Читать книгу: «В объятьях гиганта»

Глава 1. День, когда ничего не случилось.

Сигнал побудки прозвучал ровно в шесть утра по корабельному времени — мягкий, нарастающий тон, похожий на звук далёкого колокольчика. Айрин открыла глаза и несколько секунд смотрела в серую панель потолка, на которой за восемь лет образовалась сетка почти незаметных микротрещин — результат вибраций от стыковочных операций и работы двигателей коррекции. Она знала каждую из этих трещин, иногда, когда не спалось, водила по ним взглядом, соединяя в созвездия. Этой ночью она спала хорошо — четыре часа глубокого сна и два часа быстрого, нейроинтерфейс на запястье подтвердил это короткой вибрацией и зелёной полосой на дисплее.

Каюта была маленькой — три на четыре метра, стандартный модуль для персонала категории «С». Всё пространство организовано с той рациональной точностью, которая приходит только после долгих лет жизни в замкнутом объёме: у левой стены койка, над ней откидной столик, у правой — шкаф для личных вещей и душевая кабина размером с телефонную будку. На полке над изголовьем стояли три книги в бумажном переплёте — непозволительная роскошь, которую она разрешила себе при последней доставке с Земли почти два года назад. «Грозовой перевал», «Сага о Форсайтах» и «Норвежский лес» — потрёпанные корешки, заклеенные серебристым скотчем, пахнущие старой бумагой и чем-то ещё, чему она не находила названия. Может быть, памятью.

Айрин села на койке, опустив босые ноги на тёплый пол. Металл был покрыт шероховатым полимерным составом, напоминающим по ощущениям нагретую солнцем гальку — дизайнеры станции продумали эту деталь, чтобы создать у обитателей хотя бы иллюзию тактильного комфорта. Она посидела так с минуту, прислушиваясь к гулу систем жизнеобеспечения. Гул был ровным, без перепадов — хороший знак. Иногда, когда в реакторном отсеке проводили профилактику, частота менялась, и это вызывало у неё смутную тревогу, причину которой она не могла объяснить даже самой себе.

Босые ступни прошагали два с половиной шага до душевой. Вода на станции была оборотной — каждая капля проходила через семь степеней очистки и возвращалась обратно, обогащённая минералами из переработанных отходов. За восемь лет Айрин привыкла к лёгкому металлическому привкусу, который оставался на губах после умывания, но сегодня он показался ей более отчётливым, чем обычно. Она списала это на особенности своего восприятия — техники из отдела водоснабжения уверяли, что все показатели в норме, а химический состав воды не менялся с момента запуска станции.

Тёплые струи текли по плечам и спине, и она стояла, закрыв глаза и позволяя мыслям течь так же свободно, без направления. Ей было тридцать два года, и последние восемь из них она провела на орбите Юпитера. Иногда, просыпаясь, она всё ещё ожидала увидеть за иллюминатором серое небо Глазго — город, в котором выросла и который покинула в двадцать четыре, подписав контракт с корпорацией «Галилео Ресурсы». Тогда это казалось приключением, возможностью вырваться из череды одинаковых дней, из лаборатории университета, где она занималась обслуживанием промышленных роботов. Теперь она обслуживала роботов на расстоянии в шестьсот миллионов километров от дома, и это казалось ей исполненным какой-то высшей иронии.

После душа она вытерлась полотенцем из микрофибры — серым, с вышитым логотипом станции в виде стилизованного Юпитера, пересечённого тонкой орбитальной дугой, — и надела комбинезон. Ткань была мягкой, но прочной, с усиленными вставками на коленях и локтях, тёмно-синего цвета, с нашивкой на левом нагрудном кармане: «А. Маклейн, отдел ДБА-К». ДБА-К означало «Дистанционно-управляемые беспилотные аппараты — категория К (горнодобывающие)». Категория «К» была самой многочисленной: тридцать два аппарата, работающих на Ио, Европе и Ганимеде — три луны Юпитера, богатые редкоземельными металлами, залежами водяного льда и силикатными породами. Аппараты собирали руду, бурили скважины, загружали контейнеры на орбитальные платформы, а потом грузовые корабли увозили всё это на Землю. По крайней мере, так было раньше.

