Читать книгу: «Финансист. Титан. Стоик»

© К. Савельев, перевод на русский язык, 2024

© Г. Крылов, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Финансист

Глава 1

В Филадельфии, где родился Фрэнк Алджернон Каупервуд, проживало более двухсот пятидесяти тысяч человек. Город изобиловал красивыми парками, примечательными зданиями и историческими воспоминаниями. Многих вещей, о которых мы с ним узнали впоследствии, тогда не существовало, – телеграфа, телефона, компаний по доставке грузов, океанских лайнеров, городской почтовой службы. Не было почтовых марок и заказных писем. Еще не появились трамваи. Вместо этого были полчища омнибусов, а для дальних переездов существовала постепенно развивавшаяся железнодорожная система, во многих местах еще соединенная каналами.

Отец Каупервуда был банковским клерком, когда родился Фрэнк, но десять лет спустя, когда у мальчика уже сложился вполне разумный и деятельный интерес к миру, в связи с кончиной президента банка и продвижением других сотрудников вверх по служебной лестнице, мистер Генри Уортингтон Каупервуд получил место кассира с необыкновенно щедрой для него годовой зарплатой в три тысячи пятьсот долларов. Он сразу же радостно объявил жене о своем решении переехать из дома 21 на Баттонвуд-стрит в дом 124 на Нью-Маркет-стрит, находившийся в гораздо более привлекательном районе. Красивый трехэтажный дом из красного кирпича выгодно отличался от их нынешнего двухэтажного жилища. Существовала вероятность, что в будущем они приобретут что-нибудь получше, но пока этого было достаточно. Он искренне благодарил судьбу.

Генри Уортингтон Каупервуд был человеком, который верил лишь в то, что видел собственными глазами, и довольствовался тем, кем он себя считал – банкиром или будущим банкиром. В то время он был представительным мужчиной – высокий, сухопарый, настойчивый в своей любознательности, с красивыми, аккуратно подстриженными бакенбардами, доходившими почти до мочек ушей, которые шли его длинному прямому носу и острому подбородку. Его кустистые брови подчеркивали серо-зеленые глаза, а волосы были коротко стриженными, приглаженными, с ровным пробором. Он всегда носил сюртук – в те времена это было принято в финансовых кругах – и высокий цилиндр. Его руки и ногти отличались безупречной чистотой. Его манеру держаться можно было назвать строгой, но на самом деле она была скорее тщательно выпестованной, нежели суровой.

Будучи устремленным к повышению своего общественного статуса и продвижению в финансовых делах, он весьма осторожно выбирал собеседников. Он так же опасался жестких или непопулярных высказываний о политике или общественном устройстве, как и общения с неприятными людьми, хотя, по правде говоря, не имел определенных политических взглядов. Он не высказывался ни за рабство, ни против него, хотя тогда атмосфера между сторонниками аболиционизма и их оппонентами была накаленной. Он искренне верил, что на железных дорогах можно нажить громадное состояние, если только у человека есть капитал и такая своеобразная черта, как обаятельность – способность завоевывать чужое доверие. Он был уверен, что Эндрю Джексон¹ был неправ в своем противостоянии с Николасом Биддлом² и Банком США, которое в то время было одной из важнейших тем для обсуждения. По понятным причинам, его беспокоил «идеальный шторм» ничем не обеспеченных бумажных денег, которые вращались вокруг и постоянно приходили в его банк – разумеется в обесцененном виде, – откуда возвращались к озабоченным заемщикам в виде прибыли. Третий Национальный банк Филадельфии, где он служил, был расположен на Третьей улице в самом центре города и тогда, по сути дела, являлся национальным финансовым центром, а его владельцы занимались брокерской деятельностью в качестве побочного бизнеса. В то время, как моровое поветрие, большие и малые банки в отдельных штатах почти бесконтрольно выпускали банковские билеты, обеспеченные ненадежными или неизвестными активами, и в конце концов с поразительной скоростью банкротились или приостанавливали платежи. Знание всех этих тонкостей было необходимым требованием для должности, которую занимал мистер Каупервуд. В результате он стал настоящим воплощением осторожности. К сожалению, ему сильно не хватало двух вещей, необходимых для достижения успеха на любом поприще, – личного обаяния и дальновидности. Ему не выпало участи стать великим финансистом, хотя и удалось добиться некоторого успеха.

Миссис Каупервуд, миниатюрная, со светло-каштановыми волосами и ясными карими глазами, набожная женщина, в свои лучшие годы была очень привлекательной, но стала довольно чопорной и склонной с большой серьезностью подходить к материнской опеке трех своих сыновей и единственной дочери. Сыновья во главе с первенцем, Фрэнком, были источником постоянной досады для нее, ибо совершали вылазки в разные концы города, где, судя по всему, водились с дурной компанией, видели и слышали то, что им не полагалось видеть и слышать.

В десятилетнем возрасте Фрэнк Каупервуд уже был прирожденным лидером. Сначала в начальной школе, а потом и в центральной средней школе его считали здравомыслящим человеком, безусловно заслуживающим доверия. Характер у него был независимый, смелый и решительный. С самых юных лет он интересовался экономикой и политикой; книги его не занимали. Он был статным, подтянутым и опрятным мальчиком с ясным, четко очерченным проницательным лицом, большими серыми глазами, широким лбом и короткими, стоявшими торчком темно-каштановыми волосами. Его манеры выдавали остроту ума, порывистость и самоуверенность; он постоянно задавал вопросы с желанием получить внятные и осмысленные ответы. Он никогда не болел, ел с аппетитом и железной дланью повелевал своими братьями. «Давай, Джо!», «Живее, Эд!» Эти команды были не грубыми, но властными, так что Эд и Джо подчинялись. Они с самого начала смотрели на Фрэнка как на хозяина положения и внимательно прислушивались к его словам.

Он неустанно размышлял над разными вещами, одни факты были для него не менее поразительными, чем другие, поскольку он не мог разобраться, каким образом устроена окружающая жизнь. Как люди пришли в мир? Что они здесь делают? Кто, в конце концов, привел все это в движение? Мать поведала ему историю об Адаме и Еве, но он не поверил. Недалеко от его дома находился рыбный рынок, и там, по пути в банк к отцу или во время одной из вылазок с братьями после школьных занятий, он любил рассматривать выставленный перед лавкой аквариум с морскими диковинками, добытыми рыбаками в бухте Делавэр. Однажды он видел там морского конька – просто необычную рыбку, отдаленно похожую на жеребенка, а в другой раз полюбовался на электрического угря, природу которого объясняло открытие Бенджамина Франклина. Однажды он увидел, как в аквариум помещают кальмара и лобстера, и стал невольным свидетелем трагедии, которая оставалась с ним до конца его жизни и значительно прояснила существующее положение вещей. Судя по разговорам праздных зевак, лобстера не накормили, поскольку кальмар считался его законной добычей. Он лежал в прозрачном стеклянном резервуаре на засыпанном желтым песком дне и вроде бы ничего не видел – нельзя было судить, в какую сторону смотрят его черные глаза-бусинки, – но, как оказалось, он не сводил взгляда с кальмара. Последний, бледнокожий и податливый на вид, похожий на кусок свиного сала, двигался толчками, как торпеда, но его перемещения ни на миг не ускользали от глаз противника. Постепенно мелкие кусочки его тела начали исчезать, отхваченные безжалостными клешнями его преследователя. Лобстер как катапульта подскакивал туда, где якобы мирно дремал кальмар, но бдительный кальмар срывался с места и одновременно выпускал облачко чернил, за которым исчезал из виду. Увы, он не всегда добивался успеха. Кусочки его туловища или хвоста часто оказывались в клешнях чудовища, поджидавшего внизу. Зачарованный этой драмой, юный Каупервуд ежедневно приходил наблюдать за ее развитием.

Однажды утром он стоял перед аквариумом, почти прижавшись носом к стеклу. Кальмар был сильно обглодан, а его чернильный мешок почти пуст. В углу на дне сидел лобстер, явно готовый к действию.

Мальчик оставался так долго, как только мог; зрелище ожесточенной борьбы увлекало его. Возможно, кальмар умрет через час или же протянет еще один день, но в конце концов лобстер сожрет его. Он снова посмотрел на зеленовато-бронзовую машину уничтожения в углу и задумался, когда это случится. Скорее всего, сегодня вечером. Он вернется вечером.

Вечером он вернулся – и вот неизбежное свершилось. Вокруг аквариума собралась небольшая толпа. Лобстер находился в углу, а перед ним лежал кальмар, располосованный пополам и частично съеденный.

– Он наконец добрался до бедняги, – сказал один из зрителей. – Я стоял здесь час назад, когда лобстер прыгнул и схватил его. Кальмар слишком устал, ему не хватило реакции. Он отпрянул, но лобстер уже рассчитывал на это. Все движения кальмара были предугаданы, и сегодня он расстался с жизнью.

Фрэнк жалел, что пропустил этот момент. Лишь слабое подобие жалости шевельнулось в нем, когда он смотрел на убитого кальмара. Потом он перевел взгляд на победителя.

«Так должно было случиться, – подумал он. – Кальмар был недостаточно проворным».

Он разобрался в том, что произошло. «Кальмар не мог убить лобстера: у него не было оружия. Лобстер мог убить кальмара: он имел тяжелое вооружение. Кальмару было нечем кормиться, а лобстер рассматривал его как свою добычу. Каким был результат? Как еще это могло закончиться? У кальмара не было ни одного шанса», – заключил он по пути к дому.

Этот случай произвел огромное впечатление на Фрэнка. Он наглядно отвечал на загадку, так сильно занимавшую его: «Как устроена жизнь?» Одни существа живут за счет других, вот и все. Лобстеры питаются кальмарами и другими морскими существами. Кто питается лобстерами? Люди, кто же еще! Но тогда кто питается людьми? Неужели другие люди? Дикие животные едят людей; индейцы и каннибалы делали то же самое. Некоторые люди погибают от ураганов или несчастных случаев. Он не был уверен, что одни люди живут за счет других, но люди определенно убивали друг друга. Вот, например, войны, уличные драки, разъяренные толпы. Однажды он видел толпу, нападавшую на здание газеты «Паблик Леджер»³, когда возвращался домой из школы. Отец объяснил ему, что это произошло из-за вопроса о рабстве. Вот оно! Разумеется, одни люди живут за счет других. Только посмотрите на рабов – ведь они тоже люди. Вся эта шумиха поднялась из-за того, что одни люди убивали других людей, то есть негров.

Фрэнк вернулся домой, вполне довольный собой и своими мыслями.

– Мама! – воскликнул он, когда вошел в дом. – Он наконец поймал его!

– Кого? Кто кого поймал? – удивленно спросила она. – Иди-ка, вымой руки.

– Лобстер наконец поймал кальмара, о котором я вчера рассказывал тебе и папе.

– Какая жалость. Почему ты интересуешься такими вещами? Бегом мыть руки!

– Знаешь, такое нечасто можно увидеть. Я, например, никогда не видел. – Фрэнк отправился на задний двор, где находился водопроводный кран и столик, на котором стоял блестящий жестяной таз и ведро воды. Там он помыл руки и сполоснул лицо.

– Папа, ты помнишь того кальмара? – немного позже обратился он к отцу.

– Да.

– Так вот, он умер. Лобстер сцапал его.

– Очень жаль, – равнодушно отозвался отец, не отрываясь от газеты.

Следующие месяцы Фрэнк много размышлял об этом и о жизни вообще, поскольку уже начинал задумываться, кем будет и как обустроит свои дела. Наблюдая за отцом, считавшим деньги, он был уверен, что ему понравится банковское дело. А Третья улица, где находился банк, в котором служил отец, казалась ему самой приятной улицей на свете.

Глава 2

Взросление юного Фрэнка Алджернона Каупервуда приходилось на годы, которые можно было назвать уютным и счастливым семейным существованием. Баттонвуд-стрит, где он провел первые десять лет своей жизни, была чудесным местом для мальчика. Улица была застроена в основном небольшими двух- и трехэтажными домами красного кирпича с мраморными крылечками, ведущими к парадному входу, и с мраморной отделкой дверей и окон. Повсюду в изобилии росли раскидистые деревья. Мостовая, выложенная крупным округлым булыжником, была дочиста отмыта дождями, а влажные тротуары, вымощенные красным кирпичом, отдавали прохладой. На заднем дворе росли деревья, трава и цветы, и, хотя вдоль улицы фасады тесно примыкали друг к другу, за домом было просторно.

Каупервуды располагали достаточными средствами, чтобы обзавестись детьми со всеми их радостями и заботами, поэтому после Фрэнка в семье каждые два-три года появлялся ребенок, и ко времени переезда в новый дом на Нью-Маркет-стрит семья представляла собой веселую компанию. Связи Генри Уортингтона Каупервуда увеличивались, по мере того как его должность становилась все более ответственной, и постепенно он стал довольно известной личностью. Он уже был знаком с несколькими процветающими коммерсантами, которые вели дела с его банком, а поскольку его обязанности требовали тесного общения с другими банкирскими домами, он завел знакомства в Банке США, среди банковских учреждений Дрекселей⁴, Эдвардсов⁵ и многих других, имевших о нем благоприятное мнение. Маклеры знали его как представителя очень надежного учреждения, и хотя его не считали выдающимся умом, он был известен как человек, достойный всяческого доверия.

Юный Каупервуд был свидетелем успехов отца. Ему часто разрешали приходить в банк по субботам, где он с большим интересом наблюдал за стремительным оборотом денег на брокерских счетах. Ему хотелось знать, откуда приходят денежные средства, зачем требуют и принимают скидки при учете векселей и что люди делают с деньгами, которые они получают. Отец, довольный его интересом, с радостью давал объяснения, поэтому уже в юном возрасте – от десяти до пятнадцати лет – мальчик приобрел глубокие знания о финансовой системе страны: что такое банк штата и национальный банк, чем занимаются брокеры, что такое акции и почему их цена колеблется. Он рано понял, что означают деньги как средство обмена и каким образом все виды стоимости исчисляются по отношению к первичной – к стоимости золота. Он был прирожденным финансистом, и любые знания, связанные с этим великим ремеслом, были для него такими же естественными, как тонкости чувствования для поэта. Золото как средство обмена особенно интересовало его. Когда отец объяснил, как добывают золото, он видел себя во сне владельцем золотого прииска и просыпался с желанием, чтобы это стало правдой. Он также проявлял интерес к акциям и облигациям, поэтому вскоре узнал, что некоторые не стоят даже бумаги, на которой они напечатаны, зато другие стоят гораздо больше своей номинальной стоимости.

– Вот, сынок, – однажды обратился к нему отец, – такое добро нечасто можно увидеть в наших местах.

Он имел в виду серию акций Британской Ист-Индской компании, заложенных под две трети их номинальной стоимости под ссуду в сто тысяч долларов. Магнат из Филадельфии оставил их в залог под наличные средства. Юный Каупервуд с любопытством разглядывал их.

– На вид они не особенно ценные, правда?

– Они стоят в четыре раза больше номинала, – насмешливо ответил отец.

Фрэнк по-новому посмотрел на акции.

– Британская Ист-Индская компания, – прочитал он. – Десять фунтов. Это почти пятьдесят долларов.

– Сорок восемь долларов тридцать пять центов, – деловито поправил его отец. – Так что если бы у нас была пачка таких бумаг, нам не пришлось бы трудиться. Обрати внимание, они почти без булавочных отметок. Это значит, что они редко были в обращении; думаю, их впервые использовали в качестве залога.

Тогда Каупервуд-младший с особенной остротой почувствовал, как огромен финансовый мир. Что это за Ист-Индская компания? Чем она занимается? Отец рассказал ему об этом.

Дома он часто слышал разговоры о финансовых инвестициях и рискованных операциях. К примеру, он слышал о любопытном персонаже по имени Стимбергер, крупном спекулянте на мясном рынке из Виргинии, который в те дни приехал в Филадельфию, надеясь на большие легкие кредиты. По словам отца, Стимбергер был близок с Николасом Биддлом, Лэрднером и другими важными персонами из Банка США, по крайней мере, состоял в дружеских отношениях с ними, поэтому мог получить практически все, о чем он просил. Он закупал скот в Виргинии, Огайо и в других местах в огромных количествах и фактически монополизировал поставки говядины в восточные штаты. Он был румяным здоровяком, лицо его, по словам отца Фрэнка, смахивало на свиное рыло; он носил высокую бобровую шапку и длинный сюртук, свободно болтавшийся на его широкой груди и толстом животе. Он поднял цену на мясо до тридцати центов за фунт, что возмущало розничных продавцов и покупателей и привлекало к нему всеобщее внимание. Он обращался в брокерский отдел банка Каупервуда-старшего за годовыми займами в сто или двести тысяч долларов под гарантийные кредитные обязательства Банка США на тысячу, пять или десять тысяч долларов, которые он обналичивал с дисконтом десять-двенадцать процентов от номинала, предварительно оставив в Банке США собственный четырехмесячный вексель на всю сумму сделки. Деньги он получал по номиналу в брокерской конторе Третьего Национального банка пачками банкнот, выпущенных банками Виргинии, Огайо и Западной Пенсильвании, так как оплачивал свои расходы преимущественно в этих штатах. Первоначальная комиссия Третьего Национального банка составляла от четырех до пяти процентов, а поскольку он принимал западные банкноты с дисконтом, то получал прибыль еще и оттуда.

Был еще один человек, о котором говорил отец, – Фрэнсис Гранд, знаменитый газетчик и лоббист из Вашингтона, обладавший талантом раскапывать всевозможные секреты и лазейки, особенно связанные с финансовым законодательством. Казалось, тайны президентского кабинета, сената и палаты представителей были открытой книгой для него. Несколько лет назад Гранд приобрел через брокеров значительное количество техасских облигаций и долговых сертификатов. В борьбе с Мексикой за независимость республика Техас выпускала разнообразные сертификаты и облигации ценой от десяти до пятнадцати миллионов долларов. Позднее в связи с планом присоединения Техаса к Соединенным Штатам был опубликован законопроект, обеспечивающий возмещение в размере пяти миллионов долларов для погашения этой старой задолженности. Гранд знал об этом, как и о том, что часть долга из-за особых условий выпуска предусматривала полную выплату, а остальное подлежало деноминации и что на одной из сессий будет предпринята попытка провалить законопроект, чтобы отпугнуть посторонних, которые могли прослышать о планах правительства и скупать техасские сертификаты с целью получить прибыль. Он ознакомил Третий Национальный банк с этим обстоятельством, и, разумеется, информация дошла до Каупервуда, занимавшего должность кассира. Он рассказал об этом своей жене, и когда его рассказ дошел до Фрэнка, его большие, ясные глаза загорелись. Он гадал, почему отец не хочет воспользоваться благоприятной ситуацией и приобрести несколько техасских сертификатов лично для себя. По словам отца, Гранд и еще три-четыре человека отхватили по сотне тысяч долларов. Это было не вполне законно, но если подумать, то все-таки законно. Почему служебная осведомленность не должна быть источником вознаграждения? Фрэнк понимал, что отец был слишком честным и осторожным человеком, но он обещал себе, что когда вырастет, то станет брокером, или финансистом, или банкиром и провернет такую сделку.

Примерно в то время к Каупервудам приехал дядя, которого никогда раньше не видели. Сенека Дэвис был братом миссис Каупервуд: грузный, ростом пять футов и десять дюймов, с большим округлым телом, румяный, голубоглазый, с остатками золотистых волос на круглой голове. Он одевался элегантно и по моде щеголял в жилетах в цветочек и длинных светлых сюртуках, носил цилиндр, этот символ преуспевающего человека. Фрэнк сразу же пленился его видом. Дядя был плантатором на Кубе, имел там большое ранчо и рассказывал мальчику истории о кубинской жизни – о бунтах, засадах, рукопашных схватках с мачете на его собственной плантации и тому подобных вещах. Он привез с собой коллекцию индейских диковинок, много денег и нескольких рабов, один из которых, высокий и костлявый негр, по имени Мануэль, был его слугой и телохранителем. Суда, нагруженные сахаром-сырцом с его плантации, разгружались на пристанях Саутарка в Филадельфии. Фрэнку нравилось бодрое, добродушное отношение дяди к жизни, грубоватое и довольно бесцеремонное, что было не принято в их спокойной и сдержанной семье.

– Ну, Нэнси-Арабелла, – обратился он к миссис Каупервуд в воскресный день, после того как поверг семейство в радостное изумление своим неожиданным появлением, – ты не раздалась ни на дюйм! Когда ты вышла за старину Генри, я думал, что ты раздобреешь, как твой брат, но только посмотри на себя! Небом клянусь, ты не набрала и пяти фунтов! – И он подкинул ее, обхватив за талию, чем смутил детей, не привыкших к такому фамильярному обращению с матерью.

Генри Каупервуд был доволен прибытием преуспевающего родственника, поскольку двенадцать лет назад, когда состоялась свадьба, Сенека Дэвис почти не обратил на него внимания.

– Только посмотрите на этих бледных филадельфийцев, – продолжал он. – Им нужно приехать ко мне на Кубу и как следует поджариться у меня на ранчо. Тогда они не будут похожи на восковых куколок. – И он ущипнул за щеку Анну-Аделаиду, которой исполнилось пять лет. – Что сказать, Генри, у тебя здесь довольно-таки приятное место!

Он обвел критическим взглядом большую гостиную в целом непримечательного трехэтажного дома. Комната размером двадцать на двадцать четыре фута, отделанная деревянными панелями с имитацией под вишню и обставленная салонной мебелью в стиле шератон⁶, выглядела необычно старомодной. Когда Генри стал кассиром, семья приобрела пианино, доставленное из Европы, что в те дни было несомненной роскошью. Инструмент предназначался для Анны-Аделаиды, когда она достаточно подрастет, чтобы учиться музыке. В комнате было несколько необычных украшений, к примеру, газовая люстра, круглый аквариум с золотыми рыбками, редкие полированные раковины и мраморный купидон с корзинкой цветов. Стояло лето, и раскидистые зеленые ветви деревьев за распахнутыми окнами отбрасывали приятную тень на тротуар. Дядюшка вышел на задний двор.

– Вполне уютный вид, – заметил он, обратив внимание на большой вяз и отметив, что двор был частично вымощен кирпичом и огорожен кирпичными стенами, увитыми плющом. – А где ваш гамак? Вы вешаете здесь гамак летом? На моей веранде в Сан-Педро я обычно вешаю шесть или семь штук.

– Мы как-то не думали об этом из-за соседей, но думаю, будет замечательно, – согласилась миссис Каупервуд. – Генри сделает все, что нужно.

– У меня есть два-три гамака в чемоданах; мои негры вешают их, где удобно. Завтра утром я пришлю Мануэля с гамаком.

Он подергал плющ, дернул Эдварда за ухо, сказал его брату Джозефу, что привезет ему индейский томагавк, и вернулся в дом.

– Вот паренек, который мне нравится, – сказал он немного спустя и положил руку на плечо Фрэнка. – Какое у него полное имя, Генри?

– Фрэнк Алджернон.

– Ну, ты мог бы назвать его в мою честь. В этом парнишке что-то есть. Ты хотел бы отправиться на Кубу и стать плантатором, мой мальчик?

– Не уверен, что мне это нравится, – ответил Каупервуд-младший.

– Что ж, откровенно сказано. Что ты имеешь против?

– Ничего, кроме того, что я об этом понятия не имею.

– А что тебе известно?

Мальчик благоразумно улыбнулся.

– Пожалуй, совсем немного.

– Тогда что тебя интересует?

– Деньги!

– Ага! Яблочко от яблони недалеко падает. Ты кое-что узнал от отца, так? Ну что же, это хорошее качество. И сказано по-мужски! Ладно, мы еще с тобой потолкуем. Думаю, Нэнси, ты растишь будущего финансиста, он и разговаривает, как деловой человек.

Теперь он внимательно присмотрелся к Фрэнку. Не было сомнений, что в этом крепком юном теле заключена настоящая сила. В больших серых глазах светился ясный ум. Они выражали многое, но ничего не раскрывали.

– Умный паренек! – обратился он к шурину. – Мне он нравится. У вас смышленая семья.

Генри Каупервуд сдержанно улыбнулся. Если этому человеку нравится Фрэнк, он может многое сделать для мальчика. Возможно, он даже оставит ему часть своего состояния. Сенека Дэвис был богатым холостяком.

Вскоре дядя Сенека стал частым гостем в доме вместе со своим чернокожим телохранителем Мануэлем, который хорошо говорил по-английски и по-испански, к изумлению детей. Дядя проявлял все больший интерес к Фрэнку.

– Когда этот мальчик достаточно подрастет и решит, чем он хочет заниматься, думаю, я помогу ему это сделать, – однажды сказал он своей сестре и услышал в ответ искреннюю благодарность. Он расспрашивал Фрэнка о его интересах и обнаружил, что тому нет дела до книг и большинства школьных предметов, которыми он был вынужден заниматься. Грамматика была отвратительной, литература – глупой, латынь – бесполезной. История… ну, история была довольно интересной.

– Мне нравится счетоводство и арифметика, – сказал Фрэнк. – Но я хочу работать и заниматься делом – вот чего я хочу.

– Ты еще слишком мал, сынок, – заметил его дядя. – Сколько тебе лет, четырнадцать?

– Тринадцать.

– Ты не можешь оставить учебу, пока тебе не исполнится шестнадцать лет. Еще лучше, если ты подождешь до семнадцати или восемнадцати, от этого не будет вреда. Ты ведь больше не будешь ребенком.

– Не хочу быть ребенком. Я хочу работать!

– Не так быстро, сынок. Довольно скоро ты станешь мужчиной. Ты ведь хочешь стать банкиром, не так ли?

– Да, сэр!

– Ну, когда придет время, и если у тебя все будет в порядке, если ты будешь хорошо себя вести и сохранишь свое желание, я помогу тебе приступить к делу. Если бы я хотел стать банкиром, то на твоем месте я бы сначала провел год-два в комиссионной зерновой конторе⁷. Там ты узнаешь многое, что нужно знать. А пока что береги здоровье и учись как следует. Где бы я ни был, давай мне знать, как продвигаются твои дела, и я напишу тебе.

Он вручил мальчику десятидолларовую золотую монету, чтобы открыть счет в банке. Неудивительно, что семья Каупервудов произвела на него приятное впечатление благодаря этому энергичному, самоуверенному и искреннему юнцу.

Глава 3

На тринадцатом году жизни молодой Каупервуд осуществил свое первое деловое предприятие. Прогуливаясь по Фронт-стрит, где находилось много таможенных и оптовых контор, он увидел аукционный флажок, висевший перед оптовым бакалейным магазином, и услышал голос распорядителя торгов:

– Предлагается партия прекрасного яванского кофе – двадцать два мешка, продается на рынке по семь долларов и тридцать два цента за мешок. Ваши предложения. Кто сколько даст? Партия продается одним лотом. Кто сколько даст?

– Восемнадцать долларов, – сказал один, стоявший у двери, скорее для того, чтобы начать торги, чем для чего-то еще.

Фрэнк остановился посмотреть.

– Двадцать два доллара! – произнес другой голос.

– Тридцать! – выкрикнул третий.

Потом кто-то еще крикнул «Тридцать пять!», и торги продолжились до семидесяти пяти долларов, что составляло менее половины рыночной цены за мешок.

– Предложено семьдесят пять долларов! – выкрикнул аукционист. – Семьдесят пять долларов! Есть другие предложения? Семьдесят пять долларов – раз; может быть, кто-то даст восемьдесят? Семьдесят пять долларов – два, и… – Он помедлил с театрально поднятой рукой, а потом громко хлопнул в ладоши. – Итак, продано мистеру Сайласу за семьдесят пять долларов. Запиши это, Джерри, – обратился он к веснушчатому рыжеволосому клерку, сидевшему рядом с ним. Потом он перешел к другому лоту бакалейных товаров, на этот раз к партии из одиннадцати баррелей⁸ крахмала.

Каупервуд-младший произвел быстрый расчет. Если, по словам аукциониста, кофе на рынке стоил семь долларов и тридцать два цента за мешок, а покупатель забрал всю партию за семьдесят пять долларов, то он заработал восемьдесят шесть долларов и четыре цента за одну сделку, уже не говоря о прибыли, которую он мог получить при торговле в розницу. Насколько он помнил, его мать платила по двадцать восемь центов за фунт кофе. Он подошел ближе, держа учебники под мышкой, и стал внимательно наблюдать за торгами. Крахмал, как он вскоре услышал, стоил по десять долларов за баррель, но партия ушла по шесть долларов за баррель. Бочонки с уксусом ушли за треть от рыночной цены и так далее. Ему захотелось принять участие в торгах, но у него не было денег, только карманная мелочь. Аукционист заметил мальчика, стоявшего у него под носом, чье внимательное и бесстрастное лицо произвело на него впечатление.

– Теперь я собираюсь предложить вашему вниманию отличную партию кастильского мыла – семь коробок, не больше и не меньше, – которое, как вам известно, если вы что-нибудь знаете о мыле, сейчас продается по четырнадцать центов за брусок. Коробка мыла в данный момент стоит от одиннадцати долларов и семидесяти пяти центов. Кто сколько даст? Кто сколько даст? Кто сколько даст?

Он быстро расхаживал в обычной для аукционистов манере и вкладывал в свои слова преувеличенное воодушевление, но Фрэнк Каупервуд не обратил на это особого внимания. Он уже произвел быстрый расчет. Семь коробок по одиннадцать долларов и семьдесят пять центов будут стоить на рынке восемьдесят два доллара и двадцать пять центов, и если взять хотя бы за полцены… если дойдет до половины…

– Двенадцать долларов, – произнес один участник торгов.

– Пятнадцать, – откликнулся другой.

– Двадцать! – крикнул третий.

– Двадцать пять, – откликнулся четвертый.

Ставки поднимались по доллару, так как кастильское мыло не было товаром первой необходимости. «Двадцать шесть». «Двадцать семь». «Двадцать восемь». «Двадцать девять». Наступила пауза.

– Тридцать, – решительно объявил Каупервуд-младший.

Аукционист, невысокий худощавый человек с усталым лицом, взъерошенными волосами и внимательным взглядом, с любопытством, едва ли доверчиво посмотрел на него, но не стал медлить. Мальчик произвел на него впечатление. Теперь же, сам не зная почему, он чувствовал, что предложение вполне законное и у мальчика есть деньги. Должно быть, это сын бакалейщика.

– Тридцать долларов! Тридцать долларов! Предложено тридцать долларов за превосходную партию кастильского мыла. Оно стоит четырнадцать центов за брусок. Кто даст больше? Кто даст на доллар больше? Кто даст тридцать один доллар?

– Тридцать один, – произнес голос.

– Тридцать два, – откликнулся Каупервуд, и торги продолжились.

– Дают тридцать два доллара! Тридцать два доллара! Кто даст тридцать три? Прекрасное мыло! Семь коробок превосходного кастильского мыла. Кто даст тридцать три доллара?

Юный Каупервуд напряженно думал. У него с собой не было денег, но отец был кассиром Третьего национального банка, и он мог сослаться на отцовский авторитет. Разумеется, он мог продать это мыло бакалейщику, у которого покупала семья, а если не ему, то другим бакалейщикам. Люди были готовы покупать мыло по такой цене, так почему он не может это сделать?

– Тридцать два доллара – раз! Есть желающие купить по тридцать три? Тридцать два доллара – два! Есть желающие по тридцать три доллара? Тридцать два доллара – три! Еще желающие? И… – он снова поднял руку, – продано мистеру… – Он наклонился и с любопытством взглянул в лицо юному покупателю.

– Фрэнк Каупервуд, сын кассира Третьего Национального банка, – решительно ответил мальчик.

– Ох ты! – произнес аукционист, пригвожденный к месту его взглядом.

– Вы подождете, пока я сбегаю в банк за деньгами?

– Да, но недолго. Если ты не вернешься через час, я снова выставлю этот лот на продажу.

Каупервуд-младший не ответил. Он повернулся и побежал со всех ног, сначала к бакалейщику своей матери, чья лавка находилась в одном квартале от дома Каупервудов.

В тридцати шагах от входа он приостановился, напустил на себя небрежный вид, зашел внутрь и первым делом поискал взглядом кастильское мыло. Оно было выставлено на витринном прилавке и выглядело точно так же, как его мыло.

– Сколько стоит такой кусок, мистер Далримпл? – поинтересовался он.

– Шестнадцать центов, – чинно ответил бакалейщик.

– Если я предложу вам семь коробок такого же мыла за шестьдесят два доллара, вы возьмете?

– Такого же мыла?

– Да, сэр.

Мистер Далримпл что-то подсчитал в уме.

– Пожалуй, возьму, – осторожно ответил он.

– Вы расплатитесь со мной сегодня?

– Я дам тебе долговую расписку. Где мыло?

Бакалейщик был изумлен и озадачен неожиданным предложением сына его соседа. Он хорошо знал мистера Каупервуда и думал, что знает Фрэнка.

– Вы заберете мыло, если я сегодня принесу его?

– Да, – ответил он. – Ты собираешься заняться продажей мыла?

– Нет. Но я знаю, где можно достать мыло дешевле.

Попрощавшись с бакалейщиком, он побежал в банк к отцу. Время работы уже закончилось, но он знал, как попасть внутрь, и понимал, что отец будет рад видеть, как он заработает тридцать долларов. Он собирался занять деньги только на один день.

– В чем дело, Фрэнк? – спросил сидевший за столом отец, когда появился сын, запыхавшийся, с раскрасневшимся лицом.

– Я хочу попросить у тебя взаймы тридцать два доллара. Ты можешь их дать?

– Да, могу. Зачем тебе понадобились деньги?

– Я собираюсь купить семь коробок кастильского мыла. Я знаю, где его купить и кому его продать. Мистер Далримпл возьмет мыло; он уже предложил мне шестьдесят два доллара. Я могу купить мыло по тридцать два доллара. Ты дашь мне деньги? Мне нужно бежать обратно и рассчитаться с аукционистом.

Мистер Каупервуд улыбнулся, довольный таким непосредственным проявлением делового подхода. Мальчик был очень деловитым и сообразительным для своих тринадцати лет.

– Ну что, Фрэнк, ты собираешься стать финансистом? – поинтересовался он, направляясь к ящику, где лежали деньги. – Ты уверен, что не потеряешь на этом деньги? Ты знаешь, что делаешь, верно?

– Только дай мне деньги, и я тебе кое-что покажу, – пообещал его сын. – Хорошо? Ты можешь мне доверять.

Он был похож на молодую гончую, почуявшую дичь. Отец не мог устоять перед его напором.

– Конечно, Фрэнк, я тебе доверяю, – ответил он и отсчитал шесть пятидолларовых купюр Третьего Национального банка и две купюры по одному доллару. – Вот, возьми.

Скороговоркой пробормотав благодарность, Фрэнк выбежал из здания и быстро вернулся на аукцион. Когда он вошел, на продажу выставили партию сахара. Он пробрался к клерку, записывавшему результаты сделок.

– Я хочу заплатить за мыло, – сказал он.

– Сейчас?

– Да. Я получу квитанцию?

– Само собой.

– Вы доставляете товар?

– Нет, у нас нет доставки. Вам нужно забрать товар в течение суток.

Это затруднение не смутило Фрэнка.

– Хорошо, – сказал он и положил в карман бумажное свидетельство о своей покупке.

Аукционист проводил его взглядом. Через полчаса он вернулся в сопровождении ломового извозчика, который околачивался у причала в ожидании случайного заработка.

Фрэнк договорился с ним о доставке мыла за шестьдесят центов. Еще через полчаса он оказался у двери ошарашенного мистера Далримпла, которого пригласил выйти на улицу и взглянуть на коробки, прежде чем их выгрузить. Фрэнк собирался отвезти мыло домой, если сделка сорвется. И хотя это была его первая крупная денежная операция, он сохранял полнейшее спокойствие.

– Да, – произнес мистер Далримпл, задумчиво почесывая седую голову. – Да, то самое мыло. Я возьму его. Свое слово нужно держать. Где ты достал его, Фрэнк?

– На аукционе у Биксома, – честно и невозмутимо ответил мальчик.

Мистер Далримпл распорядился, чтобы извозчик занес мыло, и после некоторых формальностей – все-таки торговый агент не был взрослый – выписал вексель с тридцатидневным погашением.

Фрэнк поблагодарил его и положил расписку в карман. Он собирался вернуться в отцовский банк и погасить вексель, как делали многие на его глазах. Он возвращал отцу деньги и получал прибыль наличными. Как правило, этого было нельзя сделать после закрытия банка, но отец должен был сделать исключение.

Насвистывая, он поспешно отправился назад; он предстал перед отцом с улыбкой на лице.

– Ну, Фрэнк, как прошла сделка? – спросил мистер Каупервуд.

– Вот вексель на тридцать дней, – ответил Фрэнк и протянул расписку, полученную от Далримпла. – Ты можешь погасить его и забрать свои тридцать два доллара.

Отец внимательно изучил вексель.

– Шестьдесят два доллара! – заметил он. – Мистер Далримпл! Вексель выписан по всем правилам, и я могу погасить его. Это обойдется тебе в десять процентов, – шутливо добавил он. – Но почему бы тебе не придержать его у себя, а я выплачу тебе тридцать два доллара до конца месяца.

– Ну, нет, – ответил сын. – Погаси вексель и забери свои деньги, а мои мне могут понадобиться.

Отец улыбнулся такому деловому подходу.

– Хорошо, – сказал он. – Я это сделаю завтра. Теперь расскажи мне, как ты это сделал.

И сын рассказал. В семь часов вечера об этом узнала мать Фрэнка, а вскоре узнал и дядя Сенека.

– Что я тебе говорил, Каупервуд! – воскликнул он. – В этом парне есть толк. Присмотрись к нему.

За ужином миссис Каупервуд с интересом наблюдала за сыном. Разве это не тот мальчик, которого она еще недавно прикладывала к груди? Как он быстро растет.

– Надеюсь, Фрэнк, ты сможешь часто это делать, – сказала она.

– Я тоже надеюсь, мама, – уклончиво ответил он.

Конечно, аукционные торги случались не каждый день, и домашний бакалейщик в течение определенного времени оставался единственным клиентом для таких сделок, но Каупервуд-младший с самого начала понимал, как нужно зарабатывать деньги. Он собирал подписку на молодежную газету, работал в агентстве по продаже новой модели коньков и даже организовал профсоюз из группы соседских подростков, чтобы оптом закупить летние соломенные шляпы. Идея достижения богатства с помощью экономии не привлекала его. С самого начала он считал, что щедрые затраты лучше окупаются и что он так или иначе найдет выход из положения.

В том году или немного раньше он начал проявлять интерес к девочкам. Его зоркий взгляд выделял женскую красоту, а поскольку он сам был обаятелен и хорош собой, ему было нетрудно пробуждать ответную симпатию у тех, кем он интересовался. Двенадцатилетняя Пэйшенс Барлоу, жившая на той же улице, первой привлекла его внимание и откликнулась на это. В наследство от родителей ей достались живые черные глаза, черные волосы, заплетенные в две милые косички, и изящные лодыжки вкупе с тонкой фигуркой. Она была дочерью квакеров и носила чопорную шляпку, но у нее был веселый и жизнерадостный нрав, и ей понравился этот уверенный, самостоятельный и прямодушный мальчик. Однажды после очередного обмена взглядами он с улыбкой и непринужденной смелостью обратился к ней:

– Вы живете на этой улице, не так ли?

– Да, – ответила она, немного взволнованная, что проявлялось в нервном покачивании ее школьного портфеля. – Я живу в доме номер сорок один.

– Я знаю этот дом и видел, как вы входили туда, – сказал он. – Вы ходите в одну школу с моей сестрой, верно? И вас зовут Пэйшенс Барлоу? – Он слышал ее имя от других мальчиков.

– Да. Откуда вы знаете?

– О, я слышал. – Он улыбнулся. – И я часто видел вас. Хотите лакрицы?

Он поискал в кармане пиджака и достал несколько палочек свежей лакрицы.

– Спасибо, – умильным тоном произнесла она и взяла одну палочку.

– Она немного выдохлась, потому что я уже долго ношу ее. На днях у меня были ириски.

– Нет, она очень вкусная, – ответила девочка, пожевывая конец палочки.

– Вы знакомы с моей сестрой Анной Каупервуд? – Он вернулся к предыдущей теме, чтобы продолжить знакомство. – Она учится классом младше вас, но, может быть, вы ее видели.

– Думаю, я знаю, кто это. Я видела, как она ходит домой из школы.

