Цитаты из книги «Возлюбленная», страница 9

Для каждого дела есть свое орудие, и для каждого орудия — свое дело.

Вспоминай, как она их рассказывала, как звучал ее голос. Пока ты это делаешь, часть ее всегда будет с тобой.

Нет в этой стране такого дома, где из каждого угла не смотрело бы горе мертвых негров.

Денвер казалось, она понимает, чем вызвана эта болезненная связь между Сэти и Возлюбленной: Сэти пыталась как-то загладить свое преступление, а Возлюбленная постоянно заставляла ее расплачиваться. Но ведь этому не будет конца! Видя, как худеет и усыхает мать, как она унижена, Денвер испытывала одновременно и стыд, и злость. И все-таки она понимала: больше всего Сэти боится того же, чего прежде боялась сама Денвер, — что Возлюбленная может уйти. Прежде чем Сэти сумеет объяснить Возлюбленной, чего все это ей стоило — провести пилой по крохотному горлышку и чувствовать, как кровь ребенка маслянистым ручьем заливает ей руки, а потом придерживать эту головку лицом вверх, чтобы не отвалилась, сжимать дочку в объятиях, принимая в себя, впитывая те предсмертные судороги, что пробегали по ее тельцу, такому пухленькому и совсем недавно полному жизни, — прежде чем она успеет объяснить ей все это, Возлюбленная может уйти. Уйти до того, как Сэти сумеет внушить ей, что хуже смерти — куда хуже — было то, отчего умерла Бэби Сагз; то, что знала Элла; то, что видел Штамп, и то, отчего Поля Ди била неудержимая дрожь. Что любой белый может забрать тебя целиком, всего, вместе с душой, если ему это придет в голову. Не только вынудит тебя работать на него, убьет или изуродует, но замарает тебе душу. Замарает так, что ты сам себе станешь противен; забудешь, кем был прежде, и даже вспомнить не сможешь. И хотя она, Сэти, и многие другие пережили такое и справились, она никогда не позволит, чтобы это случилось с ее детьми. Самое лучшее, что есть у нее, — это ее дети. Ладно, пусть даже белые испачкают ее тело и душу; но им не добраться до самого лучшего в ней, самого сокровенного и волшебного — до той части ее существа, что всегда была чиста. И не будет невообразимых снов о том, кто же висел на дереве — без головы и без ног – с нарисованным на груди знаком, — муж ли ее или Поль Эй; и о том, не окажутся ли ее дочери среди сгоревших заживо девушек в школе для цветных, подожженной бандой патриотов; и о том, не станет ли толпа белых мерзавцев своими грязными лапами касаться обнаженного тела ее девочки, насиловать ее, пачкать ее бедра своей спермой, а потом выбросит ее из повозки на полном ходу.

... и она решилась на следующий шаг: попросила о знаке, о совете – как ей справиться с жадностью собственного разума, желавшего знать непереносимое.

Нет большего несчастья в жизни, чем белые люди. Они просто не знают, когда нужно остановиться.

– Любовь твоя слишком уж тяжела, – сказал он <...>

– Слишком тяжела? – переспросила Сэти, думая о Поляне, где воззвания Бэби Сагз заставляли конские каштаны падать с деревьев. – Любовь или есть, или ее нет. Легкая любовь – это вообще не любовь.

Лучше всего, он это знал по опыту, любить чуть-чуть, совсем немножко: рано или поздно сломают твоей любви хребет или запихнут ее в саван, и тогда, что ж, у тебя все-таки останутся силы для другой любви.

Когда ты ребенок, все, чем ты владеешь, доступно и известно твоей семье.

Тайна – это привилегия взрослых.

Однако когда он сам стал взрослым, потребность в секретах, похоже, отпала.

Beloved

You are my sister

You are my daughter

You are my face; you are me