Завтрак начинался в семь. Столовая станции располагалась в модуле «С-2», на два уровня выше жилых кают, и чтобы добраться до неё, нужно было пройти по центральной галерее — длинному коридору с прозрачным потолком, за которым открывался вид на внешнюю обшивку станции и дальше, в черноту космоса, усеянную звёздами. Айрин шла по галерее неторопливо, отмечая привычные детали: слегка потёртое покрытие поручней, мигающий индикатор на распределительном щите у перекрёстка коридоров (она мысленно сделала заметку проверить его позже), запах озона от работающих систем фильтрации. В это время дня галерея была почти пуста — большинство обитателей станции уже на рабочих местах или ещё в каютах.

Она вошла в столовую. Помещение вмещало до шестидесяти человек, но сейчас здесь было не больше пятнадцати: несколько инженеров из энергетического отдела, двое биологов из гидропонной лаборатории и сменный администратор за стойкой раздачи. Администратора звали Патрик, он работал на станции пятый год и отличался тем, что всегда, независимо от обстоятельств, улыбался одной и той же спокойной, чуть рассеянной улыбкой. Сегодня улыбка была на месте.

— Доброе утро, Айрин, — сказал он, пододвигая к ней стандартный поднос. — Сегодня у нас яичница из белкового концентрата с добавлением сушёного лука, тосты из водорослевой муки и кофе.

— Настоящий кофе? — она подняла бровь.

— Синтезированный. Но я добавил в него на полграмма больше цикориевого экстракта. Говорят, так вкуснее.

— Кто говорит?

— Лина из гидропоники. Она экспериментировала с цикорием три месяца и теперь утверждает, что это вершина вкусовых ощущений.

Айрин улыбнулась. Лина была молодым биологом, одержимой идеей превратить гидропонную лабораторию в нечто среднее между ботаническим садом и гастрономическим идеалом. Её последним достижением была клубника размером с ноготь, которую она торжественно презентовала команде в прошлом месяце. Вкус у неё был водянистый и почти лишённый сладости, но все хвалили — за энтузиазм и преданность делу.

Айрин взяла поднос и села за свой обычный столик у дальнего окна. Окном это называлось условно — широкий иллюминатор из многослойного композитного стекла, за которым медленно вращалась внешняя платформа геологической лаборатории. Сейчас платформа была развёрнута под углом тридцать два градуса, и в иллюминатор был виден край Юпитера — полоса бледно-оранжевого с размытыми прожилками белого, бесконечно медленно ползущая слева направо. Айрин ела яичницу (белковый концентрат действительно неплохо имитировал вкус настоящих яиц, если не думать о том, что он синтезирован из переработанных органических отходов) и смотрела на Юпитер. За восемь лет она так и не привыкла к этому зрелищу. Оно было слишком огромным, слишком чужим, слишком равнодушным.

В столовую вошёл Марек — высокий, сутуловатый поляк лет пятидесяти, главный инженер отдела энергосистем. Он работал на станции с первого дня, и на его лице, казалось, застыло то особое выражение усталой компетентности, которое свойственно людям, слишком хорошо знающим своё дело, чтобы испытывать по его поводу какой-либо энтузиазм. Марек взял кофе (только кофе, без еды — он никогда не завтракал, утверждая, что твёрдая пища по утрам способствует износу поджелудочной железы) и подошёл к столику Айрин.

— Не помешаю?

— Садись, — она кивнула на свободный стул.

Марек сел и некоторое время молча пил кофе, глядя в иллюминатор. Его пальцы, длинные и костлявые, с въевшейся под ногти смазкой, слегка подрагивали — то ли от кофеина, то ли от того непрерывного напряжения, в котором он жил последние годы.

— Как твои дети? — спросила Айрин, чтобы нарушить молчание. Она знала, что Марек называл «детьми» реакторы энергоблока.

— Капризничают, — ответил он, не отрывая взгляда от Юпитера. — Второй контур даёт колебания на полтора процента. Ничего критичного, но мне это не нравится. Когда система работает идеально восемь лет, любые отклонения — повод для беспокойства.

— Может быть, просто износ?