– Я живу вон там, – указал он на свой дом, к которому они приближались, как будто она не знала этого. – Надеюсь, теперь мы будем встречаться.

– Вы знакомы с Рут Мерриам? – спросила она, когда он уже собирался свернуть с булыжной мостовой к своей двери.

– Нет, а что?

– Она приглашает гостей в следующий вторник. – Это замечание казалось случайным, но только на первый взгляд.

– Где она живет?

– Вон там, в доме номер двадцать восемь.

– Мне бы хотелось пойти, – горячо заверил он и снова повернулся к двери.

– Может быть, она пригласит вас! – крикнула она ему вслед, смелея по мере того, как увеличивалось расстояние между ними. – Я попрошу ее.

– Спасибо! – Он улыбнулся.

И она вприпрыжку убежала по улице. Фрэнк смотрел ей вслед, продолжая улыбаться. Он испытывал острое желание поцеловать ее, и возможные сцены того, что могло произойти на вечеринке у Рут Мерриам, ярко разворачивались у него перед глазами.

Это был лишь один из случаев детской влюбленности или мальчишеского увлечения, которое время от времени завладевало им в гуще будущих событий. Он много раз втайне целовался с Пэйшенс Барлоу, прежде чем нашел другую девушку. Она с другими подростками часто выбегала на улицу поиграть в снегу зимними вечерами или задерживалась у своей двери после заката, когда дни становились короткими. Тогда ему было легко ненароком встретиться с ней и поцеловать ее или развлекать ее дурацкими разговорами на вечеринках. Дора Фитлер появилась, когда ему было шестнадцать лет, а ей четырнадцать, и Марджори Стаффорд – когда ему было семнадцать лет, а ей пятнадцать. Дора была брюнеткой, а Марджори Стаффорд – белокурой и ясной, как утренняя заря, и пухленькой, как куропатка, с румяными щеками и голубовато-серыми глазами.

В семнадцать лет Фрэнк решил уйти из школы. Он так и не закончил обучение. Он отучился лишь три года в старших классах средней школы и решил, что этого достаточно. Начиная с тринадцати лет главным предметом для него были финансы в том виде, как он мог их изучать в банке своего отца. Время от времени он находил для себя разные занятия, с помощью которых можно было заработать немного денег. Его дядя Сенека доверил ему должность помощника весовщика на разгрузке сахара в доках Саутарка, где трехсотфунтовые мешки взвешивались перед отправкой на государственные склады в присутствии инспекторов. В некоторых случаях его звали помогать отцу и платили за это. Он заключил с мистером Далримплом договор, что будет помогать ему в лавке по субботам, но вскоре как ему исполнилось пятнадцать лет, а отец стал главным кассиром банка с доходом в четыре тысячи долларов годовых, стало ясно, что Фрэнк больше не может заниматься такой недостойной работой.

Примерно в то время дядя Сенека, вернувшийся в Филадельфию и ставший более дородным и властным, чем раньше, обратился к нему со следующими словами:

– Теперь, Фрэнк, если ты готов, я знаю, где есть хорошая возможность для тебя. В первый год ты не будешь получать зарплату, но если справишься, то, пожалуй, в конце срока получишь вознаграждение. Ты знаешь компанию Генри Уотермена на Второй улице?

– Я видел, где она находится.

– Так вот, они сказали, что могут взять тебя счетоводом. Они маклеры и владеют комиссионной зерновой фирмой. Ты говорил, что хочешь работать в этом бизнесе. После школы приходи к мистеру Уотермену; скажи, что от меня, и думаю, он найдет для тебя место. Дай мне знать, как все получится.

Теперь дядя Сенека был женат, так как его достаток привлек внимание одной бедной, но честолюбивой вдовы из светского общества Филадельфии; считалось, что благодаря этому событию связи семьи Каупервудов значительно укрепились. Генри Каупервуд планировал переехать вместе с семьей довольно далеко – на Норт-Фронт-стрит, откуда открывался замечательный вид на реку и где шло строительство красивых новых домов. Его четыре тысячи в год в те времена, до начала Гражданской войны, были значительной суммой. Он делал инвестиции, которые считал благоразумными и консервативными, и своим аккуратным, выверенным поведением, напоминавшим работу часового механизма, давал некоторым повод полагать, что может надеяться на пост вице-президента, а может, и президента своего банка.

Предложение Сенеки Дэвиса устроиться на работу в компанию Уотермена казалось Фрэнку как раз тем, в чем он нуждался для хорошего старта. Поэтому в июне он посетил это учреждение на Второй улице, где встретил радушный прием у мистера Генри Уотермена-старшего. Вскоре он узнал о существовании Генри Уотермена-младшего, молодого человека двадцати пяти лет, и Джорджа Уотермена, пятидесятилетнего брата владельца компании, который был доверенным лицом и занимался доверительными переговорами. Пятидесятипятилетний Генри Уотермен-старший осуществлял внешнее и внутреннее руководство компанией; при необходимости он совершал поездки по округе и встречался с клиентами, принимал окончательное решение в тех случаях, когда его брату не удавалось наладить дела, предлагал и согласовывал новые предприятия, которые выполняли его помощники и наемные работники. С виду он был флегматичным человеком, плотным и невысоким, с внушительным животом и морщинками вокруг глаз, с красной шеей, румяным лицом и выпуклыми глазами; на самом деле он был прозорливым, добродушным, благожелательным и остроумным. Благодаря природному здравомыслию и довольно покладистому характеру он основал прочный и успешный бизнес. Он начинал стареть и радостно приветствовал бы тесное сотрудничество с сыном, если бы последний оказался пригоден к этому.

Увы, это было не так. Уотермен-младший был не таким демократичным, сметливым или довольным рутинной работой, как его отец; фактически бизнес претил ему, и если бы дело перешло в его руки, оно бы быстро пришло в упадок. Отец, предвидевший такой оборот событий, был глубоко опечален и надеялся, что в конце концов найдется какой-нибудь молодой человек, который заинтересуется его бизнесом, будет распоряжаться делами в том же духе, но не оттеснит его сына от руководства.

Потом появился молодой Каупервуд, рекомендованный ему Сенекой Дэвисом. Он критически осмотрел юношу и подумал: «Парень может подойти». Во Фрэнке Каупервуде ощущались достоинство и непринужденность. Он не выглядел ни взволнованным, ни смущенным. По его словам, он знал, как нужно вести учетные книги, хотя и не был искушен в подробностях зернового бизнеса. Дело казалось ему интересным, и он хотел попробовать свои силы.

– Мне нравится этот малый, – признался Генри Уотермен своему брату после того, как Фрэнк ушел с указанием явиться на следующее утро. – В нем что-то есть. Самый бодрый, сообразительный и живой человек, который заходил к нам за последнее время.

– Да, – согласился Джордж, который был стройнее и выше ростом, чем его брат, с темными, мутноватыми, вдумчивыми глазами и тонкой порослью каштановых волос, странно контрастирующих с белизной яйцеобразной лысины. – Да, приятный молодой человек. Просто удивительно, что отец не пристроил его в своем банке.

– Наверное, у него не было такой возможности, – сказал его брат. – Он там всего лишь кассир.

– Это верно.

– Ладно, дадим ему испытательный срок; готов поспорить, он хорошо справится. Многообещающий юноша.

Генри встал и пошел к парадному входу, выходившему на Вторую улицу. Прохладная булыжная мостовая, затененная стеной домов с восточной стороны (в том числе и зданием компании), шумные коляски и подводы, оживленная толпа людей, спешивших в разные стороны, – все это радовало его. Он смотрел на ряды многоэтажных жилых домов, сложенных в основном из серого камня, и благодарил свою счастливую звезду за то, что устроился в таком благополучном районе. Если бы только он мог приобрести больше земельных участков, когда купил этот дом!

– Хотелось бы, чтобы юный Каупервуд оказался тем, кто мне нужен, – задумчиво пробормотал он. – Он сэкономил бы мне кучу времени.

Как ни странно, лишь нескольких минут разговора с Фрэнком хватило, чтобы догадаться о расторопности юноши. Что-то подсказывало ему, что это хороший выбор.

Глава 4

В то время внешность Фрэнка Каупервуда была без преувеличения приятной и располагающей к себе. Природа одарила его ростом в пять футов десять дюймов. У него была крупная голова с вьющимися темно-каштановыми волосами и хорошо вылепленным лицом, сидевшая на широких плечах и ладно скроенном теле. Глаза светились живым умом, но взгляд был непроницаемым и ничего не раскрывал собеседнику. Он передвигался легкой, уверенной, пружинистой походкой. В своей жизни он еще не ведал ни жестоких потрясений, ни утраты иллюзий. Ему не приходилось страдать от болезней, лишений и душевной боли. Они видел людей богаче себя и сам надеялся стать богатым. Его семья пользовалась уважением, отец имел хорошую работу. Однажды один из его векселей на незначительную сумму оказался просроченным, и отец устроил ему нагоняй, который он не забывал до конца своих дней. «Я скорее буду ползать на четвереньках, чем позволю опротестовать мой вексель», – сказал отец, и столь резкое высказывание на всю жизнь запечатлело в его сознании важность обязательств. С тех пор ни один вексель не был просрочен или опротестован по его небрежности.

Фрэнк оказался самым расторопным сотрудником компании Уотермена. Сначала его назначили помощником бухгалтера вместо уволенного мистера Томаса Трикслера, но через две недели Джордж сказал:

– Почему бы нам не сделать Каупервуда главным бухгалтером? Он за минуту понимает больше, чем наш Сэмпсон понял за всю свою жизнь.

– Хорошо, Джордж, переведи его, но не слишком распространяйся об этом. Он все равно долго не пробудет бухгалтером. Скоро я посмотрю, не сможет ли он заменить меня в некоторых делах.

Хотя бухгалтерия компании Уотермена оказалась весьма запутанной, для Фрэнка это было детской игрой. Он занимался учетом с легкостью и быстротой, изумлявшей его бывшего начальника, мистера Сэмпсона.

– Этот парень слишком проворный, – сказал Сэмпсон другому клерку в первый же день, когда увидел Каупервуда за работой. – Скоро он попадет впросак. Я знаю таких ловкачей. Посмотрим, что будет, когда начнется настоящая спешка с кредитами и перечислениями.

Но предсказание мистера Сэмпсона не сбылось. К концу недели Каупервуд знал финансовое положение мистера Уотермена и его компаньонов не хуже, чем они сами, или лучше – с точностью до одного доллара. Он знал, как распределены их счета, где бизнес идет наиболее удачно, кто поставляет хорошую и кто плохую продукцию – об этом свидетельствовали колебания цен в течение года. Ради удовольствия он перепроверил некоторые счета в гроссбухе, подтверждая свои догадки. Бухгалтерия интересовала его только как летопись, как история компании. Он понимал, что недолго будет заниматься этой работой. Должно случиться что-то еще, но он быстро и тщательно разбирался во всех подробностях комиссионного зернового бизнеса. Он видел, как из-за недостаточно быстрого сбыта товара, неудовлетворительных контактов поставщиков и покупателей, непродуманных деловых договоренностей с агентами компания – вернее, ее клиенты, так как компании не принадлежали никакие товары, – несла большие убытки. Человек может отправить баржу или вагон фруктов и овощей на предположительно выгодный рынок, но если десять других людей одновременно делают то же самое или другие агенты выбрасывают на рынок горы фруктов и овощей и нет возможности избавиться от товаров в разумные сроки, то цена обязательно упадет. Каждый день прибывали новые партии товаров, каждая со своими особенностями. Ему моментально пришло в голову, что он может принести компании гораздо больше пользы как агент, сбывающий крупные партии товара, но он не торопил события. Скоро все само встанет на свои места.

Генри и Джордж Уотермены были чрезвычайно довольны его бухгалтерской работой. Само его присутствие создавало ощущение надежности. Вскоре Фрэнк стал привлекать внимание Джорджа к состоянию некоторых счетов и давать рекомендации об обращении с ними, что чрезвычайно радовало пожилого господина. Он радовался также возможности облегчить свои заботы в сотрудничестве с этим разумным юношей.

Генри Уотермен решил испытать Фрэнка. Заказы клиентов не всегда получалось удовлетворять за счет имеющихся товаров, поэтому приходилось обращаться к другим поставщикам или на торговую биржу, и обычно это делал сам Генри. Однажды утром, когда накладные указывали на излишек муки и нехватку зерна – Фрэнк первым заметил это, – Уотермен-старший пригласил его в свой кабинет и сказал:

– Фрэнк, я хочу, чтобы ты разобрался, что можно сделать в этой ситуации. Завтра у нас будет завал муки. Мы не можем оплачивать складские расходы, а заказы не покроют излишки. С другой стороны, у нас нехватка зерна. Может, тебе удастся сбыть муку кому-то из брокеров и получить достаточно зерна для имеющихся заказов.

– Я постараюсь, – заверил Фрэнк.

Он знал из учетных книг адреса комиссионных контор. Ему было известно, что выставляют на торги местные коммерсанты и что могут предложить агенты, которые занимаются такими сделками. Это было как раз то, что ему нравилось: разрешать торговые затруднения, возникающие на рынке. Приятно было снова оказаться на свежем воздухе и ходить от двери к двери. Ему претили сидячая работа, писанина и бдение над книгами. Как он сам сказал годы спустя, «моя работа – это мои мозги». Сейчас он поспешил к основным комиссионерам, знавшим состояние мучного рынка и предлагавшим купить его излишки по той самой цене, которую он ожидал получить, так как в ближайшей перспективе затоваривания не ожидалось. Желают ли они прибрести с немедленной доставкой (то есть в течение сорока восьми часов) шестьсот баррелей превосходной муки? Он предлагает ровно девять долларов за баррель. Они не захотели приобрести всю партию целиком. Тогда он стал предлагать муку по частям, и одни согласились купить определенную часть, а другие – что-то еще. Через час все сделки были закрыты, кроме одного лота в двести баррелей, который он решил предложить оптом знаменитому маклеру по фамилии Гендерман, с которым его компания не вела никаких дел. Гендерман, здоровенный мужчина с курчавыми седыми волосами, обрюзгшим лицом и маленькими глазками, живо смотревшими из-под набрякших век, с любопытством уставился на Каупервуда, когда тот вошел в его кабинет.

– Как вас зовут, молодой человек? – спросил он, откинувшись на спинку массивного стула.

– Каупервуд.

– Так это вы работаете на Уотермена? Хотите украсить свой послужной список, поэтому явились ко мне?

Каупервуд лишь улыбнулся.

– Хорошо, я возьму вашу муку; она мне нужна. Выставляйте мне счет.

Каупервуд поспешил дальше. Он направился в брокерскую фирму на Уолнат-стрит, с которой вела дела его компания, там он заключил сделку о поставке необходимого количества зерна по средней рыночной цене. Потом он вернулся в свой офис.

– Ну что же, ты быстро управился, – сказал Генри Уотермен, выслушав его отчет. – Продал старому Гендерману сразу двести баррелей, так? Это отличная сделка. Его нет в наших учетных книгах, верно?

– Да, сэр.

– Я так и думал. Ну, если ты можешь делать такие дела на улице, то долго не задержишься бухгалтером.

Со временем Каупервуд стал знаменитостью среди маклеров и на бирже. Он делал отчеты для своего хозяина, приобретал случайные партии нужного товара, привлекал новых клиентов и разгребал затоваренность, сбывая партии товара неожиданным покупателям. Братья Уотермены только дивились его проворству. Он обладал необычной способностью заранее узнавать положение дел, заводить друзей и новые деловые связи. Новое вино заструилось в старые мехи компании Уотермена. Клиенты всегда оставались довольны. Джордж посылал Фрэнка в сельскую местность для поощрения поставщиков, что в результате и происходило.

Незадолго до Рождества Генри обратился к Джорджу:

– Нам нужно сделать Каупервуду щедрый подарок. До сих пор он работал бесплатно. Как думаешь, пятисот долларов будет достаточно?

– Многовато по нынешним временам, но думаю, он это заслужил. Он делает все, чего мы от него ожидали, и даже больше. Он будто создан для этого бизнеса.

– Что он сам говорит? Ты когда-нибудь слышал от него, доволен ли он?

– Полагаю, ему это очень нравится. Ты видишь его не реже меня.

– Ладно, тогда пусть будет пятьсот долларов. Паренек когда-нибудь станет неплохим партнером в нашем бизнесе. У него есть талант. Позаботься, чтобы он получил деньги с нашей благодарностью.

Вечером перед Рождеством, когда Каупервуд просматривал накладные и счета, чтобы оставить дела в порядке перед наступающим праздником, Джордж Уотермен подошел к его столу.

– Ты все трудишься, – сказал он, стоя под яркой газовой лампой и с довольным видом глядя на бойкого сотрудника. Был ранний вечер, и падающий снег чертил пестрые узоры за окнами.

– Еще немного, и закончу, – улыбнулся Каупервуд.

– Мы с братом очень довольны тем, как ты справляешься с работой за последние полгода. Нам хочется поблагодарить тебя, и мы решили, что пятьсот долларов будет подходящей суммой. Начиная с первого января мы будем выплачивать тебе регулярное жалованье по тридцать долларов в неделю.

– Чрезвычайно вам обязан, – сказал Фрэнк. – Я не ожидал такой щедрости. Это хорошие условия, и здесь я научился многому, что мне хотелось узнать.

– Ну, не будем об этом. Ты заслужил поощрение и можешь оставаться здесь, сколько пожелаешь. Мы рады, что ты с нами.

Улыбка Каупервуда была искренней и сердечной. Одобрение было ему очень приятно. Он выглядел бодрым и жизнерадостным в хорошо пошитом костюме из английского твида.

В тот вечер по пути домой он размышлял о том, чем занимался. Он понимал, что не останется там надолго, несмотря на вознаграждение и обещание приличной зарплаты. Разумеется, они были благодарны, почему бы и нет. Он знал, что работает эффективно, что при его участии дела идут отлично. Ему никогда не приходило в голову стать наемным работником. На него должны работать и будут работать на него. В его взглядах не было жестокости, противостояния судьбе или страха перед неудачей. Те двое, на которых он работал, были для него не более чем типажами, олицетворением бизнеса. Он видел их слабости и недостатки, как если бы взрослый человек замечал слабости и недостатки подростка.

В тот вечер после ужина и перед визитом к своей девушке Марджори Стаффорд он рассказал отцу о подарке в пятьсот долларов и обещанном жалованье.

– Великолепно! – сказал отец. – Ты продвигаешься лучше, чем я ожидал. Полагаю, ты останешься там.

– Нет, не останусь. Думаю, в следующем году я попрощаюсь с ними.

– Почему?

– Видишь ли, это не совсем то, чем я хотел бы заниматься.

– Тебе не кажется, что ты несправедлив, не говоря им о своем решении?

– Вовсе нет. Я им нужен. – Говоря это, он изучал себя в зеркале, поправляя галстук и одергивая пиджак.

– Ты уже сказал матери?

– Нет, но собираюсь сделать это сейчас.

Он вышел в гостиную, где стояла его мать, обвил руками ее хрупкие плечи и сказал:

– Как тебе это, мама?

– Что? – спросила она, нежно глядя ему в глаза.

– Сегодня вечером я получил пятьсот долларов, а со следующего года буду получать по тридцать долларов в неделю. Что ты хочешь получить на Рождество?

– Да что ты говоришь! Ну, разве не замечательно? Разве не прекрасно? Должно быть, ты им очень нравишься. Ты становишься настоящим мужчиной!

– Что ты хочешь получить на Рождество?

– Ничего. Мне ничего не нужно, кроме моих детей.

Он улыбнулся.

– Ладно, пусть будет ничего.

Но она знала, что он купит ей подарок.

Фрэнк вышел на улицу, задержавшись у двери, чтобы шутливо приобнять сестру и сказать, что он вернется около полуночи, а потом поспешил к дому Марджори, он обещал отвести ее на представление.

– Что ты хочешь на Рождество в этом году, Марджи? – спросил он, поцеловав ее в темной прихожей. – Сегодня вечером я получил пятьсот долларов.

Она была невинным пятнадцатилетним созданием, не знавшим притворства и хитростей.

– Ох, тебе не нужно мне ничего дарить.

– Не нужно? – спросил он, обнял ее за талию и снова поцеловал в губы.

Было славно ощущать себя хозяином жизни и получать удовольствия.

Глава 5

В следующем октябре, почти через полгода после своего восемнадцатилетия, Каупервуд был уверен, что больше не хочет служить в компании Уотермена, он решил уйти оттуда и поступить на службу в фирму «Тай и К°», которая занималась банковским и брокерским бизнесом.

Знакомство Каупервуда с «Тай и К°» произошло, когда он еще работал агентом по внешним сделкам у Уотерменов. С самого начала мистер Тай испытывал живой интерес к проницательному молодому посланнику.

– Как идут ваши дела? – добродушно интересовался он или спрашивал: – Наверное, сейчас вы стали получать больше долговых расписок?

Неустойчивое положение дел в стране, высокая инфляция, бурные дискуссии о рабовладении и другие обстоятельства предвещали непростые времена, и мистер Тай был уверен – хотя и не смог бы объяснить, почему, – что этот молодой человек заслуживает серьезного внимания. Он был слишком молод, чтобы разобраться в ситуации, но каким-то образом все понимал.

– Спасибо, мистер Тай, наши дела идут совсем неплохо, – отвечал Каупервуд.

– Вот что я вам скажу, – обратился к нему мистер Тай однажды утром. – Если эти волнения из-за рабства не прекратятся, то будут неприятности.

Негр-невольник, принадлежавший одному приезжему с Кубы, был похищен и освобожден, поскольку законы Пенсильвании давали право на свободу каждому негру, попадавшему в штат даже проездом в другую часть страны, и это вызвало беспокойство у многих. Несколько человек были арестованы, в газетах шли постоянные дискуссии.

– Не думаю, что Юг потерпит такое. Это вредит нашему бизнесу и вызывает трудности у других. Рано или поздно нам не миновать отделения южных штатов. – В его голосе угадывался легкий намек на ирландский акцент.

– Полагаю, так и будет, – тихо сказал Каупервуд. – На мой взгляд, положение уже не исправить. Негр не стоит всей этой шумихи, но они будут и дальше агитировать за него; эмоциональные люди всегда так делают. Им нечем больше заняться. Но это вредит нашей торговле с Югом.

– Думаю, да. Именно так мне и говорили.

Когда молодой Каупервуд ушел, он повернулся к новому клиенту. Однако юноша снова поразил его удивительным здравомыслием и глубоким пониманием финансовых вопросов. «Если этот парень захочет получить у нас место, то я приму его», – подумал он.

Наконец мистер Тай обратился к нему напрямик:

– Вы хотели бы попробовать свои силы в операциях на бирже? Мне нужен молодой человек, а один из моих сотрудников собирается покинуть нас.

– С удовольствием, – ответил Каупервуд и широко улыбнулся. – Я сам думал обратиться к вам.

– Ну, если вы готовы к переменам, то место свободно. Приходите в любое время.

– Мне придется заблаговременно уведомить своих хозяев, – спокойно сказал Каупервуд. – Вы не возражаете подождать неделю-другую?

– Естественно. Срок не имеет значения. Приходите, как только уладите все свои дела; я не хочу причинять неудобство вашим работодателям.

Каупервуд уволился из компании Уотермена только через две недели, увлеченный, но не взволнованный новыми перспективами. Горе мистера Джорджа Уотермена было поистине велико. Что касается мистера Генри Уотермена, то он был уязвлен таким предательством.

– А я-то думал, что тебе здесь нравится! – горячился он, когда узнал о решении Каупервуда. – Дело в зарплате?

– Вовсе нет, мистер Уотермен. Просто я хочу заниматься прямыми брокерскими операциями.

– Это нехорошо. Мне жаль. Не хочу препятствовать твоим интересам, тебе виднее. Но мы с Джорджем намеревались через некоторое время предложить тебе долю в нашем деле. Проклятье, дружище, в этом бизнесе можно заработать приличные деньги!

– Знаю, – улыбнулся Каупервуд. – Но мне он не по душе, и у меня другие планы. Я никогда не стану зерновым маклером.

Генри Уотермен не мог понять, почему столь очевидный успех не интересовал Каупервуда. Он опасался, что уход юноши не лучшим образом скажется на их с братом бизнесе.

Вскоре Каупервуд убедился, что новая работа больше устраивает его во всех отношениях: он была не более трудной, но более выгодной. В отличие от компании Уотермена фирма «Тай и К°» располагалась в красивом здании из зеленовато-серого камня на Третьей улице, которая тогда и еще долгое время была финансовым центром Филадельфии. Здесь находились крупные национальные банки и компании с мировой репутацией: банкирские дома Дрекселя и Эдварда Кларка, Третий Национальный банк, Первый Национальный банк, фондовая биржа и другие подобные учреждения. Эдвард Тай, глава и мозг своей фирмы, был ирландцем из Бостона, сыном иммигрантов, который добился успеха и процветания в этом консервативном городе. Он приехал в Филадельфию, привлеченный местным спекулятивным бумом. «Это хорошее и правильное место для тех, кто держит ухо востро», – с легким ирландским акцентом говорил он своим друзьям, полагая, что сам держит ухо востро. Это был человек среднего роста, не очень полный, с преждевременной сединой, оживленный и добродушный, вместе с тем независимый и боевитый. Над его верхней губой красовались короткие седые усы.

– Да хранят меня небеса, – сказал он вскоре после прибытия в город, – эти пенсильванцы никогда не платят наличными, а расплачиваются векселями.

Дело было в те времена, когда кредитная история Пенсильвании, как и Филадельфии, была очень плохой, несмотря на огромные богатства штата.

– Если начнется война, то батальоны пенсильванцев будут маршировать с векселями наперевес, чтобы оплачивать свои пайки, – ворчал мистер Тай. – Если бы я собирался жить вечно, стал бы богачом, скупая их векселя и облигации. Думаю, когда-нибудь они заплатят, но, бог мой, как они с этим тянут! Я сойду в могилу, когда правительство штата рассчитается хотя бы с процентами по своим долгам.

Он был прав: городские финансы находились в плачевном состоянии. И город и штат были достаточно богаты, но существовало так много способов казнокрадства, что любое новое предприятие неизбежно сопровождалось выпуском облигаций. Эти облигации, или «гарантии», как их называли, ходили под шесть процентов годовых, но когда наступал срок платежа, казначей города или штата ставил штамп с датой предъявления, после чего «гарантийные» проценты начислялись не только на первоначальную сумму, но и на проценты по ней. Иными словами, шло постепенное накопление процента. Но это не помогало человеку, который хотел получить свои деньги, так как ценные бумаги нельзя было заложить более чем по семьдесят процентов от их рыночной стоимости, а продавались они по цене девяносто процентов от номинала. Человек мог купить или принять их для принудительного взыскания залогового имущества, но ему приходилось долго ждать. Кроме того, при окончательном выкупе большинства из них процветало кумовство, поскольку лишь казначей знал, что определенные «гарантии» находятся в руках его добрых знакомых, и мог объявить им о погашении той или иной серии облигаций.

Более того, денежная система Соединенных Штатов тогда лишь начинала переходить от хаоса к некоторому порядку. Банк США, у истоков которого стоял Николас Биддл, прекратил свое существование в 1841 году, а казначейство США с отделениями в штатах появилось в 1846 году. Тем не менее оставалось множество банков с необеспеченным капиталом, так что любой биржевой брокер становился знатоком платежеспособных и неплатежеспособных учреждений. Однако положение постепенно менялось к лучшему, поскольку телеграф ускорил расчеты и обмен биржевыми котировками не только между Нью-Йорком, Бостоном и Филадельфией, но и между местным брокером и его фондовой биржей. Появились частные телеграфные линии, и коммуникация становилась лучше, быстрее и свободнее.

На всех концах США были построены железные дороги. Биржевые сводки и телефоны еще не появились, создание расчетной палаты лишь недавно было задумано в Нью-Йорке и еще не представлено в Филадельфии. Вместо расчетно-клиринговой службы между банками и брокерскими фирмами ежедневно сновали курьеры, которые сводили балансы в банковских книжках, обменивали векселя и раз в неделю доставляли золотую монету – единственное средство для погашения балансовой задолженности, так как устойчивой национальной валюты еще не существовало. Когда биржевой гонг возвещал об окончании дневных торгов, молодые люди, называвшиеся расчетными клерками, на манер, позаимствованный из Лондона, собирались в центре зала и сверяли сделки между некоторыми фирмами по первичным и вторичным продажам, взаимно аннулируя их. Они просматривали счетные книги и объявляли названия сделок: «Делавэр и Мэриленд, продано Тай и К°», «Делавэр и Мэриленд, продано Бомонт и К°», и так далее. Это упрощало бухгалтерские расчеты и ускоряло коммерческие операции.

Место на бирже стоило две тысячи долларов. Учредители биржи недавно ввели правило, ограничивавшее время торгов между десятью часами утра и тремя часами дня (раньше они происходили в любое время с утра до полуночи), и устанавливали жесткие ставки на брокерские услуги, в отличие от прежних грабительских схем. Нарушители подвергались крупным штрафам. Иными словами, биржевая торговля приобретала ясные очертания, и Эдвард Тай вместе с другими брокерами полагал, что его делу суждено великое будущее.

Глава 6

К тому времени семья Каупервудов обосновалась в новом, более просторном и красиво обставленном доме на Норт-Фронт-стрит с видом на реку. Этот четырехэтажный дом с фасадом в двадцать пять футов не имел двора.

Здесь семья стала устраивать небольшие приемы, и время от времени их навещали представители разных кругов, с которыми Генри Каупервуд познакомился, двигаясь по служебной лестнице к должности главного кассира. Они не принадлежали к высшему обществу, но многие из них добились не меньшего успеха, чем он сам, – хозяева небольших фирм, которые вели дела с его банком, торговцы мануфактурой и кожей, оптовые агенты по продаже зерна и бакалейных товаров. Дети завели собственные близкие знакомства. Миссис Каупервуд тоже иногда устраивала для знакомых прихожан дневные чаепития или званые вечера, на которых даже Каупервуд пытался изображать светского кавалера, стоя с глуповато-благодушным видом и приветствуя гостей, приглашенных его женой. Поскольку при этом он мог сохранять серьезное и торжественное выражение лица и ограничивался несколькими фразами, это ему не слишком досаждало. Гости иногда пели, немного танцевали, и за ужином собиралась значительно более неформальная компания, чем раньше.

Здесь, в первый же год жизни в новом доме, Фрэнк познакомился с некой миссис Сэмпл, которая чрезвычайно заинтересовала его. Ее муж держал модный обувной магазин на Честнат-стрит недалеко от Третьей улицы и собирался открыть второй магазин на той же улице.

Они познакомились во время вечернего визита супружеской четы; мистер Сэмпл желал обсудить с Генри Каупервудом новое транспортное средство, недавно представленное широкой публике, а именно трамвай на конной тяге. Пробная линия Северо-Пенсильванской железнодорожной компании была запущена на участке длиной в полторы мили от Уиллоу-стрит и вдоль Фронт-стрит до Джермантаун-роуд, а оттуда по разным улицам до так называемой станции Кохоксинк. Считалось, что со временем этот вид транспорта вытеснит сотни омнибусов, которые создавали заторы и делали центральные улицы практически непроходимыми. Каупервуд-младший с самого начала заинтересовался этой темой. Железнодорожные перевозки в целом уже давно привлекали его внимание, но этот конкретный случай был особенно увлекательным. Он уже вызвал широкую дискуссию, и Фрэнк, как и остальные, ходил посмотреть на новинку. Трамвайный вагон выглядел необычно, но привлекательно: длиной четырнадцать футов, шириной семь футов и почти такой же высоты, он катился на маленьких железных колесах и, к всеобщему одобрению, передвигался гораздо тише и легче, чем омнибусы. Альфред Сэмпл рассматривал возможность капиталовложения в другую перспективную линию, которая в случае получения разрешения от законодательного собрания должна была пройти по Пятой и Шестой улицам.

Каупервуд-старший тоже предрекал большое будущее для трамвайных линий, но пока не видел, каким образом можно будет собрать необходимые средства. Фрэнк полагал, что фирма «Тай и К°» должна попытаться выступить в качестве агента по продаже новых акций трамвайной компании Пятой и Шестой улиц в том случае, если будет получено разрешение на строительство. Он понимал, что компания уже сформирована, что под обеспечение перспективного предприятия будет выпущено большое количество акций и что эти акции будут продаваться по пять долларов с предельным номиналом в сто долларов. Ему хотелось лишь иметь достаточно денег для покупки крупного пакета таких акций.

Между тем и Лилиан Сэмпл завладела его вниманием. Трудно сказать, что именно в ней привлекало молодого Каупервуда, поскольку она не была ему ровней ни в каком отношении. Он был не лишен опыта в общении с девушками и женщинами и до сих пор поддерживал дружеские отношения с Марджори Стаффорд. Но, несмотря на то что Лилиан Сэмпл была замужем (что оправдывало лишь уважительный интерес к ней) и не казалась умнее или рассудительнее других, это не делало ее менее привлекательной. Ей было двадцать четыре года, а Фрэнку исполнилось девятнадцать, однако по складу ума и внешнему облику она казалась моложе своего возраста. Она была немного выше его, хотя он уже перестал расти (пять футов и десять с половиной дюймов), и, несмотря на свой рост, хорошо сложенной и грациозной в жестах и манерах. Ей было свойственно природное душевное спокойствие, происходившее скорее из-за недостатка понимания, чем от силы характера. Ее пышные, густые волосы были цвета сухого английского каштана, а лицо – матово-бледным с нежно-розовыми губами; оттенок глаз менялся от серого к голубому и от серого к карему в зависимости от освещения. Ее руки были тонкие и изящные, нос – прямой, лицо – артистически узкое. Она не казалась блистательной или оживленной, но скорее выглядела спокойной и величавой, сама не зная об этом. Каупервуд-младший был пленен ее внешностью. Ее красота соответствовала его тогдашнему художественному вкусу. Она была прекрасной, думал он, милой и одновременно полной достоинства. Если бы он мог выбирать будущую жену, то его выбор пал бы на такую девушку.

До сих пор суждение Каупервуда о женщинах было скорее импульсивным, нежели рассудочным. Хотя он был устремлен к достижению богатства, престижу и превосходству над другими, его смущали и некоторым образом сдерживали соображения, связанные с респектабельностью, положением в обществе и тому подобными вещами. Скромная женщина ничего не значила для него; с другой стороны, пылкая женщина могла означать многое. В семье он часто слышал разговоры о женщинах, которые жертвовали собой ради мужа, детей и семьи в целом, изнуряли душу и тело подневольным трудом и в тяжелые времена поступались всем ради друзей или родственников, потому что это было правильно и великодушно. Но эти истории почему-то не трогали его. Он предпочитал думать, что все люди, в том числе женщины, должны искренне руководствоваться своими личными интересами. Он не мог объяснить, почему это так. Люди, не знавшие, как поступать в любых обстоятельствах и как защитить себя, казались ему глупыми или, в лучшем случае, очень несчастными. Были возвышенные рассуждения о нравственности, восхваление добродетели и благопристойности и праведный ужас с воздетыми к небу руками по отношению к людям, которые нарушают седьмую заповедь⁹ или хотя бы дают основания для подозрений. Он не воспринимал эту болтовню всерьез. Втайне он уже не раз нарушал седьмую заповедь, как делали и другие юноши. Тем не менее он испытывал отвращение к уличным женщинам и обитательницам публичных домов. В связи с ними ощущалось нечто грубое и нечистое. Короткое время показная мишура борделей привлекала его, поскольку в их роскоши присутствовала определенная сила: мебель, обитая алым бархатом, ярко-красные портьеры, аляповатые картины в нарядных рамах, но самое главное – крепко сложенные или чувственно-флегматичные женщины, которые, по словам его матери, питались мужчинами и жили за их счет. Их телесная сила и душевная похотливость, как и то обстоятельство, что они могли с одинаковой нежностью или добросердечием принимать одного мужчину за другим, поначалу изумляла его, но потом опротивела ему. В конце концов они не блистали умом и в них не было живого движения мысли. По его мнению, они годились только для одного. Он представлял унылую беспросветность, сопровождавшую их поутру, когда лишь сон и мысли о деньгах могли немного смягчить их жалкую жизнь, и качал головой. Он стремился к чему-то более личному и сокровенному, особенному и утонченному.

Так появилась Лилиан Сэмпл, которая для него была лишь тенью заветного идеала. Однако она прояснила некоторые его представления о женщинах. Физически она не была такой же энергичной или брутальной, как женщины, с которыми он встречался в публичных домах и которые бесстыдно нарушали общепринятые взгляды и теории, но именно по этой причине она нравилась ему. Он продолжал мысленно возвращаться к ней, несмотря на суматошные будни своей новой службы, мелькавшие, как короткие вспышки света. Хотя мир фондовой биржи, в котором оказался молодой Каупервуд, в наши дни может показаться примитивным, для него он был необыкновенно увлекательным. Помещение на перекрестке Третьей улицы и Док-стрит, где собирались брокеры, их агенты и клерки числом до полутора сотен человек, в архитектурном отношении не представляло собой ничего особенного – квадратный зал шестьдесят на шестьдесят футов, высотой от второго этажа до крыши четырехэтажного дома, – но ему оно казалось значительным. Окна были высокими и узкими; часы с большим циферблатом висели напротив западного входа, куда вела лестница. Скопище телеграфных аппаратов, столы и табуреты занимали северо-восточный угол. В те ранние времена биржевой торговли на полу стояли ряды стульев, где сидели брокеры, рассматривавшие заявки на продажу акций. Впоследствии стулья были убраны, и в разных местах появились столбики или иные метки на полу, указывавшие, где проходила торговля определенными акциями. Вокруг них собирались люди, заинтересованные в их покупке или продаже. Дверь в коридоре на третьем этаже вела на галерею для посетителей, тесную и скудно обставленную, а на западной стене находилась большая грифельная доска с текущими котировками акций, получаемыми по телеграфу из Бостона и Нью-Йорка. За решетчатой оградой в центре зала стоял стол официального регистратора, а маленький балкон с западной стороны на третьем этаже предназначался для секретаря совета директоров биржи, когда ему нужно было сделать специальное объявление. Дверь в юго-западном углу вела в комнату, где хранились отчеты, ежегодные протоколы заседаний совета биржи и перечни акций, доступных для участников торгов.

Каупервуд-младший вообще не получил бы места на бирже в качестве брокера, брокерского агента или помощника, если бы мистер Тай, поверивший в его расторопность и пользу от сотрудничества с ним, не купил бы ему место в кредит за две тысячи долларов и не представил бы его как своего партнера. Такое фиктивное партнерство противоречило уставу биржи, но брокеры пользовались им. Людей, известных как младшие партнеры и ассистенты, пренебрежительно называли «осьмушками» и «двухдолларовыми брокерами», потому что они постоянно искали мелкие заказы и были готовы покупать или продавать для кого угодно за проценты от сделки, – разумеется, отчитываясь о результатах своей деятельности перед фирмой. Поэтому Каупервуд, невзирая на свои несомненные достоинства, сначала был помещен под начало мистера Артура Риверса, официального биржевого представителя фирмы «Тай и К°».

Риверс был чрезвычайно импозантным тридцатипятилетним мужчиной, хорошо сложенным и прекрасно одетым, с жестким точеным лицом, украшенным щеточкой черных усов и тонкими, безупречно ровными черными бровями. Его волосы были разделены на пробор посередине, а на подбородке выделялась маленькая привлекательная ямочка. Он говорил тихо, аккуратно выбирая слова, и сохранял хорошие манеры как на бирже, так и за ее пределами. Сначала Каупервуд удивлялся, почему Риверс работает на Тая, хотя обладает не меньшим опытом, но потом узнал, что они были партнерами. Тай был организатором и лицом фирмы, а Риверс заключал сделки и вел внешние операции.

Вскоре Фрэнк обнаружил, что бесполезно даже пытаться выяснить, почему акции растут или падают в цене. Разумеется, по словам мистера Тая, существовали некоторые общие причины, но на них не всегда можно было полагаться.

– Что угодно может поднять или обрушить рынок, – объяснил Тай со своим мягким ирландским акцентом, – банкротство банка или слухи о простуде вашей двоюродной бабушки. Фондовая биржа – это особенный мир, Каупервуд. Я видел вообще необъяснимые обвалы рынка. Невозможно было узнать, почему это произошло. И я видел такой же бурный рост. Бог ты мой, что за слухи ходят на фондовой бирже! Они дадут фору самому дьяволу. В обычное время, если курс падает, значит, кто-то сбрасывает крупные пакеты акций или играет против рынка. Если курс растет, то либо конъюнктура благоприятная, либо кто-то покупает по-крупному, это точно. А насчет остального пусть Риверс введет вас в курс дела. Но боже упаси принести мне убыток: это смертный грех в нашей фирме.

