Цитаты из книги «Возлюбленная», страница 14

А может, так и нужно? А может, стоит все-таки жить дальше и что-то чувствовать? Жить дальше и на что-то рассчитывать?

А потом она совершила чудо: подложила под ноги Сэти ещё больше камней и стала растирать ей ступни и растирала до тех пор, пока Сэти от боли не заплакала горючими слезами.

- Да, конечно, теперь болеть-то будет, - Сказала Эми. - Когда что-нибудь к жизни возвращается, всегда больно.

Смерть приносит все, что угодно, кроме забвения

Ничего и никогда не любите

But maybe a man was nothing but a man, which is what Baby Suggs always said

Бэби Сагз решила, что раз уж жизнь, проведенная в рабстве, «испоганила ее ноги, спину, голову, глаза, руки, почки, чрево и язык», то теперь у нее не осталось ничего, кроме ее большого сердца – которое она тут же и заставила трудиться. Она не разрешала прибавлять к своему имени слова почтения, разве что ласковые прозвища после него, и стала вольной проповедницей: обращалась к людям и открывала свое огромное сердце для тех, кто испытывал в том потребность. Зимой и осенью она несла свое сердце в Африканскую методистскую церковь, к баптистам и папистам, в Церковь святых, искупленных и спасенных. Незваная, необлаченная, непомазанная, она позволяла своему великому сердцу говорить в их присутствии. Потом наступала теплая пора, и тогда Бэби Сагз, святая, вела всех чернокожих – мужчин, женщин и детей, всех, кто был способен передвигаться, – на Поляну и несла туда свое великое сердце. Поляной называлась широкая вырубка в лесной чаще, сделанная неизвестно для чего в конце длинной полузаросшей тропы, знакомой лишь оленям да тому, кто впервые вырубил здесь деревья. И весь жаркий субботний полдень она сидела на этой Поляне, а собравшиеся люди ждали в тени среди деревьев.

Устроившись на большом плоском камне, Бэби Сагз кланялась и молча молилась. Собравшиеся издали наблюдали за нею. Они понимали, что настал их черед, когда она клала свою палку. А потом кричала:

– Пусть подойдут дети! – И дети выбегали из-за деревьев и устремлялись прямо к ней.

– Пусть матери услышат ваш смех, – говорила она им, и лес начинал звенеть. Взрослые смотрели и не могли сдержать улыбок А потом она кричала:

– Пусть подойдут сюда взрослые мужчины! – И те выходили один за другим из тени деревьев, звеневших от смеха детей.

– Пусть ваши жены и дети увидят, как вы танцуете, – говорила она им, и земля содрогалась от топота крепких ног.

И наконец она подзывала к себе женщин.

– Плачьте, – говорила она им. – О живых и о мертвых. Просто плачьте. – И, не прикрывая руками лиц, женщины давали волю слезам.

Так всегда начиналось: смеющиеся дети, танцующие мужчины, плачущие женщины, а потом все смешивалось. Женщины переставали плакать и начинали танцевать; мужчины садились и начинали плакать; дети плясали, женщины смеялись, дети плакали – пока, измученные совершенно, задыхаясь, все они не падали на сырую землю Поляны. И в наступившей тишине Бэби Сагз, святая, приносила им в жертву свое великое щедрое сердце.

Она не призывала их очиститься, не говорила: иди и впредь не греши. Не говорила, что на них лежит благословение, ибо кроткие наследуют землю и праведников возвысит Господь.

Она говорила им о том, что Благодать будет им доступна, если они способны вообразить ее себе. Но если они не могут ее себе представить, то она и не снизойдет на них никогда.