— Может быть. А может быть, и что-то другое. — Он повернулся к ней и сделал ещё глоток. — Ты знаешь, что система ориентации станции вчера отработала два внеплановых включения?

Айрин нахмурилась. Система ориентации отвечала за поддержание стабильной орбиты, компенсируя гравитационные возмущения от Юпитера и его спутников. Внеплановые включения означали, что станция по какой-то причине отклонялась от расчётной траектории сильнее обычного.

— Не знала. Навигационный отдел ничего не сообщал.

— Потому что официально это не является проблемой, — Марек допил кофе и поставил чашку на стол с излишней осторожностью, как будто боялся разбить. — Траектория корректируется штатно. Но частота коррекций растёт. Медленно, в пределах погрешности. Я заметил, потому что веду статистику. Большинство не замечает.

— И что это значит?

Марек пожал плечами. Это был жест человека, который давно перестал задавать вопросы, на которые нет ответа, или, скорее, перестал ждать ответов, которые имели бы значение.

— Это значит, что завтрак был вкусным, — сказал он. — Увидимся на совещании.

Он поднялся и вышел из столовой, оставив Айрин в задумчивости. Она доела тост, допила кофе (цикориевый экстракт действительно придавал ему интересный оттенок — чуть горьковатый, с земляным привкусом) и направилась в свой отсек.

Рабочее место Айрин находилось в модуле «Д-4», который все называли просто «ангар». Это было просторное помещение с низким потолком, заставленное стойками с оборудованием, пультами управления и ремонтными стендами. Четырнадцать операторов работали здесь посменно, круглые сутки, контролируя действия беспилотников на поверхности спутников. Сейчас в ангаре находились трое: Карлос — молодой оператор из Бразилии, который до прибытия на станцию работал на нефтяных платформах и привнёс в работу отдела изрядную долю морских терминов; Джулия — системный аналитик, чьё лицо всегда выражало лёгкое недоумение, словно она постоянно находила мир не совсем таким, каким ожидала; и Рэй — старший программист, человек с лицом философа-стоика и привычкой никогда не говорить больше десяти слов за раз.

— Доброе утро, команда, — поздоровалась Айрин, занимая своё рабочее место.

— Доброе, босс, — отозвался Карлос. — У нас ночью была интересная ситуация на Ио.

— Что случилось?

— «Гектор-четыре» потерял телеметрию на сорок минут. Потом сам восстановился. Сейчас в норме.

Айрин включила монитор и вызвала диагностический отчёт по «Гектору-4». Беспилотник находился в районе экватора Ио, в зоне с высокой вулканической активностью. Потеря телеметрии могла быть связана с выбросом сернистых соединений, создающих электромагнитные помехи, но могла быть и первым признаком неисправности передатчика.

— Принято, — сказала она. — После обеда я прогоню полную диагностику. Что с «Ахиллами» на Ганимеде?

— Работают, как швейцарские часы, — сказала Джулия, не отрываясь от экрана. — «Ахилл-один» закончил бурение скважины «Г-одиннадцать», результаты обнадёживающие. «Ахилл-два» и «три» на маршруте к скважине «Г-двенадцать». Кажется, мы нашли хороший пласт редкоземельных. Литий, церий, немного неодима.

— Отличные новости, — кивнула Айрин. — Продолжайте наблюдение.

Она погрузилась в работу. На экране перед ней разворачивались данные телеметрии: температура буровых коронок, давление в гидравлических системах, уровень заряда аккумуляторов, спектральный анализ пород. Центральный монитор показывал трёхмерную карту местности с точками, обозначающими положение каждого беспилотника. Точки медленно ползли по поверхности далёких спутников — тридцать две штуки, её маленькая армия, которая никогда не спала, никогда не жаловалась и никогда не задавала вопросов.

К полудню она проверила отчёты по всем тридцати двум аппаратам и обнаружила ещё две мелкие аномалии: незначительное падение мощности на «Гекторе-7» и сбой в системе навигации «Одиссея-2», который сам успешно скорректировался. Ничего критичного, но, как сказал Марек за завтраком, когда система работает идеально восемь лет, любые отклонения — повод для беспокойства.