Он добродушно, но многозначительно улыбнулся, и Каупервуд понял намек. Такое отношение ему нравилось, поскольку оно соответствовало его темпераменту.

Биржа полнилась слухами: о большой железной дороге и трамвайных компаниях, о землеустройстве, о пересмотре правительственных тарифов, о войне между Францией и Турцией, о голоде в России и так далее. Первый трансатлантический кабель еще не был проложен, и любые зарубежные новости шли медленно и были довольно скудными. На слуху были имена великих финансистов, таких как Сайрус Филд, Уильям Генри Вандербильт¹⁰ или Ф. Г. Дрексель, которые совершали чудеса, поэтому слухи об их предприятиях многое значили для рынка.

Вскоре Фрэнк освоил техническую сторону дела. «Быками» называли брокеров, покупавших в предвкушении более высокой цены; если «бык» вкладывался в «портфель» перспективных акций, про него говорили, что он занимает длинную позицию. Он продавал акции для получения прибыли; если пределы доходности оказывались исчерпанными и требовались дополнительные вложения, то он разорялся. «Медведем» называли брокера, который гораздо чаще продавал акции в предчувствии более низкой цены, при которой он мог покупать с прибылью, чтобы компенсировать свои издержки. Он вставал в «короткую позицию», когда продавал то, чего на самом деле больше не имел, и «закрывал позицию», когда продавал акции для реализации прибыли или для защиты от дальнейших убытков, если цены росли, а не снижались. Он попадал в «корнер»¹¹, когда обнаруживал, что не может с прибылью продать акции, взятые под обеспечение и востребованные обратно. Тогда ему приходилось соглашаться на цену, предлагаемую покупателями, стоящими на «короткой позиции».

Фрэнк усмехался, наблюдая, как молодые люди напускали на себя таинственность и всезнайство. Они были так искренне и нелепо подозрительны друг к другу! Опытные люди, как правило, имели непроницаемые лица. Они умели казаться равнодушными и нерешительными. Впрочем, они были похожи на рыб, клюющих на определенную наживку. Хлоп! – и шанс упущен. Кто-то другой забрал то, что ты хотел. Все имели при себе маленькие блокноты. У каждого был особый прищур, поза или движение, означавшее: «Дело сделано! Я провел тебя!» Иногда они как будто не подтверждали свои сделки – ведь они очень хорошо знали друг друга. Если рынок оживлялся, брокеров и агентов было больше, чем в те дни, когда торговля шла вяло, а рынок стоял. В десять часов утра звук гонга открывал торги, и если наблюдался заметный подъем или падение акций какой-либо компании, можно было наблюдать бурные сцены. От пятидесяти до ста человек кричали, жестикулировали и на первый взгляд бесцельно толкались друг с другом, стремясь извлечь преимущество из спроса или предложения на акции.

– Пять восьмых за пятьсот штук «П и У»! – восклицал Риверс, Каупервуд или другой брокер.

– Три четверти за пятьсот! – доносился ответ от того, кто либо имел указание продать акции по такой цене, либо хотел открыть короткую позицию в надежде со временем скупить достаточно акций по более низкой цене, чтобы закрыть позицию и остаться с прибылью. Если предложение по такой цене было большим, Риверс обычно продолжал держать цену покупки по пять восьмых. С другой стороны, если он замечал растущий спрос, мог предложить и три четверти. Если брокеры верили, что у Риверса большой заказ на покупку, они, возможно, попытались бы раньше его выкупить акции по три четверти, полагая, что потом смогут продать их ему по чуть более высокой цене. Разумеется, профессионалы хорошо разбирались в психологии, и их успех зависел от способности угадать, может ли крупный заказчик, такой как Тай, повлиять на котировки и позволить им «войти и выйти» с прибылью, прежде чем его представитель завершит сделки. Они были похожи на ястребов, намеренных выхватить добычу прямо из когтей конкурентов.

Группы по четыре, пять, десять, пятнадцать, двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят человек, а иногда и все одновременно пытались играть на кратковременном подъеме тех или иных акций, выходя с предложением продажи или покупки, и тогда шум становился просто оглушительным. Некоторые группы могли торговать определенными бумагами, но в большинстве случаев они бросали свои дела, чтобы не упустить выгодного случая. Энтузиазм молодых брокеров и агентов и желание быть в курсе всего, что происходит вокруг, заставлял их бегать туда-сюда, вскидывать руки с растопыренными пальцами, обозначая цену. Искаженные лица выглядывали из-за чужих плеч или из-под локтей. Они умышленно или неосознанно корчили самые нелепые гримасы. Иногда случалось, что какой-нибудь брокер буквально задыхался под напором тел, устремлявшихся к нему, когда он проявлял намерение что-то купить или продать по выгодной цене. Сначала молодому Каупервуду нравилась такая суматоха, поскольку он вообще любил оживление, но впоследствии эти драматические картины немного надоели, и он обрел более ясное понимание проблем. Он быстро усвоил, что покупка и продажа акций была сложным искусством, тонкой эмоциональной игрой. Эмоции, подозрение, интуиция – вот что требовалось для того, чтобы держать «длинную позицию».

Со временем он стал задаваться вопросом: кто же делает настоящие деньги? Биржевые брокеры? Ничего подобного. Да, некоторые из них неплохо зарабатывали, но он замечал, что они были похожи на стаю голодных чаек, круживших с подветренной стороны, готовых схватить любую неосторожную рыбу. За ними стояли другие люди – с хитроумными идеями и скрытыми ресурсами. Люди с большими средствами, чьи предприятия были представлены ценными бумагами, – люди, которые планировали и строили железные дороги, открывали шахты, организовывали торговые дома и строили огромные заводы. Они могли пользоваться услугами брокеров или других посредников для биржевой торговли, но все покупки и продажи были вторичны по отношению к главному – шахте, железной дороге, урожаю, мукомольной фабрике и так далее. Все, кроме прямых продаж для получения прибыли, было игрой, а брокеры – игроками. Фрэнк и сам был только лишь агентом, представлявшим интересы другого игрока. В данный момент это его не беспокоило, но и не являлось тайной для него. Как и в случае с компанией Уотермена, он видел этих людей насквозь с их слабостью и ошибками, умными или не очень, но в целом мелкими и ограниченными, потому что они были посредниками, орудием в чужих руках, просто азартными игроками. Настоящий человек не должен быть посредником или игроком, действующим в чьих-либо интересах, – он должен сам нанимать таких людей. Настоящий финансист не может быть чьим-то инструментом. Он пользуется инструментами. Он созидает и руководит.

В промежутке между девятнадцатью и двадцатью одним годами он понял все это с исчерпывающей ясностью, но был еще не готов к самостоятельным действиям. Тем не менее он был уверен, что его день настанет.

Глава 7

Между тем его тайный интерес к миссис Сэмпл, как ни странно, продолжал расти. Когда он получил приглашение в гости к Сэмплам, то с удовольствием принял его. Их дом находился недалеко от его собственного дома на Норт-Фронт-стрит и летом утопал в зелени. От маленькой боковой веранды с южной стороны открывался прекрасный вид на реку; все окна и двери сверху были украшены полукруглыми арочками с мелкими стеклянными вставками. Интерьер дома был не таким приятным, как можно было ожидать. Ему не хватало изысканности, по крайней мере в том, что касалось мебели, но он был новым и благопристойным. О картинах не стоило и говорить. То же самое относилось к библиотеке: Библия, несколько современных романов и более или менее интересных исторических трудов, а также ветхий хлам, унаследованный от родственников. Фарфор был хорош – тонкий, с изящным рисунком. Ковры и обои контрастировали со скудной обстановкой. Лилиан Сэмпл затмевала общее впечатление, на нее было приятно смотреть, она являла собой живую картину везде, где бы ни находилась.

У Сэмплов не было детей, но миссис Сэмпл очень хотелось иметь ребенка. Она почти не общалась с людьми, не считая ее родной семьи Уиггин, нескольких других родственников и соседей, заходивших в гости. Лилиан Сэмпл, в девичестве Уиггин, имела двух братьев и сестру, которые жили в Филадельфии и тоже были семейными людьми. Они считали, что она удачно вышла замуж.

Нельзя сказать, что она когда-либо страстно любила мистера Сэмпла. Она охотно вышла за него замуж, но он не принадлежал к числу мужчин, способных пробудить страсть в женщине. Он был практичным и педантичным. В его обувном магазине продавались модные фасоны, а просторный торговый зал являл собой образец порядка. Если он вступал в разговор, то любил поговорить о производстве обуви, новых колодках и модных направлениях. Обувь, частично изготовленная по фабричным шаблонам, уже начала входить в обиход, но мистер Сэмпл пользовался и услугами обувных мастеров, которые делали обувь по заказу клиента.

Миссис Сэмпл читала, но совсем немного. Иногда она как будто впадала в задумчивость, но не глубокомыслие. Она обладала особой красотой, которая делала ее похожей на фигуру с античной вазы или древнегреческого хора. Несомненно, Каупервуд видел ее в таком свете, ибо он с самого начала не мог отвести от нее взгляд. Она вроде бы замечала его внимание, но не придавала этому никакого значения. Неизменно вежливая и довольная своей семейной жизнью, она вела тихую и степенную жизнь.

Во время первых визитов Фрэнка она почти всегда молчала. Она была любезна, но беседой гостя занимал хозяин дома. Каупервуд исподтишка любовался меняющимся выражением ее лица, и будь она повнимательнее, она должна была это заметить. К счастью, она ничего не замечала. Сэмпл учтиво беседовал с ним: Фрэнк становился обеспеченным человеком, был обходительным и располагал к себе, а Сэмпл очень хотел разбогатеть, и Фрэнк был для него примером успешности. Однажды весенним вечером они сидели на веранде и разговаривали, не затрагивая особенно важных тем, таких как проблема рабовладения, конка, биржевая паника 1857 года и развитие Запада. Мистер Сэмпл хотел как можно больше узнать о фондовой бирже. В свою очередь, Фрэнк интересовался обувным делом, которое на самом деле было ему безразлично. Все это время он незаметно наблюдал за миссис Сэмпл. Ее манеры казались ему прелестными, умиротворяющими и просто восхитительными. Она подала им чай с кексами. Спустя какое-то время они ушли в дом, чтобы не досаждали комары. Она поиграла на пианино. В десять вечера Фрэнк ушел.

Около года после этого Каупервуд-младший покупал обувь у мистера Сэмпла, а иногда просто заходил в магазин на Честнат-стрит побеседовать о текущих делах. Сэмпл интересовался его мнением о выгодности покупки акций трамвайной компании Пятой и Шестой улиц, которые после получения подряда на строительство вызывали большой ажиотаж. Каупервуд отвечал, что с учетом всех обстоятельств дело, несомненно, будет прибыльным. Он сам купил сто акций по пять долларов за штуку и предложил Сэмплу сделать то же самое. Однако сам по себе этот человек был ему безразличен; ему нравилась мисс Сэмпл, хотя он не часто встречался с ней.

Примерно через год мистер Сэмпл умер. Это была безвременная кончина, один из случайных и в определенном смысле незначительных эпизодов, тягостных и драматичных для ближайших родственников. Поздней осенью он подхватил легочную простуду, какую обычно подхватывают, промочив ноги или выбегая без пальто в ненастный день, но продолжал бывать в магазине, хотя миссис Сэмпл убеждала его остаться дома. По-своему он был решительным человеком, но сдержанным, предпочитавшим тихую настойчивость. Дела требовали его внимания, и он рассчитывал вскоре довести свое состояние до пятидесяти тысяч долларов. В результате простуда обернулась воспалением легких, и через девять дней он скончался. Обувной магазин закрылся на несколько дней, дом наполнился сочувствующими друзьями и церковнослужителями. Состоялись похороны с заупокойной службой в Кэллоухиллской пресвитерианской церкви, к которой он принадлежал. После погребения миссис Сэмпл горько плакала. Смерть мужа глубоко потрясла ее и на какое-то время повергла в уныние. Ее брат Дэвид Уиггин временно взял на себя заботу об управлении доставшимся ей обувным бизнесом. Покойный не оставил завещания, но по окончательному соглашению, включавшему продажу обувных магазинов, никто не пожелал оспорить ее право на основное имущество, и она получила более восемнадцати тысяч долларов. Она продолжала жить в доме на Фронт-стрит, и ее считали интересной и привлекательной молодой вдовой.

Все это время Каупервуд-младший, которому тогда было двадцать лет, ненавязчиво обозначал свое присутствие. Он наносил визиты во время болезни и присутствовал на похоронах. Он помог ее брату Дэвиду Уиггину избавиться от обувного бизнеса. После похорон он раз или два заглянул в гости, а потом довольно долго держался в стороне. Он появился снова через пять месяцев и с тех пор стал наносить регулярные визиты раз в неделю или в десять дней.

Трудно сказать, что он нашел во вдове Сэмпл. Возможно, ее прелестная бледная красота зачаровывала его, а ее безразличие трогало его возбудимую душу. Сам не зная почему, он страстно и настоятельно желал ее. Он не мог спокойно думать о ней и почти ни с кем не говорил о ней. Его родные знали, что он заходит к ней, но в семье Каупервудов постепенно сложилось глубокое уважение к разумности Фрэнка. Обыкновенно он был человеком добродушным, веселым и общительным, но не болтливым и, безусловно, успешным. Все знали, что он неплохо зарабатывает. Его жалованье составляло пятьдесят долларов в неделю, и он с полным основанием рассчитывал на прибавку. Несколько земельных участков на западе Филадельфии, которые он купил тремя годами ранее, заметно выросли в цене. Его капиталовложения в строительство конки, подкрепленные покупкой дополнительных пакетов по пятьдесят, сто и сто пятьдесят акций, понемногу росли, несмотря на трудные времена, – начиная от первоначальных пяти долларов за акцию до десяти, пятнадцати и двадцати пяти долларов по будущему номиналу. Он пользовался расположением в финансовых кругах и был уверен, что его ждет успешное будущее. Хорошо разобравшись с биржевыми правилами, он понял, что не хочет быть биржевым игроком. Он подумывал заняться продажей векселей, которую считал прибыльным делом и которая не подразумевала риска при наличии собственного капитала. Благодаря своей службе и отцовским связям он встречался со многими коммерсантами, банкирами и предпринимателями. Он знал, что может получить их бизнес либо долю в нем. Люди из банковских домов Дрекселя и Кларка дружелюбно относились к нему, а Джей Кук, восходящая звезда банковского дела, был его личным другом.

Между тем чем больше он навещал миссис Сэмпл, тем больше она ему нравилась. Они не вели увлекательных диалогов, но общество Фрэнка, когда он этого хотел, могло быть утешительным. Его советы в деловых вопросах были так разумны, что встретили одобрение даже со стороны ее родственников. Понемногу он стал нравиться ей, поскольку был спокойным, участливым и надежным, всегда готовым терпеливо объяснять что-либо, пока все не станет совершенно ясно. Она могла понять, что он заботится о ее делах, как о собственных, и старается сделать ее положение устойчивым и безопасным.

– Вы так добры, Фрэнк, – сказала она ему однажды вечером. – Я безмерно благодарна вам. Не знаю, как бы я обходилась без вас.

Она с детским простодушием смотрела на его красивое лицо, повернутое к ней.

– Не стоит благодарности, я делаю это с удовольствием. Мне было бы не по себе, если бы не мог помочь вам.

В его глазах не было взволнованного блеска, они озарялись особенным мягким сиянием. Она испытывала к нему теплоту и была довольна тем, что может полагаться на него.

– Я очень благодарна. С вами приятно проводить время. Если хотите, приходите в следующее воскресенье или в любой вечер. Я буду дома.

Пока Фрэнк навещал ее, стало известно, что его дядя Сенека умер на Кубе и оставил ему пятнадцать тысяч долларов. С этими деньгами его состояние составляло около двадцати пяти тысяч, и он точно знал, как распорядиться этими средствами. Вскоре после смерти мистера Сэмпла на бирже случилась очередная паника, подтвердившая, как ненадежно брокерское дело. Наступил период серьезного экономического упадка. Свободные деньги стали такой редкостью, что их как бы вообще не существовало. Капитал, напуганный неопределенностью в торговых делах и денежном обращении, отступил, попрятавшись в банки, сейфы, железные чайники и вязаные чулки. Казалось, страна катится в пропасть. На горизонте смутно маячила война с Югом или отделение южных штатов. Общее настроение было тревожным. Люди выставляли на рынок свои ценности в надежде получить деньги. Тай уволил трех своих клерков. Он максимально урезал расходы и использовал личные сбережения для защиты своего капитала. Он заложил дом, земельные владения и другую недвижимость, и во многих случаях Каупервуд-младший был его посредником, распределявшим акции по разным банкам, чтобы получить за них сколько удастся.

– Постарайтесь узнать, сможет ли банк вашего отца ссудить мне пятнадцать тысяч долларов вот за это, – однажды обратился он к Фрэнку и достал пачку акций «Филадельфия и Уилмингтон». В прошлом Фрэнк слышал, как его отец называл эти ценные бумаги превосходными.

– В сущности, это хорошие бумаги, – с сомнением произнес Каупервуд-старший, когда сын показал ему пачку акций. – Им цены бы не было в любое другое время, но с деньгами сейчас очень туго. В такие времена чрезвычайно трудно выполнять наши обязательства. Я поговорю с мистером Кугелем.

Мистер Кугель был президентом банка. Состоялась долгая беседа, за которой последовало еще более долгое ожидание. По возвращении отец сообщил, что ссуда под восемь процентов весьма сомнительна. Мистер Кугель может предоставить онкольную ссуду¹² под десять процентов. Фрэнк вернулся к своему работодателю, который дал волю своему предпринимательскому гневу.

– Ради всего святого, в этом городе вообще нет денег? – сварливо осведомился он. – Такой процент разорителен для меня! Я этого не потерплю! Ладно, отнеси их назад и принеси мне деньги. Боже правый, это просто грабеж средь бела дня!

Фрэнк вернулся в банк.

– Мистер Тай согласен на десять процентов, – спокойно сказал он.

Тай получил депозит на пятнадцать тысяч долларов с правом возврата по первому требованию. Он сразу же перевел всю сумму в Джирардский Национальный банк, чтобы закрыть образовавшуюся там недостачу. Так шли дела.

В эти дни молодой Каупервуд с интересом наблюдал за перипетиями финансовой жизни. Его не беспокоил вопрос рабовладения, разговоры об отделении южных штатов и даже общее направление прогресса или упадка в стране, если это не касалось его непосредственных интересов. Он жаждал состояться как финансист, но теперь, когда он познакомился с изнанкой брокерского дела, у него не было уверенности, что он хочет оставаться биржевым игроком. Игра на бирже в соответствии с условиями, созданными паникой, представлялась очень опасной. Многие брокеры потерпели крах. Он видел, как они устремляются к Таю с потерянными лицами и просят аннулировать некоторые сделки. Они говорили, что находятся в опасности. Они станут банкротами, а их жены и дети окажутся выброшенными на улицу.

Некоторым образом эта паника лишь укрепила уверенность Фрэнка в том, чем он на самом деле хотел заниматься. Теперь, когда у него были свободные деньги, он мог начать собственный бизнес. Даже предложение Тая о младшем партнерстве не могло соблазнить его.

– Думаю, у вас замечательный бизнес, – объяснял он, – но я хочу начать свое дело по торговле векселями. Я не доверяю биржевой игре. Лучше иметь свой небольшой бизнес, чем торговаться на любой бирже.

– Но вы еще очень молоды, Фрэнк, – возразил мистер Тай. – У вас впереди еще много времени, чтобы начать работать на себя.

В конце концов Фрэнк по-дружески расстался с Таем и Риверсом.

– Вот толковый малый, – сокрушенно заметил Тай.

– Он своего добьется, – согласился Риверс. – Ушлый малый для своего возраста, которого я когда-либо видел.

Глава 8

В то время мир рисовался Каупервуду в розовых тонах. Он был влюблен и имел деньги для начала собственного предприятия. Под акции конной линии, которые неуклонно повышались в цене, он мог получить семьдесят процентов от их рыночной стоимости. При необходимости он мог заложить свои земельные участки и получить деньги. Он установил связи с Джирардским Национальным банком, где понравился президенту Дэвисону, и предполагал в дальнейшем стать заемщиком в этом учреждении. Ему были нужны инвестиции, которые он мог бы быстро и уверенно реализовать на рынке. В перспективе он надеялся на хорошую прибыль от трамвайных линий, которые могли в скором времени стать развитой транспортной системой.

Примерно в то же время он приобрел лошадь и легкую двухместную коляску с откидным верхом – самое красивое животное и самый комфортабельный экипаж, который смог найти. Это сочетание обошлось ему в пятьсот долларов, и он тут же предложил миссис Сэмпл покататься. Сначала она отказывалась, но вскоре согласилась. Он говорил ей о своих успехах и перспективах, о нежданном наследстве в пятнадцать тысяч долларов и о намерении заняться вексельной торговлей. Он знал, что его отец с большой вероятностью займет пост вице-президента Третьего Национального банка. Ей нравилась семья Каупервудов. Теперь она начала понимать, что за отношением Каупервуда-младшего кроется нечто большее, нежели обычная дружба. Бывший мальчик превратился в мужчину, который регулярно навещал ее. Это выглядело почти нелепо, принимая во внимание обстоятельства – разницу в возрасте, ее вдовство, ее безмятежный, уединенный образ жизни, – но спокойная решимость этого молодого человека давала понять, что ее приверженность к условностям не будет для него помехой.

Каупервуд не морочил себе голову какими бы то ни было теориями благородного поведения по отношению к ней. Она была красива, а его умственная и физическая тяга к ней была неудержимой, и это было все, что он хотел знать. Ни одна женщина так прочно не завладевала его мыслями. Ему не приходило в голову, что он не может или не должен в то же время интересоваться другими женщинами. Расхожих слов о святости семейного очага он не понимал. Он не думал о ее деньгах, хотя прекрасно знал о них и полагал, что может выгодно приумножить их. Его влекло к ней физически. Он испытывал острую, почти первобытную мечту о детях, которых они могут иметь. Ему хотелось выяснить, сможет ли он заставить ее неистово любить себя и стереть воспоминания о предыдущей жизни. Это было странное желание, которое можно было бы назвать почти извращенным.

Несмотря на свою неуверенность и опасения, Лилиан Сэмпл поощряла его интерес и знаки внимания, потому что сама невольно тянулась к нему. Однажды вечером, собираясь в постель, она остановилась перед туалетным столиком и посмотрела на свое лицо, обнаженные руки и шею. Они были очень красивыми. Легкий трепет пробежал по ее телу, когда она рассматривала в зеркале свои чудесные шелковистые волосы. Она подумала о молодом Каупервуде, но ей сразу вспомнился покойный мистер Сэмпл, и она устыдилась, представив пересуды на свой счет.

– Почему вы так часто приходите ко мне? – спросила она, когда Фрэнк пришел на следующий вечер.

– О, разве вы не знаете? – двусмысленно откликнулся он.

– Нет.

– Уверены, что не знаете?

– Я знаю, что вам нравился мистер Сэмпл, и всегда думала, что нравлюсь вам, будучи его женой. Но его больше нет.

– А вы здесь, – заметил он.

– Я?

– Да. Вы мне нравитесь. Мне нравится быть с вами. Разве вы этого не чувствуете?

– Право, я не думала об этом. Ведь вы так молоды, я на пять лет старше вас.

– Безусловно, если судить по возрасту, – ответил он. – Но в других отношениях я лет на пятнадцать старше вас. В некотором смысле я больше знаю о жизни, чем вы когда-либо сможете узнать. Разве не так? – мягко, но убедительно добавил он.

– Что ж, это верно. Зато я знаю много вещей, неведомых вам. – Она тихо засмеялась, показав чудесные зубы.

Уже вечерело. Они сидели на веранде и смотрели на реку.

– Да, но это лишь потому, что вы женщина. Мужчина не может надеяться на понимание женской точки зрения, но я говорю о практических делах. В этом смысле вы моложе меня.

– И что с того?

– Ничего. Вы спросили, почему я прихожу к вам. Вот почему… отчасти.

Фрэнк замолчал и уставился на текущую воду.

Лилиан посмотрела на него. Его красивая фигура, постепенно наливавшаяся силой, теперь обрела зрелые очертания. Большие, ясные глаза ничем не выдавали его и придавали лицу почти детское выражение. Его щеки были румяными, руки некрупными, но мускулистыми и сильными. Ее хрупкое, нежное тело даже на таком расстоянии впитывало его энергию.

– Полагаю, вам не стоит так часто приходить ко мне. Люди могут плохо подумать об этом. – Она попыталась принять спокойный, сдержанный вид, который первоначально сохраняла в общении с ним.

– Люди… – проворчал он. – Не беспокойтесь о них. Люди думают то, чего вы от них хотите. И не надо так отчужденно держаться со мной.

– Почему?

– Потому что вы мне нравитесь.

– Но так не должно быть. Это неправильно. Я не могу выйти замуж за вас, вы слишком молоды.

– Не говорите так! – властно произнес он. – Это сущие пустяки. Я хочу жениться на вас, и вы знаете об этом. Вопрос в том, когда это будет.

– Что за глупость! – воскликнула она. – В жизни не слыхала ничего подобного! Этого не может быть, Фрэнк, просто не может!

– Почему нет? – спросил он.

– Потому что… ну, потому что я старше. Люди этого не поймут. И потом, я еще недостаточно свободна.

– Достаточно или нет, какая разница? – раздраженно откликнулся он. – Это единственная ваша черта, которая мне не нравится: вы слишком беспокоитесь, что подумают другие люди. Они не часть вашей жизни и не имеют отношения к моей жизни. Думайте в первую очередь о себе. Вы должны жить своей жизнью. Неужели вы позволите чьим-то мнениям преградить путь к тому, что вы хотите сделать?

– Но я не хочу, – улыбнулась она.

Фрэнк встал, подошел к ней и заглянул в глаза.

– Что? – Ее вопрос прозвучал нервно и озадаченно.

Он продолжал глядеть на нее.

– Что? – повторила она, смутившись еще больше.

Он наклонился, собираясь взять ее за руки, но она встала.

– Вы не должны так приближаться ко мне, – твердо заявила она. – Сейчас я уйду в дом и больше не позволю вам приходить ко мне. Это ужасно! Вы ведете себя очень глупо, вы не должны интересоваться мною.

Она выказала немалую решительность, и он отступил, но лишь на какое-то время. Он приходил снова и снова. Однажды вечером, когда они были в комнатах из-за комаров, она повторила, что он должен прекратить свои визиты, что его ухаживания видны окружающим и что она будет опозорена, он заключил ее в объятия, несмотря на ее бурный протест.

– Послушайте, я же говорила! – возмутилась она. – Что за глупость! Вы не должны целовать меня! Как вы смеете! О-о-о!

Она вырвалась и бегом поднялась в свою комнату. Каупервуд стремительно последовал за ней. Когда она потянула дверь на себя, он силой распахнул ее и снова оказался рядом. Потом он приподнял ее и подхватил на руки.

– О, как вы могли! – воскликнула она. – Я больше никогда не буду разговаривать с вами. Я запрещу вам приходить сюда, если вы сию же минуту не отпустите меня. Ну же, отпустите!

– Я отпущу вас, милая, – сказал он, – сейчас отпущу. – И он поцеловал ее.

Он был чрезвычайно взволнован и возбужден. Она протестовала и рвалась, он, крепко держа ее в своих руках, спустился по лестнице в гостиную и сел в большое кресло, по-прежнему сжимая ее в своих объятиях.

– Ох! – вздохнула она и бессильно припала к его плечу, когда он отказался отпустить ее. Потом она улыбнулась, увидев, как серьезно его лицо.

– Если я выйду за вас, как я это объясню? – слабым голосом спросила она. – Вашему отцу, вашей матери?

– Вам не понадобится ничего объяснять; я сам это сделаю. И не волнуйтесь за моих родителей, они не будут возражать.

– Но мои родственники… – Она вздрогнула.

– Не беспокойтесь о них. Я женюсь на вас, а не на ваших родственниках. У нас есть собственные средства.

Лилиан продолжала протестовать, но он только целовал ее. В его ласках был неумолимый напор. Мистер Сэмпл никогда не проявлял такой пылкости. Каупервуд пробудил в ней новые, доселе неведомые чувства. Она боялась и стыдилась их.

– Вы выйдете за меня через месяц? – радостно спросил он, когда она умолкла.

– Вы же знаете, что я не могу! – взволнованно воскликнула она. – Что за мысль!

– Мы все равно поженимся. – Он подумал, какой привлекательной она станет в другой обстановке. Ни она, ни его семья не умели жить с блеском.

– Нет-нет, не через месяц. Нужно немного подождать. Я выйду за вас, когда вы убедитесь, что я действительно нужна вам.

Каупервуд крепко прижал ее к себе.

– Я покажу тебе, – прошептал он.

– Пожалуйста, перестаньте! Вы делаете мне больно.

– Через два месяца?

– Конечно нет.

– Через три?

– Ну, может быть.

– Никаких «может быть». Мы поженимся, и точка.

– Но ты же еще мальчик.

– Не волнуйся за меня. Ты узнаешь, что я большой мальчик!

Он как будто распахнул перед ней новый мир, она поняла, что до сих пор никогда не жила по-настоящему. Этот человек воплощал в себе нечто такое, о чем ее муж не мог и мечтать. Он был по-юношески сильным и необоримым.

– Хорошо, тогда через три месяца, – прошептала она, пока он нежно обнимал ее.

Глава 9

Каупервуд открыл свой бизнес по вексельной торговле в небольшом офисе в доме № 64 на Третьей Южной улице и вскоре с удовольствием обнаружил, что известные деловые клиенты, с которыми он завел связи раньше, хорошо помнили его. Он отправлялся в банкирский дом или фирму, где, как полагал, была нужда в наличных средствах, и предлагал операции с ценными бумагами под шесть процентов комиссионных, а затем продавал эти бумаги с небольшой комиссией тому, кто хотел сделать надежное капиталовложение. Иногда отец или знакомые помогали ему советами. По сделкам он получал от четырех до пяти процентов прибыли. За первый год его выручка составила более шести тысяч долларов с учетом всех издержек. Это было немного, но он укреплял свой капитал другим способом, который, по его мнению, должен был принести большую прибыль в будущем.

До того как на Фронт-стрит была проложена первая, еще довольно медленная линия конки, улицы Филадельфии были запружены безрессорными омнибусами, грохочущими по булыжным мостовым. Теперь, благодаря идее Джона Стивенсона из Нью-Йорка, появились рельсовые пути, и кроме линии на Пятой и Шестой улицах (конка отправлялась по одной улице и возвращалась по другой), которая блестяще окупилась с самого начала, началось проектирование и укладка многих других линий. Город стремился заменить омнибусы конкой так же энергично, как раньше стремился заменить водные каналы железными дорогами. Разумеется, были и противники, как всегда происходит в подобных случаях. Начали кричать о грядущей монополии; громче всех стонали недовольные владельцы и кучера омнибусов.

Каупервуд безоговорочно верил в будущее городской железной дороги. Для поддержания этого убеждения он рискнул купить акции новых трамвайных компаний. Он хотел по возможности оставаться в этом бизнесе, хотя это было затруднительно: он был еще слишком молод при его зарождении, а его финансовые связи были еще недостаточно крепки, чтобы оказывать существенное влияние. Недавно стартовавшая линия на Пятой и Шестой улицах приносила шестьсот долларов в день. Проект для Западной Филадельфии (Уолнат-стрит и Честнат-стрит) шел полным ходом, как и линии для Второй и Третьей улиц, Рейс-стрит и Вайн-стрит, Спрюс-стрит и Пайн-стрит, Грин-стрит и Коут-стрит, Десятой и Одиннадцатой улиц и так далее. Проект финансировался могущественными капиталистами, имевшими влиятельные связи в Законодательном собрании штата и способными получать подряды на строительство, несмотря на бурные общественные протесты. Обвинения в коррупции висели в воздухе. Утверждалось, что улицы – ценное общественное достояние, поэтому компании должны платить дорожный налог в тысячу долларов за милю. Но каким-то образом удавалось получать безвозмездные ссуды, и люди, прознавшие о прибылях от линии Пятой и Шестой улиц, были готовы вкладывать деньги. Каупервуд был одним из них, и когда проектировалась линия Второй и Третьей улиц, он вложился в нее, а также в линию вокруг Уолнат-стрит и Честнат-стрит. У него появились смутные мечты о том, что однажды он сам будет управлять конной линией, но пока что не представлял, как этого можно добиться, ибо на его собственный бизнес еще не пролился золотой дождь.

Посреди этих забот он женился на миссис Сэмпл. Свадьба была скромной, поскольку он не хотел шумихи, а его невеста нервничала и опасалась общественного мнения. Родственники не вполне одобряли их бракосочетание. Родители считали невесту слишком старой и полагали, что Фрэнк с его блестящими перспективами мог бы найти лучшую партию. Сестра Анна считала миссис Сэмпл расчетливой приживалкой, но, разумеется, это было неправдой. Братья Джозеф и Эдвард живо интересовались этим событием, но толком не понимали, какого мнения держаться, ибо миссис Сэмпл обладала кое-каким состоянием и казалась им хорошенькой.

Стоял теплый октябрьский день, когда Каупервуд и Лилиан подошли к алтарю Первой пресвитерианской церкви на Кэллоухилл-стрит. Фрэнк был доволен тем, как изысканно выглядела его невеста в кремовом кружевном платье с длинной фатой – этот шедевр стоил месяцев труда. На свадьбе присутствовали его родители, миссис Сенека Дэвис, семья Уигган, братья и сестры и некоторые друзья. Он не был особенно доволен, но так хотела Лилиан. Он стоял, прямой и собранный, в черном сюртуке, надетом для свадебной церемонии по желанию невесты, но потом переоделся в элегантный деловой костюм. Он привел в порядок свои дела перед двухнедельным путешествием в Нью-Йорк и Бостон. Во второй половине дня они сели на поезд до Нью-Йорка, который шел пять часов. Когда они наконец остались наедине в Астор-Хаусе после нескольких часов притворства и наигранного безразличия, он заключил ее в объятия.

– Как восхитительно, что ты теперь моя! – воскликнул он.

Она откликнулась на его пылкость робкой улыбкой, соблазнительностью которой он восхищался, теперь в этой покорности сквозило желание, которое передавалось от него. Ему казалось, что он никогда не насытится ее прекрасным лицом, чудесными руками, ее нежным, податливым телом. Они были похожи на двух детей, когда ворковали и ласкались, катались по городу, ели и осматривали достопримечательности.

Каупервуду было любопытно посетить финансовые кварталы обоих городов. Нью-Йорк и Бостон привлекали его своим финансовым благополучием. Осматривая Нью-Йорк, он гадал, покинет ли он когда-нибудь Филадельфию. Он полагал, что будет там вполне счастлив вместе с Лилиан и, возможно, с выводком маленьких Каупервудов. Он собирался упорно работать и делать деньги. С их совместными средствами, находившимися в его распоряжении, он вскоре может стать исключительно богатым человеком.

Глава 10

Домашняя обстановка, которой они окружили себя, когда вернулись после медового месяца, была гораздо более изысканной, чем в прежней жизни миссис Каупервуд в качестве миссис Сэмпл. Они решили пожить в ее доме на Норт-Фронт-стрит, по крайней мере некоторое время. Каупервуд, энергия которого била ключом, сразу же после помолвки выразил неодобрение мебели и украшений или отсутствием оных и настоял на том, чтобы ему было позволено привести дом в большее соответствие со своими представлениями о красоте. За годы взросления он интуитивно приобрел собственные представления об утонченности и художественном вкусе. Он повидал много домов, более изысканных и гармоничных, чем его собственное жилище. В ту пору любой, кто проходил или проезжал через Филадельфию, не мог не заметить общей склонности к более культурной и разборчивой светской жизни. Появилось множество превосходных дорогих домов. Парадные лужайки с некоторыми попытками ландшафтного садоводства набирали популярность. В домах Тая, Лейфа, Артура Риверса и других он видел довольно изысканные художественные вещи: бронзу, мрамор, драпировки, картины, часы и ковры.

По мнению Фрэнка, его сравнительно заурядный дом можно было превратить в нечто более привлекательное за относительно небольшие деньги. К примеру, столовая с двумя непримечательными окнами в боковой стене за верандой смотрела на юг с небольшой лужайкой, несколькими деревьями и кустами, упиравшимися в забор, отделявший участок Сэмпла от соседского. Этот серый частокол нужно было снести и заменить живой изгородью. В стене, отделявшей столовую от гостиной, можно было сделать проем, завешенный красивой портьерой. Два узких окна можно было заменить одним большим эркерным, доходившим до пола и смотревшим на лужайку через ромбовидные стеклянные панели в свинцовых решетках. Всю ветхую невзрачную мебель, собранную бог знает откуда (частично унаследованную от Сэмплов и Уиггинов, частично купленную), следовало выбросить или продать и поставить нечто новое и более красивое. Каупервуд знал молодого человека по фамилии Элсуорт, архитектора, недавно закончившего местный колледж, с которым у них вышел взаимный интерес друг к другу. Уилтон Элсуорт был художник в душе, тихий, задумчивый и утонченный. От обсуждения достоинств одного из зданий на Честнат-стрит, которое было построено совсем недавно и которое Элсуорт назвал отвратительным, они перешли к обсуждению искусства вообще и отсутствия такового в Америке. Тогда Фрэнку пришло в голову, что Элсуорт был тем человеком, который воплотит его замыслы по переделке дома. Когда он рекомендовал Лилиан этого молодого человека, она смиренно согласилась с идеями мужа насчет благоустройства.

Пока они проводили свой медовый месяц, Элсуорт приступил к реконструкции, имея в общей сложности три тысячи долларов на расходы, включая мебель. Работы были завершены лишь через три недели после их возвращения, и они оказались в почти новом доме. Как и хотел Фрэнк, эркер в столовой нависал над самой травой, а окна с ромбовидными панелями в свинцовых переплетах раскрывались на латунных шарнирах. Столовая была отделена от гостиной раздвижной дверью, которую еще следовало занавесить шелковой портьерой с изображением свадебной сцены в Нормандии. В столовой стояла мебель из старого английского дуба, а гостиная и спальни были обставлены американской имитацией в стиле чиппендейл и шератон. Тут и там можно было видеть несколько простых акварелей, бронзовые статуэтки Осмера и Пауэрса, мраморную Венеру работы ныне забытого скульптора Поттера и другие предметы искусства, но ничего особенно примечательного. На полу лежали ковры приятной, со вкусом подобранной расцветки. Миссис Каупервуд была немного шокирована наготой Венеры, сообщавшей дух европейской фривольности, непривычный для Америки, но ничего не сказала. Все выглядело уютно и гармонично, и она не считала себя вправе прекословить. Фрэнк гораздо лучше ее разбирался в таких вещах. Когда в доме появились горничная и лакей, супруги стали устраивать небольшие приемы.

Те, кто помнит первые годы своей супружеской жизни, лучше всего поймут малозаметные перемены, которые произошли с Фрэнком в силу его нового положения; подобно всем, кто связывает себя узами Гименея, он в определенной степени подпал под влияние своего домашнего окружения. Судя по некоторым чертам его характера, можно было представить, что ему суждено стать весьма респектабельным и достойным гражданином. Он оказался идеальным семьянином. Его радовало возвращение к жене по вечерам, когда он покидал оживленный центр города с шумным движением и спешащими прохожими. Здесь он мог чувствовать себя вполне благополучным и счастливым человеком. Мысль о накрытом обеденном столе со свечами (его идея); мысль о Лилиан в длинном платье из голубого или зеленого шелка (он любил, когда она носила эти цвета); мысль о большом камине с пылающими поленьями и о жене, свернувшейся в его объятиях, – все это будоражило его незрелое воображение. Как уже было сказано, книги его не волновали, но кроме сложных и хитроумных финансовых комбинаций его захватывало и само ощущение жизни – картины, деревья, нежные объятия. Все его существо стремилось к богатой, радостной и полноценной жизни.

