Цитаты из книги «Возлюбленная», страница 11

Она уже привыкла к мысли о том, что молиться за нее никто не станет, однако разлившаяся вокруг ненависть - это было что-то новое. Причем ненависть, исходившая не от белых - это-то она определить могла, - а наверняка от черных! И тут она наконец поняла: ее друзья и соседи сердились на нее за то, что она преступила черту - дала слишком много, обидев их своей избыточной щедростью.

Она остановилась и повернулась к нему - и к этому проклятому ветру - лицом. Другая женщина по крайней мере прищурилась бы, зажмурилась, стала вытирать слезы, выступившие на глазах, стоя лицом к такому ветру. Но не Сэти. Другая женщина, возможно, посмотрела бы на него с сочувствием, с мольбой, с гневом наконец, потому что его слова прозвучали как «Прощай, я ухожу». Но Сэти смотрела на него совершенно спокойно и молчала, уже готовая понять и простить - простить любого человека, раз он попал в беду или нуждается в чем-то. Уже соглашаясь и словно говоря: да ладно, все в порядке - заранее, потому что она никому из них не верила. Рано или поздно это должно было случиться. Они не виноваты. Никто ни в чем не виноват. Он догадывался, о чем она думает, и, хотя она явно была не права, - он вовсе не собирался оставлять ее, ни за что на свете! - все равно то, что он собирался сказать ей, могло для нее стать куда хуже любых прощальных слов. И, увидев, как гаснет ожидание в ее глазах, увидев это печальное, но не обвиняющее лицо, он не смог выговорить то, что собирался. Не смог прямо заявить женщине, которая не щурится на ветру: «Я не мужчина».

Он решил, что дом гнетет его, вызывая приступы глухого протеста. Такое бывает у мужчин, когда женщина и ее дом начинают привязывать мужчину к себе; тогда мужчине хочется заорать во весь голос, или что-нибудь сломать, или сбежать оттуда подальше.

Как ей справиться с жадностью собственного разума, желавшего знать непереносимое. Жить с этим невозможно и спрятаться некуда.

Сэти мотала головой из стороны в сторону, покоряясь своему непокорному разуму. Почему ее разум ничего не отвергает? Почему он поглощает все - нищету, сожаления, чужую подлость? Как прожорливый ребенок, он хватает и сует в рот все, что попадется. Ну хоть один-то разок может он сказать: нет, спасибо, больше не хочу? Я сыт и не могу проглотить ни кусочка? Я сыта, черт меня побери!

Сэти, если я останусь здесь, с тобой, с Денвер, ты сможешь ходить куда хочешь, говорить что хочешь. Можешь прыгнуть с любой высоты - я непременно тебя поймаю, детка. Поймаю прежде, чем ты упадешь. Можешь погружаться как хочешь глубоко - я тебя за ноги удержу. Чтобы ты уж точно смогла вернуться.

If it's still there, waiting, that must mean that nothing ever dies."

Sethe looked right in Denver's face. "Nothing ever does," she said.

Anything dead coming back to life hurts.

И вообще – подумать: не торопясь, со всякими «а что, если», которые врезаются глубоко, но не дают достаточно твердой опоры, чтобы можно было за нее уцепиться.

Главное – знать меру, – говаривала она и прибавляла: – Хорошо, когда умеешь остановиться вовремя.