В двенадцать тридцать в ангар зашёл Макс — начальник отдела обеспечения, человек, отвечавший за снабжение станции всем необходимым: от запасных частей до продовольствия. Макс был мужчиной лет сорока, с красноватым лицом и энергичными жестами, которые всегда казались слегка неуместными в условиях пониженной гравитации жилых модулей. Он двигался так, словно до сих пор находился в земном баре, где нужно перекрикивать шум и активно жестикулировать, чтобы тебя заметили.

— Айрин! — окликнул он её от дверей. — Есть минутка?

Она оторвалась от экрана.

— Для тебя — даже две. Что случилось?

Макс подошёл ближе и присел на край соседнего пульта, сложив руки на груди. Его лицо, обычно излучавшее жизнерадостность, сейчас было озабоченным.

— Я тут свожу балансы по запчастям для твоих машин, — сказал он. — У нас «Гекторов» одиннадцать штук, так?

— Одиннадцать.

— И на каждый нужно менять буровые коронки каждые четыреста часов работы.

— Примерно так. Плюс-минус десять часов в зависимости от твёрдости породы.

— У нас осталось шестнадцать коронок на складе. Шестнадцать, Айрин. При стандартном расходе этого хватит примерно на… — он прищурился, делая мысленный расчёт, — на семь месяцев. Может, на восемь, если экономить. А новая партия… ну, ты понимаешь.

Она понимала. Все на станции понимали, хотя редко говорили об этом вслух. Запасные части, которые не могли быть произведены на месте, доставлялись грузовыми кораблями с Земли. Но грузовиков не было уже два месяца.

— У нас есть спецификации, — сказала Айрин. — Можно попробовать адаптировать коронки для «Одиссеев», у них похожий диаметр. Потребуется доработка, но…

— Потребуется время и материалы, — перебил Макс. — И специалист по механообработке, которого у нас нет. Точнее, есть, но он занят более срочными вещами.

— Какими?

Макс помедлил, словно прикидывая, стоит ли говорить.

— Система регенерации воздуха в жилом модуле «С». Второй контур начал давать сбои. Пока некритично, но, если он выйдет из строя полностью, у нас будут проблемы с кислородом в пятнадцати каютах. Инженеры говорят, что нужна замена абсорбирующих пластин, а пластины изготавливаются только на Земле. У нас их в резерве — четыре штуки. Этого мало.

Айрин откинулась в кресле. В ангаре было тихо, только слышалось приглушённое гудение серверов и периодический писк какого-то датчика. Карлос и Джулия работали в наушниках, не слыша разговора. Рэй, как всегда, сидел неподвижно, глядя в свой монитор.

— Что-то ещё? — спросила она.

— Много чего «ещё», — Макс невесело усмехнулся. — Но мы справляемся. Пока справляемся. Ладно, я пойду. Если возникнут идеи по коронкам — сообщи.

— Сообщу.

Он вышел быстрой, немного дёрганой походкой. Айрин смотрела ему вслед и думала о том, что Макс всегда был оптимистом. Когда полтора года назад, вскоре после того, как связь с Землёй начала барахлить, многие впали в панику, именно Макс организовал систему нормирования ресурсов и убедил всех, что станция способна продержаться автономно несколько лет. «Мы как подводная лодка, — говорил он тогда. — У нас есть всё необходимое. Вода, воздух, еда, энергия. Мы полностью самодостаточны». И это было правдой, за исключением одного «но»: полная самодостаточность предполагала, что никогда не потребуется ничего такого, что не может быть произведено на месте. А жизнь, как быстро выяснилось, постоянно требовала именно таких вещей.

После обеда (овощной суп из гидропоники, жареные водоросли с белковой добавкой, чай с лимонным концентратом) Айрин вернулась в ангар и провела обещанную диагностику «Гектора-4». Аппарат действительно функционировал нормально: передатчик работал, системы были в порядке. Скорее всего, виновата была электромагнитная помеха от вулканического выброса. Она всё равно занесла запись о происшествии в журнал и отправила уведомление в отдел геологии — пусть знают, что активность вулканов на Ио растёт.