– Здесь, – говорила она, – на этой Поляне, мы – всего лишь плоть; плоть, которая плачет, смеется, танцует босиком на траве. Любите же свою плоть. Те, другие, вашу плоть не любят. Она им отвратительна. Они не любят ваши глаза; они бы предпочли выколоть их. Не больше любят они и кожу на ваших спинах – они бы с радостью содрали ее. И – о, мой народ! – до чего же они не любят ваши руки! Те самые, трудом которых они пользуются, а потом связывают их, стягивают веревками, отрубают и всегда оставляют пустыми. Любите же ваши руки! Любите их. Поднимите их и поцелуйте. Коснитесь ими других людей, похлопайте себя по коленям, погладьте руками себя по лицу, потому что те, другие, этого тоже очень не любят. Именно вы должны полюбить свои руки, именно вы! Ах нет, и рты ваши, ваши губы тоже им ненавистны, тем, другим. Им куда приятнее, когда они разбиты в кровь, когда снова и снова кровь заливает их. То, что вы говорите своими губами, им безразлично. Того, что выкрикиваете вы от боли, они не слышат. А то, что вы кладете в рот, дабы напитать тело свое, они у вас непременно отнимут и взамен дадут свиное пойло. Да, губы ваши и рты им тоже ненавистны. Вы же должны полюбить их. Все то, о чем я говорю здесь, – это плоть ваша. Та самая плоть, что так нуждается в вашей любви. Ноги, которым нужно и отдохнуть, и потанцевать; спины, которым непременно нужна поддержка; плечи, которым очень нужны руки, сильные руки. И вот что я вам скажу: те, другие, – слышите ли вы меня, дети мои? – они очень не любят, когда на шее у вас не затянута петля, когда шея у вас свободна. Когда она прямая. Так что любите свою шею; коснитесь ее рукой, удивитесь ее красоте, погладьте ее и держите шею свою прямой, а голову – высоко поднятой. И все свои внутренности – те самые, которые они с превеликим удовольствием бросили бы свиньям, – вы тоже должны полюбить. Темную, черную вашу печень – любите ее, любите; и свое живое, бьющееся сердце – любите тоже! Больше, чем глаза или ноги свои. Больше, чем легкие, которые должны полниться вольным воздухом. Больше, чем животворное свое чрево и животворные свои чресла – слушайте меня, любите же свое сердце, дети мои. Ибо нет ничего дороже. – И тут Бэби Сагз умолкала, вставая с камня, и, несмотря на свое искалеченное бедро, начинала танцевать, чтобы высказать то, что невозможно выразить словами, а остальные принимались петь, аккомпанируя ей. Тянули долгие ноты, пока четырехголосная каденция не завершалась мощным аккордом любви к бесценной плоти.

Любой план плох, если из бутылки высосан.

– Он и она, – сказала я, – они оба не такие, как те белые, которых я видела раньше, в большой усадьбе, где жила до Милого Дома.

– Что значит «не такие»? – спросил он.

– Ну, – сказала я, – они, например, всегда говорят тихо.

– Это не так уж важно, Сэти. Все они говорят одно и то же. Громко или тихо.

– Значит, ты украл этого поросенка? Верно?

– Нет, – сказал Сиксо, но из вежливости, не сводя глаз с мяса, прибавил:

– Сэр.

– И ты говоришь, что не крал его, глядя мне прямо в глаза?

– Нет, сэр. Я его не крал. Учитель улыбнулся.

– Это ты его зарезал? —Да, сэр. Я.

– А разделал его кто?

– Я, сэр.

– Кто же его сварил?

– Я, сэр.

– Прекрасно. А кто его съел?

– Я, сэр. Конечно же я.

– И ты еще будешь говорить мне, что это не воровство?

– Нет, сэр. Не воровство.

– А что же?

– Забота о вашей собственности, сэр.

– Что?

– Сиксо сеет рожь, выбирая для нее лучший участок. Сиксо возделывает и поит землю, чтобы у вас урожай был больше. Сиксо поит и кормит Сиксо, чтоб потом он мог принести вам как можно больше пользы.

Умно сказано, однако учитель все равно избил Сиксо, чтобы наглядно продемонстрировать, кому принадлежит право давать определения вещам и поступкам – уж во всяком случае, не тому, кто сам подлежит определению.

Don't love her too much.

I am loving her too much.

Watch out for her; she can give you dreams.