовременное приложение. Согласно суждениям платоников, магия есть наука, которая подчиняет низшее высшему, земное небесному… Поэтому египтяне саму природу называли магом, ибо она имеет силу взаимного привлечения и притяжения подобного подобным; сила эта состоит в любви. И когда что-либо влечется природным средством, мы называем это магическим притяжением. Для нас магия есть созерцание всей природы. Она вытекает из рассмотрения движений небесных звезд, элементов и их превращений; она раскрывает тайны животных, растений, минералов, их рождений и разрушений, так что вся наука как бы исходит от лица природы».

Этот гимн магической философии является кратким конспектом тех идей, которые Порта далее развивает и уточняет и которые в значительной степени повторяют философские и астрологические идеи Кардано. «Сущность реальности состоит во взаимной зависимости земных и небесных материальных сил, – заявляет Порта, – источником всего, что происходит на Земле, является свет («эфирная природа») и циклы движения небесных тел. …Все, что происходит в мире, рождается, развивается, достигает своего совершенства, затем стареет, умирает, чтобы появиться в новой форме».

«Мир, – утверждает Порта, – в целом есть животное; части мира суть члены этого животного. Как в нашем теле мозг, легкие, сердце, печень и другие органы извлекают нечто один из другого, помогают один другому, страждут один вследствие поражения другого, так и все тела мира, связанные соответствием, изменяют одни натуру другого и изменяются ею. Из общего сродства родится любовь, от любви – притяжение… Корни, травы, цветы, плоды имеют соответствие с членами тела людей и животных; звезды – с металлами и камнями… Из тайных свойств у животных, растений и у других существ некоторое проистекает взаимное стремление, которое греки зовут симпатией и антипатией, мы же обыкновенно называем сочувствием и отвращением».

Автор сообщает многочисленные примеры симпатий и антипатий, принимая их на веру и не подвергая критике. Он, скажем, утверждает: «Капуста и виноградная лоза – смертельные враги. Виноград не растет там, где капуста, а лоза обращается в сторону, противную той, где находится капуста. Несколько капель виноградного вина, влитого в сосуд, в котором кипятится капуста, мешают ей развариться. С другой стороны, капустою можно лечить пьянство». Зная влияние и взаимодействие вещей, человек посредством магического искусства может обратить их себе на пользу.

«Немало указаний можно также извлечь через животных, – замечает Порта. – Хотя они и не имеют разума, но чувства у них развиты сильнее, чем у людей. Действиями своими они научают нас медицине, агрикультуре, архитектуре, экономике, наукам и искусствам» (вполне современно звучащее замечание! – Ю. П.).

О чем же Порта писал в своем, выдержавшим свыше тридцати изданий, трактате?

О разведении животных, зарождении живых организмов из гнили, влиянии воображения в период беременности на плод, человеческих уродствах, инкубации яиц, устройстве садов, уходе за растениями, выведении фруктов и овощей, скрещиваниях и прививках, ведении домашнего хозяйства, сохранении пищевых материалов и продуктов, охоте и рыболовстве, взрывчатых веществах, окраске тканей, алхимии, медицинских экспериментах, приготовлении лекарственных средств и ядов, подделке драгоценных камней и печатей, методах незаметного вскрытия писем, гипнозе и методах гипнотического внушения⁴⁷, магнитах и магнитных явлениях, перегонке, приготовлении вина, спирта, уксуса, соды, духов, а также снадобий, сохраняющих женскую красоту и мужскую силу, фейерверках, факелах, не гаснущих на самом сильном ветру, кузнечном деле, кулинарном искусстве, охоте на животных и ловле рыб, тайнописи, оптических экспериментах, линзах, зеркалах, камере-обскуре, законе Архимеда, гидростатических весах, пневматических и акустических опытах, изготовлении воздушных змеев, музыке и музыкальных инструментах, фокусах, трюках… И прочая, и прочая.