Остаток рабочего дня прошёл в рутине: проверка телеметрии, корректировка маршрутов, составление графика профилактического обслуживания. В пять часов Карлос и Джулия сдали смену вечерней бригаде и ушли. Рэй остался — он предпочитал работать в тишине, когда ангар пустел. Айрин набросала план адаптации буровых коронок от «Одиссеев» к креплениям «Гекторов» и отправила его Максу с пометкой «предварительно, требует проработки».

В восемнадцать тридцать она выключила монитор и направилась в жилой модуль. Коридоры станции в это время дня были оживлённее: заканчивалась дневная смена, люди возвращались в каюты или шли в столовую на ужин. Айрин шла, обмениваясь короткими приветствиями с теми, кого знала. Вот доктор Шарма, главный врач станции, сухонький индиец с вечно усталыми глазами, который лечил её от простуды два года назад и прописал ей витаминный комплекс собственного изготовления. Вот Танака, специалист по связи, который каждый день проводил многочасовые сеансы, пытаясь поймать сигнал с Земли. Вот Лина — та самая Лина, которая экспериментировала с цикорием, — идущая с пучком какой-то зелени, по виду напоминающей петрушку.

— Айрин! — окликнула её Лина, поравнявшись. — Попробуй! — она протянула ей стебелёк.

Айрин взяла его и осторожно пожевала. Вкус был травянистый, чуть сладковатый, с отчётливым оттенком аниса.

— Это новый сорт тархуна, — с гордостью сообщила Лина. — Генетически модифицированный, адаптированный под наши световые спектры. Мне кажется, из него получится отличная приправа.

— Интересно, — Айрин проглотила зелень. — Правда, интересно. А сколько времени ушло на выведение?

— Четыре месяца. Но оно того стоило. Знаешь, люди говорят, что, может быть, нам стоит расширить гидропонный модуль. Добавить ещё пару секций, посадить больше зелени. У нас есть свободные мощности по энергии, а материалы… в общем, я разговаривала с Максом, и он сказал, что можно использовать часть складских помещений, которые сейчас пустуют.

— Расширение станции? — Айрин удивлённо подняла бровь. — Это серьёзный проект.

— Но реализуемый, — горячо возразила Лина. — Послушай, станция работает уже восемь лет. Земля… — она запнулась, будто само слово вызывало у неё теперь неуверенность, — Земля пока что недоступна. Но это не значит, что мы должны просто ждать. Мы можем развиваться. Мы можем строить.

— Мне кажется, есть более приоритетные задачи, — осторожно сказала Айрин.

— Приоритеты — это то, что мы сами определяем, — Лина улыбнулась своей открытой, почти детской улыбкой. — Подумай об этом. Я буду рада твоему мнению.

Она помахала пучком зелени и зашагала дальше по коридору. Айрин смотрела ей вслед и чувствовала странную смесь восхищения и тревоги. Лина была одним из тех, кто сохранял оптимизм несмотря ни на что. Она верила, что станция может стать чем-то большим, чем просто исследовательским форпостом, — может стать домом, который будет расти и развиваться. И в каком-то смысле она была права. Но Айрин не могла избавиться от мысли, которую заронил утром Марек: станция медленно смещается ближе к планете, и частота коррекций растёт. Может быть, строительные проекты подождут, пока они не разберутся с этим.

Дома — каюта размером три на четыре метра — она сняла комбинезон и переоделась в свободную рубашку из хлопчатобумажного полотна, которую хранила для вечеров. Это была одна из немногих вещей, привезённых с Земли, из того времени, когда слова «Земля» и «дом» ещё не стали для неё смутно тревожными понятиями. Она села на койку, взяла с полки «Грозовой перевал» и открыла наугад, но чтение не шло. Мысли возвращались к прожитому дню, к словам Макса о запасных частях, к словам Марека о коррекциях орбиты, к словам Лины о расширении станции. Все они говорили о разном, но все говорили об одном и том же: о хрупкости того, что они здесь построили, и о необходимости что-то с этим делать.