Миссис Каупервуд, несмотря на разницу в возрасте, в то время оказалась подходящей для него спутницей. Однажды она проснулась к жизни и с тех пор была ласковой, отзывчивой и мечтательной. Оба хотели завести ребенка, и через некоторое время она шепотом сообщила ему счастливую новость. Она считала себя виновной в своей предыдущей бездетности и была удивлена и обрадована, когда убедилась, что это не так. Перед ней открылись новые возможности: образ прекрасного будущего, перед которым она не испытывала страха. Ему нравилась мысль о продолжении рода; для него она была окрашена в почти собственнические тона. В течение дней, недель, месяцев и лет – по меньшей мере, первых четырех или пяти – он испытывал живое удовольствие от вечернего возвращения домой, прогулок во дворе, катания вместе с женой, приглашения друзей на ужин, разговоров с ней и перечисления тех вещей, которые он собирался сделать. Она не понимала его сложных финансовых ухищрений, и он не трудился объяснять их.

Но ее любовь, ее чудесное тело, ее губы и спокойные манеры, двое детей, появившихся на свет за четыре года, продолжали восхищать его. Он качал на колене своего первенца Фрэнка-младшего, глядя на его пухлые ножки, блестящие глаза и младенческий ротик, похожий на бутон, и гадал о чуде появления детей на свет. В этой связи многое давало пищу для размышлений: зарождение через крошечный сперматозоид, удивительный период созревания плода в материнской утробе, недомогания и опасности, связанные с родами. Ему пришлось пережить действительно напряженный период перед рождением Фрэнка-младшего, потому что миссис Каупервуд была испугана. Он страшился потерять ее и тревожился о возможной утрате ею красоты; первое настоящее беспокойство он испытал, когда стоял за дверью в день рождения младенца. Чувство было не таким уж сильным – он умел держать себя в руках, однако он беспокоился, отгоняя мысли о смерти и конце их счастливой жизни. Затем, после страшных ее криков, ему сказали, что все в порядке, и разрешили посмотреть на новорожденного. Эти переживания расширили его представление о мире и сделали его размышления о жизни более основательными. Его понимание того, что жизнь таит в себе трагедию, словно рисунок дерева, покрытый слоем лака, наполнилась особым смыслом. Маленький Фрэнк, а потом голубоглазая и златокудрая Лилиан на какое-то время завладели его воображением. Идея семейной жизни была очень важна. Так устроена жизнь, и домашний очаг по праву считается ее краеугольным камнем.

Существенные перемены, произошедшие за эти годы, не поддаются точному определению; они были постепенными, почти незаметными, как слабое колыхание воды. Но в конце концов они оказались значительными, принимая во внимание, с какой малости ему пришлось начинать. Его деловые связи ознаменовались близким знакомством с некоторыми влиятельными фигурами в постоянно развивающемся финансовом мире. В дни своей службы у Тая и на фондовой бирже ему представили множество важных людей: городских чиновников и представителей штата, которые «кое-что значили в политике», а также государственных чинов, иногда приезжавших в Филадельфию из Вашингтона для личных встреч с руководством «Дрексель и К°», «Кларк и К°» и даже «Тай и К°». Эти люди, как он узнал, обладали полезными сведениями о возможных законодательных или экономических реформах, несомненно, влиявших на стоимость акций или торговые перспективы. Однажды у Тая молодой клерк дернул его за рукав:

– Видишь того человека?

– Да.

– Это Муртаг, городской казначей. Могу сказать, что он играет только наверняка. Он распоряжается всеми деньгами городского бюджета, а отчитывается только за основной капитал. Проценты достаются ему.

Каупервуд понял, о чем речь. Все чиновники города и штата занимались спекуляциями. Они имели привычку размещать средства городского бюджета или штата у определенных банкиров и брокеров, назначая их уполномоченными или ответственными хранителями государственных фондов. Банки не платили проценты по этим средствам, проценты доставались лично чиновникам. Они ссужали деньги доверенным брокерам по секретному распоряжению чиновников, а те инвестировали государственные деньги в «бумаги с гарантированным доходом». Таким образом, сначала банки бесплатно пользовались деньгами, а затем то же самое делали брокеры: чиновники получали доход, а брокеры получали солидные комиссионные. В Филадельфии существовал круг политиков, к которому принадлежали мэр, некоторые члены городского совета, казначей, начальник полиции, распорядитель общественных работ и другие, действовавший по принципу «ты мне, я тебе». Сначала Каупервуд считал это довольно мелочным и бесчестным делом, но многие люди быстро богатели, и никому до этого не было дела. В газетах постоянно болтали о патриотизме и гражданской гордости, но там не было ни слова о махинациях. А люди, делавшие эти вещи, были влиятельными и уважаемыми.

Во многих банках Каупервуда считали весьма надежным посредником для размещения вексельных обязательств или выплат по облигациям. Он знал, куда можно обратиться, чтобы быстро получить деньги. С самого начала он завел правило держать под рукой двадцать тысяч долларов наличными, чтобы иметь возможность немедленно и без обсуждения браться за исполнение тех или иных предложений. Поэтому он часто мог сказать: «Разумеется, я могу это сделать», тогда как в противном случае, с учетом обстоятельств, это было бы невозможно. К нему обращались с запросами о проведении определенных сделок на фондовой бирже. У него не было своего места на бирже, и сначала он не рассматривал такую возможность, но потом приобрел место не только в Филадельфии, но и в Нью-Йорке. Некий Джозеф Циммерман, торговец мануфактурой, для которого Каупервуд разместил несколько выпусков векселей, предложил ему доверительное управление своими акциями трамвайных компаний, и это стало началом его возвращения на биржу.

Между тем в его семейной жизни наступали перемены, можно сказать, что она становилась более утонченной и одновременно более прочной. К примеру, миссис Каупервуд время от времени была вынуждена пересматривать свои отношения с некоторыми знакомыми, и он поступал так же. При жизни мистера Сэмпла круг ее общения состоял главным образом из мелких торговцев, весьма ограниченный. Некоторые прихожанки Первой пресвитерианской церкви, в которой она состояла, имели дружеские отношения с ней. С мистером Сэмплом она принимала приглашения на приходские чаепития и скромные вечеринки, делала скучные визиты к его и своим родственникам. Каупервуды, Уотермены и несколько других семей того же круга были видным исключением. Теперь все изменилось. Молодой Каупервуд не проявлял интереса к ее родственникам. Сэмплы, возмущенные ее вторым браком, тоже постепенно отделились от нее. Члены его собственной семьи были привязаны друг к другу и поддерживали взаимное благополучие. Однако он привлекал интерес некоторых действительно влиятельных людей. Он приглашал их в дом для светского общения, а не для деловых разговоров – ему не нравилась такая идея, – это были банкиры, инвесторы, настоящие или перспективные клиенты. На Скулкилле¹³, в Уиссахиконе¹⁴ и в других местах имелись знаменитые рестораны, куда можно было приезжать по воскресеньям. Они с миссис Каупервуд часто приезжали к миссис Сенека Дэвис, к судье Китчену, в дом знакомого адвоката Эндрю Шарплесса, в дом юриста Харпера Стеджера и к другим. Каупервуд обладал даром сердечного добродушия. Никто из этих мужчин и женщин не прозревал глубину его личности; он много размышлял, но и умело наслаждался жизнью.

Одним из его главных и наиболее искренних увлечений была живопись. Он восхищался природой, но – сам не зная почему – полагал, что можно составить наилучшее представление о ней через восприятие художника, так же как мы получаем представление о политике и законах от других людей. Миссис Каупервуд была бесконечно далека от этого, однако сопровождала его на художественные выставки, считая Фрэнка немного экстравагантным человеком. Поскольку он любил ее, то старался пробудить в ней духовный интерес к таким вещам, но она, как ни старалась, не могла по-настоящему понять или оценить произведение искусства.

Дети занимали большую часть ее времени. Впрочем, Каупервуд не беспокоился по этому поводу. Ее материнское рвение поражало его как нечто восхитительное и чрезвычайно достойное. В то же время ее спокойные манеры, нежная улыбка и внешняя отстраненность, проистекавшие главным образом от ощущения надежности своего положения, тоже привлекали его. Она так отличалась от него! Она относилась к своему второму браку точно так же, как к первому, – как к священному факту, исключавшему возможность душевной перестройки. В то же время сам он старался повсюду поспевать в мире, который, по крайней мере в финансовом отношении, находился в постоянном движении и был порой полон неслыханных перемен. Время от времени он начинал задумчиво поглядывать на Лилиан (не очень критично, так как любил ее), пытаясь понять ее личность и характер. Они были женаты уже более пяти лет, но что он знал о ней? Юношеская страсть многое не замечала, но теперь, когда она безраздельно принадлежала ему…

Медленно наступила и наконец была объявлена война между Севером и Югом и вызвала всеобщее возбуждение умов. Это было потрясающее время. Вскоре начались митинги, собрания, волнения и бунты: инцидент с телом Джона Брауна¹⁵, прибытие «великого общинника» Линкольна¹⁶ в Вашингтон через Филадельфию из Спрингфилда в штате Иллинойс, чтобы принести президентскую присягу, битва при Булл-Ран, битва при Виксбурге, битва при Геттисберге и так далее. Каупервуду было всего двадцать пять лет; хладнокровный и целеустремленный, он полагал, что агитация против рабства вполне сочетается с правами человека, но чрезвычайно опасна для коммерции. Он надеялся на победу Севера, однако она могла дорого обойтись ему самому и другим финансистам. Он был равнодушен к военной службе, считая ее глупостью для предприимчивого человека. Пусть это будет уделом для других; вокруг было много бедных и глуповатых людей, готовых подставлять себя под огонь; они были годны лишь на то, чтобы подчиняться и дать себя использовать как пушечное мясо. Собственную жизнь он считал священной ради семьи и своих личных интересов. Он помнил, как однажды увидел в одном из тихих переулков небольшой отряд вербовщиков в синих мундирах, с энтузиазмом маршировавших под бой барабанов и звуки флейты. Разумеется, идея заключалась в том, чтобы произвести впечатление на равнодушных и сомневающихся, заставить их забыть о собственной выгоде, о семье и доме, возбудить патриотизм. Он видел, как рабочий, который возвращался домой, помахивая обеденным котелком, вдруг остановился и прислушался к звукам музыки и как, когда отряд прошел мимо, пристроился в хвост с выражением то ли сомнения, то ли восторга во взгляде. Фрэнк спрашивал себя, что могло подвигнуть этого человека. Почему он так легко поддался? Ведь он же не собирался идти на вербовочный пункт. Человек этот, на лице которого были следы копоти и пота, на вид был литейщиком или машинистом лет двадцати пяти. Фрэнк смотрел, как маленький отряд исчезает за деревьями в конце улицы.

Ему было непонятно это всеобщее возбуждение воинственности. Казалось, люди не хотят слышать ничего, кроме барабанного боя и звуков флейты, не хотят видеть ничего, кроме солдат, которые тысячами уходили на фронт, водрузив на плечо холодную сталь ружей и штыков, и не интересуются ничем, кроме войны и слухов о войне. Без сомнения, это было завораживающее проявление чувств, но совершенно невыгодное. Он не понимал подобного самопожертвования. Если он уйдет на войну, его могут застрелить, и какой прок тогда будет от его благородных чувств? Лучше он будет управляться с текущими политическими, общественными и финансовыми делами. Бедный глупец, увязавшийся за вербовщиками, – нет, не глупец, не следует его так называть, – бедный замученный трудяга – пусть Бог смилуется над ним. Да смилуется Бог над всеми ними! Воистину они не ведают, что творят.

Однажды он видел Линкольна – высокого нелепого человека, худого, долговязого, но производившего внушительное впечатление. Это случилось промозглым утром в конце февраля, когда великий президент военной эпохи только что произнес свое торжественное обращение к народу о связующих узах, которые могут быть натянуты, но не разорваны¹⁷. Когда он выходил из Капитолия, этой знаменитой колыбели свободы, его лицо было грустным и задумчиво-спокойным. Каупервуд внимательно смотрел на него, окруженного высокопоставленными советниками, представителями местных властей, сыскными агентами и любопытными или сочувствующими зеваками. Глядя на грубо высеченное лицо Линкольна, он проникся величием и достоинством, исходившими от этого человека.

«Вот настоящий мужчина, – думал он. – Удивительная натура!» Поражал каждый жест Линкольна. Когда президент садился в экипаж, Фрэнк подумал: «Значит, вот каков этот Дровосек¹⁸, этот провинциальный адвокат. Что ж, в критический момент судьба избрала великого человека».

Еще много дней лицо Линкольна являлось его внутреннему взору, и во время войны его мысли часто обращались к этой необыкновенной фигуре. Казалось неоспоримым, что ему выпала удача увидеть одного из поистине великих людей. Дела войны и государственного управления были не для него, но он понимал, как важны порой бывают эти вещи.

Глава 11

Первая значительная финансовая возможность представилась Каупервуду во время войны, когда стало ясно, что боевые действия займут больше нескольких дней. Спрос на деньги в государстве, в городе и обществе в целом значительно вырос. В июле 1861 года конгресс утвердил заем в пятьдесят миллионов долларов, обеспеченный в течение двадцати лет облигациями с годовым доходом не более семи процентов, а штат утвердил заем на три миллиона долларов примерно с такими же процентами. Первый заем был размещен через финансистов в Бостоне, Нью-Йорке и Филадельфии, а второй – только среди филадельфийских банкиров. Каупервуд не принимал в этом участия, так как не обладал достаточными средствами. Он читал в газетах о собраниях людей, которых он знал лично или слышал о них, где «рассматривались способы помощи государству или штату», но он не входил в число этих людей. Однако его душа стремилась к этому. Он замечал, как часто одного поручительства богатого человека бывает достаточно для успеха. Ни денег, ни гарантийных обязательств, ни залога – одно лишь слово. Если ходили слухи, что за чем-то стоит «Дрексель и К°», «Джей Кук и К°» или «Гоулд и Фиск», то дело уже считалось надежным. Джей Кук, молодой человек из Филадельфии, совершил крупную ставку, взявшись за размещение филадельфийского займа вместе с «Дрексель и К°» и продавая его по номиналу. Общее мнение сводилось к тому, что облигации можно будет продать лишь по девяносто центов за доллар, но Кук не поверил этому. Он считал, что гордость и патриотизм гарантируют предложение займа мелким банкам и отдельным гражданам и что сумма подписки может даже перекрыть обязательства по выпуску. Его ожидания с блеском оправдались, а общественная репутация укрепилась. Каупервуд, разумеется, хотел бы сделать такую же ставку, но был слишком практичен для беспокойства о чем-либо, кроме фактов и условий, поставленных перед ним.

Удачная возможность появилась примерно через полгода, когда выяснилось, что штат испытывает значительную потребность в деньгах. Нужно было выполнить обязательства по снаряжению и выплатить жалованье в войсках. Необходимо было предпринять меры для обороны и пополнения запасов казначейства. В конце концов Законодательное собрание штата утвердило выпуск нового займа на двадцать три миллиона долларов. Были предположения о тех, кто будет заниматься размещением облигаций, – «Дрексель и К°» или «Джей Кук и К°». О других не было и речи.

Каупервуд обдумал эту ситуацию. Если бы ему удалось разместить небольшую часть этого огромного займа – разумеется, не целиком, поскольку он не обладал необходимыми связями, – он бы значительно укрепил свою брокерскую репутацию и в то же время заработал приличные деньги. Вопрос заключался в том, какую сумму он мог взять на себя. Кто будет покупать облигации? Банк отца? Возможно. «Уотермен и К°»? Вероятно, но немного. Судья Китчен? Совсем чуть-чуть. «Миллс-Дэвид Компани»? Да. Он думал о разных людях и учреждениях, которые по той или иной причине – личная дружба, хорошие отношения, благодарность за прошлые услуги – могут приобрести при его посредничестве часть семипроцентных облигаций. Затем он подытожил свои возможности и обнаружил, что после небольшой предварительной работы, скорее всего, может разместить миллион долларов, если личное влияние на местных политиков позволит выделить ему такую часть займа.

Наибольшие надежды он возлагал на Эдварда Мэлию Батлера, имевшего на первый взгляд незаметные, но влиятельные политические связи. Батлер был подрядчиком, принимал заказы на сооружение канализационных систем и водопроводных сетей, постройку фундаментов, укладку мостовых. Еще раньше, задолго до знакомства с Каупервудом, он по личной договоренности выполнял заказы на вывоз мусора. В то время в городе не было централизованной службы по уборке улиц, особенно на окраинах и в некоторых старых и бедных районах. Эдвард Батлер, бедный молодой ирландец, начинал с бесплатного сбора и вывоза пищевых отходов, которые он скармливал своим свиньям и рогатому скоту. Впоследствии он обнаружил, что некоторые люди готовы платить небольшие деньги за эту услугу. Потом один мелкий политик, его друг и член городского совета (они оба были католиками), увидел новый смысл в его занятии. Батлер мог стать официальным сборщиком мусора. Городской совет мог проголосовать за ежегодный подряд на эту услугу. Таким образом, Батлер получал возможность использовать больше телег для вывоза мусора, чем раньше, – десятки, если не сотни. Более того, никто другой не получал разрешения на эту работу. Тогда в городе были и другие сборщики мусора, но официальный контракт, помимо всего прочего, давал ему право покончить со всеми конкурентами. Некоторая часть выручки от этого прибыльного бизнеса выделялась для смягчения оскорбленных чувств оказавшихся за бортом. Еще кое-какие средства выделялись в виде ссуды во время выборов для определенных деятелей и организаций, но это уже не имело значения. Суммы все равно были небольшими. Так Батлер и Патрик Гэвин Комиски (тот самый член городского совета) вступили в негласные деловые отношения. Батлер перестал возить телеги с мусором. Для этой цели он нанял Джимми Шинана, сообразительного ирландского паренька, который стал его помощником, распорядителем, главным конюхом и счетоводом. Вскоре он стал зарабатывать от четырех до пяти тысяч долларов в год, в то время как раньше не дотягивал и до двух тысяч. Он переселился в кирпичный дом на южной окраине города и отдал своих детей в школу. Миссис Батлер перестала варить мыло и кормить свиней, и с тех пор дела Эдварда Батлера продвигались чрезвычайно хорошо.

Сначала он не умел читать и писать, но потом, конечно, научился тому и другому. Благодаря сотрудничеству с мистером Комиски он узнал, что существуют другие контракты: на прокладку канализации, водопровода и газопровода, на укладку мостовых и прочее. Кто мог сделать это лучше, чем Эдвард Батлер? Он познакомился со многими членами городского совета, встречался с ними в задних комнатах или салунах, на политических пикниках по субботам и воскресеньям, на предвыборных совещаниях и конференциях. Будучи получателем городских льгот, он способствовал благополучию города не только деньгами, но и советами. Со временем у него развилось тонкое политическое чутье: он с первого взгляда мог распознать успешного или перспективного человека. Поэтому многие его счетоводы, табельщики и управляющие становились членами городского совета и Законодательного собрания штата. Кандидаты, которых он продвигал на политических собраниях, часто оправдывали ожидания. Сначала он приобрел влияние в районном совете, потом в избирательном округе и, наконец, в городских отделениях партии – разумеется, республиканской, – пока его не стали считать главой местной партийной организации.

Загадочные силы работали на него в городском совете. Он получал важные контракты и всегда принимал участие в торгах. Мусорный бизнес теперь был пережитком прошлого. Его старший сын Оуэн был членом Законодательного собрания штата и деловым партнером. Его второй сын Кэллам был клерком в городском департаменте водоснабжения и тоже помогал отцу. Его старшая дочь Эйлин, пятнадцати лет от роду, училась в католической школе Св. Агаты в Джермантауне. Его вторая дочь и младший ребенок в семье, тринадцатилетняя Нора, посещала частную школу при местной католической общине. Семья Батлеров переехала из южной части Филадельфии на Джирард-авеню поближе к центру города, где уже зарождалась довольно оживленная светская жизнь. Они не принимали в ней участия, но у Эдварда Батлера, которому теперь было пятьдесят пять лет и состояние около полумиллиона долларов, имелось много друзей в политических и финансовых кругах. Из «ирландского выскочки» он превратился в солидного мужчину: загорелый, широкоплечий, с мощной грудью, сероглазый и седовласый, с лицом типичного ирландца, жизненный опыт которого сделал его мудрым, спокойным и невозмутимым. Несуразно большие руки и ступни свидетельствовали о временах, когда он не носил костюмы из лучших английских тканей и обувь из хорошей кожи, но в его манерах не было ничего мужицкого, скорее наоборот. Несмотря на акцент, его голос был приятным, негромким и убедительным.

Он был одним из первых, кто заинтересовался развитием трамвайной линии, и, как Каупервуд и многие другие, пришел к выводу, что это великое дело. Доказательством тому служила прибыль от купленных на бирже ценных бумаг. Ему приходилось вести дела с разными брокерами, так как он не успел принять участие в первоначальном формировании корпоративного капитала. Он намеревался приобрести как можно больше акций трамвайных компаний, но больше всего ему хотелось установить контроль над одной или двумя линиями. В связи с этим намерением он искал надежного, честного и способного молодого человека, который бы работал под его руководством и делал то, что ему говорят. Затем он узнал о Каупервуде и пригласил его к себе домой.

Каупервуд не замедлил принять приглашение, так как знал о Батлере, знал о его карьере, его связях и влиянии. Он явился в дом Батлера морозным, ясным февральским утром. Впоследствии он вспоминал, как выглядела улица: широкие тротуары, вымощенные кирпичом, проезжая часть со щебеночным покрытием, присыпанная легким снежком и обсаженная молодыми, чахлыми, голыми деревцами, фонарные столбы. Дом Батлера не был новым – он купил его и сделал ремонт, но представлял собой примечательный образец архитектуры того времени. Длиной в пятьдесят футов и высотой в четыре этажа, он был облицован серым гранитом, а к парадной двери вели четыре белокаменные ступени. Арочные окна с наличниками из такого же белого камня. За кружевными занавесками виднелась мебель с красной плюшевой обивкой, создававшая ощущение тепла на фоне холода и снега снаружи. Дверь открыла опрятная горничная-ирландка; он вручил ей визитную карточку и был приглашен войти.

– Мистер Батлер дома?

– Не уверена, сэр. Я спрошу; возможно, он вышел.

Спустя недолгое время его попросили подняться наверх, где он обнаружил Батлера в комнате, напоминавшей контору. Там были стол и стул, немного кожаной мебели и книжный шкаф, но обстановка не оставляла впечатления полноты или гармонии, как в гостиной или в рабочем кабинете. На стене висело несколько картин: на редкость унылый, темный пейзаж, писанный маслом, невыразительная сцена с розоватой баржей и буро-зеленой водой канала, а также неплохие дагерротипы друзей и родственников. Каупервуд обратил внимание на портреты двух девушек: одна с рыжевато-золотистыми, другая с каштановыми и, казалось, шелковистыми волосами. Красивый серебристый эффект дагерротипов был тонирован вручную. Это были красивые, пышущие здоровьем девушки с явно кельтской внешностью; они улыбались, склонив головки друг к другу, и смотрели прямо на зрителя. Он мимолетно восхитился ими и решил, что это, наверное, дочери Батлера.

– Мистер Каупервуд? – осведомился Батлер, тщательно выговаривая фамилию с особым ударением на гласных звуках. Он производил впечатление неторопливого, серьезного и спокойного человека. Каупервуд отметил, что он здоров и крепок телом, как старое дерево, кожа рук задубела от ветра и дождя. Кожа на лице была туго натянута – ни намека на мягкость или дряблость.

– Собственной персоной.

– Я собирался обсудить с вами кое-какие вопросы насчет акций (слово «акции» прозвучало как «акцизы») и решил, что лучше вы придете ко мне, чем посетить вашу контору. Здесь более непринужденная обстановка, и кроме того, я уже не так молод.

В его глазах промелькнул озорной огонек, и Каупервуд улыбнулся.

– Надеюсь, я смогу быть вам полезен, – искренне отозвался он.

– В настоящий момент меня интересуют акции некоторых трамвайных компаний, но к этому можно перейти позже. Не хотите чего-нибудь выпить? Сегодня холодное утро.

– Спасибо, но я никогда не пью.

– Никогда? Трудное решение, если речь идет о виски. Впрочем, не важно; это хорошее правило. Мои мальчики не прикасаются к спиртному, чему я только рад. Так вот, меня интересует покупка некоторых акций на бирже, но сказать по правде, я больше заинтересован в умном молодом человеке вроде вас, с которым я мог бы сработаться. Как известно, в нашем мире одно влечет за собой другое, – уклончиво произнес он, но с откровенным интересом взглянул на гостя.

– Именно так, – ответил Каупервуд, глядя дружелюбно.

– Ну так вот. – Батлер ненадолго задумался, отчасти всерьез, отчасти напоказ. – Есть кое-что, что сообразительный молодой человек мог бы сделать для меня на рынке, если бы имел такую склонность. У меня есть два собственных смышленых паренька, но я не хочу, чтобы они становились биржевыми игроками, а если бы и захотел, то не знаю, согласились бы они или смогли бы это сделать. Впрочем, речь не идет о биржевых играх. Я чрезвычайно занятой человек и, как уже говорил, не так легок на подъем, как в былые времена. Но если бы у меня был подходящий юноша, – кстати, не волнуйтесь, я заглянул в ваш послужной список, – он мог бы заняться кое-какими мелочами – займами, капиталовложениями, которые могли бы принести некоторую пользу каждому из нас. Иногда молодые люди обращаются ко мне за тем или иным советом; у них есть небольшой капитал для инвестиций, поэтому…

Он выдержал драматическую паузу и уставился в окно, прекрасно понимая, что Каупервуд весьма заинтересован и что разговоры о связях и политическом влиянии могут только подогреть его аппетит. Батлер хотел, чтобы он ясно понял, что в основе дела находится преданность – сочетание верности, тактичности, скрытности и деликатности.

– Ну что же, если вы видели мой послужной список… – произнес Каупервуд со своей мимолетной улыбкой и оставил фразу висеть в воздухе.

Батлер ощутил силу этого аргумента, как и личности, стоявшей за ним. Ему понравились выдержка и уравновешенность молодого человека. Многие люди уже говорили с ним о Каупервуде (теперь его компания называлась «Каупервуд и К°», но она была абсолютно фиктивной). Батлер задал ему несколько вопросов о бирже, о состоянии рынка, о его мнении насчет линий конного трамвая. В конце концов он обрисовал свой план выкупа акций двух линий – Девятой–Десятой и Пятнадцатой–Шестнадцатой: по возможности не привлекать внимания. Выкуп нужно было производить постепенно, частично на бирже, частично у частных лиц. Он не сказал Каупервуду, что надеется оказать некоторое давление на законодателей для получения права на продолжение линий за пределы нынешних конечных остановок, чтобы со временем, когда возникнет потребность в расширении трамвайной сети, подрядчики обратились бы к нему или к его сыновьям, которые станут держателями крупных пакетов акций. Это был дальновидный план, который подразумевал, что в конце концов линии достанутся ему самому или его сыновьям.

– Мистер Батлер, я рад сотрудничать с вами в любом деле, какое вам будет угодно предложить, – заметил Каупервуд. – Не могу сказать, что сейчас я активно развиваю свой бизнес; в основном это планы и намерения. Но у меня есть хорошие связи и членство на биржах в Нью-Йорке и Филадельфии. Те, кто имел дело со мной, в целом остались довольны результатом.

– Мне кое-что известно о вашей работе, – благоразумно повторил Батлер.

– Замечательно, в таком случае, если у вас будет поручение, вы можете зайти в мою контору, написать мне, либо я сам приду к вам. Я дам вам свой тайный шифр, так что наша переписка останется строго конфиденциальной.

– Хорошо, не будем больше об этом. Через несколько дней у меня появится кое-что для вас. Когда это произойдет, вы сможете обратиться в мой банк за необходимой суммой.

Он встал и посмотрел на улицу; Каупервуд тоже поднялся.

– Прекрасный денек, не правда ли?

– Безусловно.

– Уверен, скоро мы ближе познакомимся друг с другом.

Он протянул руку:

– Надеюсь на это.

Батлер проводил Каупервуда до двери. Когда он ее распахнул, с улицы влетела юная голубоглазая девушка с раскрасневшимися щеками в алой пелерине с капюшоном, наброшенным на рыжевато-золотистые волосы.

– Ох, папа, я чуть не сшибла тебя с ног!

Она наградила отца, а заодно и Каупервуда широкой лучезарной улыбкой пунцово-красных губ, показав мелкие блестящие зубы.

– Ты рано вернулась. Кажется, ты говорила, что останешься до вечера?

– Я собиралась, но потом передумала.

Она прошла мимо, энергично размахивая руками.

– Ну вот, – продолжал Батлер, когда она ушла. – У нас остается еще день-другой. Всего хорошего.

– Всего доброго.

Каупервуд, согретый перспективой финансового благополучия, спустился с крыльца, но вдруг вспомнил мимолетное видение беззаботной юности, явившейся в образе румяной девушки. Что за живое, здоровое, энергичное существо! В ее голосе звучали звонкие нотки беззаботного подростка пятнадцати-шестнадцати лет. Счастливая находка для какого-нибудь молодого человека. Несомненно, отец сделает его богачом или посодействует его успеху.

Глава 12

Теперь, спустя полтора года, когда Каупервуд размышлял о влиянии, которое позволит ему заполучить часть военных облигаций штата Пенсильвания, он обратился к Эдварду Мэлии Батлеру. Может быть, Батлер захочет приобрести немного облигаций или поможет с их размещением. Он проникся большим доверием к Каупервуду и теперь значился в его учетных книгах как перспективный покупатель больших пакетов акций. Сам Каупервуд тоже привязался к этому большому невозмутимому ирландцу. Ему нравилась его история. Он познакомился с миссис Батлер, довольно полной, флегматичной ирландкой, которая жила в мире здравого смысла, не обращая внимания на показуху, и которой до сих пор нравилось ходить на кухню и руководить готовкой. Он познакомился с Оуэном и Кэлламом Батлерами и девушками Эйлин и Норой. Эйлин была та, что ворвалась в дом во время его первого визита к Батлеру.

На каминной решетке в импровизированной конторе Батлера уютно пылали дрова, когда Каупервуд пришел к нему. Приближалась весна, но вечера были прохладными. Батлер предложил Каупервуду одно из больших кожаных кресел перед камином и выслушал его доклад о намерениях.

– Не так-то это все просто, – заметил он в конце. – Вам об этом должно быть известно больше, чем мне. Я же не финансист, понимаете? – И он смущенно улыбнулся.

– Это вопрос влияния и протекции, – сказал Каупервуд. – «Дрексель и К°» и «Кук и К°» имеют связи в Гаррисберге¹⁹. На страже их интересов там стоят нужные люди – генеральный прокурор и казначей штата. Если я сделаю заявку и дам понять, что желаю разместить заем, это не поможет мне получить его. Другие уже пытались. Я должен иметь влиятельных друзей. Вы знаете, каково это.

– Такие вещи делаются достаточно просто, если знать, к кому нужно обратиться, – сказал Батлер. – Джимми Оливер, который должен кое-что знать об этом.

Джимми Оливер был предыдущим генеральным прокурором и по совместительству бескорыстным советником мистера Батлера. Весьма кстати он был еще и близким другом казначея штата.

– Какую часть займа вы хотите получить?

– Пять миллионов.

– Пять миллионов! – Батлер резко выпрямился. – Дружище, о чем вы толкуете? Это действительно большие деньги. Как вы собираетесь разместить их?

– Я собираюсь сделать заявку на пять миллионов, – мягко заверил Каупервуд. – На самом деле я хочу получить миллион, но мне нужен престиж, подтвержденный одобренной заявкой на пять миллионов. Это послужит моей репутации на бирже.

Батлер с некоторым облегчением опустился в кресле.

– Пять миллионов! Престиж! Но вам нужен миллион. Ладно, это другое дело и в общем-то недурная идея. Мы сможем получить такую сумму.

Он почесал подбородок и уставился на огонь в камине.

Когда в тот вечер Каупервуд выходил из дома, он был уверен в том, что Батлер не подведет его и приведет в движение необходимые шестеренки. Поэтому он не удивился (и точно понял, что происходит), когда через несколько дней его представили городскому казначею Джулиану Боду, который обещал познакомить его с казначеем штата Ван Нострандом и гарантировать, что его заявки будут приняты к рассмотрению.

– Разумеется, вы понимаете, каким влиянием обладает банковское сообщество, – обратился он к Каупервуду в присутствии Батлера, так как совещание происходило в его доме. – Вам известно, кто они такие. Они не желают постороннего вмешательства в этот заем. Я говорил с Томасом Рилайном, который представляет их интересы, – имелся в виду Гаррисберг, столица штата, – и он сказал, что это недопустимо. После получения займа у вас могут возникнуть неприятности в Филадельфии; как вы понимаете, у этих людей есть широкие возможности. Вы уверены, что знаете, где разместить облигации?

– Да, уверен, – ответил Каупервуд.

– Тогда, по-моему, лучше вообще ничего не говорить. Просто подайте заявку. Ван Ностранд утвердит ее с одобрения губернатора. Думаю, мы сможем уладить дела с губернатором. Вероятно, после утверждения они захотят лично побеседовать с вами, но это уже ваша забота.

Каупервуд улыбнулся своей непроницаемой улыбкой. В финансовом мире много тайных входов и выходов. Это была бесконечная сеть подземных ходов, по которым перемещались влиятельные лица. Немного проворства и сообразительности, немного удачи и благоприятных возможностей – иногда этого бывает достаточно. Так и он благодаря одному лишь стремлению двигаться дальше собирался наладить связи с казначеем и губернатором штата. Они лично рассмотрят его дело только потому, что он настойчиво добивался этого – не больше и не меньше. Другие люди, более влиятельные, чем он, имели точно такое же право на получение доли от займа, но они ее не получат. Хладнокровие, агрессивность и новые идеи – как много это значит, когда человеку улыбается удача!

Он ушел с мыслью о том, как удивятся в «Дрексель и К°» и «Кук и К°», когда увидят в нем конкурента. В своем доме, в маленькой комнате на втором этаже рядом со спальней, где Каупервуд устроил рабочий кабинет со столом, сейфом и кожаным стулом, он оценил свои ресурсы. Нужно было продумать еще много вещей. Он заново просмотрел список людей, с которыми он встречался и на которых мог рассчитывать во время подписки. Насколько он мог судить, размещение миллиона долларов было гарантировано. Он рассчитывал получить два процента от общей суммы сделки, или двадцать тысяч долларов. Если это случится, он собирался купить дом на Джирард-авеню за домом Батлеров, купить земельный участок и построить новый дом, даже если для этого понадобится заложить прежний дом и имущество. Его отец был преуспевающим человеком. Если отец захочет построить дом рядом, они заживут бок о бок. Его собственный бизнес, помимо текущей сделки, в этом году принес ему десять тысяч долларов. Его инвестиции в трамвайные линии, составлявшие пятьдесят тысяч долларов, приносили шесть процентов годовых. Собственность его жены: дом, правительственные облигации и кое-какая недвижимость в Западной Филадельфии – достигала сорока тысяч долларов. Они были богаты, но он собирался стать еще богаче. Сейчас нужно было лишь сохранять спокойствие. Если он добьется успеха с размещением займа, то сможет повторить эту операцию более масштабно. Будут и новые выпуски облигаций.

Через некоторое время он выключил свет и отправился в будуар своей жены, которая мирно спала. Дети и сиделка находились в соседней комнате.

– Ну вот, Лилиан, – сказал он, когда она проснулась и повернулась к нему, – думаю, я наконец организовал сделку с облигациями, о которой тебе рассказывал. Мне нужно будет разместить миллион долларов, а это значит, что мы получим двадцать тысяч. Если все пройдет удачно, мы построим дом на Джирард-авеню. У этой улицы большое будущее, и колледж совсем рядом.

– Это будет замечательно, правда, Фрэнк? – Она погладила его руку, когда он уселся на краю кровати, но в ее голосе прозвучало легкое сомнение.

– Теперь нам надо быть внимательнее к Батлерам. Он был весьма обходителен со мной и может принести пользу в будущем, я это вижу. Он попросил меня когда-нибудь привести тебя с собой, и мы это сделаем. Будь мила с его женой. Если он захочет, то может многое сделать для меня. Кстати, у него есть две дочери, и нам придется пригласить их в гости.

– Мы пригласим их на обед, – с готовностью согласилась она. – А я заеду к ним и приглашу миссис Батлер покататься, если она захочет, или она покатает меня.

Она уже усвоила, что Батлеры – по крайней мере младшее поколение – склонны к показной роскоши, болезненно относятся к своему происхождению и что деньги, по их мнению, искупают все прочие недостатки.

– Батлер – очень респектабельный человек, – однажды сказал он ей. – Но миссис Батлер… В общем, она немного простодушна. Впрочем, она замечательная женщина, благожелательная и добросердечная.

Каупервуд также предупредил жену, чтобы она не забывала об Эйлин и Норе, потому что старшие Батлеры очень гордились своими дочерями.

Миссис Каупервуд в то время было тридцать два года, а Каупервуду – двадцать семь. Роды и уход за двумя детьми несколько изменили ее внешность. Она во многом утратила прежнюю обаятельную мягкость. Ее щеки запали, а кожа на скулах туго натянулась, как у многих женщин на картинах Россетти и Берн-Джонса²⁰. Здоровье ее тоже было не таким прочным, как раньше; заботы о детях и хронический гастрит привели к заметному похуданию. Ее нервная система немного расстроилась, и она страдала от приступов депрессии. Каупервуд обратил на это внимание. Он старался быть деликатным и внимательным, его склад ума был достаточно практичным, чтобы понимать, что в будущем у него на руках окажется больная жена. Сочувствие и привязанность – великие вещи, но желание и обаяние должны выдерживать испытание временем, иначе человек с грустью осознает их утрату. Теперь Каупервуд часто замечал юных девушек, которые были вполне в его вкусе, были веселы и полны сил. Конечно, было разумно, желательно и практично придерживаться добродетелей, заложенных в общественной морали, но если у вас больная жена… Так или иначе, обязан ли мужчина иметь только одну жену? Обязан ли он вообще не смотреть на других женщин? А если ему кто-то придется по сердцу? В промежутках между трудами он размышлял над подобными вещами и пришел к выводу, что в этом нет ничего особенного. Если не быть разоблаченным, то все в порядке. Нужно соблюдать осторожность. Сегодня вечером, сидя на кровати рядом с женой, он снова задумался об этом, ибо недавно слышал, как Эйлин Батлер играла на пианино и пела, когда он проходил мимо гостиной. Она была похожа на яркую птицу, пышущую здоровьем и энтузиазмом, воплощенная юность.

«Как странно устроен мир», – подумал он. Но ни с кем не собирался делиться своими мыслями.

Вопрос о займе разрешился любопытным компромиссом. Хотя эта сделка принесла ему двадцать тысяч долларов, даже более того, и привлекла к нему внимание финансовых кругов Филадельфии и штата Пенсильвания, он не смог распорядиться подпиской на облигации так, как рассчитывал. Казначей штата встретился с ним в конторе одного знаменитого местного юриста, где он работал, когда приезжал в город. Как и следовало ожидать, он был очень любезен с Каупервудом. Он объяснил, как ведутся дела в Гаррисберге. Крупные финансисты изыскивали средства для подписной кампании. У них есть свои лоббисты в Законодательном собрании и сенате штата. Губернатор и казначей имели некоторую свободу действий, но им приходилось учитывать другие факторы: престиж, дружеские отношения, влияние в обществе, политические амбиции и так далее. Люди с большим капиталом могли формировать замкнутую корпорацию, что само по себе было несправедливо, но в конце концов именно они были законными поручителями для крупных денежных займов. Правительству штата приходилось поддерживать хорошие отношения с ними, особенно в столь неспокойные времена. Убедившись, что мистер Каупервуд способен успешно разместить миллион долларов, который он надеялся получить, было бы вполне справедливо утвердить его заявку, но у мистера Ван Ностранда имелось встречное предложение. Согласится ли мистер Каупервуд в том случае, если его запрос будет утвержден, передать его на рассмотрение группе финансистов, которые сейчас занимаются размещением основной части займа, – за вознаграждение, равное тому, которое он ожидает получить? Таково желание некоторых людей. Противостоять им было бы опасно. Их абсолютно устраивает, чтобы он предъявил заявку на пять миллионов долларов и получил свой престиж; утверждение суммы в миллион долларов и престиж от этой сделки – тоже неплохой результат, но они хотят разместить двадцать три миллиона долларов одним лотом. Так будет лучше. Ему не нужно предавать огласке факт отзыва своей заявки. Они будут довольны той известностью, которая ему достанется за смелое предприятие. В то же время он может стать дурным примером, за которым последуют другие, если в узких кругах станет известно, что он был вынужден отказаться от заявки, тогда и другие воздержатся последовать ему. Кроме того, в случае отказа они могут доставить ему неприятности. Его ссуды будут предъявлены к оплате, банки будут менее дружелюбны к нему. Его доверители отвернутся от него.