Рис. 3–1. Обложка книги «Естественная магия…»

Пожалуй, «Chaos» – заголовок последней «книги» «Магии…», который можно либо истолковать буквально, либо перевести (ближе к содержанию) как «О всякой всячине», вполне подошел бы в качестве названия для всей энциклопедии в целом. Создается впечатление, что Порта писал ее как пособие для «мастера на все руки»: осилив «Магию…», читатель должен был стать тем самым dominus experimentorum (господином опыта), о котором так говорил в своем «Третьем труде» Роджер Бэкон: «Он знает естественные науки посредством опыта, а равно знает медицину, алхимию и все относящиеся к небу и дольнему миру. Он испытал бы стыд, если кто-либо из людей мирских, то ли старая женщина, воин ли, крестьянин ли из деревни, знал бы то, чего он не знает сам. Он знаком с литьем металлов и с тем, как обрабатывается золото, серебро и другие металлы, а также все минералы. Знает он и все, относящиеся к военному делу, оружию и охоте. Он изучил сельское хозяйство, землемерное дело и земледелие. Он ознакомился также с опытов и гаданиями колдуний, с предсказаниями их и всех других магов. Равным образом он знает фокусы и искусство всех жонглеров, дабы от него не укрылось ничто, достойное познания…»

Вот некоторые сведения, рекомендации, рецепты и умозаключения, которые приводит Порта.

Природа в такой мере не терпит пустоты, что скорее бы разрушила машину мира, чем допустила бы в ней пустоту. Силой пустоты и во противу порядка природы легкие тела опускаются, а тяжелые восходят.

Зная устройство воздушного змея и его поведение в потоках воздуха, хитроумный человек найдет способ, как совершать полеты с помощью огромных крыльев, привязанных к его локтям и груди.

Мыши и лягушки зарождаются в гниющих останках; змеи заводятся в черепах, пчелы – в трупах быков.

Оптический трюк: если шпагу двигать острием к вогнутому зеркалу, то будет казаться, что шпага выходит из него.

Приготовь смесь из сока болиголова, семян белены, корня мандрагоры и опиума. Добавь еще мускус, чтобы заглушить запах, и помести все это на несколько дней в свинцовый ящик. Если затем открыть на короткое время ящик перед носом спящего человека, то он потеряет сознание, но когда очнется, болезненных ощущений у него не будет. Действуй осторожно: если это время увеличить, то человек может лишиться рассудка и даже умереть.

Если пищу посыпать порошком белладонны и дурмана, то у съевшего её возникнут замечательные галлюцинации: он вообразит себя плавающей рыбой или гусем, клюющим землю, или жующей траву коровой.

Волчий яд делается из смеси аконита, истолченного стекла, негашеной извести и мышьяка. Чтобы зверь проглотил яд, изготовь из этой смеси пилюли, добавив меду.

Рыбу можно ловить, собирая её в стайки светом от свечи, помещенной в стеклянный сосуд, который опущен в воду.

Чтобы изменить цвет плода, надо осторожно надрезать его кору, впрыснуть краску и надрез закрыть.

Если хочешь, чтобы кожа женщины имела зеленоватый цвет, улучи момент, когда она принимает ванну, и брось в нее хамелеона.

Для придания лицу белизны используй смесь солей свинца, каломели, сулемы и улиток, но будь осторожен, ибо это средство может испортить кожу. Так же будь внимателен и не сожги волосы, окрашивая их с помощью aqua regia (царской водки. – Ю. П.) в рыжий цвет.

Фрукты храни в вине, меде или соленой воде, а, кроме того, в опилках или запечатанном смолой кувшине.

Сообщение Плиния о том, что при свете лампады, заправленной конским семенем, люди будут казаться имеющими лошадиные головы – ложно.

Музыка оказывает поистине удивительное действие: Агагемнон, отправляясь в Трою и, видимо, не полагаясь на верность супруги, оставил при ней арфиста, который своей игрой настолько возбуждал в ней стыдливость и целомудрие, что влюбленный Эней не смог овладеть ею, пока не убил музыканта.

Фокусники, сжигая заячий жир в светильнике, заставляют женщин сбрасывать одежды.

С помощью горящей серы можно сделать так, что женское лицо покажется смертельно бледным, или посредством надлежащего освещения представить его смуглым, как у араба, а также красным, зеленоватым или прыщавым.

Если хочешь подшутить над гостем, наполни комнату парами спирта, которые получаются кипячением его в кастрюле над древесными углями; когда в комнату войдет человек с горящей свечей, весь воздух в ней воспламенится.

Предложив гостям за три часа до еды отвар белладонны в вине, ты лишить их способности глотать. Будь, однако, начеку: эта шутка может закончиться фатальным исходом.

Чтобы выпроводить непрошеного гостя, посыпь салфетку смесью сухого порошкового купороса и истолченного чернильного орешка; когда гость намочит лицо и руки, а затем вытрет их такой салфеткой, то станет черным, как уголь.