В иллюминаторе каюты — маленьком, круглом, диаметром сантиметров тридцать — медленно проплывал край Юпитера. Планета висела в черноте, огромная и равнодушная, и её полосы, оранжевые и коричневые, казались в этот час особенно глубокими, как слои времени, наложенные друг на друга миллионами лет. Айрин смотрела на Юпитер и думала о том, что где-то там, на расстоянии, которое даже свет преодолевает за десятки минут, находится Земля — планета, которая молчит больше года. Полтора года, если быть точной. Пятьсот сорок семь дней без единого слова. Сначала были сбои, потом помехи, потом — тишина. Полная, абсолютная, как та, что царит за обшивкой станции.

Никто не знал, что случилось. Может быть, глобальная катастрофа. Может быть, война. Может быть, просто отказ ретрансляторов — связь на таких расстояниях всегда была делом ненадёжным. Но Танака говорил, что ретрансляторы в порядке — по крайней мере, те из них, что можно проверить автоматической диагностикой. Сигнал доходил до Марса, до пояса астероидов, до лун Юпитера. Но дальше — ничего. Земля молчала.

Год и шесть месяцев молчания.

Айрин закрыла книгу и погасила свет. В темноте гул систем жизнеобеспечения казался громче, а Юпитер за иллюминатором — ближе. Она лежала на спине, глядя в потолок с его микротрещинами, и думала о том, что завтра будет новый день. Завтра будут новые проверки, новые разговоры, новые мысли. Завтра будет завтра.

А сегодня — день, когда ничего не случилось. Один из многих.

Она закрыла глаза и стала ждать, когда придёт сон. Он пришёл не сразу, но, когда пришёл, был глубоким и спокойным, без сновидений — просто темнота, похожая на ту, что за бортом станции, только тёплая и не такая бесконечная.

Глава 2. День, когда тишина заговорила

Сигнал побудки прозвучал, как всегда, в шесть утра — мягкий, нарастающий тон, похожий на звук далёкого колокольчика. Но сегодня Айрин уже не спала. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок с его паутиной микротрещин, и думала о том, что сон — странная материя. Иногда он приходит легко, укутывает, как тёплое одеяло, и отпускает только под утро, оставляя чувство смутного покоя. А иногда он приходит урывками, перемежаясь пробуждениями, во время которых лежишь в темноте и слушаешь гул систем жизнеобеспечения, пытаясь уловить в нём перемены. Этой ночью был второй случай. Она просыпалась трижды: в час двадцать, в три сорок пять и в пять десять, и каждый раз гул был ровным, без перепадов, но почему-то это не успокаивало.

Она села на койке, опустила босые ноги на тёплый пол. Полимерное покрытие, нагретое до температуры человеческой кожи, встретило ступни знакомой шероховатой лаской. Айрин подумала, что за восемь лет она так и не привыкла к этому ощущению — приятному, но неестественному, как слишком вежливая улыбка незнакомца. Дома, в Глазго, пол по утрам был холодным. Она помнила, как в детстве бежала из спальни в кухню, перепрыгивая с коврика на коврик, чтобы не касаться босыми ногами ледяного паркета. Это воспоминание было ярким, почти осязаемым, и она на секунду прикрыла глаза, пытаясь удержать его — запах подгоревшего тоста, голос матери, доносящийся из кухни, серый свет дождливого утра за окном. Но воспоминание ускользнуло, растворилось в гуле вентиляции, и она осталась одна в своей каюте на орбите Юпитера.

Душ. Вода всё та же — оборотная, с лёгким металлическим привкусом. Сегодня он показался ей более отчётливым, и она мысленно сделала заметку спросить у Марека о состоянии фильтров. Впрочем, Марек занимался энергосистемами, а не водоснабжением, но он знал всё обо всех системах станции — таково было свойство людей, которые живут здесь с первого дня. Айрин стояла под тёплыми струями, закрыв глаза, и позволяла воде стекать по плечам, по спине, по бёдрам. Ей было тридцать два года, и её тело всё ещё было молодым — подтянутым, сильным, привыкшим к физической работе в условиях пониженной гравитации. Но иногда по утрам она чувствовала странную тяжесть в суставах, словно её кости помнили земное притяжение и тосковали по нему.