Каупервуд понял суть предложения и согласился. Он поверг на колени стольких великих и могучих мира сего, и это кое-чего стоило. Итак, теперь они узнали о нем! Они увидели, на что он способен! Очень хорошо. Он возьмет деньги – двадцать тысяч долларов или около того – и отступит. Казначей был чрезвычайно доволен – для него это был выход из щекотливой ситуации.

– Очень рад познакомиться с вами, – сказал он. – Хорошо, что мы встретились. Я загляну к вам, когда в следующий раз буду в городе. Мы можем позавтракать и побеседовать.

По какой-то неясной причине казначей штата понимал, что мистер Каупервуд был человеком, который поможет ему заработать. Его взгляд был проницательным, а выражение лица внимательным, но неопределенным. Казначей рассказал о нем губернатору и сослуживцам.

Итак, ставки были сделаны. После частных переговоров и встреч с сотрудниками «Дрексель и К°» Каупервуд получил двадцать тысяч долларов и передал им свою долю. Теперь время от времени в его офисе появлялись новые лица, в том числе Ван Ностранд и Терренс Рилэйн, представлявший некие политические силы Гаррисберга. В один прекрасный день он был представлен губернатору за обедом. Его имя упоминалось в газетах, и его престиж рос на глазах.

Каупервуд немедленно приступил к планированию нового дома вместе с молодым Элсуортом. На этот раз он собирался построить что-то необычное, о чем сообщил Лилиан. Им предстояли светские приемы, гораздо более значительные, чем раньше. Норт-Фронт-стрит становилась слишком скучной. Каупервуд выставил дом на продажу, посоветовался с отцом и выяснил, что тот тоже хочет переехать на новое место. Благополучие сына способствовало кредитной благонадежности отца. Директора банка стали гораздо любезнее относиться к старику. В следующем году президент Кугель собирался отойти от дел. Благодаря финансовым успехам сына и своей долгой службе отец был главным кандидатом на эту должность. Фрэнк был крупным заемщиком в банке отца, но в то же время и крупным вкладчиком. Его связь с Эдвардом Батлером была хорошо известна и имела важное значение. Он направлял в отцовский банк некоторые счета, которые в противном случае не имели бы гарантии. Городской казначей интересовался этим вопросом точно так же, как и казначей штата. В качестве президента Каупервуд-старший должен был получать двадцать тысяч долларов в год, и в этом была немалая заслуга сына. Теперь обе семьи состояли в наилучших отношениях. Анна, которой исполнился двадцать один год, и Эдвард с Джозефом часто ночевали в доме Фрэнка. Лилиан почти ежедневно наносила визиты его матери. Там обменивались семейными сплетнями, и было решено, что они заживут рядом. Поэтому Каупервуд-старший купил земельный участок в пятьдесят футов рядом с тридцатипятифутовым участком сына, и они вместе приступили к строительству двух красивых, просторных домов, которые планировали соединить крытой галереей или перголой, остекленной в зимнее время.

Для строительства был выбран зеленый гранит, самый популярный местный камень, и мистер Элсуорт пообещал обработать его самым приятным на вид образом. Каупервуд-старший решил, что может потратить семьдесят пять тысяч долларов (его состояние к тому времени достигало двухсот пятидесяти тысяч), а Фрэнк решил рискнуть суммой в пятьдесят тысяч долларов, убедившись, что может собрать деньги под закладную. В то же время он собирался перенести свою контору южнее по Третьей улице, в собственное здание. Он знал о предстоящих торгах старинного здания в двадцать пять футов длиной, фасад которого можно было отреставрировать темным песчаником для придания ему внушительного вида. Он представил себе великолепный дом с огромными стеклянными витринами, за которыми видна дубовая мебель, и надписью над дверью или сбоку от нее, выведенную бронзовыми буквами: «Каупервуд и К°». Смутно, но уверенно, словно кудрявое облачко на горизонте, он предвидел свой будущий успех. Он будет богатым – очень, очень богатым.

Глава 13

Пока Каупервуд занимался строительством своего будущего, великая освободительная война неуклонно близилась к завершению. Настал октябрь 1864 года. Захват Мобила и «Битва в Глуши»²¹ стали недавними воспоминаниями. Грант стоял перед Питерсбергом, а Роберт Ли, командовавший войсками Юга, совершал последнюю, блистательную, но безнадежную демонстрацию своих военных и стратегических способностей. Иногда, к примеру, во время долгого и тоскливого периода, когда страна ожидала падения Виксберга, ибо армия Потомака брала верх, когда Ли вторгся в Пенсильванию, ценные бумаги падали на бирже и условия для торговли в целом значительно ухудшались. В такие моменты вся коммерческая жилка Каупервуда напрягалась, и ему ежечасно приходилось следить, чтобы его состояние не было сокрушено нежданными неприятными новостями.

Вместе с тем его личное отношение к войне, не считая патриотического настроя на сохранение союза, заключалось в том, что она была затратным и опустошительным мероприятием. Ему хватало проницательности и национальной гордости понимать, что союз северных и южных штатов, раскинувшийся на необъятных просторах от Атлантического до Тихого океана и от заснеженной Канады до Мексиканского залива, был оправдан и полезен. Рожденный в 1837 году, он был свидетелем развития и распространения нации (не считая Аляски) в тех границах, которыми она теперь обладала. В его ранней юности покупка Флориды у Испании расширила эти границы; после несправедливой войны 1848 года Мексика уступила Техас и территории к западу от него. Пограничные споры между Англией и США на далеком северо-западе в конце концов были разрешены. Факты эти имели большое значение для человека с широкими взглядами на финансовые проблемы общества, это давало ему понимание безграничных коммерческих возможностей, потенциально существовавших в такой огромной стране. Он не был финансовым авантюристом, которые во всем усматривают возможность для быстрой прибыли от любого неисследованного ручейка или уголка прерии, но само пространство страны подразумевало широкие перспективы, которые, как он надеялся, остаются неизведанными. Территория между двумя океанами, покрывавшая несколько климатических зон, обладала возможностями, которые она не сохранила бы в случае утраты южных штатов.

В то же время освобождение чернокожих не было для него важной проблемой. Он с детства наблюдал за представителями этой расы с большим интересом и отмечал достоинства и недостатки, которые ему казались врожденными и которые, как он полагал, определяют их жизнь.

К примеру, он был вовсе не уверен, что чернокожие заслуживают больше, чем имеют. В любом случае это потребует долгой борьбы, и вряд ли будущие поколения будут свидетелями ее завершения. Он не имел особых разногласий с теорией освобождения от рабства, но и не видел особой причины, почему южане не должны энергично протестовать против уничтожения их собственности и крушения общественной системы. Очень плохо, что с чернокожими рабами иногда обращались чрезмерно жестоко. Он полагал, что это положение нужно как-то исправить, но, помимо этого, он не видел прочной этической основы в притязаниях освободителей. Насколько он понимал, подавляющее большинство мужчин и женщин находились почти в таком же зависимом положении, хотя конституция была на их стороне. Это было духовное рабство слабых духом и телом. Он с интересом изучил высказывания таких людей, как Саммер, Гаррисон, Филипс и Бичер, и убедился, что эта проблема для него не важна. Он не испытывал желания стать солдатом или офицером и не обладал полемическим даром. По складу ума он был не склонен к спорам и дискуссиям даже в финансовой области. Братоубийственная война никак не могла ему помочь. По его мнению, она серьезно замедлила коммерческое и финансовое развитие страны, и оставалось надеяться, что она скоро закончится. Он не принадлежал к тем, кто горько жаловался на непомерные военные налоги, хотя и знал, что они стали для многих тяжким испытанием. Некоторые истории о смертях и несчастьях глубоко трогали его, но они принадлежали к непостижимым прихотям судьбы и не могли быть исправлены с его участием. День за днем он шел своей дорогой, наблюдая за прибытием и отбытием войск. Он видел отряды грязных, растрепанных, изможденных и потерявших здоровье мужчин, возвращавшихся из госпиталей и с полей сражений, но он мог лишь пожалеть их. Война была не для него. Он не принимал в ней участия и был убежден, что обрадуется ее окончанию – не только как патриот, но и как финансист. Война была разрушительной, трагичной, никчемной.

Месяцы проходили один за другим. Прошли местные выборы, и появились новый мэр, новый городской казначей и налоговый инспектор, но влияние Эдварда Мэлии Батлера как будто оставалось прежним. Батлеры и Каупервуды стали дружить семьями. Миссис Батлер нравилась Лилиан, хотя они исповедовали разную веру. Они катались вместе в экипаже и ходили по магазинам, хотя Лилиан немного стыдилась старшей приятельницы из-за ее бедного словаря, ирландского акцента и плебейских вкусов, как будто сами Уиггины не были такими же плебеями. С другой стороны, она была вынуждена признать, что пожилая дама отличалась благодушием и добросердечностью. Она любила дарить подарки, так как была не стеснена в средствах, и осыпала ими Лилиан, детей и всех остальных. «Вы должны приехать и отобедать с нами», – говорила она, поскольку Батлеры наконец завели привычку поздних обедов, или: «Завтра вы должны обязательно прокатиться со мной».

Еще она говорила: «Эйлин, благослови ее Бог, такая чудная девушка» или «Наша милая Нора сегодня что-то занемогла».

Но Эйлин с ее апломбом, задорным нравом, тщеславием и стремлением привлекать к себе внимание раздражала и иногда возмущала миссис Каупервуд. Ей исполнилось восемнадцать лет, и ее фигура была неуловимо соблазнительной. Ее манера держаться была ребячливой, а иногда вульгарной, и, несмотря на воспитание в монастырской школе, она имела склонность преступать правила. Но в ее голубых глазах проглядывала деликатность, трогательная и человечная.

Женская школа Св. Агаты в Джермантауне и церковь Св. Тимофея были выбраны ее родителями, желавшими, чтобы она получила хорошее католическое образование. Эйлин многое узнала о догматах и особенностях католического ритуала, но все равно не понимала их. Церковь с высокими, тускло поблескивавшими окнами и большим белым алтарем, по обе стороны которого стояли статуи св. Иосифа и Девы Марии в синих одеяниях с золотыми звездами, нимбами над головами и скипетрами в руках, производила на нее глубокое впечатление. Как и в любой католической церкви, там царила атмосфера утешительного покоя. Во время торжественной мессы на алтаре горело не менее полусотни свечей; священники и служки в богатых одеждах с кружевной отделкой выглядели величественно, а искусно расшитые и переливавшиеся яркими цветами ризы и палии, покровы и орари захватывали ее воображение и приковывали взор. Можно сказать, что в глубине ее существа всегда присутствовало ощущение величия, любовь к ярким краскам и «любовь к любви». С ранних лет она чувствовала себя женщиной. Она не испытывала тяги к педантичности или достоверности знания; это редко бывает свойственно людям с врожденной чувственностью. Такая чувственность купается в солнечном свете и ярких красках, упивается красотой и величием и не идет дальше этого. Педантичность не может быть обязательным качеством, если не считать людей с собственническими наклонностями, у которых она проявляется как желание обладать предметами и другими людьми. Подлинная чувственность недоступна активным и педантичным натурам.

Необходимо пояснить эти утверждения, поскольку они относятся к Эйлин. Было бы несправедливо говорить, что в то время она была определенно чувственной девушкой. Ее чувственность была еще недоразвитой, ведь любому урожаю необходимо время для созревания. Исповедальня, погруженная в сумрак по вечерам в пятницу и субботу, когда церковь была освещена лишь несколькими лампадами, а священник шептал о покаянии, епитимьях и отпущении грехов через узкую решетку, доставляла ей смутное удовольствие. Она не боялась своих грехов. Ад, описываемый в цветистых выражениях, тоже не пугал ее. Видения посмертных мук не имели власти над ее совестью. Пожилые мужчины и женщины, ковылявшие в церковь и склонявшиеся в молитве, бормочущие над четками, интересовали ее точно так же, как панель с деревянными барельефами, изображавшими крестный путь Христа. Ей нравилось исповедоваться, особенно в возрасте от четырнадцати до пятнадцати лет, и слушать голос священника, увещевавшего ее: «Ну, ну, мое дорогое дитя…» Один пожилой священник, французский падре, приходивший в школу выслушивать исповеди, нравился ей своей добротой и учтивостью. Его отпущение грехов и благословение казались более искренними, чем ее молитвы, которые она произносила, не вникая в суть. Потом был отец Дэвид, молодой священник из церкви Св. Тимофея, – крепкий и румяный, с кудрявыми черными волосами надо лбом и щегольской манерой носить шляпу, проходивший между скамьями по воскресеньям и окроплявший паству святой водой широкими, уверенными взмахами руки, поражавшими ее воображение. Он тоже выслушивал исповеди, и время от времени ей нравилось шептать ему свои странные мысли и гадать, что он на самом деле думает об этом. Как ни пыталась, она не могла воспринимать его как духовное лицо. Он был слишком молод, слишком похож на мирянина. Было нечто едва ли не злонамеренное, провокационное в том, с каким восторгом она рассказывала ему о себе, а потом уходила с наигранно-скромным и покаянным видом.

В школе Св. Агаты ее считали довольно трудной воспитанницей. Благочестивые сестры быстро убедились, что она была слишком энергична и жизнерадостна, чтобы без усилий добиться ее послушного поведения.

– Эта мисс Батлер – очень бойкая девочка, и если ты не будешь особенно тактичной, она может доставить массу неприятностей, – однажды заметила настоятельница сестра Констанция, обращаясь к сестре Семпронии, наставнице Эйлин. – Можно задабривать ее маленькими уступками; так будет легче поладить с ней.

Поэтому сестра Семпрония старалась выяснить, чем больше всего интересуется Эйлин, чтобы ее задабривать. Это оказалось нелегко, Эйлин прекрасно понимала высокое положение своего отца и тщеславно гордилась своим превосходством. Время от времени она желала поехать домой; или она хотела, чтобы ей разрешили носить четки старшей сестры с большими бусинами и подвеской в виде креста из черного дерева с серебряным Христом, а это считалось большой привилегией. Эти и другие вознаграждения, такие как прогулки по субботам, разрешение приносить цветы, носить нарядные платья и украшения, разрешались ей за тихое поведение на уроках, тихий голос и походку – насколько это было в ее силах, за обещание не прокрадываться в комнаты других девушек после того, как гасили свет, не выказывать нежных чувств к той или иной доброжелательной сестре-наставнице. Ей нравились музыка и занятия живописью, хотя она не имела таланта; книги и романы интересовали ее, но она не могла достать их. Всем остальным: грамматикой, правописанием, шитьем, церковной и общей историей – она занималась с большой неохотой. Хорошие манеры… да, в этом что-то было. Ей нравились довольно вычурные реверансы, которым ее научили, и она часто думала, как будет пользоваться этим умением, когда вернется домой.

Когда она вернулась к городской жизни, нюансы образа жизни состоятельных людей не ускользнули от ее внимания, и она искренне желала, чтобы ее отец построил хороший дом – настоящий особняк, какие она видела у других, и ввел ее в светское общество. Не добившись в этом успеха, она могла думать лишь о новых нарядах и украшениях, скаковых лошадях и экипажах и о соответствующей перемене нарядов для этой цели. Ее семья не могла устраивать достойные приемы, поэтому уже с восемнадцати лет она страдала от уязвленного самолюбия. Она жаждала новой жизни, но как она могла этого добиться?

Ее комната являла собой образец слабостей пытливой и честолюбивой натуры. Она была полна нарядов и всевозможных красивых вещей – украшений, которые она почти не имела возможности носить на людях, туфель, чулок, кружев и нижнего белья. Эйлин все знала о духах и косметике (хотя вовсе не нуждалась в ней), и это имелось у нее в изобилии. Она не была аккуратной, любила показную роскошь, поэтому ее занавески, драпировки, картины и безделушки отличались пышностью, плохо сочетавшейся с убранством всего дома.

Эйлин всегда напоминала Каупервуду гарцующую лошадку без поводьев. Он встречался с ней в разное время, делая покупки с ее матерью или катаясь в экипаже с ее отцом. Его неизменно привлекал и забавлял нарочито-утомленный тон, к которому она прибегала в его присутствии, – «Боже мой! Знаете ли, жизнь так скучна!» – хотя на самом деле она упивалась каждым мгновением бытия, жизнерадостная, романтичная, исполненная мыслей о любви и ее возможностях. Когда он смотрел на нее, то испытывал чувство, будто видит лучшее, чего может достигнуть природа, когда пытается создать физическое совершенство. Его посещала мысль, что какой-нибудь везучий юный прохвост скоро может жениться на ней и увезти ее прочь. Но кто бы ни заполучил ее, он должен был удерживать ее нежностью, тонкой лестью и вниманием, если вообще хотел, чтобы она оставалась с ним.

– Это маленькое ничтожество (она вовсе не была такой) считает, будто солнце всходит и заходит в кармане ее отца, – однажды обратилась Лилиан к своему мужу. – Послушать ее, так Батлеры происходят от королей Ирландии! Ее деланый интерес к музыке и живописи просто смешон.

– О, не будь слишком строга к ней, – дипломатично отозвался Каупервуд, Эйлин уже очень нравилась ему. – Она прекрасно играет на пианино, и у нее хороший голос.

– Верно, но у нее нет настоящей утонченности. Да и откуда? Только посмотри на ее родителей.

– Не вижу в этом ничего особенного, – настаивал Каупервуд. – Она смышленая девушка и хороша собой. Разумеется, она еще ребенок и немного тщеславна, но это пройдет. Она не лишена воли и здравого смысла.

Насколько он понимал, Эйлин весьма дружелюбно относилась к нему. Он нравился ей. Она завела привычку петь и играть на пианино, когда он приходил в гости, и пела только в его присутствии. В его ровной, уверенной походке, коренастой фигуре и гордо посаженной голове было нечто привлекательное для нее. Несмотря на тщеславие и эгоизм, она иногда испытывала робость в его обществе. Когда он был рядом, она как будто становилась веселее и задорнее.

Вероятно, самой тщетной вещью на свете является точное определение человеческого характера. Все люди сотканы из противоречий, а наиболее способные из них тем более.

В случае Эйлин Батлер было совершенно невозможно дать точное определение. Она несомненно обладала умом в грубом и первозданном смысле, силой воли, до некоторой степени усмиренной общественной моралью и условностями, но иногда прорывавшейся наружу самым непосредственным и откровенным образом. В то время ей было всего лишь восемнадцать лет, но она выглядела привлекательной для мужчин с темпераментом Фрэнка Каупервуда. Она воплощала то, чего он раньше не знал и к чему испытывал бессознательное стремление. Живость и бодрость духа. Ни одна другая женщина или девушка из его знакомых не обладала такой внутренней силой. Ее рыжевато-золотистые волосы – не столько рыжие, сколько золотистые с рыжинкой, – поднимались надо лбом тяжелыми волнами и спадали узлом на шею. У нее был красивый нос, не чувственный, но прямой с маленькими ноздрями, и большие лучезарные глаза. Для него они имели приятный голубовато-серый или серо-голубой оттенок в зависимости от нарядов, которые в соответствии с ее темпераментом намекали на непозволительную роскошь в виде ножных браслетов, серег и нагрудных украшений одалиски. Разумеется, все это было только в его воображении. Годы спустя она призналась ему, что хотела красить ногти и покрывать ладони красной хной. Здоровая и сильная, она неизменно интересовалась мужчинами, – тем, что они думают о ней, и сравнивала себя с другими женщинами.

То обстоятельство, что она могла ездить в экипаже, жить в красивом доме на Джирард-авеню и навещать Каупервудов и других важных людей, имело огромное значение для нее. Однако даже в этом возрасте она понимала, что жизнь гораздо интереснее – многие не имели всего этого и продолжали жить.

Но осознание своего богатства и преимущества над другими продолжало владеть ее мыслями. Сидела ли она за пианино, каталась ли в экипаже, гуляла или стояла перед зеркалом, она ощущала свою статность и привлекательность и сознавала, что это значит для мужчин и почему женщины завидуют ей. Иногда она видела бедных девушек с впалой грудью или неказистой внешностью и проникалась сочувствием к ним; в других случаях в ней вспыхивала необъяснимая враждебность к какой-нибудь прелестной девушке или женщине, которая осмеливалась затмить ее своей внешностью или положением в обществе. На Честнат-стрит были такие девушки из богатых семей, которые, будь то в дорогих магазинах, верхом или в коляске, демонстративно вскидывали голову и всем своим видом показывали, что они выше всех остальных и хорошо знают это. Когда такое случалось, они с вызовом смотрели друг на друга. Ей всегда хотелось подняться на высшую ступень общества, однако жеманные аристократы из старинных семей вовсе не привлекали ее. Ей был нужен мужчина. Время от времени попадался «кто-то похожий», но не вполне «тот самый», кто казался ей привлекательным, но большей частью это были политики или законодатели, знакомые ее отца, а не люди из светского круга, так что они утомляли и разочаровывали ее. Ее отец не имел связей с настоящей элитой общества. Но миссис Каупервуд выглядела утонченной, сдержанной и властной. Эйлин часто посматривала на миссис Каупервуд и думала о том, как ей повезло.

Глава 14

Успех «Каупервуда и К°» после достопамятной сделки с облигациями в конце концов привел Каупервуда к знакомству с человеком, который впоследствии сыграл большую роль в его жизни – в моральном, финансовом и во многих других отношениях. Это был новый городской казначей Джордж У. Стинер, который был марионеткой в руках других людей, но, несмотря на этот факт, стал значительной персоной именно из-за своей слабости. До своего избрания Стинер занимался недвижимостью и мелким страховым бизнесом. Он был одним из тех людей, которых немало в каждом большом городе, – без широкого кругозора, без особой проницательности, не обладавшим практическими навыками или заметными талантами. Из уст Стинера не было высказано ни одной оригинальной идеи или мысли. Однако он был неплохим малым. Он выглядел тяжеловесным, неопределенным и каким-то безликим, что имело отношение скорее к складу ума, чем к физическому облику. Его глаза имели неопределенный голубовато-серый оттенок, волосы были светло-каштановыми и довольно жидкими. Он был довольно высоким, около шести футов, с умеренно широкими плечами, но его трудно было назвать статным. Он немного сутулился, живот слегка нависал над поясом, он говорил сплошные банальности: цитаты из газет, уличные и деловые сплетни. Соседи неплохо относились к нему. Его считали честным и вежливым; он и был таковым. Его жена и четверо детей были такими же посредственными, как это обычно бывает.

Тем не менее и несмотря на это – или с политической точки зрения благодаря этому, – к Джорджу У. Стинеру было приковано общественное внимание, чему способствовали политические методы, практиковавшиеся в Филадельфии на протяжении последних пятидесяти лет. Во-первых, он придерживался взглядов ведущей политической партии; он был известен членам городского совета и избирательного округа как верный сторонник, полезный при сборе голосов. Во-вторых, хотя он был совершенно бесполезен в качестве оратора из-за отсутствия идей, его можно было посылать от двери к двери, чтобы разузнать у бакалейщиков, мясников и кузнецов, что они думают о текущем положении вещей. Он без труда завязывал знакомства и в итоге довольно точно предсказывал результаты голосования. Республиканская партия, которая в то время только еще зарождалась, но уже занимала лидирующие позиции в Филадельфии, нуждалась в голосах избирателей. Было необходимо вытеснить бесчестных демократов, хотя он едва бы мог объяснить почему. Они выступали за рабство и свободу торговли. Ему не приходило в голову, что эти вещи не имеют никакого отношения к исполнительной власти и финансовой администрации Филадельфии. Предположим, демократы бы не делали этого, и что с того?

В то время в Филадельфии находился сенатор США, который вместе с Эдвардом Мэлией Батлером и Генри Э. Молинауэром, угольным воротилой и инвестором, распоряжался дальнейшей судьбой города. Они имели представителей, подручных, шпионов и всевозможные инструменты влияния. К числу последних принадлежал тот самый Стинер – крошечный винтик в безмолвном механизме их бизнеса.

Практически в любом городе, кроме этого, где население в целом весьма посредственно, такой человек, как Джордж Стинер, не мог быть избран городским казначеем. За редким исключением рядовые граждане мало интересовались политикой. За это отвечали члены узкого круга. Определенные посты доставались определенным людям из определенных фракций за определенные услуги. Кто же не знает, что такое политика?

В свое время Джордж У. Стинер стал persona grata для Эдварда Стробика, бывшего члена городского совета, который впоследствии стал главой избирательного округа, а потом президентом городского совета, а в частной жизни был агентом по продаже каменной облицовки и владельцем кирпичного завода. Стробик был ставленником Генри Э. Молинауэра, самого жесткого и хладнокровного из трех политических лидеров. Последний имел личные интересы в решениях городского совета, и Стробик был его орудием. Он способствовал избранию Стинера, а поскольку голосование прошло как по маслу, Стинеру сообщили, что впоследствии его сделают помощником заведующего дорожным управлением.

Здесь он попался на глаза Эдварду Мэлии Батлеру и оказал ему кое-какие услуги. Потом центральный политический комитет во главе с Батлером принял решение, что приятный во всех отношениях, гибкий и абсолютно преданный человек подходит на должность городского казначея, и Стинера включили в бюллетень для голосования. Он плохо разбирался в финансах, но был превосходным бухгалтером; кроме того, разве корпоративный советник Риган, еще один политический инструмент этого великого триумвирата, не будет давать ему полезные советы при любом удобном случае? Все было очень просто. Попадание в бюллетень было равносильно избранию, поэтому через несколько недель изматывающих общественных слушаний, где он мямлил благодушные декларации о необходимости честного городского управления, его ввели в новую должность.

На самом деле административная и финансовая квалификация Джорджа У. Стинера не имела особого значения, но в то время Филадельфия страдала от неустойчивой финансовой системы, вернее, от ее отсутствия; налоговый инспектор и казначей имели право собирать и хранить городские деньги вне казначейского хранилища при полном отсутствии требования размещать эти суммы для пользы городского дохода. Вместо этого от них ожидалось, что они будут сохранять или возмещать основной капитал при каждом вступлении в должность и уходе в отставку. Не существовало правила или общественного требования сохранять налоговые отчисления либо средства, поступавшие из других источников, в сейфах городского казначейства, где они находились бы в неприкосновенности. Эти деньги можно было давать взаймы, размещать в банках или использовать в личных интересах избранных людей при условии, что основной капитал подлежал возврату и никто не задавал лишних вопросов. Разумеется, такая финансовая схема публично не одобрялась, но о ней знали в политических, журналистских и банковских кругах. Как можно было с этим покончить?

Сблизившись с Эдвардом Мэлией Батлером, Каупервуд, сам того не сознавая, погрузился в атмосферу этих хаотичных и нечистоплотных спекуляций. Семь лет назад, уйдя со службы в «Тай и К°», он решил, что больше не будет иметь отношения к биржевой игре, но теперь вернулся с еще большим азартом, чем раньше. Теперь он работал на себя, на фирму «Каупервуд и К°», и стремился удовлетворить запросы новых могущественных людей, в круг которых постепенно входил. У всех имелись кое-какие деньги. Все они обладали конфиденциальной информацией и хотели, чтобы он продавал определенные пакеты акций с выгодой для них, поскольку он был хорошо известен местным политикам и считался надежным человеком. Он и был таким. С другой стороны, до настоящего времени он не был биржевым спекулянтом или своекорыстным игроком. В сущности, он часто утешался мыслью, что за все эти годы он никогда не играл на бирже для себя и действовал только в чужих интересах. Но теперь появился Джордж У. Стинер с предложением, которое не вполне совпадало с понятием биржевой игры, но, по сути дела, являлось им.

Здесь следует напомнить, что задолго до начала Гражданской войны и в военные годы в Филадельфии при недостатке средств в казначействе существовал обычай выпускать так называемые городские залоговые обязательства, которые были не чем иным, как долговыми векселями под шесть процентов годовых с выплатой через тридцать дней, три месяца, а иногда и полгода; все зависело от объема необходимых средств и от мнения казначея, через какое время в казне будет достаточно средств для погашения залоговых обязательств. С мелкими торговцами и крупными подрядчиками часто расплачивались таким образом. К примеру, мелкий торговец, который продавал запасы для городских учреждений, был вынужден предъявлять эти векселя в банке, если он нуждался в наличных деньгах, обычно по девяносто центов за доллар. С другой стороны, крупный подрядчик имел достаточно оборотных средств, чтобы подождать до конца срока. Легко понять, что это было невыгодно для мелких дилеров и торговцев, но прекрасно устраивало крупных подрядчиков или вексельных брокеров, ибо город через некоторое время гарантированно платил по своим залоговым обязательствам – а шесть процентов были выгодной ставкой – с учетом абсолютной надежности. Банкир или брокер, выкупавший такие векселя у мелких торговцев по девяносто центов за доллар, мог рассчитывать на отличную сделку; ему оставалось лишь подождать.

По всей вероятности, сначала у городского казначея не было намерения причинять кому-либо вред, и возможно, в городской казне действительно не хватало средств. Однако впоследствии не было уже никаких оправданий для выпуска залоговых обязательств, поскольку городское управление без труда могло быть гораздо более экономным. Но как можно представить, эти векселя стали прекрасным источником прибыли для банкиров, вексельных брокеров, крупных финансовых и партийных дельцов, поэтому они оставались частью налоговой политики города.

В этой схеме был лишь один недостаток. Для того чтобы извлечь выгоду, крупный банкир и держатель векселей должен был принадлежать к узкому кругу, близкому к властям Филадельфии. В противном случае, если он нуждался в деньгах и предъявлял свои залоговые обязательства городскому казначею, он обнаруживал, что не может получить наличные средства. Но если он передавал их банкиру или вексельному брокеру, близкому к влиятельным политикам, то все сразу же менялось. Казначейство находило средства для выплаты. Или же по желанию «правильного» банкира те векселя, которые следовало предъявить к оплате через три месяца, пролонгировались на долгие годы с сохранением процентного дохода, даже если у города было достаточно средств для выкупа. Разумеется, это подразумевало незаконное извлечение прибыли за счет городской казны, но никто не беспокоился по этому поводу. Отговорка «у города нет средств» прекрасно работала. Обычные горожане не подозревали об этом и не могли знать правду. Газетчики закрывали глаза, так как защищали интересы тех или иных политиков. В городе не было заинтересованных реформаторов, обладавших каким-либо политическим весом. Во время войны объем просроченных залоговых обязательств достигал двух миллионов долларов, и, разумеется, по ним выплачивалось шесть процентов годовых, но ситуация начала приобретать скандальный характер. Кроме того, у некоторых инвесторов появилось желание вернуть вложенные деньги.

Для очистки этой просроченной задолженности и наведения внешнего порядка было решено, что город выпустит заем, скажем, на два миллиона долларов – точная сумма не имеет значения. Этот заем будет оформлен в виде процентных сертификатов с номиналом сто долларов, подлежащих оплате через шесть, двенадцать или восемнадцать месяцев. Затем эти сертификаты будут выпущены в открытую продажу. Для их погашения будет создан амортизационный фонд, а полученные деньги будут использованы для оплаты давно просроченных залоговых обязательств, которые стали источником нежелательных слухов.

Ясно, что это был тот случай, когда нужно было отнять у одного, чтобы отдать другому. На самом деле не было и речи о погашении просроченного долга. Прожектеры собирались обеспечить финансовым политиканам все тот же старый урожай, продавая сертификаты «нужным людям» по девяносто центов за доллар или того меньше под предлогом отсутствия спроса из-за плохого состояния городских финансов. В определенной степени так оно и было. Война только что закончилась, и спрос на деньги был высоким. Инвесторы могли получать больше шести процентов годовых на других сделках, если бы заем не продавался с дисконтом. Но нашлось несколько бдительных политиков, не связанных с городской администрацией, а также газетчиков и независимых финансистов, которые воззвали к еще не угасшему патриотизму и настояли на том, чтобы заем был выкуплен по номиналу. Поэтому пришлось внести соответствующий пункт в муниципальный указ, утверждавший выпуск ценных бумаг.

Нетрудно понять, что это разрушило хитроумную схему выкупа долга под девяносто процентов от номинала. Поскольку существовало общее желание увязать средства от выкупа сертификатов со старыми заемными обязательствами, которые теперь не подлежали погашению из-за отсутствия средств в городской казне, оставалось лишь одно средство: найти брокера, знакомого с тонкостями фондового рынка, который смог бы разместить новый городской заем на бирже и преподнести дело таким образом, будто сертификаты стоили не менее ста долларов, чтобы продать их аутсайдерам за эти деньги. Впоследствии, несомненно, они упадут в цене, так что люди узкого круга смогут купить столько, сколько пожелают, и в конце концов потребовать у городской казны погашения по номинальной стоимости.

Джордж У. Стинер, к тому времени вступивший в должность городского казначея и не имевший особых знаний в области финансов, был не на шутку встревожен. Генри Э. Молинауэр – один из владельцев крупного пакета старых городских векселей, который теперь хотел вернуть свои деньги для инвестиций в золотые прииски на Западе, – нанес визит Стинеру и мэру города. Они с Симпсоном и Батлером составляли «большую тройку».

– Полагаю, пора что-то сделать с просроченными заемными обязательствами, – сказал он. – У меня их довольно много, но есть и другие. Мы долго помогали городу своим молчанием, но теперь пора перейти к делу. Мистер Симпсон и мистер Батлер придерживаются того же мнения. Можно ли зарегистрировать на фондовой бирже новые сертификаты и собрать нужную сумму? Какой-нибудь хитроумный брокер мог бы довести их до номинала.

Стинер был глубоко польщен визитом Молинауэра. Тот редко утруждал себя личными посещениями, и то лишь ради впечатляющего эффекта. Он посетил мэра и председателя городского совета, но обращался с ними так же, как со Стинером, – свысока и с непреложной настоятельностью. Для него они были конторскими клерками.

Для того чтобы понять истинную причину интереса Молинауэра к городскому казначею, значение его визита и последующих действий Стинера, необходимо обозреть политический горизонт в некоторой ретроспективе. Хотя Джордж У. Стинер в некотором роде был политическим ставленником и назначенцем Молинауэра, последний имел лишь отдаленное знакомство с ним. Он видел его раньше и знал о нем; он согласился на его продвижение, поскольку люди из ближайшего окружения заверили его, что Стинер был послушным и вменяемым, что он не причинит никаких неприятностей, и так далее. При нескольких предыдущих администрациях Молинауэр фактически поддерживал негласные связи с казначейством, но не так, чтобы это можно было легко проследить. Он был слишком заметной фигурой в политическом и финансовом отношении и не мог позволить себе такой риск. Но у него был план, поддерживаемый Симпсоном (но не Батлером), по использованию политических и коммерческих «подсадных уток» для максимального выкачивания денег из городской казны без угрозы скандала. В сущности, за несколько лет до описываемых событий в дело уже вступили разные посредники: президент городского совета Эдвард Стробик, тогдашний кандидат на пост мэра Эйза Конклин, члены городской администрации Томас Уайкрофт и Джейкоб Хэрмон, не считая других. Они учреждали подставные фирмы для поставок необходимых для города материалов: камня, древесины, железа, цемента (это был длинный список), – и разумеется, организаторы этих компаний неизменно получали хорошую прибыль. Это избавляло городские власти от необходимости искать честных и недорогих поставщиков.

Поскольку деятельность как минимум трех из этих подставных компаний имеет отношение к продолжению истории Фрэнка Каупервуда, здесь можно вкратце описать их руководителей. Эдвард Стробик – главный из них и наиболее полезный для Молинауэра – был очень бойким человеком лет тридцати пяти, сухопарый и довольно напористый, с черными глазами, темными волосами и несообразно большими черными усами. Он был щеголем, любившим одеваться броско: носил полосатые брюки, белый жилет в сочетании с черной визиткой и высокий, обтянутый шелком цилиндр. Его узорчатые туфли всегда были начищены до блеска, а безупречная внешность заслужила ему прозвище Пижон среди некоторых коллег. В своей посредственности он был весьма способным человеком, и многие уважали его.

Его ближайшие коллеги Томас Уайкрофт и Джейкоб Хэрмон были гораздо менее привлекательными и не такими яркими. Джейкоб Хэрмон был тугодумом в повседневном общении, но неплохо разбирался в финансах. Он был крупный, довольно унылый на вид, со светло-каштановыми волосами и карими глазами. Он был весьма сообразителен и готов поддержать любое предприятие, если оно не было абсолютно мошенническим и достаточно безопасным, чтобы не попасть в руки закона. С другой стороны, он не отличался изобретательностью и легко попадал под чужое влияние.

Томас Уайкрофт, последний член этого мелкого триумвирата, был высокий, поджарый, с костлявым лицом. Он имел довольно жалкий вид, но за изможденной внешностью скрывалась немалая проницательность. По профессии он был литейщиком и попал в мир политики во многом так же, как и Стинер: потому что оказался полезным. Ему удалось сколотить некоторое состояние с помощью своих подельников, предводителем которых был Стробик, и он участвовал в нескольких своеобразных предприятиях, о которых мы сейчас расскажем.

Компании, образованные этими политическими ставленниками при предыдущих администрациях и специально для Молинауэра, торговали мясом, стройматериалами, фонарными столбами, щебнем для дорожных работ и многим другим, в чем нуждался город. Утвержденный городской контракт не может быть аннулирован, но с некоторыми членами городского совета нужно было договариваться заранее, а для этого требовались деньги. Компании, организованные подобным образом, не занимались забоем скота или изготовлением уличных фонарей. Нужно было лишь иметь торговый патент и подряд на поставки городскому совету (этим и занимались Стробик, Хэрмон и Уайкрофт), а потом договориться с субподрядчиком, который на самом деле занимался разделкой мяса или изготовлением фонарей, и получать прибыль, которая затем делилась между ними или направлялась Молинауэру и Симпсону в виде пожертвований для разных клубов и организаций. Стинер или любой, кто занимал должность городского казначея, ссужал деньги под низкий процент в качестве гарантии надлежащего исполнения контракта и в некоторых случаях способствовал мяснику или чугунолитейщику в выполнении его обязательств. За эти услуги он брал не только один или два процента от суммы сделки, которые отправлялись в его карман (так делали другие казначеи), но и получал долю от прибыли. В качестве старшего делопроизводителя ему рекомендовали услужливого и абсолютно надежного молодого человека. Стинера не заботило, что Стробик, Хэрмон и Уайкрофт, действовавшие в интересах Молинауэра, могли использовать часть заемных денег для достижения целей, весьма отличавшихся от указанных в документах. Его делом было оформить ссуду.

Вернемся к нашему повествованию. Через некоторое время после назначения Стинер узнал от Стробика, который был одним из его поручителей при вступлении в должность (что противоречило закону, как и поручительство членов совета Уайкрофта и Хэрмона, ибо законодательство Пенсильвании гласило, что одно должностное лицо не может выступать поручителем для другого), что люди, посадившие его на эту должность и способствовавшие его избранию, ни в коем случае не предлагают ему выходить за рамки закона, но он должен проявить уважение и не противостоять муниципальным интересам, то есть не кусать руку, которая его кормит. Ему также дали понять, что когда он обживется на новой работе, ему будут перепадать кое-какие деньги. Как уже упоминалось, раньше он был бедным человеком. Он видел, как люди из его окружения, которые так или иначе занимались политикой, становились весьма благополучными в материальном отношении, в то время как он тщетно изнурял себя, работая страховщиком и агентом по продаже недвижимости. Он упорно трудился в роли мелкого политического назначенца. Другие политики возводили себе роскошные дома в новых районах города. Они ездили в Нью-Йорк, Гаррисберг или Вашингтон на увеселительные вечеринки. В летний сезон их видели за беззаботными разговорами в придорожных закусочных и загородных гостиницах вместе с женами или любовницами, а он пока что не принадлежал к этому счастливому обществу. Естественно, теперь, когда ему что-то пообещали, он стал покладистым и заинтересованным человеком. Почему бы и нет?

Когда дело дошло до визита Молинауэра и его предложения о необходимости довести сертификаты городского займа до номинала, хотя это не имело прямого отношения к негласной связи бизнесмена со Стинером через Стробика и остальных, казначей моментально осознал свое подчиненное положение (для этого было достаточно услышать властный голос хозяина) и сразу же после этого поспешил к обратиться к Стробику.