Если женщина желает родить сына с кожей, напоминающей мрамор, она должна поместить в спальне мраморную скульптуру юноши, и смотреть на нее во время исполнения супружеской обязанности.

Для увеличения мужской силы пей отвар из орхидей, но перед близостью с женщиной опасайся употреблять шафран, поскольку он убивает потенцию.

Не будем углубляться дальше в эту «шахту информации, достоверной и ложной». Подобными же советами и рекомендациями во времена Чинквеченто, «переходного века науки», грешил не только Порта. Джироламо Кардано, скажем, никогда не сомневался в справедливости рецептов типа: «Чтобы вылечить перемежающуюся лихорадку, нужно мешать мочу, выделенную больным в течение приступа, с мукой и вылить все на дорогу; если голодная собака вылижет эту смесь, то лихорадка перейдет к ней и больной выздоровеет». А ведь Кардано был одним из крупнейших медиков своего времени!

Конечно, проще всего посмеяться над подобными наивными, ошибочными и фантастическими заявлениями Порты, Кардано и многих других их коллег, которые, по словам известного историка науки Леонардо Ольшки, «с болтливостью старых дев и с детским легковерием сообщали о своем «опыте», чтобы подтвердить или опровергнуть то, что они узнали из ученых книг». Но не будем слишком суровы к неаполитанскому Mago, тем более, что в тех «книгах», которые посвящены химии, магнетизму и оптике и к которым мы сейчас обратимся, его достижения вполне ощутимы и ценимы историками науки.

Ars Sacra

Данте Алигьери в «Божественной комедии» поместил алхимиков на самое низкое место среди обманщиков и подделывателей; вместе с толпой гнуснейших мошенников они населяют десятый ров предпоследнего круга Ада. Он тем самым предвосхитил отношение к алхимии и алхимикам, преобладавшее в умах многих ученых Чинквеченто. В XVI веке это Ars sacra (Священное искусство) постепенно теряет свою магическую ауру, превращаясь из сестры черной магии в практику эмпириков, в техническую химию. Золотых дел мастера и литейщики, аптекари и красильщики едва ли думали, что, расплавляя или сплавляя металлы, готовя снадобья или красильные раствора, они имеют дело с демонами и духами и совершают какое-то мистическое действия. Для Порты алхимия также представляла собой лишь одно из технических ремесел, полезное постольку, поскольку она указывала путь «отыскания секретов Природы». Его лаборатория была мастерской ремесленника, в которой он либо сам проверял вполне земные секреты, почерпнутые из книг или из наблюдений за работой мастеровых.

В предисловии к пятой «книге» «Magia Naturalis», посвященной алхимии, Порта предупреждает читателя: «Не обещаю ни золотых гор, ни преславного философского камня, занимавшего умы стольких людей в течение многих веков и, может быть, кем-то и найденного, ни золотого эликсира, избавляющего людей от разрушения. Передаю лишь то, что видел и осязал». А «видел и осязал» он многое.

Олово, если его кипятить вместо со ртутью в перегонном кубе, теряет свою мягкость и начинает напоминать серебро оно кальцинируется путем нагревания с селитрой. Из амальгированого олова или сплава олова, сурьмы и меди изготавливают превосходные зеркала.

Окалина серебра (хлорид серебра – Ю. П.) получается путем перегонки из размельченной серебряной амальгамы, ртути и соли а также путем растворения серебра в aqua fortis (азотной кислоте – Ю. П.) и осаждения с помощью водного раствора соли.

Золото можно отделить от серебра, если расплавить в тигле с сурьмой, а затем залить расплав в смазанным жиром железный конус; тогда золото окажется в нижней, а серебро – в верхней частях конуса, и потери при этом будут малы.

Железо может быть превращено в медь с помощью квасцов и медного купороса. Оно белеет при нагревании с железным колчеданом или мышьяком.

Ртуть «застывает», если её нагревать вместе с кристаллами мышьяка и винным камнем в закрытой медной колбе.

Медь может быть окрашена в цвет серебра с помощью мышьяка или смеси серебряного порошка, винного камня и соли.

Соду готовят из окиси калия, поташа и винного камня. Чтобы сделать стекло, свободное от пузырей, следует использовать добавки из белого свинца.