Комбинезон. Тёмно-синий, с усиленными вставками, с нашивкой «А. Маклейн, отдел ДБА-К». Она надела его привычным движением — сначала ноги, потом руки, потом застегнула молнию от пояса до горла. Молния ходила туго, требовала замены, но запчастей для молний на складе не было, а просить новую форму у снабженцев Айрин не хотелось — у них и без того хватало забот. Она застегнула её до конца и подумала, что всё на этой станции постепенно изнашивается: молнии, фильтры, буровые коронки, нервы. Всё имеет свой срок службы, и срок этот, кажется, подходит к концу.

Завтрак. Столовая в это утро была оживлённее обычного — человек двадцать пять, возможно, тридцать. Айрин взяла поднос (овсяная каша из переработанных водорослей, джем из гидропонной клубники — вклад Лины, кусочек белкового хлеба, кофе) и села за свой столик у иллюминатора. Юпитер сегодня был особенно ярок — полосы оранжевого и коричневого казались насыщенными, почти кровавыми, а Большое красное пятно, видимое сейчас под углом, напоминало глаз, который смотрит прямо на станцию. Она отвела взгляд. Иногда Юпитер казался ей живым существом — огромным, равнодушным, наблюдающим за горсткой людей, посмевших приблизиться к нему слишком близко.

— Можно к тебе?

Айрин подняла глаза. Перед ней стояла Элис Морган — глава отдела связи, женщина лет сорока пяти, с коротко стриженными волосами с небольшой проседью и лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не постоянное выражение озабоченности, застывшее в уголках губ и в морщинках вокруг глаз. Элис была одной из тех, кто прибыл на станцию в первой волне, восемь лет назад, и с тех пор покидала её только однажды — два года назад, когда летала на Каллисто с инспекционной миссией.

— Конечно, — Айрин кивнула на свободный стул.

Элис села, поставила поднос (только чай и крекер — она никогда не ела много по утрам) и некоторое время молча смотрела в иллюминатор. Её пальцы, длинные и тонкие, с ровно подстриженными ногтями, нервно постукивали по краю стола. Айрин заметила это движение — Элис всегда постукивала пальцами, когда была взволнована, но старалась этого не показывать.

— Как спалось? — спросила Элис, не отрывая взгляда от Юпитера.

— Не очень. А тебе?

— Я не сплю нормально уже полтора года, — сказала Элис, и в её голосе не было ни жалости к себе, ни желания вызвать сочувствие — только констатация факта, сухая и точная, как запись в бортовом журнале.

Айрин ничего не ответила. Она знала, о чём говорит Элис. Полтора года — это срок с тех пор, как прервалась связь с Землёй. Элис возглавляла отдел, который отвечал за поддержание канала связи, и молчание Земли было для неё не просто тревожным обстоятельством, но личной профессиональной неудачей, грузом, который она несла каждый день и каждую ночь.

— Мы провели ночную сессию, — продолжала Элис, помешивая чай пластиковой ложечкой. Ложечка тихо звякала о край чашки. — Танака сидел за пультом с восьми вечера до четырёх утра. Он сканировал все доступные частоты. Проверил ретрансляторы на Марсе, на орбите Венеры, на астероидных станциях. Всё работает. Всё в порядке. Сигнал проходит. Но с Земли — ничего.

— Может быть, проблемы с передатчиками на самой Земле, — предположила Айрин, хотя знала, что это предположение Элис слышала уже сотни раз.

— Может быть, — кивнула Элис. — Может быть, вышли из строя все основные передающие центры. Может быть, нарушена система спутниковой связи. Может быть, глобальная катастрофа. Может быть, война. Может быть, они просто не хотят отвечать. Мы не знаем, Айрин. Мы не знаем ничего. За полтора года — ни одного сигнала. Ни одного слова.

Она замолчала, продолжая помешивать чай. Айрин смотрела на её пальцы — тонкие, с выступающими суставами, с едва заметными следами старых ожогов (Элис когда-то работала с аппаратурой, которая имела свойство перегреваться). Она думала о том, что эти пальцы каждый день нажимают клавиши передатчика, отправляя в пустоту сигнал за сигналом, и каждый день не получают ответа. Каждый день в течение пятисот сорока семи дней. Это требовало особого рода мужества — делать одно и то же, зная, что результата, скорее всего, не будет.