– Как бы вы поступили в таком случае? – спросил он у Стробика, который заранее знал о визите Молинауэра и ждал, когда Стинер явится к нему. – Мистер Молинауэр говорит, что этот новый заем нужно разместить на бирже и довести его до номинала, чтобы сертификаты продавались по сто долларов.

Ни Стробик, ни его соратники не знали, каким образом сертификаты городского займа, которые открыто торговались по девяносто центов, можно продавать на бирже по номиналу. Но секретарь Молинауэра, некий Эбнер Сенгстэк, упомянул в беседе со Стробиком, что поскольку Батлер ведет дела с молодым Каупервудом, а Молинауэру в данном случае безразлично, кто будет представлять его интересы на бирже, то вполне можно обратиться к Каупервуду.

Так и вышло, что Каупервуда пригласили в офис мистера Стинера. Оказавшись там и узнав о рекомендации Молинауэра или Симпсона пригласить его и лишь посмотрев без интереса или сочувствия на этого неуклюжего представителя среднего класса с вялыми щечками, он сразу же понял, что ему придется иметь дело с несведущим в финансовых делах человеком. Если бы он только мог стать единственным советником его на четыре года!

– Как поживаете, мистер Стинер? – поинтересовался он тихим, вкрадчивым голосом, когда казначей протянул руку. – Рад знакомству с вами. Разумеется, я наслышан о вас.

Стинер пустился в долгое и путаное объяснение своих трудностей. Его речь была сбивчивой, он запинался, продираясь через описание затруднительного положения, в котором оказался.

– Насколько я понимаю, главное, сделать так, чтобы эти сертификаты продавались по номиналу. Я могу размещать их лотами любого размера и так часто, как вам будет угодно. Мне нужно получить достаточно средств, чтобы погасить двести тысяч долларов просроченной задолженности по заемным обязательствам города, плюс еще столько, сколько мне удастся продать впоследствии.

Каупервуд ощущал себя врачом, щупающим пульс пациента, который на самом деле вовсе не был болен, но заверение в его благополучном состоянии могло принести крупный гонорар. Тонкости биржевой торговли были для него открытой книгой. Он понимал, что если ему удастся заполучить на руки весь заем, если он сможет скрыть тот факт, что действует в интересах города, и если Стинер позволит ему покупать сертификаты с позиции «быка» для амортизационного фонда, в то же время продавая благоразумными порциями при повышении курса, то он сможет сотворить чудеса даже с большим объемом ценных бумаг. Но он должен был получить все, так как это давало ему возможность нанимать посредников, выполняющих его указания. В его мозгу созрела схема, благодаря которой он мог создать у массы опрометчивых спекулянтов впечатление о биржевой нехватке определенных акций или долговых обязательств. Разумеется, при этом они будут считать, что эти ценные бумаги находятся на руках у разных мелких держателей и что при желании они могут купить столько, сколько захотят. А потом они очнутся и обнаружат, что не могут ничего получить, так как все находится у него. Но сейчас он не рискнет выдавать этот секрет. Нет, только не сейчас. Он доведет бумаги городского займа до номинала, а потом продаст их. Что за жирный куш для себя и для других! Он благоразумно предполагал, что здесь замешана политика и за спиной Стинера стоят гораздо более хитроумные и могущественные люди. И что с того? Только подумать, как ловко и проницательно они навели Стинера на мысли о нем! Возможно, его имя становится влиятельным в их политических кругах. Это сулило большие перспективы.

– Я скажу вам, что собираюсь предпринять, мистер Стинер, – сказал он, когда выслушал объяснения казначея и получил вопрос, какой объем городского займа он предполагает продать в наступающем году. – Буду рад взяться за это дело, но мне нужен день-другой, чтобы все обдумать.

– Разумеется, мистер Каупервуд, разумеется! – радушно отозвался Стинер. – Все в порядке, не торопитесь. Если вы знаете, как это можно сделать, просто скажите мне, когда будете готовы. Кстати, сколько вы берете за свои услуги?

– На фондовой бирже есть официальная шкала расценок, которой обязаны следовать брокеры. Это четверть процента от номинальной стоимости облигаций и долговых обязательств. Разумеется, мне придется организовать массу фиктивных продаж – это я объясню позднее, но это обойдется бесплатно в том случае, если дело останется между нами. Я сделаю лучшее, что в моих силах, мистер Стинер; можете полагаться на это. Однако мне нужен еще день-другой, чтобы все как следует обдумать.

Он обменялся рукопожатием со Стинером, и они расстались. Каупервуд был доволен, что ему предстоит важная финансовая операция, а Стинер радовался, что нашел человека, на которого он мог опереться.

Глава 15

План, разработанный Каупервудом после нескольких дней размышлений, был достаточно простым для того, кто сколько-нибудь разбирается в коммерческих и финансовых манипуляциях, но оставался мрачной тайной для непосвященных умов. В первую очередь городской казначей должен был воспользоваться его, Каупервуда, конторой как депозитным банком. Стинеру предстояло физически передать ему либо предоставить по кредиту, утвержденному по его указанию в городской бухгалтерской отчетности, определенное количество заемных обязательств. Сначала предполагалось выделить сертификаты на двести тысяч долларов, поскольку эту сумму нужно было собрать поскорее. Потом Каупервуд зайдет на рынок и посмотрит, что можно сделать, чтобы довести стоимость этих бумаг до номинала. Далее казначей испросит у фондовой биржи разрешение включить сертификаты в реестр ценных бумаг. Каупервуд воспользуется своим влиянием, чтобы ходатайство было удовлетворено в кратчайшие сроки. Затем Стинер разместит через него (и только через него) все сертификаты городского займа. Он даст Каупервуду разрешение на покупку в пользу амортизационного фонда (предположительно) такого количества сертификатов, какое понадобится для доведения их цены до номинала. Для достижения этой цели, когда значительное количество сертификатов разойдется на публичных торгах, будет необходимо выкупать их. Однако потом их можно будет снова продать. Правило, связанное с продажей только по номиналу, в данном случае можно обойти, то есть фиктивные и предварительные продажи не будут приниматься в расчет до достижения номинала.

Как указал Каупервуд в разговоре со Стинером, здесь было одно тонкое преимущество. Поскольку в конечном счете стоимость сертификатов предполагалось довести до номинала, не было возражений, чтобы Стинер или любой другой человек покупал их задешево по начальному курсу и придерживал до повышения котировки. Каупервуд с удовольствием будет проводить его сделки на любое количество сертификатов через свою бухгалтерию и рассчитываться в конце каждого месяца. Казначею не понадобится самостоятельно покупать ценные бумаги. Сделки с его участием будут проводиться с разумной маржей, скажем, десять пунктов. Можно сказать, деньги уже лежат в кармане у Стинера. Кроме того, покупки для амортизационного фонда можно будет совершать по очень низкой цене, так как, имея на руках основной и резервный выпуск сертификатов, Каупервуд мог выбрасывать на рынок требуемое количество в такие моменты, когда собирался покупать, и таким образом ослаблять рынок. Тогда он начнет покупать, и цена пойдет вверх. Имея возможность ослаблять или укреплять рынок по своему усмотрению, он не видел препятствий, чтобы городская администрация довела свои долговые обязательства до номинальной стоимости, и в то же время заработать хорошие деньги на искусственных колебаниях курса. Каупервуд будет рад получить большую часть своей прибыли именно таким образом. Городские власти должны перечислить ему обычный процент за все фактические сделки с сертификатами по номинальной стоимости (это необходимо во избежание недоразумений с биржевым комитетом). Что касается остального, в том числе спекулятивных продаж, которые понадобятся в большом количестве, он будет полагаться на свое знание фондового рынка для компенсации расходов. А если Стинер захочет спекулировать вместе с ним, что же, добро пожаловать.

Хотя эта схема может показаться туманной для непосвященных, знающие люди сочтут ее вполне понятной. Биржевые манипуляции всегда успешно работали, если один человек или одна группа людей могла контролировать котировки. Это не отличалось от того, что впоследствии было проделано с акциями страховой компании «Эри», «Стандард Ойл», с ценными бумагами производителей меди, сахара, пшеницы и многого другого. Каупервуд был одним из первых и самых молодых финансистов, который сообразил, как это можно сделать. Когда он впервые побеседовал со Стинером, ему было двадцать восемь лет. Когда он последний раз вел дела с этим человеком, ему было тридцать четыре года.

Постройка домов Каупервудов и отделка фасада банковской конторы «Каупервуд и К°» шли полным ходом. Фасад был отделан во флорентийском стиле со стрельчатыми окнами и дверью из кованого железа между стройными резными колоннами и поперечной балкой из бурого песчаника. На центральной панели была вычеканена тонкая, изящная рука с пылающим факелом. Элсуорт сообщил ему, что в старинной Венеции такую руку изображали над дверями меняльных лавок, но значение символа было давно позабыто.

Интерьер был отделан полированным дубом с имитацией серого лишайника, поражающего старые деревья. В проходах использовались большие граненые стекла, расположенные в направлении естественного движения взгляда. Крепления для газовых светильников были выполнены в древнеримском стиле, а конторский сейф стоял на возвышении, украшая заднюю часть комнаты. Он был покрыт серебристо-серым лаком с надписью «Каупервуд и К°», выведенной золотом. Здесь все выказывало сдержанность и тонкий вкус, но вместе с тем и богатство, солидность и надежность. Когда Каупервуд увидел результат работы, он от души поблагодарил Элсуорта.

– Мне нравится. Это действительно прекрасно, и я с удовольствием буду работать здесь. Если наши дома окажутся примерно такими же, это будет идеально.

– Подождите, пока не увидите их, мистер Каупервуд, и я уверен, что вы останетесь довольны. Я особенно потрудился над вашим домом. С домом вашего отца все было гораздо проще, но у вас… – Он пустился в описание прихожей, приемной и гостиной, которые он украшал и обставлял таким образом, чтобы создать впечатление воздуха и благородства без ущерба для жилого пространства.

После завершения отделочных работ дома выглядели эффектно и приковывали внимание, так как заметно отличались от традиционных построек на той же улице. Их разделял газон шириной в двадцать футов. Архитектор кое-что позаимствовал из традиций тюдоровской эпохи, но не стал вдаваться в детали, что впоследствии было характерно для стиля многих особняков в Филадельфии и других местах. Самыми выразительными элементами были заглубленные дверные проемы под широкими арками с легким цветочным орнаментом, а также три эркерных окна необычной формы – одно на втором этаже дома Фрэнка и еще два на фасаде дома его отца. Над домами возвышались щипцы шести коньковых крыш: два у Фрэнка и четыре у его отца. Каждый фасад на первом этаже имел нишу с окном в выступе наружной стены. Окно было защищено миниатюрной балюстрадой и выходило на улицу. Там можно было высаживать вьющиеся растения и цветы в горшках, что и было сделано впоследствии, и даже разместить несколько стульев, выставляемых через застекленные створчатые двери.

На первом этаже каждого дома размещались зимние сады, а во дворе, предназначенном для совместного использования, стоял белый мраморный бассейн восьми футов в диаметре с мраморным Купидоном в центре, над которым играли водные струи. Двор был обнесен высокой складчатой стеной из серо-зеленого кирпича, специально обожженного под цвет гранитных фасадов, с карнизом из белого мрамора, а мраморная крошка бордюра придавала газонной траве гладкий и бархатистый вид. Как и было предусмотрено, оба дома соединялись невысокой галереей с зелеными колоннами, которую в зимнее время можно было прикрыть стеклянной крышей.

Декору и меблировке комнат в стиле разных исторических эпох придавалось важное значение, так как это расширяло и укрепляло представление Фрэнка Каупервуда об искусстве в целом. Для человека, склонного к художественному и интеллектуальному развитию, было приятно и поучительно слушать объяснения Элсуорта о стилях и типах архитектуры и мебели, о видах используемой древесины и декоративных рисунков, о качестве и особенностях портьер, драпировок, отделке панелей и дверных покрытий. Элсуорт изучал не только архитектуру, но и декоративное искусство; его интересовали художественные вкусы американцев, которые, по его мнению, в будущем должны были достигнуть особой изысканности. Ему безумно надоел преобладавший в то время обобщенный романский стиль поместья и загородной виллы. Настало время для чего-то нового. Он смутно представлял, что это будет, но дома, которые он построил для Каупервуда и его отца, по крайней мере, были оригинальными и в то же время имели строгий, сдержанный и приятный вид. Они отличались от других архитектурных сооружений на улице. Столовая, приемная, зимний сад и буфетная располагались на первом этаже, наряду с вестибюлем и гардеробной под лестницей. Второй этаж был отведен под библиотеку, общую гостиную, комнату отдыха, небольшой кабинет Каупервуда и будуар Лилиан, соединенный с ванной и туалетной комнатой.

На третьем этаже, аккуратно спланированном, снабженные ваннами и туалетами находились детская, помещения для слуг и несколько комнат для гостей.

Элсуорт показал альбомы с рисунками интерьеров, мебели, драпировочных тканей, комодов, подиумов и роялей изысканной формы. Он обсуждал с Каупервудом выбор древесины – палисандр, красное дерево, орех, английский дуб, серебристый клен, а также декор вроде позолоты, инкрустации и булевского стиля. Насчет последнего было сказано о сложности изготовления и определенной непригодности для местного климата: бронзовые и черепаховые инкрустации деформируются от жары или сырости, а мебель трескается или коробится. Он рассказал о достоинствах и недостатках разной отделки и в конце концов рекомендовал мебель с позолотой для приемной, гобеленовые панно для комнаты отдыха, стиль французского Возрождения для столовой и библиотеки, а также серебристый клен (либо с голубой пропиткой, либо натурального цвета) и орех с изящной резьбой для других комнат. Портьеры, ковры и обои должны были тонко гармонировать с окружающей обстановкой. В комнате отдыха предполагалось поставить рояль и музыкальную шкатулку, а горки, тумбочки и шкафы в гостиной можно было инкрустировать или оформить в булевском стиле, если Фрэнк согласится пойти на дополнительные расходы.

Элсуорт посоветовал установить рояль треугольной формы, поскольку квадратные формы скучны для знатоков. Каупервуд зачарованно слушал. Он уже видел свой дом: уютный, внушительный, приятный для взора. Если он повесит картины, то в широких позолоченных рамах; библиотеку можно превратить в картинную галерею, а большую гостиную, расположенную между библиотекой и комнатой отдыха на втором этаже, можно объединить с библиотекой. В конце концов так и случилось, но лишь после того, как его эстетический вкус значительно улучшился.

Теперь он стал живо интересоваться произведениями искусства – картинами, бронзой, резными украшениями и статуэтками для своих шкафов, тумбочек, столиков и горок. Филадельфия мало что могла предложить в этом отношении, во всяком случае в свободной продаже. Коллекции во многих частных домах пополнялись за счет путешествий, но связи Каупервуда с лучшими семьями города были еще незначительны. Он имел работы двух знаменитых американских скульпторов того времени, Пауэрса и Харриэт Хосмер²², но Элсуорт сообщил ему, что это не последнее слово в скульптуре, и посоветовал обратить внимание на достижения старинных мастеров. В конце концов он приобрел голову Давида работы Торвальдсена²³, которая восхищала его, а также пейзажи Ханта, Салли и Харта²⁴, до некоторой степени отражавшие дух Нового Света.

Влияние дома на характер его владельца безошибочно и неопровержимо. Мы считаем, что наша личность ставит нас выше домов и других материальных объектов, но существует тонкая связь, благодаря которой дом становится отражением нашей личности, и наоборот. Дом и человек наделяют друг друга достоинством, силой и изяществом, и любая красота (или уродство) передается от одного к другому, как нить на снующем челноке ткацкого станка. Обрежьте эту нить, отделите человека от того, что по праву принадлежит ему и характеризует его индивидуальность, и вы получите жалкую фигуру, похожую на паука без паутины, которая не обретет прежней целостности, пока ее достижения и привилегии не будут восстановлены.

Наблюдая за строительством своего дома, Каупервуд преисполнился ощущения собственной значимости; обладание им вдруг позволило осознать, что связь с городским казначеем была широко распахнутой дверью, открывавшей путь к Елисейским Полям новых возможностей. В те дни он разъезжал по городу в экипаже, запряженном парой горячих гнедых коней, чьи лоснящиеся крупы и начищенная упряжь свидетельствовали об усердной заботе конюха и кучера. Элсуорт строил удобную конюшню в переулке за домами, которой могли пользоваться обе семьи. Фрэнк сказал миссис Каупервуд, что собирается купить ей «викторию» – открытый четырехколесный экипаж на низких рессорах²⁵, как только они устроятся в новом доме, и добавил, что им предстоит чаще выезжать в свет. Он говорил о важности светского общения, так как ему понадобится завязать знакомство с определенными людьми, которые до сих пор не входили в круг его общения. Вместе с сестрой Анной и братьями Джозефом и Эдвардом они могут устраивать приемы в обоих своих домах. Это поможет Анне составить блестящую партию. Джо и Эд тоже могут выгодно жениться, раз уж им не суждено преуспеть на ниве коммерции. По крайней мере, не вредно попытаться.

– Как думаешь, им это понравится? – спросил он у жены, имея в виду свои планы светской жизни.

– Полагаю, что да, – со слабой улыбкой ответила она.

Глава 16

Вскоре после достижения договоренности между казначеем Стинером и Каупервудом был приведен в действие механизм этой финансово-политической сделки. По указанию Стинера в книгах городского учета было отражено перечисление двухсот десяти тысяч долларов в виде шестипроцентных сертификатов с десятилетним сроком погашения на кредитный счет фирмы «Каупервуд и К°». После включения этих бумаг в торговый реестр фондовой биржи Каупервуд начал предлагать их небольшими партиями по цене более девяноста центов, при этом создавая впечатление, что это будет многообещающей инвестицией. Сертификаты постепенно росли в цене и продавались в растущих объемах, пока цена покупки не сравнялась с номиналом, и две тысячи сертификатов на общую сумму двести тысяч долларов не были распроданы мелкими лотами. Стинер был доволен. Еще двести сертификатов было продано по номиналу в его интересах, что принесло ему две тысячи долларов. Это была незаконная и аморальная прибыль, но она совершенно не обременяла его совесть. Перед ним маячило видение безмятежного будущего.

Трудно объяснить с абсолютной ясностью, какая изощренная и значительная власть неожиданно оказалась в руках Каупервуда. В то время ему было немногим менее двадцати девяти лет. Представьте, что вы по натуре искусны в финансовых делах и способны играть с большими суммами в виде акций, сертификатов, векселей и наличных денег точно так же, как обычный человек играет в шашки или в шахматы. Или, еще лучше, представьте себя одним из тех великих и прославленных шахматистов прошлого, которые могли сидеть спиной к соперникам и играть на четырнадцати досках одновременно, поочередно называя ходы и запоминая позиции фигур на каждой доске, и при этом неизменно выигрывать. Конечно, это будет переоценкой мастерства Каупервуда в то время, но такая мощь не выходила за рамки его возможностей. Он интуитивно знал, что можно сделать с конкретной суммой денег; в виде наличных их можно было разместить на одном депозите, но в виде кредита и в качестве основы для игровой стратегии их можно было одновременно разместить в разных местах. При надлежащей бдительности и следовании инструкциям такая схема наделяла его покупательной способностью, в десять-двенадцать раз превышавшей возможности первоначальной суммы. Он инстинктивно знал принципы «пирамидальных» продаж с обратным выкупом и проведения фиктивных сделок. Он прекрасно понимал не только возможности повышения и понижения цены сертификатов городского займа день за днем и год за годом, – если ему удастся сохранить отношения с казначеем, – но и каким образом это откроет такой банковский кредит, о котором он до сих пор не смел и мечтать. Отцовский банк был одним из первых, кто выгодно воспользовался положением и расширил его кредит. Увидев его успехи в этом направлении, местные политиканы и их боссы, в том числе Молинауэр, Батлер и Симпсон, тоже занялись спекуляциями с городским займом. Его репутация как человека, благополучно разрешившего сложную ситуацию, стала известна Симпсону и Молинаэуру. Считалось, что Стинер сделал умный ход, когда обратился к нему. Согласно биржевому правилу, все операции заверялись в течение одного дня и подлежали исполнению до конца следующего торгового дня, но соглашение с новым городским казначеем предоставляло Каупервуду бóльшую свободу действий. Он отчитывался по всем сделкам, связанным с залоговыми сертификатами, в первый день каждого месяца, поэтому иногда имел в распоряжении до тридцати дней для совершения необходимых операций.

Более того, это даже не было отчетностью в смысле перевода средств со своего кредитного счета. Поскольку выпуск был очень крупным, в его распоряжении всегда находились значительные суммы, а так называемые трансферы и балансы в конце месяца были лишь цифрами в бухгалтерских книгах. Он мог пользоваться сертификатами городского займа, размещенными на его счете как подручным материалом: например, размещать их в любом банке как гарантию для получения займа (словно они принадлежали ему) и таким образом получать семьдесят процентов от их номинальной цены наличными деньгами, и он не замедлил это сделать. Он брал деньги, за которые не нужно было отчитываться до конца месяца, и оплачивать другие биржевые операции, прибыль от которых шла на новые займы. Теперь он обладал почти безграничными ресурсами, не считая своей энергии и изобретательности, а также времени, в которых он был вынужден действовать. Политиканы не сознавали, какую золотую жилу он разрабатывал для самого себя, так как не догадывались о гибкости его ума. Когда Стинер – после предварительного обсуждения с мэром, Стробиком и другими людьми – сообщил Каупервуду, что в течение года он официально может распоряжаться всеми бумагами городского займа на два миллиона долларов, тот промолчал, но внутренне ликовал и поздравлял себя с успехом. Два миллиона, с которыми он может играть! Его призвали на помощь как финансового советника, и он дал совет, который был принят! Прекрасно. Каупервуд не был человеком, который по натуре был бы озабочен соображениями совести. В то же время он до сих пор считал себя честным в финансовом отношении. Он был не более хитроумным или дальновидным, чем любой другой финансист, если бы такой нашелся.

Здесь следует отметить, что предложение Стинера по поводу городского займа никак не было связано с позицией местных политических лидеров относительно управления городской трамвайной системой, которая представляла собой новый и многообещающий этап развития городской инфраструктуры. Многие ведущие финансисты и политиканы проявляли интерес к конным трамваям. В частности, Молинауэр, Батлер и Симпсон интересовались трамвайными линиями независимо друг от друга. Между ними не было взаимопонимания по этому вопросу. Если бы они устроили совещание, то пришли бы к выводу, что не нуждаются в каком-либо постороннем участии. По сути дела, в то время трамвайный бизнес в Филадельфии был недостаточно развит для создания союза; это случилось позже. Однако в связи с новой договоренностью между Стинером и Каупервудом Стробик через некоторое время обратился к Стинеру со своей идеей. Эта идея с помощью Каупервуда сулила деньги всем, но особенно для него самого и Стинера. Речь шла о том, чтобы Каупервуд, выступая в качестве тайного представителя Стробика и Каупервуда – или, скорее, одного Стинера, так как Стробик не хотел «засветиться» в таком деле, – выкупил достаточное количество акций одной трамвайной линии для получения контроля над ней. Потом Стробик благодаря собственным усилиям заставит городской совет выделить определенные улицы для продолжения линии, и они станут ее совместными владельцами. Правда, впоследствии он предложил Каупервуду вытеснить Стинера из доли. Но кто-то должен был проделать предварительную работу, и этим человеком вполне мог быть Стинер. В то же время, насколько он понимал, дело нужно было провернуть с большой осторожностью, поскольку его боссы не теряли бдительности, и если они обнаружат, что он занимается подобными вещами ради собственной выгоды, то преградят ему путь к достижению политического поста, где он мог бы открыто заниматься такими же махинациями. Любая сторонняя организация, такая как уже существовавшая трамвайная компания, имела право обратиться в городской совет за разрешением продлить трамвайную линию, и при прочих равных условиях этот запрос не мог быть отклонен. Но такая организация, разумеется, не могла одновременно выступать в роли акционера и президента городского совета. С другой стороны, посредничество Каупервуда в интересах Стинера – совсем другое дело.

Самое интересное в предложении, наконец представленном Каупервуду городским казначеем с легкой руки Стробика, заключалось в том, что оно косвенно затрагивало общую позицию Фрэнка по отношению к администрации города. Хотя он мог заключать сделки с той же целью от лица Эдварда Батлера и в качестве его посредника и никогда не встречался с Симпсоном или Молинауэром, он догадывался, что в манипуляциях городским займом он представляет интересы крупного бизнеса. С другой стороны, в частном вопросе о сделке с акциями трамвайных компаний от лица городского казначея, судя по поведению Стинера, он с самого начала понимал, что в этом есть что-то предосудительное, не получившее одобрения наверху.

– Каупервуд, – сказал Стинер в то утро, когда он впервые огласил свое предложение в своем кабинете в старой городской ратуше на пересечении Шестой улицы и Честнат-стрит – Стинер в предвкушении скорого богатства и процветания держался очень благодушно, – скажите, можно ли человеку с достаточными средствами выкупить трамвайную линию для частного управления?

Каупервуд знал о существовании такой собственности. Его чрезвычайно сметливый ум уже давно понимал широкие возможности этого предприятия. Омнибусы постепенно исчезали с улиц. Лучшие маршруты были уже зарезервированы. Однако оставались другие улицы, и город увеличивался в размерах. Приток населения обещал прибыльный бизнес в будущем. Можно было заплатить практически любую цену за уже построенные короткие линии, если есть возможность подождать и продолжить их в более крупные и процветающие районы. Он уже замыслил теорию бесконечной цепи или приемлемой формулы, как это было названо впоследствии: приобретение собственности с долговременной рассрочкой, выпуск акций и векселей не только для покупки, но и для компенсации расходов, не говоря уже о прибыли для других инвестиций, к примеру в совместную собственность под залог новых ценных бумаг, и так далее до бесконечности. Впоследствии это стало общим местом, но тогда было радикальным новшеством, и он ни с кем не делился своими соображениями. Тем не менее он был рад, что Стинер завел речь об этом, так как уличные трамваи были его увлечением, и он был убежден, что станет блестящим управляющим, если получит возможность контролировать этот общественный транспорт.

– В принципе да, Джордж, – уклончиво ответил он. – Есть два-три предложения с хорошими шансами, если вложить достаточно денег. Время от времени на бирже выставляют крупные пакеты акций. Думаю, будет благоразумно выкупать их и наблюдать за поведением других акционеров. Предложение от «Грин энд Коутс» выглядит перспективным. Будь у меня триста-четыреста тысяч долларов, я бы постепенно вкладывался бы в это дело. Для контроля над трамвайной линией необходимо иметь лишь процентов тридцать акций. Сейчас большинство их разбросано по мелким владельцам, которые никогда не будут голосовать, и полагаю, что двухсот-трехсот тысяч долларов будет достаточно для получения контрольного пакета.

Он упомянул, что и другая линия со временем может быть приобретена сходным образом. Стинер поскреб затылок.

– Это очень большие деньги, – задумчиво произнес он. – Думаю, мы поговорим об этом позднее.

И он незамедлительно обратился к Стробику.

Каупервуд понимал, что у Стинера не было «двухсот-трехсот тысяч долларов» на инвестиции. У него был единственный способ достать такие деньги: взять их из городской казны, поступившись процентами. Но он не мог этого сделать по собственной инициативе. За его спиной должен был стоять кто-то еще – и кто это мог быть, кроме Молинауэра, Симпсона или даже Батлера (хотя он в этом сомневался, как и в тайном сговоре членов триумвирата)? Но что с того? Крупные политики всегда залезают в казну, а Фрэнк сейчас думал только о собственном интересе к этим деньгам. Если замыслы Стинера окажутся успешными, он не видел в этом вреда для себя, как и причины для неудачи. Даже если дело не выгорит, он все равно будет лишь посредником. Кроме того, он усматривал возможность установить контроль над некоторыми трамвайными линиями, если правильно распорядиться деньгами, полученными от Стинера.

Одна линия конки, которая проходила в нескольких кварталах от его нового дома, особенно интересовала Каупервуда. Она называлась «линией Семнадцатой и Девятнадцатой улиц». Иногда он пользовался ею, если задерживался или не хотел ждать наемного экипажа. Она проходила через две богатые улицы, застроенные домами из красного кирпича, и в будущем имела хорошие перспективны для расширения городских пределов. Сейчас она была довольно короткой. Если бы Каупервуд мог получить ее и соединить с линиями Батлера, когда тот получит контроль над ними, – а возможно, с линиями Молинауэра или Симпсона, – то Законодательное собрание города можно будет склонить к заключению дополнительных контрактов. Он даже мечтал о консорциуме с участием Батлера, Молинауэра, Симпсона и самого себя. При разделе сфер влияния они могли добиться чего угодно. Но Батлер не был филантропом; к нему следовало подходить только с очень весомыми предложениями. Их союз должен иметь очевидные преимущества. Кроме того, он был дилером Батлера в торговле акциями трамвайных линий, и если эта линия обещала хорошие перспективы, то у Батлера могли возникнуть вопросы, почему акции в первую очередь не приобретались для него. Фрэнк решил, что будет лучше подождать, пока он не получит линию в свое управление, потому что тогда будет совсем другой разговор. Тогда он сможет вести переговоры с позиции собственника. Его все чаще посещали мечты о городской трамвайной системе под управлением нескольких людей, а еще лучше – принадлежащей только ему.

Глава 17

За это время Фрэнк Каупервуд и Эйлин Батлер познакомились ближе. Из-за множества постоянно растущих дел он уделял ей не так много внимания, как хотел бы, но они часто виделись в прошедшем году. Ей исполнилось девятнадцать лет, и у нее появились собственные мысли и взгляды. Например, она начала видеть разницу между хорошим и дурным вкусом в домах и домашней обстановке.

– Папа, почему мы остаемся в этом старом амбаре? – обратилась она к отцу однажды за ужином, когда вся семья, как обычно, сидела за столом.

– Интересно, что тебе не нравится в нашем доме? – ворчливо спросил Батлер, который близко придвинулся к столу, удобно пристроив салфетку у подбородка; он настаивал на этом, когда они не принимали гостей. – Я не вижу ничего плохого. Нас с твоей матерью он вполне устраивает.

– Но он ужасен, папа, ты же понимаешь, – вставила семнадцатилетняя Нора, такая же смышленая, как и ее сестра, хотя и менее искушенная. – Все так говорят. Посмотри на чудесные дома, которые строят повсюду вокруг.

– Все говорят! Все! Хотелось бы знать, кто эти «все»? – осведомился Батлер с легким раздражением, приправленным изрядной долей юмора. – Я кое-что значу, и мне нравится мой дом. Те, кому он не нравится, не обязаны жить в нем. Кто они такие? И позвольте спросить, что им не нравится?

Этот вопрос возникал уже много раз именно в таком виде и обсуждался в такой же манере либо игнорировался с широкой ирландской ухмылкой. Но сегодня вечером ему было суждено стать предметом более широкого обсуждения.

– Ты знаешь, что он плох, папа, – твердо заявила Эйлин. – Что толку сердиться по этому поводу? Он старый, дешевый и ветхий. Вся мебель разваливается. Старое фортепиано нужно кому-нибудь отдать; я больше не буду играть на нем. Каупервуды…

– Старый! – воскликнул Батлер, его акцент стал более заметным из-за невольного гнева. – Ветхий, вот как! Где ты этого набралась? Наверное, в монастырской школе. А где мебель разваливается? Покажи, где она разваливается.

Он уже собирался перейти к ее упоминанию о Каупервуде, но не успел из-за вмешательства миссис Батлер. Это была дородная, широколицая женщина, улыбчивая, с дымчато-серыми ирландскими глазами и легкой рыжинкой в волосах, к которой теперь примешивалась седина. На подбородке слева красовалась бородавка.

– Дети, дети! (Мистер Батлер, несмотря на свою коммерческую и политическую деятельность, был для нее таким же ребенком, как остальные.) – Негоже вам ссориться. Эйлин, передай отцу помидоры.

За столом прислуживала горничная-ирландка, но члены семьи все равно передавали друг другу тарелки. Чрезмерно изукрашенная люстра с шестнадцатью поддельными свечами из белого фарфора нависала над столом и ярко горела, оскорбляя чувства Эйлин.

– Мама, сколько раз я просила тебя не говорить «негоже»? – протянула Нора, глубоко расстроенная просторечием матери. – Ты знаешь, что нужно было сказать «вы не должны».

– А кто указывает вашей матери, как ей следует говорить? – Батлер повысил голос, все более раздражаясь этими внезапными дерзкими нападками. – К твоему сведению, она так говорила еще до твоего рождения. Она всяко будет получше тех, с кем ты носишься целыми днями, маленькая негодница!

– Мама, ты слышала, как он меня называет? – пожаловалась Нора и прильнула к материнской руке, изображая страх и негодование.

– Эдди, Эдди! – примирительно обратилась миссис Батлер к своему мужу. – Нора, миленькая моя, ты же знаешь, что он говорит не всерьез. Ты ведь понимаешь?

Она погладила дочь по голове. Укоризненные слова по поводу ее речи не произвели на нее ни малейшего впечатления.

Батлер уже сожалел, что назвал свою младшую дочь негодницей; это слово также относилось к женщинам легкого поведения. Но эти дети – Боже, благослови его душу! – были сплошным расстройством. Почему, во имя всех святых, его дом недостаточно хорош для них?

– Почему бы не прекратить споры за столом? – заметил Кэллам. Он был привлекательным юношей с гладкими темными волосами, высоко зачесанными слева направо. На верхней губе он носил короткую щеточку усов. Его нос был коротким, вздернутым, уши заметно оттопыренными, но в целом он был симпатичным и сообразительным. Они с Оуэном понимали, что дом был старым и плохо меблированным, но отцу и матери он нравился, поэтому деловое чутье и соображения семейного покоя предписывали благоразумное молчание.

– Я считаю, что некрасиво жить в таком старом доме, когда люди, у которых нет и четверти наших средств, имеют лучшее жилье. Например, даже Каупервуды…

– Да, Каупервуды! В чем там дело с Каупервудами? – строго спросил Батлер и повернулся к Эйлин, сидевшей рядом с ним. Его широкое круглое лицо покраснело.

– Ну, даже у них дом лучше нашего, хотя он всего лишь твой агент на бирже.

– Каупервуды! Ха! Мне не нужны никакие разговоры о Каупервудах. Я не живу по их правилам. Допустим, у них замечательный дом, и что с того? Мой дом – это мой дом. Я слишком долго прожил здесь, чтобы собирать вещи и съезжать отсюда. Если вам это не нравится, вы знаете, что можете сделать. Переезжайте, если хотите. А я останусь здесь.

Когда Батлер оказывался вовлеченным в такие семейные ссоры, которые обычно были мелкими, как летние лужи, он имел привычку враждебно потрясать руками перед носом у своей жены и детей.

– Хорошо, когда-нибудь так и будет, – ответила Эйлин. – Слава богу, я не обязана вечно жить здесь.

Перед ее мысленным взором промелькнула роскошная приемная, библиотека, гостиная и спальни Каупервудов, уже почти полностью обставленные. Она вспомнила, как Анна Каупервуд рассказывала ей о чудесном треугольном рояле с золотой окантовкой, расписанном розовым и голубым лаком. Почему они не могли купить такие же вещи? Ее отец, несомненно, был в десять раз богаче Каупервуда-младшего. Но нет, ее отец, которого она любила всей душой, принадлежал к старой закалке. Он был именно таким, как люди его называли, – неотесанным ирландским подрядчиком. И не важно, что он богат. Она негодовала против такого положения вещей: ну почему он не мог быть богатым и утонченным? Тогда бы у них было… но к чему эти жалобы? Пока ее родители распоряжаются в доме, там ничего не изменится. Просто ей нужно подождать. Брак был ответом; да, правильно устроенный брак. Но за кого она могла выйти замуж?

– Сейчас тебе определенно не стоит настаивать на своем, – объяснила миссис Батлер, такая же сильная и терпеливая, как сама судьба. Она знала, в чем причина несчастий Эйлин.

– Но мы бы могли иметь достойный дом, – возразила Эйлин.

– Или отремонтировать этот, – шепнула Нора на ухо матери.

– Тише вы, обе! Подожди, – обратилась к Норе миссис Батлер. – Всему свое время. Рано или поздно мы все приведем в порядок. А теперь беги делать уроки; с тебя уже достаточно.

Нора встала и вышла из комнаты. Эйлин умолкла. Ее отец был возмутительно упрямым, вместе с тем он был добрым и ласковым. Она надула губы в попытке вынудить его на извинения.

– Пойдем, – сказал он, когда они вышли из-за стола, прекрасно понимая, что дочь недовольна им. Нужно как-то умиротворить ее. – Сыграй мне что-нибудь на фортепиано, что-нибудь приятное. – Он предпочитал эффектные, бравурные мелодии, демонстрировавшие ее навыки и ловкость пальцев и каждый раз заставлявшие его удивляться, как она это делает. Для этого и предназначалось музыкальное образование – чтобы она научилась играть очень трудные вещи быстро и энергично. – И ты можешь получить новый рояль в любое время, когда захочешь. Сходи и выбери сама. Этот инструмент для меня совсем неплох, но если ты хочешь новый, пусть будет так.

Эйлин сжала его локоть. Какой смысл спорить с отцом? И что толку от нового инструмента, когда дело заключается в доме и семейной атмосфере? Но она играла произведения Шумана, Шуберта, Оффенбаха и Шопена, а пожилой джентльмен расхаживал взад-вперед с мечтательной улыбкой. Некоторые музыкальные фрагменты были проникнуты настоящим чувством и творчески истолкованы, ибо Эйлин не чуждалась сантиментов, хотя была сильной, энергичной, иногда дерзкой. Но все это пропадало втуне для ее отца. Он смотрел на нее, на свою здоровую, смышленую, чарующе прекрасную дочь и гадал, что станется с нею. Какой-нибудь богатый человек сделает ей предложение. Это будет приятный, богатый молодой человек с хорошей деловой хваткой, а он, ее отец, оставит ей много денег.

Наступило время светского приема с танцами в честь новоселья обоих Каупервудов; прием должен был состояться в доме Фрэнка и сопровождаться танцевальным балом в доме его отца. Жилище Генри Каупервуда в этом смысле было гораздо более пышным: приемная, гостиная, музыкальная комната и зимний сад располагались на первом этаже, так что общее помещение было очень просторным. Элсуорт обустроил дом таким образом, чтобы в торжественных случаях эти комнаты можно было объединять в одну, что создавало превосходное место для прогулок, танцев и концертов, – по сути дела, для всего, что необходимо для большого количества гостей. Это было общим решением отца и сына еще до соглашения совместно пользоваться обоими домами. Для начала предполагалось иметь общий штат прислуги – дворецкого, садовника, прачек и горничных. Фрэнк Каупервуд нанял гувернантку для своих детей. Дворецкий не был дворецким в истинном смысле этого слова. Он был личным камердинером Фрэнка Каупервуда, который мог, однако, резать мясо за столом, руководить другими слугами и по необходимости выполнять свои обязанности в каждом доме. Также имелся конюх и кучер для общей конюшни. Когда оба экипажа были необходимы одновременно, оба управляли лошадьми. Это было очень удобное и экономное соглашение.

Подготовка к приему стала важным делом, так как по финансовым соображениям следовало сделать его как можно более пышным, а по общественным – как можно более эксклюзивным. Было решено, что дневной прием в доме Фрэнка основных гостей будет общим для всех – Таи, Стинеры, Батлеры, Молинауэры и более избранные персоны, к которым принадлежали Артур Риверс, миссис Сенека Дэвис, мистер и миссис Тревор Дрейк, а также некоторые молодые люди – Дрексели и Кларки, недавние знакомые Фрэнка. Было сомнительно, что последние снизойдут до приглашения, но карточки все равно следовало отправить. Вечером предполагались развлечения для узкого круга, хотя его можно было расширить за счет друзей мисс Анны Каупервуд, Эдварда, Джозефа и прочих, по усмотрению Фрэнка. Список гостей был составлен заранее – из тех, кого можно было убедить, принудить или повлиять через молодежные и светские знакомства.

Нельзя было не пригласить Батлеров, детей и родителей, особенно детей, поскольку Каупервуд был привязан к Эйлин, несмотря на то что присутствие ее родителей было в высшей степени нежелательным. Он также понимал, что даже Эйлин была не слишком желанной особой в списке приглашенных, Анна и миссис Каупервуд, обсуждавшие перечень гостей, часто упоминали об этом.