Белую эмаль делают из размола окиси олова, стекла и глета (окиси свинца); для получения голубой эмали в размол добавляют кобальт.

Если желательно придать предметам цвет драгоценных камней – сапфира, аметиста, топаза – в краску добавляют соответственно кобальт, марганец и окись калия.

Зажигательные смеси можно получить, смешивая либо негашеную известь с канифолью и истолченным магнитом, либо серу, селитру, камфару и негашеную известь. Если смесь предназначена для ракет, то в её состав входят древесная смола, канифоль, глазурь, ладан, капора, сера, оружейных порох.

Рецепт пороха: 4 части селитры, 1 часть серы и 1 часть ивового древесного угля. «Тихий» порох, выталкивающий ядро из пушки с малым шумом, делается из смеси ружейного пороха с клеем или золотым маслом.

Aqua ardens (спирт – Ю. П.) получают перегонкой крепкого красного вина, смешанного с негашеной известью, солью, винным камнем и серой. Для того чтобы спирт имел высокую крепость, над горлышком перегонного куба надо привязать пергамен; тогда пары будут проходить через перегонную крышку в приемник.

Камфорное масло можно получить, если нагревать камфору c aqua fortis, а красное масло серы – если кипятить серу в масле винного камня.

С помощью перегонки можно получить пресную воду из соленой. Аристотель не прав, утверждая, что морскую воду можно превратить в питьевую в сосуде с воском, как не правы и те, которые с этой же целью процеживали морскую воду через десять сосудов с землей.

Что нового в «рецептах» Порты? Историки химии утверждают, что он изобрел метод очистки вулканической соли аммиака путем её растворения в горячей воде, фильтрации и выпаривания, а также первым показал, как раскислять окислы металла. Порта, по-видимому, также впервые описал так называемую флорентийскую колбу и показал, как использовать ее для отделения и извлечения масла из воды. Он рекомендует использовать прозрачную жидкость при закалке, чтобы по цвету железа можно было установить степень закалки, и предлагает осуществлять ее в два приема; пытаясь понять, как сделать броню непробиваемой для мушкетных выстрелов, замечает, что готовая броня часто содержит крохотные, почти незаметные трещинки, которые приводят к тому, что железо разрушается под давлением и так далее.

Известно также, что Порта придумывал и составлял различные лекарства, лечебные настойки и примочки (что также относилось к сфере алхимии). Так, в 1581 году он послал Луиджи д’Эсте приготовленное по собственному рецепту лекарство из гвоздики, утверждая, что оно помогает от телесной слабости, головокружения, укусов животных и даже от чумы! В следующем году он изобрел способ экстракции масла из буковых орешков и по приказу вице-короля успешно продемонстрировал его перед городскими властями. Mago хвастливо сообщал доктору Паницце, что изобретение вызвало много разговоров в Неаполе и что оно не имеет себе равных в мире. Он, однако, не оценил коммерческое значение нового способа и раззвонил о нем по всему городу, не позаботившись о защите своих авторских прав. Когда же он спохватился и увидел, что предприимчивые неаполитанцы начали активно использовать его изобретение, было поздно. «Страдаю безмерно, – писал Порта, – из-за того, что тысячи поклонников появились уже после свадьбы».

А как же lapis philosophorum (философский камень)? Неужели Порта прошел мимо этой вожделенной, заветной мечты алхимиков? Хотя он и не обещал «преславного камня» читателям «Магии…», но немало потрудился над его получением. В начале 80-х годах вся Европа была взбудоражена новостью: в Виттенберге убит некий Себастьян Зибенфройнд, убит потому, что не пожелал открыть известный ему секрет получения «камня». И Порта немедленно приступает к экспериментам. Ему не терпится поскорее проверить рецепт, который он выпытал у Анжело Сицилиано, а тот, в свою очередь, получил его у своего друга, которому сообщил о рецепте доктор-испанец со слов монаха-француза. Эксперименты продвигались успешно, и Порте казалось, что он на пороге великого открытия, о чем и поспешил сообщить Паницце и д’Эсте. Близость к сокровенной тайне приводила его в почти невменяемое состояние. Его эпистолярный стиль, обычно живой, непринужденный, а иногда и грубоватый, резко меняется, и он как безумный непрерывно твердит: «Это величайшая вещь на земле», «Я надеюсь быть счастливейшим человеком земли». Д’Эсте горячо поздравляет и торопит Порту. Разумеется, эксперименты закончились тем, чем и должны были закончиться, но надежда не оставила Джамбаттисту. В 1586 году он вновь сообщает кардиналу, что в самое ближайшее время найдет философский камень и приедет с его «секретом» в Рим. По понятным причинам и эта попытка окончилась неудачей, и смущенный изобретатель объяснил д’Эсте, что из-за жаркой погоды его поездка откладывается.