– Она такая вульгарная, – заметила Анна, обращаясь к невестке, когда они дошли до имени Эйлин. – А ее отец! Если бы у меня был такой отец, я бы сидела в сторонке и помалкивала.

Миссис Каупервуд, стоявшая перед секретером в своей новой опочивальне, приподняла брови:

– Знаете, Анна, мне иногда хочется, чтобы бизнес Фрэнка не вынуждал меня иметь что-то общее с ними. Миссис Батлер – просто зануда. Она благожелательна, но вообще ничего не понимает. А Эйлин совершенно бесцеремонная. Думаю, она слишком прямолинейна. Приходит сюда и играет на рояле, особенно когда Фрэнк дома. Сама бы я не возражала, но знаю, что ему досадно. Она играет шумно и бестолково, и ей не приходит в голову выбрать что-нибудь действительно изящное и утонченное.

– Мне не нравится, как она одевается, – поддержала ее Анна. – Она выставляет себя напоказ. Позавчера я видела ее в экипаже, и боже ты мой! Вам стоило бы это видеть! Алый жакет с вышивкой и черной тесьмой по краям, тюрбан с огромным алым пером и лентами до талии. Представьте себе, кататься в такой шляпе! А ее руки! Видели бы вы, как она держит руки, как манерно изгибает кисти! – Она показала, как это выглядело. – На ней были желтые перчатки с раструбами, она держала поводья в одной руке, а кнут в другой. Она мчалась как безумная, а кучер Уильям стоял позади. На это стоило посмотреть. Просто смешно, что она мнит о себе! – И Анна хихикнула, то ли презрительно, то ли укоризненно.

– Все же нам придется пригласить ее; не вижу, как от нее избавиться. Впрочем, я знаю, как она себя поведет. Будет манерничать и задирать нос.

– Не понимаю, с какой стати, – заметила Анна. – С другой стороны, мне нравится Нора. Она гораздо приятнее и не строит из себя бог весть кого.

– Мне она тоже нравится, – согласилась миссис Каупервуд. – Действительно, очень мила, а по мне так и более хорошенькая.

– Вот-вот, и я так думаю.

Было забавно, что именно Эйлин почти полностью занимала их внимание и заставляла их сосредоточиться на своих так называемых странностях. Все, что они говорили, было по-своему верно, но как бы то ни было, девушка и впрямь была красавицей, а ее ум и энергия были выше среднего. Ее честолюбие делало ее заметной и несносной для некоторых людей, поскольку она была воплощением тех недостатков, против которых восставало общественное мнение. Ее возмущало, что люди считают ее родителей недостойными светского общества и это распространяется на нее. Она чувствовала себя не менее достойной, чем любой другой человек. Каупервуд-младший, такой способный и быстро приобретавший известность, вроде бы понимал это. Он радушно обходился с ней и всегда был готов поговорить. Каждый раз, находясь в ее присутствии, он не упускал случая перемолвиться с ней хотя бы словом. Он подходил к ней и глядел на нее дружелюбно.

– Ну, как ваши дела, Эйлин? – Она видела искренность в его взгляде. – Как поживают ваш отец и матушка? Вы ездили кататься? Отлично. Я видел вас сегодня, вы прекрасно выглядели.

– О, мистер Каупервуд!

– Правда. Вы выглядели потрясающе. Вам идет черный костюм для верховой езды, а ваши золотистые волосы видны издалека.

– Ох, вы не должны так говорить со мной. Я загоржусь! Родители и без того твердят, что я чересчур тщеславна.

– Пусть говорят. А я повторяю, что вы выглядели потрясающе, и это правда. Как всегда.

– О!

Она радостно ахнула; краска невольно залила ее лицо. Разумеется, мистер Каупервуд все подмечал. Он знает, что говорит. Им уже восхищались многие, включая ее родителей, мистера Молинауэра и мистера Симпсона, по крайней мере, так она слышала. А его дом и контора были действительно красивыми. Кроме того, его спокойная уравновешенность хорошо сочеталась с ее неугомонностью.

Эйлин и ее сестра получили приглашение на прием, но старшим Батлерам как можно тактичнее дали понять, что танцы после официальной части предназначены в первую очередь для молодых людей.

На прием собралась целая толпа народу. Было много, очень много новых знакомств. Были сдержанные описания «маленьких эффектов», достигнутых мистером Элсуортом при весьма непростых обстоятельствах; была прогулка под крытой галереей и подробный осмотр обоих домов. Многие гости являлись добрыми друзьями. Они собирались в библиотеках и гостиных и неспешно беседовали. Было много шуток, дружеских похлопываний и захватывающих историй. Когда день постепенно сменился вечером, гости начали расходиться.

Эйлин произвела должное впечатление в костюме из синего шелка с бархатной мантильей, окаймленной плиссированными складками и рюшами из того же материала. Синяя бархатная шляпка без полей с высокой тульей и красной искусственной орхидеей в виде единственного украшения придавала ей стильный и задорный вид. Ее золотисто-рыжеватые волосы под шляпкой были уложены в большой узел с длинным локоном, падавшим на воротник. Она была не такой дерзкой, как казалось, но любила производить такое впечатление.

– Вы замечательно выглядите, – сказал Каупервуд, когда она проходила мимо.

– Сегодня вечером я буду выглядеть по-другому, – последовал ответ.

Она развернулась и уверенной походкой удалилась в столовую. Нора и ее мать остались поболтать с миссис Каупервуд.

– Чудесный дом, не правда ли? – вздохнула миссис Батлер. – Уверена, вы будете счастливы здесь, это точно. Когда Эдди купил дом, где мы сейчас живем, я сказала: «Эдди, пожалуй, здесь слишком шикарно для нас», а он ответил, прямо так и сказал: «Нора, по эту сторону небес нет ничего слишком хорошего для тебя», – да, а потом поцеловал меня. Ну, что взять с этакого дуралея?

– Отлично сказано, миссис Батлер, – заметила миссис Каупервуд, смущенная тем, что другие могли услышать это.

– Мама любит рассказывать об этом, – вмешалась Нора. – Пойдем, мама, посмотрим на столовую.

– Ну вот, будьте счастливы здесь. Я всегда была счастлива в своем доме и вам желаю того же, – добродушно сказала миссис Батлер и вразвалочку направилась в другую комнату.

Между семью и восемью часами вечера Каупервуды спешно поужинали. В девять вечера начали приезжать другие гости: девушки в лиловых, молочно-белых, розовых и серебристо-серых платьях избавлялись от кружевных шалей и накидок, сбрасывая их на руки мужчинам в черных костюмах. Снаружи, на холоде, хлопали двери экипажей, постоянно подъезжавших к дому. Миссис Каупервуд с мужем и Анной стояла у парадного входа, в то время как Джозеф и Эдвард Каупервуд, а также мистер и миссис Генри У. Каупервуд маячили на заднем плане. Лилиан выглядела очаровательно в темно-розовом платье с турнюром, низкий квадратный вырез был драпирован тонким кружевом. Ее фигура по-прежнему привлекала внимание, хотя ее лицо было уже не таким свежим и нежным, как в те годы, когда она познакомилась с Каупервудом. Анну Каупервуд нельзя было назвать красавицей, но она не выглядела простушкой. Миниатюрная и смуглая, с вздернутым носиком и оживленными темными глазами, она отличалась умом и любознательностью, увы, приправленной некоторой заносчивостью. Черное платье, усыпанное блестящими бусинами, очень красило ее, несмотря на смуглое лицо, как и красная роза в волосах. Ее округлые плечи и руки были белыми и гладкими. Яркие глаза, бойкая речь, остроумные замечания – все это придавало ей обаяния, хотя, по ее собственному признанию, довольно бесполезного. «Мужчинам нужны куколки», – часто говорила она.

Вместе с вечерней толпой молодежи прибыли Нора и Эйлин, сбросившая на руки своему брату Оуэну шаль из тонких черных кружев и черный шелковый доломан. Нора шла под руку с Кэлламом – стройным, осанистым молодым ирландцем, по виду которого можно было сделать вывод, что его ждет многообещающая карьера. Она носила короткое девичье платье из бледно-сиреневого с белым шелка, едва прикрывавшее щиколотки, воздушный кринолин был украшен кружевными оборками и крошечными сиреневыми бантиками. Ее талия была перехвачена широкой сиреневой лентой, волосы украшала муаровая розетка такого же цвета. Она выглядела чрезвычайно бодро, глаза ее ярко блестели.

Но за ней шла ее сестра в умопомрачительном платье из черного атласа, покрытого чешуей из серебристо-алых блесток. Ее гладкие, округлые руки были обнажены до плеч, корсаж на груди и спине вырезан так низко, насколько позволяла ее собственная смелость. Она от природы обладала изысканной, стройной и полногрудой фигурой и широкими бедрами, которые, однако, скрадывались в общей гармонии линий и форм. Глубокое треугольное декольте, изящно задрапированное черным тюлем и серебристой сеточкой, доводило ее вид до совершенства. Молочно-розовая белизна ее высокой, скульптурно вылепленной шеи была оттенена ожерельем из граненого черного гагата. Ее лицо, налитое молодым румянцем, было украшено крошечной черной мушкой на скуле, а волосы, подчеркнутые алыми блестками на платье, были искусно взбиты надо лбом и у висков. Заплетенные в две косы, они были уложены в расшитую стеклярусом черную сеточку на затылке, а брови подведены карандашом под цвет волос. Возможно, ее внешность была слишком броской для такого случая, но в первую очередь из-за ее неукротимой энергии, а не из-за наряда. Искусство для нее означало подавление своего физического и духовного начала. Настоящим полотном для нее была сама жизнь.

– Лилиан! – Анна подтолкнула свою невестку. Ее удручало, что Эйлин носит черное и при этом выглядит лучше, чем любая из них.

– Я вижу, – приглушенно откликнулась Лилиан.

– Итак, вы вернулись, – обратилась она к Эйлин. – На улице довольно холодно, не так ли?

– Я не заметила. Какие у вас чудесные комнаты!

Эйлин смотрела на мягко освещенную залу и толпу гостей перед собой. Нора принялась болтать с Анной.

– Знаете, я думала, что больше никогда не надену это старье. – Она говорила о своем платье. – Но Эйлин отказалась помочь мне – вот злючка!

Эйлин подошла к Каупервуду и его матери, стоявшей рядом с ним. Она выпустила черную шелковую ленту, удерживавшую шлейф платья, и нетерпеливым движением расправила юбки. Несмотря на высокомерие, в ее глазах появилось слегка взволнованное выражение, как у ждущей команды шотландской овчарки, а ее ровные зубы блестели сквозь улыбающиеся губы.

Каупервуд прекрасно понимал ее, как он понимал любое породистое животное.

– Слов нет, как замечательно вы выглядите, – по-дружески прошептал он ей, как будто между ними существовало некое особое взаимопонимание. – Вы вся огонь и песня!

Каупервуд не знал, почему он произнес эти слова. Он был не особенно склонен к поэзии. Он не готовил свою фразу заранее. С тех пор как он впервые увидел ее в зале, его мысли и чувства разбегались и скакали, как горячие кони. Ее появление заставляло его стиснуть зубы и прищурить глаза. При ее приближении он невольно приподнял подбородок, чтобы казаться более мужественным и решительным, чем он был.

Но Эйлин и ее сестра почти сразу же оказались в окружении молодых людей, желающих познакомиться и вписать имена в их танцевальные карточки, поэтому она на время скрылась из виду.

Глава 18

Зерна жизненных перемен, глубоких и метафизических, скрыты глубоко внутри нас. С первого упоминания о танцах в разговоре с миссис Каупервуд и Анной Эйлин испытывала стремление преподнести себя более эффектно, чем ей удавалось до сих пор, несмотря на отцовские деньги. Она понимала, что ей предстоит встреча с обществом гораздо более знатным и значительным, чем все ее прежние знакомства. Каупервуд тоже теперь стал для нее чем-то большим, чем раньше, и как она ни старалась, но не могла избавиться от мыслей о нем.

С восьми до девяти часов вечера она стояла перед зеркалом – в сущности, она была готова к выходу лишь в четверть десятого, – и размышляла, что ей следует надеть. В ее платяном шкафу было два больших створчатых зеркала и еще одно в стенном шкафу. Эйлин стояла перед этим зеркалом, глядя на свои обнаженные руки и плечи, на свою статную фигуру, и думала то о ямочке под левой ключицей, то о гранатовых подвязках с серебряными пряжками в форме сердечек, выбранных для сегодняшнего вечера. Корсет сначала не удалось зашнуровать достаточно туго, и она упрекнула свою горничную Кэтлин Келли. Потом она решала, как уложить волосы, и пришлось немало потрудиться, прежде чем ей понравилось. Она подвела глаза карандашом и взбила челку на лбу, чтобы волосы казались пышными. Она вырезала маникюрными ножницами несколько черных мушек и стала пробовать разные места и разные размеры. Наконец она подобрала нужное место и подходящий размер. Она поворачивала голову из стороны в сторону, оценивая общий эффект от волос, подведенных бровей, черной мушки и ямочки под ключицей. Если бы какой-нибудь мужчина мог видеть ее такой, какой она была сейчас! Но какой мужчина? Мысль убежала, словно испуганная мышь в норку. Несмотря на всю свою самоуверенность, она страшилась мысли о единственном, том самом мужчине.

Потом она перешла к выбору платья со шлейфом. Кэтлин разложила перед ней пять платьев, ибо Эйлин лишь недавно познала ценность и радость обладания подобными вещами и с разрешения родителей полностью отдалась своим прихотям. Она изучила золотисто-желтое шелковое с бретельками платье из молочного кружева и вставками очаровательно-переливчатых гранатовых бусин в шлейфе, но отложила его в сторону. Потом она благосклонно осмотрела полосатое черно-белое с эффектным сероватым отливом платье из шелка, но, соблазнившись на мгновение, оставила его в покое. Затем наступила очередь темно-бордового платья с лифом в талию и юбкой из белого шелка, роскошного платья из кремового атласа и черного платья с блестками, на котором она и остановила свой выбор. Сначала она с большим сомнением примерила кремовое платье, но подведенные глаза и мушка плохо сочетались с ним. Потом она надела черное платье с блестящими серебристо-алыми блестками, и вот оно! – ее сердце не устояло. Ей понравилась кокетливая отделка из серебристого тюля вокруг бедер. Верхняя юбка, которая в то время только входила в моду и считалась нескромной в консервативных кругах, была с энтузиазмом принята Эйлин. Ее волновал шорох черного платья, и она выпрямлялась и поднимала подбородок для «правильной» посадки. Позволив Кэтлин еще немного подтянуть корсет, она перекинула на руку шлейф, перевязанный шелковой лентой, и еще раз посмотрелась в зеркало. Чего-то не хватало. Ах, да, ее шея! Но что надеть – бусы из красного коралла? Нет, это будет выглядеть некрасиво. Нитку жемчугов? Тоже не годится. Было ожерелье из маленьких камей в серебряной оправе, подаренное матерью, и алмазное ожерелье, принадлежавшее матери, но они никак не подходили. Наконец ей на ум пришло небольшое гагатовое ожерелье, которое она не очень-то ценила. Но, ох, как же хорошо оно смотрелось сейчас! Как оно мягко подчеркивало ее нежный подбородок! Она любовно погладила ожерелье, накинула на плечи черную кружевную мантилью и надела длинный доломан из черного шелка с алой подкладкой. Теперь она была готова.

Когда она вошла в бальный зал, все ей показалось восхитительным. Молодые мужчины и женщины, которых она видела, выглядели прекрасно, и у нее тут же появились поклонники. Напористые юноши уже почувствовали в ней неутомимую жизнерадостность. Словно мед стояла она в окружении голодных пчел.

Но пока ее танцевальная карточка заполнялась новыми именами, она осознала, что там остается немного места для мистера Каупервуда, если он вдруг решит потанцевать с ней.

Встречая последних гостей, Каупервуд размышлял о тонкостях во взаимоотношениях полов. Два пола. Он вовсе не был уверен в существовании какого-то закона, управляющего их отношениями. Теперь по сравнению с Эйлин Батлер его жена казалась бесцветной и немолодой. И когда он сам станет на десять лет старше, Лилиан будет вовсе стара.

– Да, Элсуорт сделал отличную планировку для наших домов, лучше, чем мы ожидали. – Он обращался к молодому банкиру Генри Хейлу Сандерсону. – Он воспользовался случаем объединить два дома, и, думаю, ему пришлось больше потрудиться над моим небольшим домом. Отцовский дом попросторнее. Я сказал ему, чтобы для меня просто сделали пристройку к его особняку.

Его отец со старыми знакомыми находились в столовой большого дома, довольные тем, что остаются подальше от толпы гостей. Каупервуд был вынужден остаться, но ему и хотелось остаться. Не потанцевать ли ему с Эйлин? Его жена почти не интересовалась танцами, но он должен был потанцевать с ней хотя бы раз. Там была миссис Сенека Дэвис, которая улыбалась ему, и Эйлин. Бог ты мой, как замечательно! Что за девушка!

– Полагаю, ваша карточка уже переполнена. Давайте-ка посмотрим. – Он стоял перед ней, а она держала в руке маленькую картонку с синей рамкой и золотой монограммой. В музыкальной комнате играл оркестр. Скоро начнутся танцы. Изящные позолоченные стулья выстроились вдоль стен и за пальмами в кадках.

Он заглянул ей в глаза – в эти взволнованные, внимательные глаза, наполненные жизнью.

– Да, список полон. Ну-ка, еще раз… девять, десять, одиннадцать. Полагаю, этого достаточно. Не думаю, что мне захочется много танцевать, но хорошо быть такой популярной, правда? Я не уверена насчет третьего номера. По-моему, это ошибка. Можете стать третьим, если хотите.

Она явно лгала.

– Он не так уж хорош, верно?

Она немного покраснела, услышав эти слова:

– Да.

Его собственные щеки пылали.

– Тогда я подойду к вам, когда объявят танец. Вы так милы, что я вас боюсь. – Он смерил ее откровенным испытующим взглядом и отошел в сторону. Грудь Эйлин бурно вздымалась; ей стало трудно дышать в этой душной комнате.

Каупервуд танцевал сначала с миссис Каупервуд, а потом с миссис Сенека Дэвис и миссис Мартин Уолкер и часто поглядывал на Эйлин, и каждый раз она поражала его своей жизненной силой, прекрасной, бурной энергией, которая казалась ему неотразимой особенно сегодня вечером. Она была так молода. Она была прекрасна, эта девушка, и, несмотря на уничижительные замечания жены, он чувствовал, что она ближе к его целеустремленной, не знающей сомнений натуре, чем любая другая женщина, которую он встречал. Он видел в ней величину – не в физическом отношении, хотя она была почти такой же высокой, как и он сам, – но в эмоциональном смысле. Она казалась необыкновенно живой.

Несколько раз она проходила мимо него, широко распахнув глаза и улыбаясь. Ее губы поблескивали из-за полуоткрытых губ, и он ощущал доселе невиданный прилив симпатии и дружественных чувств к ней. Она была прелестна и восхитительна с головы до ног.

– Кажется, настало время для нашего танца, – обратился он к ней после третьей перемены партнеров. Она сидела рядом с поклонником в дальнем углу большой гостиной, где пол был навощен до зеркального блеска. Несколько пальм, расставленных здесь и там, образовывали зеленые заросли. – Надеюсь, вы меня извините, – уважительно обратился он к ее спутнику.

– Ни в коем случае, – ответил тот и встал.

– Разумеется, – сказала она. – Не уходите; танец скоро начнется. Вы не возражаете? – добавила она, наградив своего спутника лучезарной улыбкой.

– Ни в коем случае. Я только что станцевал чудесный вальс. – Он отошел в сторону, и Каупервуд устроился на его месте.

– Это молодой Ледуа, не так ли? Я видел, как вы танцевали с ним. Вам понравилось, правда?

– Я без ума от танцев.

– Увы, не могу сказать того же о себе. Но это увлекательное занятие, где многое зависит от партнера. Миссис Каупервуд еще меньше меня любит танцевать.

Упоминание имени Лилиан навело Эйлин на мимолетную презрительную мысль о ней.

– Думаю, вы прекрасно танцуете. Я ведь тоже наблюдала за вами. – Впоследствии она спрашивала себя, стоило ли говорить об этом. Это прозвучало слишком откровенно, почти дерзко.

– О, вот как?

– Да.

Он был немного взвинчен, и его мысли слегка путались. Она создавала проблему в его жизни, или же он позволял ей это сделать, поэтому его слова звучали неубедительно. Он размышлял, что может сказать; что угодно, лишь бы это немного сблизило их. Но у него ничего не получалось. По правде говоря, ему хотелось высказать слишком многое.

– Это было мило с вашей стороны, – наконец произнес он. – Но почему вы это сделали?

Он повернулся к Эйлин с насмешливо-вопросительным выражением на лице. Музыка зазвучала снова. Танцоры поднимались со своих мест, и он тоже встал.

Он не собирался придавать этому замечанию никакой серьезности, но теперь, когда она находилась так близко, он с мягкой настойчивостью заглянул ей в глаза и повторил:

– Так почему?

Они вышли из-за пальм, и Каупервуд положил руку ей на талию. Левой рукой он касался ладони ее вытянутой правой руки. Ее левая рука лежала у него на плече; теперь она находилась еще ближе и смотрела ему в глаза. Когда они приступили к легким ритмичным движениям вальса, она отвела взгляд в сторону, а затем потупила глаза, так и не ответив ему. Ее движения были легкими и воздушными, как у бабочки. Он сам ощутил неожиданную легкость, как будто подхваченный невидимым течением. Ему хотелось дополнить податливость ее тела собственной гибкостью, и он делал это. Прикосновения ее рук, блеск и вспышки алых блесток на ее гладком, тесно облегающем платье, ее шея и ореол золотистых волос – все вместе создавало легкое опьянение. Для него она была изумительно молодой и поистине прекрасной.

– Вы не ответили, – продолжил он.

– Чудесная музыка, правда?

Он слегка сжал ее пальцы. Эйлин застенчиво взглянула на него; несмотря на живость и напористость, она побаивалась его. Его личность была необыкновенно внушительной, почти подавляющей. Теперь, когда он был так близко, она ощущала его присутствие как нечто чудесное, но нервы ее были возбуждены, и ей даже хотелось убежать.

– Ну, хорошо, можете не говорить. – Он снисходительно улыбнулся.

Каупервуд решил, что она хотела вызвать его на разговор и подразнить его намеками на чувство, которое она вызвала в нем. Интересно, что могло бы произойти, если бы они достигли взаимопонимания?

– Я вам нравлюсь? – внезапно спросил он, когда танец близился к завершению.

Она вздрогнула всем телом. Кусочек льда, внезапно засунутый за ворот, не смог бы сильнее поразить ее. Это был явно бестактный вопрос, однако задавший его не думал об этом. Она быстро взглянула на него, но его сильный, уверенный взгляд был просто невыносимым.

– Да, конечно – ответила она, когда прекратилась музыка, стараясь говорить ровным тоном. Она была рада, что они направились к стульям.

– Вы мне очень нравитесь, – сказал он, – настолько, что я начал гадать, испытываете ли вы такое же чувство по отношению ко мне.

Его голос был мягким и ласковым, а выражение лица почти грустным.

– Ну да, – мгновенно ответила она, вернувшись к своему прежнему настроению в его присутствии. – Вы же знаете об этом.

– Мне нужен такой человек, как вы, которому бы я нравился, – продолжал он тем же тоном. – Такой человек, с которым я мог бы поговорить. Раньше я так не думал, но теперь все иначе. Вы прекрасная, просто удивительная.

– Мы не должны так говорить, – перебила она. – Я не должна. Не знаю, что я делаю. – Она посмотрела на молодого человека, который направился к ней, и добавила: – Я должна объясниться с ним. Ему я обещала танец.

Каупервуд понял и отошел в сторону. Он горел как в огне, его нервы были напряжены до предела. Ему было ясно, что он только что совершил или же замыслил вероломство. Это шло вразрез с общепринятой моралью. К примеру, его отец соблюдал эти правила в любых жизненных ситуациях. Однако какие бы нормы он ни преступил, правила по-прежнему оставались правилами. Однажды в школе он слышал историю о парне, который сбил девушку с пути и довел ее до ужасного конца. «Так нельзя», – подытожил рассказчик.

Но даже теперь, когда он вспомнил об этом, его не покидали мысли о ней. И несмотря на свое личное и финансовое участие в делах семьи Батлеров, о котором он наконец вспомнил, ему было интересно наблюдать, как преднамеренно и расчетливо – хуже того, даже энергично – он качает мехи, раздувающие пламя желания к этой девушке. Он кормил огонь, который мог поглотить его, но как ловко и изобретательно он действовал!

Эйлин бесцельно играла со своим веером, пока темноволосый узколицый молодой юрист обращался к ней, и когда она увидела Нору неподалеку, то извинилась и подбежала к сестре.

– О, Эйлин, – сказала Нора. – Я повсюду ищу тебя. Где ты была?

– Танцевала, конечно. Как ты думаешь, где мне еще быть? Разве ты не видела меня в бальном зале?

– Нет, не видела, – протянула Нора, как будто это было главным, что она должна была увидеть. – Как долго ты собираешься оставаться здесь?

– Не знаю. Наверное, пока все не закончится.

– Оуэн говорит, что он уйдет в полночь.

– Ну, это не важно. Кто-нибудь еще заберет меня домой. Ты хорошо повеселилась?

– Замечательно. Ну ладно, расскажу. Во время последнего танца я наступила на платье одной даме. Она жутко рассердилась. Так посмотрела на меня!

– Не обращай внимания, милая. Она тебя не обидит. Куда ты сейчас собираешься?

Эйлин неизменно сохраняла покровительственное отношение к младшей сестре.

– Я хочу найти Кэллама. Он должен танцевать со мной в следующий раз. Знаю, он пытается сбежать от меня, но ему не удастся.

Эйлин улыбнулась. Нора выглядела очаровательно. И она была умной. Что бы сестра подумала о ней, если бы знала? Она повернулась навстречу четвертому партнеру по танцам и оживленно заговорила с ним, потому что должна была показывать выдержку и невозмутимость. Но все это время в ее ушах звенел вопрос: «Я вам нравлюсь?» – и ее неуверенный, но искренний ответ: «Да, конечно».

Глава 19

Зарождение страсти – очень необычная вещь. У людей с интеллектом и людей с художественными наклонностями, а также у тонких натур страсть часто начинается с признания определенных качеств и многочисленными оговорками. Рассудочный эгоист имеет большие запросы, но сам отдает мало. Щедрый любитель жизни, – будь то мужчина или женщина, – обнаруживающий гармоническую связь с такой натурой, может получить очень многое.

Каупервуд от рождения был рассудочным эгоистом, но с заметной примесью доброжелательного и демократического духа. Мы думаем о рассудочном эгоизме как о понятии, тесно связанном с искусством. Но финансы – это тоже искусство, и оно предстает в самых изощренных действиях эгоистов и людей с интеллектом. Каупервуд был финансистом. Он не размышлял о природе, ее красоте и утонченности в ущерб материальной стороне жизни, но благодаря остроте и быстроте своего ума мог получать удовольствие от жизни. Размышляя о женщинах и морали, то есть о красоте и счастье, достоинстве и разнообразии жизни, он начал подозревать, что не существует никакой единственной жизни и единственной любви. Как могло случиться, что такое великое множество людей почитало благостью необходимость жениться на одной женщине и оставаться с ней до самой смерти? Он этого не знал. Его не занимали хитросплетения человеческой эволюции, о которой уже много говорили за рубежом, и не интересовался историческими курьезами в связи с этим вопросом. У него не было времени для этого. Было достаточно и того, что причуды темперамента и обстоятельства, с которыми он непосредственно соприкасался, доказывали ему несостоятельность этой идеи. Люди не остаются верными друг другу до конца своих дней; есть тысячи примеров, когда они делали это, не желая этого. Изворотливость, хитроумие и благоприятные обстоятельства позволяли кое-кому исправлять свои супружеские несовершенства и общественные неудачи, в то время как для остальных – менее сообразительных, бедных, бесцветных – не было выхода из пучины отчаяния. Из-за неудачного стечения обстоятельств или нехватки изобретательности они были вынуждены пребывать в своем убожестве или искать избавления в петле.

«Я тоже умру, – однажды подумал он, прочитав о бедном и больном человеке, который двенадцать лет прожил в одиночестве в маленькой каморке на попечении пожилой и, вероятно, тоже нездоровой женщины. Игла, вонзившаяся в его сердце, положила конец его земным мукам. – К черту такую жизнь! Зачем жить двенадцать лет? Почему бы не покончить с собой на второй или на третий год?»

Ему было очевидно, что в большинстве случаев все решает сила как умственная, так и физическая. Финансовые и коммерческие магнаты могли поступать так, как им угодно, и делали это. Так называемые блюстители закона и общественной морали: газетчики, проповедники, полицейские и прочие моралисты, – громогласно обличавшие зло, отступали, как только речь заходила о коррупции в высших кругах. Они не осмеливались даже пискнуть, пока какой-нибудь богач случайно не расставался с властью и богатством, и тогда они могли кликушествовать, не опасаясь за свою шкуру. О, святые небеса, какая тогда поднималась болтовня! Какой барабанный бой! Какие фарисейские нравоучения и словоблудие! Это вызывало у него улыбку. Что за ханжество и лицемерие! Так был устроен этот мир, и Каупервуд не собирался исправлять его. Пусть все идет как оно есть. Его цель заключалась в достижении и сохранении богатства, основанного на видимом достоинстве и добродетели, способной выдержать проверку на прочность. Сила воли и острота ума помогут ему в достижении этой цели. У него было и то и другое. Девиз «Все для меня» мог быть начертан на любом гербе, который он выбрал бы для провозглашения своего духовного и общественного достоинства.

Но сейчас ему предстояло обдумать и решить, как поступать с Эйлин. Обладая волевым характером, он не слишком беспокоился. Эта проблема напоминала сложные финансовые операции, с которыми он сталкивался ежедневно, поэтому она не выглядела неразрешимой. Чего он хочет? Определенно он не мог бросить жену и пуститься в бега с Эйлин. У него было слишком много важных интересов. Он был связан общественными обязательствами, а принимая во внимание детей и родителей, обременен семейными и финансовыми узами. Кроме того, он вовсе не был уверен в своих желаниях. Но в то же время не намеревался отступаться от Эйлин. Вспыхнувшее влечение с ее стороны привлекало его. Миссис Каупервуд более не удовлетворяла его физические и умственные потребности, и этого было достаточно для оправдания его нынешнего интереса к девушке. К чему бояться, если он найдет способ удовлетворить свое желание без ущерба для себя? В то же время, размышлял он, будет чрезвычайно трудно найти безопасную линию поведения для них обоих. Теперь он чувствовал все более сильное влечение к ней; нечто мощное одерживало верх над здравым смыслом и требовало выхода.

Думая о своей жене, Каупервуд испытывал сомнения, отчасти моральные, отчасти материальные. Хотя она поддалась его юношескому порыву после смерти мужа, он лишь спустя время осознал, что она лицемерная блюстительница общественных нравов: под холодной чистотой снежного покрова порой бушевала страсть. Он знал, что она стыдится этой страсти. Это раздражало Каупервуда, как раздражало бы любого сильного и властного мужчину. Хотя он не испытывал желания демонстрировать свои чувства всему миру, но он тяготился скрытностью в интимных отношениях между ними или, по крайней мере, нежеланием признаваться в своих эмоциях. Зачем делать одно и думать другое? По правде говоря, она по-своему, бесстрастно, была предана ему, ибо оглядываясь в прошлое, он не видел настоящей страсти с ее стороны. Чувство долга в ее понимании играло огромную роль в отношениях между супругами. Она была добропорядочной женщиной; для нее было важно, что подумают люди, и она покорно следовала духу времени. С другой стороны, Эйлин вовсе не обязательно была добропорядочной, и ему было ясно, что по своему темпераменту она не связана общепринятыми условностями. Без сомнения, ее наставляли так же прилежно, как и многих других девушек, но только посмотрите на нее! Она не подчинялась наставлениям.

В следующие три месяца их отношения приобрели более скандальный оттенок. Эйлин, хорошо понимавшая, что могут подумать родители и какими возмутительными были ее мысли с точки зрения общественного мнения, тем не менее придерживалась своих мыслей и устремлений. Обнаружив, что она зашла так далеко, что скомпрометировала себя намерениями, если не поступками, Каупервуд испытывал особое влечение к ней. Дело было не в плотском желании; большая страсть никогда не ограничивается этим. Сила его духа притягивала и манила ее, как мотылька притягивает пламя свечи. В его глазах сиял романтический свет, пусть сдерживаемый, но для нее всесильный.

Прощаясь, он прикоснулся к ее руке, и ей показалось, что она получила удар электрическим током, и она вспоминала потом, что ей было трудно смотреть ему в глаза. Другим людям, особенно мужчинам, тоже было трудно выдерживать холодный блестящий взгляд Каупервуда. Возникало ощущение, что за его взглядом прячутся другие внимательно наблюдающие глаза сквозь тонкий, невидимый занавес. Нельзя было догадаться, о чем он думает.

В течение следующих нескольких месяцев она постепенно сближалась с Каупервудом. Однажды вечером в его доме, когда она сидела за роялем и поблизости никого не было, он наклонился и поцеловал ее. За просветами оконных занавесей виднелась холодная заснеженная улица с мигающими газовыми фонарями. Он рано вернулся и прошел в музыкальную комнату, когда услышал игру Эйлин. На ней было серое платье из грубой шерсти с каймой восточной вышивки оранжевыми и синими нитями; ее красоту подчеркивала серая шляпка в тон платью с маленькими перьями того же цвета. На ее пальцах красовалось слишком много колец – с опалом, изумрудом, рубином и бриллиантом, – сверкавших, когда она играла.

Не оборачиваясь, она поняла, кто это. Он встал рядом, и она с улыбкой подняла голову, так что благоговейная атмосфера, навеянная музыкой Шуберта, отчасти растворилась или перетекла в другое настроение. Внезапно он наклонился и прижался губами к ее губам. Его усы были мягкими и шелковистыми. Она перестала играть и попыталась перевести дух; ее сердце колотилось в груди, как молот. Она не воскликнула «Ох!» и не сказала «Так нельзя», но встала и подошла к окну, где отодвинула занавеску и сделала вид, будто смотрит на улицу. Она была так счастлива, что ей казалось, будто она вот-вот лишится чувств.

Каупервуд быстро последовал за ней. Обняв ее сзади за талию, он смотрел на ее раскрасневшиеся щеки, увлаженные глаза и алые губы.

– Вы меня любите? – От страстного желания его голос прозвучал сурово и властно.

– Да, да! Вы же знаете, что да.

Он прижался лицом к ее лицу, а она подняла руки и погладила его волосы. Внезапно его охватило непреодолимое чувство господства и обладания, счастья и понимания, любви к ней и к ее телу.

– Я люблю тебя, – произнес он, как будто изумляясь собственным словам. – Я не думал, что это случится, но так вышло. Ты прекрасна, и я без ума от тебя.

– И я люблю тебя, – ответила она. – Ничего не могу с собой поделать. Я знаю, что не должна, но… ах!

Его ладони охватили ее голову. Она приблизила губы к его губам и мечтательно заглянула ему в глаза. Потом она снова повернулась к окну, а он отошел в глубь гостиной. Они по-прежнему были одни. Он гадал, стоит ли рисковать и дальше, когда вошла Нора, беседовавшая с Анной в соседней комнате. Вскоре после этого появилась и миссис Каупервуд, а потом Эйлин и Нора уехали домой.

Глава 20

После случившегося объяснения вполне естественно их платоническая связь должна была перерасти в более близкие отношения. Несмотря на религиозное воспитание, Эйлин не могла справляться со своим темпераментом. Благочестивые верования и установления не могли сдерживать ее. В последние девять или десять лет у нее постепенно складывалось представление о возлюбленном. Он должен быть сильным и привлекательным, успешным, с ясным взглядом и здоровым румянцем, понимающий и сочувствующий, так же любящий жизнь, как и она. Возможно, ближайшим идеалом был отец Дэвид из церкви Св. Тимофея, но он был священником и дал обет безбрачия. Они не обменялись ни словом, но оба чувствовали некое сродство между собой. Затем появился Фрэнк Каупервуд, и мало-помалу, благодаря встречам и разговорам, он стал для нее тем идеальным человеком. Она попала в орбиту его притяжения как планета, затянутая на орбиту вокруг солнца.

Все могло бы закончиться иначе, если бы в то время не пришли в действие противоборствующие силы. Естественно, иногда такие чувства и связи могут пресекаться самым решительным образом. Характеры действующих лиц могут изменяться или приспосабливаться к обстоятельствам; все зависит от действующей силы. Страх – великий сдерживающий фактор, особенно страх материальных потерь там, где нет нравственных преград, ведь богатство и положение в обществе позволяют пренебрегать ими. При наличии денег можно как-то устраиваться. Эйлин не заботилась о спасении своей души, а Каупервуд вообще был лишен морального или религиозного чувства. Когда он смотрел на эту девушку, то думал лишь о том, как он сможет обмануть мир, чтобы наслаждаться ее любовью и сохранить свою репутацию. Но он, безусловно, любил ее.

– Милый!

Голос был тихим и просительным. Он повернулся и предостерегающе кивнул в сторону комнаты ее отца наверху. Она стояла, протянув руку, и он, поколебавшись, шагнул вперед. Ее руки мгновенно обвились вокруг его шеи, а его рука обхватила ее талию.

– Я так соскучилась по тебе.

– Я тоже. Скоро я что-нибудь придумаю.

Он выпустил ее руки и вышел из комнаты, а она подбежала к окну и посмотрела ему вслед. Он шел по улице к своему дому, который находился всего лишь в нескольких кварталах, и она любовалась его широкими плечами и уверенной походкой. Его шаги были пружинистыми и решительными. Ах, что за мужчина! Она уже думала о нем, как о «своем Фрэнке». Потом она уселась за фортепиано и до ужина наигрывала меланхоличные мелодии.

Для изобретательного ума Фрэнка Каупервуда, с учетом его богатства, было нетрудно найти средства и способы. В период юношеских похождений по местам с дурной славой и теперь во время редких отклонений от прямой дорожки он многое узнал о человеческих пороках. Растущий город с полумиллионным населением, Филадельфия того времени располагала неприметными гостиницами, куда можно было проникать без особой опаски оказаться замеченным; за определенную плату также имелись вполне респектабельные дома для частных свиданий. Что касается предохранительных средств от зарождения новой жизни, они тоже больше не являлись тайной для него. Он все знал об этом. Осторожность включала предусмотрительность, а ему приходилось быть осторожным, так как он становился известным и влиятельным человеком. Разумеется, Эйлин ничем не выдавала себя, если не считать смутных мечтаний или быстрой смены настроений; конечная цель, к которой могла привести эта привязанность, оставалась неясной для нее. Она жаждала любви, то есть чтобы ее ласкали и лелеяли, но на самом деле не задумывалась о будущем. Дальнейшие мысли были похожи на мышек, которые высовывали головки из темных норок и прятались обратно при малейшем шорохе. Все это было связано с Каупервудом и обещало нечто прекрасное. Она не думала, что он любит ее так, как должен любить, но это было поправимо. Она не понимала, что собирается посягнуть на права его жены, и вообще не считала это чем-то недозволенным. Если Фрэнк будет любить и ее, Эйлин, разве это может повредить миссис Каупервуд?

Как мы можем объяснить эти нюансы человеческого желания и страсти? Они сопровождают нас на каждом повороте жизни. Сама природа безразлична к делам малых сих. Мы видим людские страдания – страсть наказывается тюрьмой, болезнями, неудачами, крушением надежд, но она остается частью человеческой натуры. Неужели для нее нет закона, а есть только сила воли, стремящаяся к достижению цели? Если нет, то определенно пора, чтобы мы узнали об этом. Тогда мы можем согласиться со своими делами и избавиться от глупой иллюзии о божественном предначертании. Глас народа – глас божий.