1.Впрочем, может быть, каждый из них вел речь о разных обитателях Преисподней: ведь по подсчетам нидерландского врача и оккультиста Иоганна Вейера (1515–1588) всего существует 72 главных и 7405928 рядовых чертей.

2.В странах Европы в Средние века так первоначально называли арабов, а затем – вообще всех мусульман.

3.Ребека – трехструнный смычковый инструмент, органиструм – колесная лира.

4.Во франкоязычной литературе его именуют Жеро (Gйraud).

5.Вступивший в монастырь принадлежал Богу, поэтому ребенок, переданный монастырской братии, назывался даром или пожертвованием (oblatio).

6.Франка лингва (итал. franka lingua – франкский язык) – средство межэтнического общения.

7.Слово «невма» обычно производят от греческого νεΰµα – знак рукою, жест.

8.Учитель красноречия, ораторского искусства.

9.Один из высших гражданских чинов в поздней Римской империи.

10.Клир (κλήρος, греч.) означает «удел». Когда-то христиане считали себя «уделом божьим» среди язычников.

11.Беда Достопочтенный бо́льшую часть жизни провел в монастыре Джарроу, где написал огромное число произведений – комментарии к Священному Писанию, Жития Святых, гимны, сочинения по хронологии, грамматике и счету. Как автор «Церковной история народа англов» Беда считается «отцом английской истории».

12.Исидор Севильский является автором ряда церковных и исторических сочинений; главный его труд – энциклопедия из двадцати томов «Этимологии», в которой приведены сведения по теологии, грамматике, риторике, математике, медицине, истории, праву и другим отраслям знаний, почерпнутые, в основном, из сочинений античностых авторов. Во многих странах Исидор Севильский почитается как святой-покровитель Интернета.

13.Беда трудился даже на смертном одре, заканчивая перевод Евангелия от Иоанна на англосаксонский язык и диктуя его своим ученикам.

14.Пиренейский полуостров, на котором ранее находилось королевство вестготов, завоевали мавры – обращенные в ислам жители северной Африки.

15.Латеранский дворец с IV до начала XIV века служил резиденцией римских пап. От дворца получил название главный католический храм в мире – Собор Святого Иоанна Латеранского или Базилика Сан-Джованни ин Латерано.

16.Иначе говоря – Германии.

17.Василе́вс (греч. Βασιλεύς) – титул византийских императоров.

18.Порфирий – греческий философ II века н. э., ученик неоплатоника Плотина. Гай Марий Викторин – римский грамматик и философ-неоплатоник IV века н. э.

19.Публий Вергилий Марон (70–19 до н. э.), Публий Папиний Стаций (ок. 40–95), Публий Теренций Афр (190–159 до н. э), Децим Юний Ювенал (ок. 60-после 127), Авл Персий Флакк (34–62), Квинт Гораций Флакк (65–8 до н. э.), Марк Анней Лукан (39–65).

20.Эти цифры возникли в Индии не позднее V века, а затем их популяризировали в своих трактатах, написанных на арабском языке, великие ученые Ал-Хорезми (ок. 780–ок. 850) и ал-Бируни (973–1048).

21.Герман фон Альтсхаузен (1013–1054) – аббат бенедиктинского монастыря в Рейхенау, находящимся на острове посреди Боденского острова. Он получил прозвище «Калека», так как с детства был парализован (что не помешало ему стать известным ученым, историком, поэтом и композитором).

22.Некоторые историки полагают, что псевдоним Fibonacci происходит от фразы Figlio Buono Nato Ci, что в переводе с итальянского означает «хороший сын родился».

23.Монохорд – однострунный прибор для определения высоты тона струны и её частей, известный со времен Пифагора (VI век до н. э.).

24.Гвидо принадлежит введение ступеней шестиступенного звукоряда и авторство слоговых названий: ут-ре-ми-фа-соль-ля (ut, re, mi, fa, sol, la). В конце XVI века для обозначения седьмой ступени в семиступенном звукоряде был введён слог si («си»). В дальнейшем «ут» заменили слогом «до». По одной версии придуманные Гвидо слоги связаны с буквами латинского алфавита и появились как способ распевания тонов (сольмизация) без словесного текста в специально придуманном автором латинском стишке.

25.Рихер писал: «Хотя наука эта почти непостижима, но чтобы добиться ее понимания, он использовал некоторые достойные восхищения приборы».

26.Небольшая трубочка или смотровое отверстие астрономических приборов, через которое велось наблюдение за небесными телами. В «Словаре русского языка XVIII века» диоптра определяется как «Греческое слово, и значит (означает. – Ю. П.) смотрѣние чрез два мѣста».

27.Средневековая планисферная астролябия – это двумерная модель небесной сферы относительно Земли (предполагалось, что последняя находится в центре Вселенной – в соответствии с существовавшей тогда геоцентрической моделью Вселенной). Название «астролябия» образовано от греческих слов ἁστρον (светило) и λαµβάνω (брать, получать).

28.Заметим, что в Средние века термины «астрономия» и «астрология» были неразличимы.

29.См. прим.5.

30.Ктесибий (годы деятельности 285–222 до н. э.) – греческий изобретатель и математик, считающийся «отцом пневматики»; Герон Александрийский (между 150 до н. э.-250 н. э.) – знаменитый греческий изобретатель и механик; Филон Византийский (III век до н. э.) – греческий инженер и математик.

31.Золотая монета, чеканка которой началась с 309 года.

32.Симония – продажа и покупка церковных должностей или духовного сана. Она получила название по имени иудейского волхва Симона, который пытался выкупить у св. Петра дар творить чудеса. Конкубинат – сожительство мужчины и женщины без заключения брака.

33.Христианская мученица и покровительница Барселоны, жившая в IV веке.

34.Из неоконченной поэмы А.К. Толстого «Алхимик».

35.Блаженный Августин (354–430) в православии и св. Августин в католицизме.

36.Впрочем, это было обычным приемом средневековой литературы (достаточно вспомнить, как построена «Божественная комедия», написанная Данте почти в то же время).

37.Терциарий – светское отделение некоторых монашеских орденов, члены которых принимают обет жить в соответствии с духовностью данного ордена, но остаются мирянами.

38.Данте поместил Аверроэса (вместе с Платоном и Аристотелем) в Лимб, а Сигера Брабантского – даже в один из кругов рая (в явном противоречии с постоянными проклятиями и инвективами католической церкви).

39.Рисунок заимствован из перевода книги Луллия на английский язык.

40.Она является частью «Книги об Эвасте и Бланкерне».

41.Суфизм (от арабского «суфи» – носящий шерстяные одежды, власяницу). Это мистически-неопределенное, мечтательно-неуловимое, туманно-аллегорическое учение утверждало непосредственное, интуитивное познание истины и «имен» Бога через озарение души Божественным Светом, проповедовало аскетизм и веротерпимость, говорило о слиянии прозелита с Всевышним в момент экстаза, который достигался умерщвлением плоти и непрерывными молитвами. Для проповедников суфизма характерен особый мистико-аллегорический язык, трансформация образов земной, человеческой любви в область любви божественной, при которой отношения между влюбленным и любимой становились символом отношений между творениями и их Творцом. «Пища сердец по примирению с Возлюбленным и изложение мистического пути, ведущего к единению с ним» – так назывался самый известный суфистский трактат, написанный Мохаммедом Абу Талиб аль Мекки (ум. 966).

42.Здесь уместно напомнить слова апостола Павла «Никто не обольщай самого себя: если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, будь безумным, чтобы быть мудрым».

43.Три мужа, избранники Мудрости в мире подлунном – Отец наш Адам, Соломон и блаженный Раймундо (пер. В.В. Шилова).

44.Историк литературы Фредерик А. де Армас высказывает предположение, что в Испании Порта встречался с великим автором «Дон Кихота» Мигелем де Сервантесом Сааведра (1547–1616).

45.Старинная итальянская монета.

46.Некоторые биографы Порты утверждают, что в этом городе он сотрудничал с Венецианским арсеналам, пытаясь создать зажигательное зеркало, подобное легендарному зеркалу Архимеда.

47.«Как заставить человека плавать по полу подобно рыбе, ходить вперевалку, как утка, хватать ртом траву» и тому подобное.

Бесплатный фрагмент закончился.