Итак, последовали свидания и восхитительные часы, которые они стали проводить вдвоем, когда чувства подтолкнули их друг к другу, без особого страха и связанного с ним смертельного риска. От случайных встреч в его доме, когда никто не мог их видеть, они перешли к тайным встречам за городом. Каупервуд по своему характеру не был склонен терять голову и пренебрегать делами. Чем больше он думал об этом довольно неожиданном романе, тем был увереннее, что не позволит этому обстоятельству вмешиваться в его работу и утратить здравомыслие. Работа в конторе требовала его пребывания там с девяти утра до трех часов дня. Иногда он работал до половины шестого ради дополнительной прибыли, но время от времени мог отвлекаться от половины четвертого до половины шестого или шести вечера, и никому не было дела до этого. Для Эйлин стало привычкой почти каждый день выезжать одной в экипаже с двумя норовистыми гнедыми жеребцами или скакать на лошади, купленной ее отцом у известного коннозаводчика в Балтиморе. Поскольку Каупервуд тоже ездил в экипаже и скакал верхом, было нетрудно организовать места для встреч на берегу Уиссахикона или по дороге на Скулкилл. В новом лесном парке тоже было много местечек для уединенных свиданий. Конечно, всегда оставалась возможность случайной встречи, равно как и возможность правдоподобного объяснения или без объяснений, поскольку даже в случае такой встречи не могло возникнуть нежелательных подозрений.

Сначала их роман обходился обычным влюбленным воркованием в простой и не самой решительной манере, а чудесные прогулки верхом под зелеными кронами наступающей весны были вполне идиллическими. Каупервуд чувствовал такую радость жизни, которой он еще не испытывал никогда. Лилиан была прекрасна в те давние дни, когда он делал ей визиты на Норт-Фронт-стрит и был невыразимо счастливым, но с тех пор прошло около десяти лет и многое позабылось. С тех пор он не испытывал сильных чувственных порывов и не имел длительных связей с женщинами, и вдруг, теперь, когда он достиг успеха и ожидал дальнейшего процветания, перед ним явилась Эйлин, юная душой и телом, преисполненная страстных мечтаний. Несмотря на ее дерзость, он с самого начала понимал, что она мало знает о жестоком и расчетливом мире, с которым он был связан. Ее отец беспрекословно осыпал ее подарками, которые она хотела иметь; ее братья и особенно мать холили и баловали ее. Младшая сестра считала ее образцом для подражания. Никто не представлял, что Эйлин может совершить нечто дурное. В конце концов, она была такой разумной, так жаждала найти свое место в мире. Да и с какой стати, если ей предстояло блестящее и счастливое будущее, если однажды, уже скоро, она найдет себе достойного во всех отношениях подходящего кандидата в супруги?

– Когда ты выйдешь замуж, Эйлин, здесь будет настоящая красота, – говорила ей мать. – Конечно, к тому времени мы отремонтируем дом, если не сделаем это раньше. Эдди позаботится об этом, а не то я сама возьмусь за дело. Уж об этом не беспокойся.

– Да, но лучше бы вы начали уже сейчас, – обычно отвечала она.

Сам Батлер добродушно похлопывал ее по плечу и спрашивал:

– Ну, как, ты уже нашла его? Он околачивается около тебя?

Если она отвечала отрицательно, он говорил:

– Не бойся, рано или поздно он появится. Если бы ты знала, девочка, как мне не хочется расставаться с тобой! Ты можешь оставаться здесь, сколько захочешь, и помни, что ты всегда можешь вернуться сюда.

Эйлин почти не обращала внимания на отцовские шутки. Она любила его, но он говорил прописные истины. Это было привычно, хотя и приятно.

Но с какой страстью она отвечала на ухаживания Каупервуда той весной под деревьями! Она не имела понятия о последней черте, которую ей предстояло пересечь, ибо пока что он лишь ласкал ее и беседовал с ней. Временами он начинал сомневаться в себе. Он позволял себе больше вольности, что казалось ему вполне естественным, но, ради справедливости, он попытался объяснять, к чему может привести их взаимное чувство. Понимает ли она, что происходит? Готова ли она к этому? Сначала его слова озадачили и напугали Эйлин. Она стояла перед ним в черном костюме для верховой езды, высокий шелковый цилиндр был лихо заломлен на рыжевато-золотистых волосах, и похлопывала коротким хлыстом по юбке, с недоумением слушая его. Он спросил, понимает ли она, что делает и куда движутся их отношения? Любит ли она его по-настоящему? Обе лошади были привязаны в густых зарослях ярдах в двадцати от дороги и берега журчащего ручья. Она делала вид, будто пытается увидеть их, но ее взгляд был рассеян. Она думала о Каупервуде, о том, как ему идет костюм всадника, и об изысканной красоте этого момента. У него была чудесная белая лошадь с рыжими и черными подпалинами. Молодая листва образовывала полупрозрачное зеленое кружево над ними и вокруг них. Лес во всех направлениях казался окутанным легкой пеленой с зелеными блестками. Серые камни слабо поблескивали под искрящейся и журчащей водой, а утренние птицы: малиновки, черные дрозды и крапивники – наполняли лес веселым щебетом.

– Крошка моя, – сказал он, – понимаешь ли ты, что происходит? Ты точно знаешь, что делаешь, когда встречаешься со мной?

– Думаю, да.

Она ковырнула землю сапожком и посмотрела на голубое небо за деревьями.

– Посмотри на меня, милая.

– Не хочу.

– Все-таки посмотри, золотко. Я хочу тебя кое о чем спросить.

– Пожалуйста, Фрэнк, не заставляй меня. Я не могу.

– Ну, конечно же, ты можешь посмотреть на меня.

– Нет.

Она отступила, когда он пытался взять ее за руки, но он легко приблизился к ней.

– Теперь посмотри мне в глаза.

– Не могу.

– Смотри сюда.

– Я не могу! Не проси меня. Я отвечу тебе, но не заставляй меня смотреть на тебя.

Он поднял руку и погладил ее по щеке. Потом похлопал ее по плечу, и она склонила голову ему на грудь.

– Дорогая, ты так прекрасна, – наконец произнес он. – Я не могу подвести тебя. Я знаю, как должен поступить. Полагаю, ты тоже знаешь. Но я не могу. Я должен быть с тобой. Если все это закончится разоблачением, тебе и мне придется плохо. Ты понимаешь?

– Да.

– Я не очень хорошо знаком с твоими братьями, но, судя по всему, они очень решительные люди и очень дорожат тобой.

– Да, это так. – На миг обнаружилось ее тщеславие.

– Вероятно, они могут убить меня, и как можно скорее, даже за то, что есть между нами. Как думаешь, они захотят это сделать, если со временем что-то случится?

Он ждал, наблюдая за выражением ее прелестного лица.

– Но ничего не должно случиться. Нам не обязательно заходить дальше.

– Эйлин!

– Я не буду смотреть на тебя. И не проси, я просто не могу.

– Эйлин, ты серьезно?

– Не знаю. Не спрашивай меня, Фрэнк.

– Ты понимаешь, что это не может так кончиться, правда? Ты знаешь, это еще не конец. А теперь, если… – и он перешел к спокойному, бесстрастному обсуждению плана тайных свиданий, – ты будешь в полной безопасности, если не считать случайного разоблачения. Такое может случиться, и тогда, разумеется, придется многое решать. Миссис Каупервуд никогда не даст мне развод; у нее нет причин для этого. Если я получу ту прибыль, на которую надеюсь, – не меньше миллиона долларов, – то отойду от дел. Я не собираюсь работать до конца своих дней и с самого начала планировал оставить дела в тридцать пять лет. К тому времени у меня будет достаточно средств, и я собираюсь путешествовать. Осталось потерпеть лишь несколько лет. Если бы ты была свободна и если бы твои родители умерли (как ни странно, она даже не поморщилась от этого рассудительного предположения), тогда было бы другое дело.

Он сделал паузу. Она задумчиво смотрела на воду внизу и представляла себя на морской яхте вместе с ним или в каком-нибудь дворце, только они вдвоем. Прикрыв глаза, она представляла этот счастливый мир и зачарованно слушала его.

– По правде говоря, будь я проклят, если вижу какой-то выход. Но я люблю тебя! – Он привлек ее к себе: – Я люблю, люблю тебя!

– Да, – жарко прошептала она. – Я хочу, чтобы так было. И я не боюсь.

– Я арендовал дом на Десятой Норт-стрит, – наконец сказал он, когда они вернулись к лошадям и оседлали их. – Он еще не обставлен, но скоро все будет. Я знаю женщину, которая будет вести там дела.

– Кто она?

– Интересная вдова около пятидесяти лет. Очень разумная, привлекательная и хорошо знает жизнь. Я нашел ее по объявлению в газете. Можешь заглянуть к ней как-нибудь днем, когда все будет улажено, и осмотреть дом. Тебе не нужно будет встречаться с ней, не считая обычного знакомства. Ты согласна?

Она ехала вперед, не отвечая на вопрос. Он был таким практичным и целеустремленным!

– Ты согласна? Все будет в порядке. Тебе нужно будет лишь познакомиться с ней; она заслуживает доверия. Ты сделаешь это?

– Дай мне знать, когда все будет готово, – только и сказала она под конец.

Глава 21

Причуды страсти! Ее хитросплетения и риски! Какие только жертвы не возлагаются добровольно на ее алтарь! За короткий срок весьма непримечательная резиденция, о которой упомянул Каупервуд, была готова с единственной целью обеспечить надежное укрытие. Дом находился под управлением вдовы, якобы недавно пережившей тяжелую утрату, и Эйлин могла приезжать туда без риска, что ее визиты могут показаться неуместными. В такой обстановке и при таких обстоятельствах было нетрудно убедить ее отдаться своему любовнику, тем более что и ее обуревала страсть. В некотором смысле любовь служила искуплением для нее, ибо она желала получить именно этого мужчину. Она не испытывала нежных мыслей или чувств к кому-либо другому. Ее голова была наполнена мечтаниями о будущем, когда они каким-то образом смогут больше не разлучаться друг с другом. Миссис Каупервуд может умереть, или он решится бежать с ней, когда ему исполнится тридцать пять лет и у него будет желанный миллион долларов. Что-то можно будет поправить или наладить. Природа подарила ей этого мужчину. Она безраздельно полагалась на него. Когда он сказал ей, что позаботится о том, чтобы не случилось ничего дурного, она абсолютно поверила ему. Такие грехи – общее место на церковной исповеди.

Любопытно, что в соответствии с некой устоявшейся логикой христианского мира принято считать, что не может быть любви за пределами традиционного процесса ухаживания и заключения брака. «Одна жизнь, одна любовь» – это христианская доктрина, и весь мир человеческих чувств необходимо как-то втиснуть в эту формулу. Языческое мышление не знало подобных убеждений. Развод по тривиальным причинам был привилегией старейшин, а в первобытном мире у природы явно не существует заготовок, требующих единства полов, не считая временного ухода за потомством. Утверждение о том, что современная семья является самой замечательной схемой, если она основана на взаимной симпатии и понимании между супругами, можно не оспаривать. Однако этот факт не обязательно должен подразумевать осуждение любви, которой не повезло с таким счастливым итогом. Те, кто смог обрести гармоничные взаимоотношения на всю жизнь, должны поздравить себя с успехом и стараться быть достойными этого. Те, кому не выпала такая удача, – пусть даже их считают изгоями, – все же имеют некоторое оправдание. И потом, хотим мы того или нет, существуют основополагающие факты химии и физики, не зависимые от любых теорий. Подобное тянется к подобному. Перемены в темпераменте приводят к изменениям в отношениях. Некоторые умы могут быть связаны догматами, другие страхом. Но всегда есть те, для кого химия и физика жизни составляют суть бытия и кто не подвержен воздействию страха или догматов. В обществе в ужасе воздымают руки, но от века к веку появляются такие женщины, как Елена, Мессалина, Дюбарри, Помпадур, Ментенон и Нелл Гвин²⁶, которые указывают нам на большую свободу отношений, в рамках которых мы можем строить свою жизнь.

Эти двое ощущали себя непостижимым образом связанными друг с другом. Когда Каупервуд пришел к пониманию ее характера, то вообразил, что нашел единственного человека, с которым может счастливо прожить до конца своих дней. Она была такой молодой, такой уверенной в себе, полной надежд и не успевшей испытать горьких разочарований. Все эти месяцы, с тех пор как они начали тянуться друг к другу, он почти ежечасно сравнивал ее со своей женой. В сущности, хотя до сих пор его неудовлетворенность была довольно слабой, теперь она приобрела реальные очертания. Дети радовали его, а дом был прекрасным. Лилиан, печальная и исхудавшая, все еще была красива. Долгие годы ее общество вполне устраивало его, но теперь в нем нарастала неприязнь к ней. Она была совершенно не похожа на Эйлин – молодую, яркую, отвергающую условности. И хотя обычно он не был склонен к брюзгливости, теперь на него иногда находило такое настроение. Он начал с вопросов, связанных с внешностью жены, с досадных мелких «почему», совершенно тривиальных, но чрезвычайно несносных и расстраивающих, когда речь идет о женщине. Почему она не надела сиреневую шляпку в тон платью? Почему она так мало выезжает из дома? Свежий воздух пошел бы ей на пользу. Почему она сделала то, но не сделала это? Он едва замечал, что раздражается по мелочам, но она все замечала, ощущала подтекст и чувствовала себя оскорбленной.

– Почему то, почему это? – однажды резко ответила она. – Почему ты задаешь так много вопросов? Ты больше не заботишься обо мне, вот почему. Я это вижу.

Он подался назад, ошеломленный этим натиском. Ее слова не были основаны ни на чем, кроме его недавних замечаний, но он не мог быть совершенно уверен в этом. Он лишь немного сожалел, что обидел ее, и не замедлил извиниться.

– О, все в порядке, – отозвалась она. – Мне все равно. Но я замечаю, что ты больше не уделяешь мне такого внимания, как раньше. Теперь дела стоят для тебя на первом и последнем месте. Ты не можешь оторваться от этого.

Он облегченно вздохнул. Значит, она ничего не подозревает.

Но вскоре и по мере того как он все больше проникался нежными чувствами к Эйлин, его уже почти не беспокоило, что может заподозрить жена. Иногда, рассматривая варианты развития событий, он начинал думать, что лучше бы это случилось. Лилиан на самом деле не обладала боевым духом, который позволил бы ей постоять за себя. После всевозможных расчетов относительно ее характера он пришел к выводу, что она может не так уж сильно воспротивиться какому-нибудь основательному переустройству жизни, как ему сначала казалось. Она может даже развестись с ним. Страсть и мечты о счастье его, не склонного к рискованным поступкам, заставляли рассуждать не столь здраво.

Нет, внушал он себе теперь, главная загвоздка заключается не в его собственной семье, а в семье Батлеров. Его отношения с Эдвардом Мэлией Батлером были очень близкими. Каупервуд постоянно консультировал его насчет сделок с многочисленными ценными бумагами. Батлер владел пакетами акций таких предприятий, как Пенсильванская угольная компания, Делавэрско-Гудзонский канал, транспортный канал Моррис-Эссекс и Редингская железная дорога. По мере того как пожилой джентльмен осознавал значение и перспективы трамвайной системы Филадельфии, он принимал решение избавляться от других ценных бумаг на максимально выгодных условиях и вкладывать деньги в местные линии. Он знал, что Молинауэр и Симпсон уже делают это, а они были известными авторитетами в деловых кругах города. Как и Каупервуд, он имел представление о том, что если будет в достаточной мере контролировать ситуацию в этой области, то в конце концов сможет заключить партнерское соглашение с Молинауэром и Симпсоном. Тогда можно будет без труда добиться законодательных прав, предоставляющих выгоды для совместных линий. К этому можно будет добавить концессии на строительство новых линий и необходимое продолжение уже существующих. Продажа акционерных долей в других областях и приобретение появляющихся на рынке пакетов местной трамвайной сети были делом Каупервуда. Через своих сыновей Оуэна и Кэллама Батлер также планировал получить концессию на новую линию, разумеется, жертвуя огромные пакеты акций и наличные деньги в пользу других людей, чтобы обрести достаточное влияние для проведения новых законов. Однако это было нелегким делом, так как и другие понимали преимущества сложившейся ситуации. Кроме того, Каупервуд, усматривавший в этом замечательный источник прибыли, время от времени не забывал позаботиться о себе, выкупая акции, лишь часть которых затем отправлялась Батлеру, Молинауэру и остальным. Иными словами, он скорее стремился услужить самому себе, чем Батлеру или кому-то еще.

В этой связи схема, которую предложил Джордж У. Стинер, представлявший интересы Стробика, Уайкрофта и Хэрмона, которые предпочитали оставаться в тени, показалась Каупервуду заманчивой. Стинер собирался ссудить ему деньги из городской казны под два процента годовых или, если он откажется от любых комиссий, безвозмездно (посредник был абсолютно необходим из соображений безопасности), чтобы с помощью этих средств выкупить линию компании Северной Пенсильвании на Фронт-стрит, которая из-за малой протяженности – около полутора миль – и краткосрочности концессионного соглашения не приносила особого дохода и ценилась не очень высоко. В обмен на свои биржевые навыки Каупервуд должен был получить крупную долю акций, не менее двадцати процентов. Стробик и Уайкрофт знали владельцев, у которых можно было приобрести основную массу акций при правильной организации дела. Их план заключался в том, чтобы с помощью заемных денег из казначейства продлить срок концессии и продолжить саму линию, а потом, выпустив крупный пакет новых акций и воспользовавшись им как ипотечным залогом в «избранном» банке, вернуть основную сумму в городскую казну, получать доходы от линии по мере их поступления. С точки зрения Каупервуда, в этом не было особых проблем, если не считать, что акции распылялись по разным владельцам и ему оставалась лишь небольшая доля за все труды и умения.

Но Каупервуд был авантюристом. К тому же его финансовая мораль стала довольно специализированной и узкой в области применения. Он не считал разумным красть что-либо в тех случаях, когда акт завладения чужими деньгами или получения прибыли от них ясно и недвусмысленно считался кражей. Это было безрассудно и опасно, а потому неправильно. Но существовало множество ситуаций, где способы завладения деньгами и получения прибыли были сомнительны. Нравственность или безнравственность – по крайней мере, с его точки зрения, – зависела от условий, если не от климата. Здесь, в Филадельфии, существовала традиция (политическая, но не общепринятая), согласно которой городской казначей мог безвозмездно пользоваться деньгами города при условии, что основная сумма возвращалась в целости и сохранности. Городская казна и ее казначей были подобны медовому улью и пчелиной матке, вокруг которой роились трутни – местные политиканы, привлеченные надеждой на прибыль.

Одно неприятное обстоятельство в связи со схемой Стинера заключалось в том, что ни Батлер, ни Симпсон с Молинауэром, которые были фактическими начальниками Стинера и Стробика, ничего не знали об этом. Стинер и те, кто стоял за ним или представлял его интересы, действовали на свой страх и риск. Если сильные мира сего что-то узнают, это может отвратить их от подручных. Каупервуду приходилось думать об этом. Если бы он отказался от выгодных сделок со Стинером или с любым другим человеком, обладавшим влиянием в местных делах, то подрубил бы сук, на котором сидел, поскольку другие банкиры и брокеры с радостью взялись бы за такое дело. Кроме того, он не был уверен, что Батлер, Молинауэр или Симпсон когда-либо услышат об этом.

Была и другая линия, по которой он иногда ездил – линия Семнадцатой и Девятнадцатой улиц – и которая казалась ему гораздо более привлекательной для инвестиций, если он сможет собрать деньги. Ее первоначальная капитализация составляла пятьсот тысяч долларов, но для переоборудования была выпущена серия облигаций общей стоимостью двести пятьдесят тысяч долларов, и компания испытывала значительные трудности с выплатой процентов по этим бумагам. Основная масса облигаций была распределена среди мелких инвесторов, и требовалось не менее двухсот пятидесяти тысяч наличными, чтобы выкупить их и стать избранным президентом или председателем совета директоров компании. Однако, завладев контрольным пакетом акций, он мог бы распорядиться этими бумагами по своему усмотрению, например, заложить их в отцовском банке под максимальную сумму и выпустить новые акции с целью подкупа законодателей в вопросе о продолжении линии. Потом можно было воспользоваться другими возможностями и либо расширить свои позиции с помощью новых покупок, либо укрепить их с помощью рабочих соглашений. Слово «подкуп» используется здесь в практичном американском смысле, так как оно приходило на ум каждому, кто думал о законодательном собрании штата. Терренс Рилэйн – маленький смуглый ирландец, франтоватый и манерный, который представлял финансовые интересы деловых кругов Гаррисберга и посетил Каупервуда после выпуска пятимиллионного займа, – объяснил ему, что в столице ничего нельзя сделать без денег или их эквивалента, ликвидных ценных бумаг. Следовало позаботиться об интересах каждого законодателя, предоставлявшего свой голос или влияние. Если у него, Каупервуда, появится некий деловой план, требующий содействия, то Рилэйн был рад обсудить его в любое время. Каупервуд не раз обдумывал это предложение в связи со своим намерением войти в капитал компании Семнадцатой и Девятнадцатой улиц, но не чувствовал себя готовым пойти на такой шаг. Его обязательства по другим сделкам были слишком велики. Но соблазн оставался, и он продолжал размышлять.

Схема Стинера со ссудой из казначейства для манипуляций с ценными бумагами трамвайной компании Северной Пенсильвании выставляла мечту Каупервуда о линии Семнадцатой и Девятнадцатой улиц в более благоприятном свете. Он постоянно следил за сертификатами городского займа для городской казны, покупая значительные объемы при падении рынка в качестве защитной меры или продавая осторожно, но помногу, когда котировки шли вверх. Для этого ему требовалось значительное количество свободных денег. Он всегда опасался какого-нибудь обвала на рынке, который повлияет на стоимость всех его ценных бумаг и приведет к требованию погашения займов. Пока шторм нигде не просматривался. Он не видел разумных причин для такого события, но и не хотел слишком сильно распылять средства. Насколько он представлял, если взять сто пятьдесят тысяч долларов из городских средств и вложиться в линию Семнадцатой и Девятнадцатой улиц, это не будет означать распыления средств, так как в связи с новым предложением Стинера он мог обратиться за увеличением кредита в связи с другими предприятиями. А если что-то случится – что же, тогда посмотрим.

– Фрэнк, – произнес Стинер, войдя в его кабинет как-то после четырех часов, когда основная горячка дневной работы подошла к концу; отношения между Каупервудом и Стинером уже давно достигли перехода на фамильярное обращение, – Стробик полагает, что он организовал сделку по компании Северной Пенсильвании, и мы можем подключиться, если захотим. Основной акционер, как мы выяснили, носит фамилию Колтан – не Айк Колтон, а Фердинанд Колтан. Как вам имечко? – Он широко и добродушно улыбнулся.

Положение Стинера значительно изменилось по сравнению с тем, когда он по счастливой случайности и почти без собственного участия стал городским казначеем. Его манера одеваться значительно улучшилась после вступления в должность, а в общении появились доброжелательность, апломб и уверенность, что он бы просто не узнал себя, если бы получил возможность увидеть себя глазами тех, кто знал его раньше. Нервная привычка постоянно бегать глазами почти исчезла, безмятежность пришла на смену былому беспокойству, вызванному нуждой. Его большие ноги были обуты в добротные туфли из мягкой кожи с квадратными носами; его выпуклая грудь и толстые ноги сделались приятнее для взора благодаря хорошо скроенному костюму из коричневато-серой ткани, а его шея была окружена отложным воротничком с коричневым шелковым галстуком. Его широкий торс, переходивший в растущее брюшко, был украшен тяжелой золотой цепью, на белоснежных манжетах красовались золотые запонки с крупными рубинами. Он был розовым и упитанным. В сущности, он поживал весьма неплохо.

Он с семьей переехал из ветхого каркасного дома на Девятой Южной улице в очень комфортабельный трехэтажный кирпичный особняк втрое большего размера на Спринг-Гарден-стрит. Его жена завела знакомство с женами других политиканов. Его дети посещали среднюю классическую школу, о чем он раньше мог лишь мечтать. Теперь он был владельцем четырнадцати или пятнадцати недорогих земельных участков в разных частях города, которые могли сильно вырасти в цене, а также негласным партнером в литейной компании Южной Филадельфии и Американской компании производителей свинины и говядины, двух предприятий, существующих на бумаге, основным занятием которых было предоставление городских субподрядов скромным мясникам и литейщикам, которые выполняли указания, не задавая лишних вопросов.

– Да, забавное имя, – вежливо согласился Каупервуд. – Значит, он главный акционер? Я никогда не думал, что эта линия окупится; она слишком короткая. Ее нужно продолжить примерно на три мили в район Кенсингтона.

– Вы правы, – буркнул Стинер.

– Стробик сказал, сколько хочет получить этот Колтан за свои акции?

– Думаю, по шестьдесят восемь долларов.

– Это текущая рыночная цена. Он много не просит, верно? Ладно, Джордж, по этой цене понадобится примерно… – он произвел быстрый расчет на основе количества акций, имевшихся у Колтана, – примерно сто двадцать тысяч долларов, чтобы вывести его из дела. Но это не все. Есть еще судья Китчен и сенатор Донован. – Он имел в виду сенатора штата. – Вы заплатите очень высокую цену за эту конюшню, когда получите ее. Понадобится гораздо больше денег, чтобы продолжить линию. Думаю, это слишком большие расходы.

На самом деле Каупервуд думал, как просто было бы объединить эту линию с его вожделенной линией Семнадцатой и Девятнадцатой улиц, так что после некоторой паузы он добавил:

– Скажите, Джордж, почему вы разрабатываете все свои планы через Стробика и Уайкрофта? Разве мы с вами не могли бы самостоятельно управиться, не привлекая других? Мне кажется, такой план был бы гораздо более выгодным для вас.

– Ну да, разумеется! – воскликнул Стинер. Его круглые глаза в упор, умоляюще смотрели на Каупервуда. Ему нравился этот человек, и он надеялся сблизиться с ним не только в деловых отношениях. – Я думал об этом. Но у этих парней побольше опыта в таких делах, чем у меня, Фрэнк. Они уже давно в игре. Я не разбираюсь в тонкостях так же хорошо, как они.

Каупервуд мысленно улыбнулся, хотя его лицо оставалось бесстрастным.

– Не беспокойтесь о них, Джордж, – дружеским, доверительным тоном произнес он. – Мы с вами можем узнать не меньше, чем они, если не больше. Возьмите эту трамвайную сделку на себя, Джордж; мы с вами сможем провернуть ее лучше, чем с участием Уайкрофта, Стробика и Хэрмона. Они ничего не добавляют к пониманию ситуации. Они не вкладывают никаких денег. Все это ваша заслуга. Они лишь соглашаются провести заявки через Законодательное собрание и городской совет, и, насколько касается законодательства, они могут не больше, чем любой другой, например я. Это лишь вопрос договоренности с Рилэйном и вложения определенных денег, с которыми он может работать. В нашем городе есть и другие люди, способные повлиять на совет не хуже, чем Стробик.

Тем временем он думал, что после того как получит контроль над собственной линией, то посоветуется с Батлером и заставит его воспользоваться собственным влиянием. Этого будет достаточно, чтобы заткнуть рот Стробику и его друзьям.

– Я не предлагаю вам изменять планы по сделке с компанией Северной Пенсильвании. Сейчас это будет неловко для вас, но ведь есть и другие вещи. Почему бы нам в будущем не поработать над другим проектом? От этого будет только польза для нас обоих. До сих пор мы неплохо пользовались предложением насчет городского займа, не так ли?

По правде говоря, они воспользовались этой возможностью с чрезвычайной выгодой для себя. Помимо прибыли для крупных финансистов новый дом Стинера, его земельные участки и счет в банке, его добротная одежда и комфортабельный образ жизни в основном были результатом успешных манипуляций Каупервуда с сертификатами городского займа. Состоялось уже четыре выпуска по двести тысяч долларов каждый. Объем купли-продажи этих сертификатов под руководством Каупервуда составлял около трех миллионов долларов; в одних случаях он выступал в качестве «быка», а в других – в качестве «медведя». Теперь состояние Стинера достигало ста пятидесяти тысяч долларов.

– Я знаю одну городскую линию, которую можно превратить в превосходно окупаемую собственность, – задумчиво продолжал Каупервуд. – Нужно лишь правильно подойти к делу. Как и линия Северной Пенсильвании, она довольно короткая и обслуживает недостаточно большую территорию. Ее следует продолжить, но если бы мы с вами смогли заполучить эту линию, то потом можно будет поработать с компанией Северной Пенсильвании или какой-либо другой для слияния в одну компанию. Это даст экономию на конторах, обслуживании и многом другом. Всегда можно заработать деньги на увеличении платежеспособного спроса.

Он замолчал и посмотрел в окно своего симпатичного, обшитого деревянными панелями небольшого кабинета, размышляя о будущем. Окно выходило на задний двор за другим конторским зданием, которое раньше было жилым домом. Двор зарос чахлой травой. Красная стена и старомодная кирпичная ограда, отделявшая его от соседнего участка, почему-то напомнили ему о старом доме на Нью-Маркет-стрит, куда приходил его дядя, кубинский торговец Сенека, со своим чернокожим слугой, говорившим по-португальски. Сейчас, глядя во двор, он, словно наяву, представил своего дядю.

– Ну что же, – честолюбиво произнес Стинер, проглотивший наживку, – почему бы нам вдвоем не провернуть это дело? Полагаю, я бы мог устроить вопрос с деньгами. Сколько это будет стоить?

Каупервуд снова мысленно улыбнулся.

– Точно не знаю, – ответил он, выждав паузу. – Я хочу получше разобраться в материале. Единственное затруднение в том, что на меня уже записано довольно много денег из городской казны. Как вы понимаете, я получил двести тысяч долларов для операций с заемными бумагами. А эта новая схема потребует от двухсот до трехсот тысяч долларов. Если бы не это обстоятельство…

Он размышлял об одном из необъяснимых приступов биржевой паники и о странных провалах на фондовом рынке, тесно связанных с настроениями людей и почти не имевших отношения к общему состоянию экономики в стране.

– Если бы провести сделку с компанией Северной Пенсильвании и больше не думать об этом…

Он потер подбородок и огладил красивые мягкие усы.

– Больше не спрашивайте меня об этом, Джордж, – наконец сказал он, когда заметил, что последний начинает гадать, куда клонится их разговор. – Ничего не надо говорить. Я должен получить точные факты, а потом обратиться к вам. Думаю, мы сможем вернуться к этому делу позже, когда решим вопрос насчет Северной Пенсильвании. Сейчас я в такой запарке, что едва ли смогу взяться за все сразу, но вы держитесь тихо, и посмотрим, что из этого выйдет.

Он развернулся к столу, и Стинер встал.

– Фрэнк, я смогу разместить у вас любой депозит, какой пожелаете, когда вы будете готовы к действию, – с энтузиазмом произнес он и подумал, что Каупервуд беспокоится совсем не так, как следовало бы, поскольку всегда может полагаться на него, Стинера, в любом выгодном деле. Почему бы не позволить способному и любезному Каупервуду сделать обоих богатыми людьми? – Просто известите Стайерса, и он вышлет вам чек. Стробик считает, что мы должны действовать быстро.

– Я обо всем позабочусь, Джордж, – уверенно сказал Каупервуд. – И все будет в порядке. Предоставьте это мне.

Стинер подрыгал толстыми ногами, чтобы распрямить брюки, и протянул руку. Он вышел на улицу, думая о новом плане. Безусловно, если он войдет в долю с Каупервудом, то станет богатым человеком, ибо Каупервуд славился своей удачливостью и осторожностью. Его новый дом и прекрасный банковский офис, его растущая известность и хитроумные связи с Батлером и другими важными людьми вызывали у Стинера подлинное благоговение. Они смогут контролировать всю линию Северной Пенсильвании! Ну, если так будет продолжаться и дальше, то он станет магнатом – он, Джордж У. Стинер, некогда агент по страхованию и продаже дешевой недвижимости. Он шагал по улице, размышляя об этом, но соображения его гражданского долга и общественной службы, которыми он пренебрегал, волновали его не больше, если бы их вообще не существовало.

Глава 22

В течение следующих полутора лет Каупервуд оказывал многочисленные конфиденциальные услуги для Стинера, Стробика, Батлера, казначея штата Ван Ностранда, сенатора Рилэйна (так называемого «представителя интересов штата» в Гаррисберге) и различных банков. Для Стинера, Стробика, Уайкрофта, Хэрмона и самого себя он провел сделку с компанией Северной Пенсильвании, благодаря которой стал владельцем пятой части акционерного капитала. Вместе со Стинером он вынашивал планы покупки линии Семнадцатой и Девятнадцатой улиц и одновременно играл на фондовой бирже.

К лету 1871 года, когда возраст Каупервуда приближался к тридцати четырем годам, он имел банковский бизнес, оцениваемый примерно в два миллиона долларов, личные активы, достигающие полумиллиона долларов, а его перспективы в других направлениях сулили богатство, которое позволяло ему соперничать с любым американцем. Город Филадельфия – через своего казначея, которым по-прежнему оставался мистер Стинер, – был его кредитором на сумму около полумиллиона долларов. Штат Пенсильвания через своего казначея Ван Ностранда держал двести тысяч долларов на его банковском балансе. Джулиан Бод спекулировал акциями городской трамвайной сети на сумму пятьдесят тысяч долларов, и Рилэйн не отставал от него. В его бухгалтерских книгах числилась небольшая армия политиканов и их прихлебателей, вкладывавших разные суммы. Доля Эдварда Мэлии Батлера в маржинальных сделках иногда достигала ста тысяч долларов. Его собственные банковские ссуды, меняющиеся день ото дня в зависимости от качества закладных ценных бумаг, достигали семисот-восьмисот тысяч долларов. Подобно пауку в раскинутой паутине, где каждая нить была хорошо известна и испытана на прочность, он окружил себя блестящей сетью превосходных связей и следил за всеми мелочами.

Любимой идеей Каупервуда, в которую он вкладывал больше веры и сил, чем во что-либо иное, были манипуляции с городской трамвайной сетью и особенно фактический контроль над линией Семнадцатой и Девятнадцатой улиц. Благодаря депозитному авансу, внесенному Стинером в его банк, когда акции Семнадцатой и Девятнадцатой улиц находились у минимальных котировок, ему удалось приобрести пятьдесят один процент акций для себя и Стинера, и теперь он мог поступать по своему усмотрению. Однако ради этого он прибегнул к некоторым «своеобразным» методам, впоследствии получившим известность в финансовых кругах, доведя стоимость этих акций до собственной их оценки. Через своих агентов он организовал судебные иски о материальном ущербе, выдвинутые против компании за невыплату процентов в оговоренные сроки. Небольшой пакет акций в руках наемного агента, судебный запрос с требованием изучить учетные книги компании для определения ее финансового состояния с одновременной атакой на фондовом рынке и продажей по три, пять, семь и десять пунктов ниже текущего уровня – все это выводило на рынок испуганных акционеров вместе с их ценными бумагами. Банки расценивали линию как высоко рискованный актив и требовали погашения выданных займов. Банк его отца выдал заем одному из главных акционеров; разумеется, эти деньги были быстро потребованы обратно. Потом – опять-таки через посредника – Каупервуд выходил на связь с несколькими крупнейшими акционерами и предлагал выручить их. Акции могли быть выкуплены по цене сорок процентов от номинала. Акционеры не могли выяснить источник всех своих бед и считали, что линия находится в плачевном состоянии, что на самом деле было неправдой. Но они не возражали. Деньги поступали мгновенно, и вскоре Каупервуд со Стинером уже контролировали пятьдесят один процент акций. Но как и в случае с линией Северной Пенсильвании, Каупервуд тайно скупил акции у миноритарных владельцев, так что он имел пятьдесят один процент, а Стинер – всего лишь двадцать пять процентов.

Успех опьянил его, и он немедленно увидел возможность осуществить еще одну долгожданную мечту: реорганизовать компанию в совместное предприятие с линией Северной Пенсильвании, выпустить по три акции на каждую старую и, продав все ценные бумаги, кроме контрольного пакета, использовать полученные средства для покупки других линий, акционерный капитал которых раздувался и затем распродавался по такой же схеме. Иными словами, Каупервуд был одним из первых дерзких махинаторов, которые впоследствии захватывали другие, более крупные сегменты индустриального развития Америки ради собственного обогащения.

Его план в связи с первым объединением заключался в распространении слухов о предстоящем слиянии двух линий. Далее следовал запрос в Законодательное собрание о продолжении линий и закреплении концессии с последующими ежегодными отчетами, а потом раскрутка стоимости акций на фондовой бирже, насколько это смогут позволить растущие ресурсы. Трудность в том, что когда вы пытаетесь создать благоприятную рыночную ситуацию для продажи акций – в данном случае разместить крупный выпуск более чем на полмиллиона долларов – и одновременно придержать еще на полмиллиона акций для себя, вам нужен крупный оборотный капитал для такой сделки. В таких случаях владелец вынужден был выходить на рынок и производить фиктивные покупки, чтобы создать фиктивный спрос. После обмана публики и распродажи значительного количества своих бумаг он, если только не хотел избавиться от всех акций, должен был поддерживать спрос. К примеру, если он продавал пять тысяч акций и сохранял для себя такое же количество, ему нужно было гарантировать, чтобы рыночный спрос на размещенные акции не падал ниже определенной отметки, что грозило падением стоимости его личных акций. А если, как это почти всегда происходило, его личные акции были заложены в банках и трастовых компаниях для денежного обеспечения других предприятий, то падение их стоимости на рынке означало, что банки требовали большую маржу для защиты своих займов либо вообще требовали погашения ссуды. Это означало неудачу всего предприятия, и риск был высок. Каупервуд уже провел одну сложную кампанию с размещением сертификатов городского займа, цена которых ежедневно менялась, и он только старался способствовать этому, так как получал основной доход на разнице котировок.

Эта вторая обременительная сделка, несмотря на перспективы, требовала удвоенной бдительности. Когда акции продавались по высокой цене, деньги по беспроцентному кредиту из городской казны можно было вернуть; его собственные доли, предусмотрительно созданные для капитализации в будущем, с помощью проспектов и отчетов можно было довести до номинальной стоимости или чуть меньше. Это давало возможность для инвестиций в другие линии. В конце концов Каупервуд мог дойти до финансового руководства всей трамвайной системой; тогда он станет настоящим миллионером. Одним из его хитроумных приемов, демонстрировавших проницательность и дальновидность этого человека, было создание отдельной компании или организации для любого продолжения или дополнения своей линии. Таким образом, если он имел две-три мили трамвайных путей и хотел продолжить линию еще на две-три мили по той же улице, то вместо включения новой ветки в первоначальную компанию он создавал вторую корпорацию, управлявшую дополнительным участком путей. Затем он капитализировал эту корпорацию, выпуская акции и облигации для финансирования строительства, оборудования и технического обслуживания. Следующим этапом было поглощение новой корпорации компанией-учредителем, выпуск новых ценных бумаг этой компании, и, разумеется, продажа их на рынке. Даже родные братья, работавшие на него, не догадывались о последствиях его многочисленных сделок и беспрекословно выполняли его указания. Иногда Джозеф озадаченно говорил Эдварду: «Надеюсь, Фрэнк представляет, что он делает».

С другой стороны, он тщательно следил, чтобы любые текущие обязательства немедленно исполнялись и даже предвосхищались, так как хотел выглядеть образцом деловой порядочности. Ничто не имело такой ценности, как репутация и положение в обществе. Его предусмотрительность, оперативность и осторожность радовали банкиров. Они считали его одним из самых здравомыслящих и проницательных людей, которых им приходилось видеть.

Однако весной и летом 1871 года Каупервуд, не ощущавший реальной опасности откуда бы то ни было, сильно распылил свои активы. Большой успех сделал его более щедрым и непринужденным в финансовых предприятиях. Постепенно, благодаря несокрушимой уверенности в себе, он убедил отца присоединиться к спекуляциям с трамвайными линиями и пользовался ресурсами Третьего Национального банка для частичного обеспечения своих займов или для выделения капитала в тех случаях, когда нужно было быстро изыскать средства. Сначала пожилой джентльмен был немного нервозным и скептичным, но со временем, когда стало ясно, что эти сделки не имеют иных последствий, кроме прибыли, стал действовать смелее и увереннее.

– Фрэнк, – говорил он, глядя на сына из-под очков. – Тебе не кажется, что ты продвигаешься слишком быстро? В последнее время у тебя масса долгов.

– Не больше, чем обычно, принимая во внимание мои ресурсы. Нельзя проводить крупные сделки без крупных займов; ты не хуже меня знаешь об этом.

– Да, это так, но возьмем линию Грин и Коутс; разве ты не перегибаешь палку?

– Вовсе нет. Я знаком с внутренними обстоятельствами. В конце концов курс акций пойдет вверх, либо я подтолкну его. При необходимости я объединю эту линию с другими, которые уже принадлежат мне.

Каупервуд смотрел на сына и думал, что еще никогда не видел такого отважного и дерзкого махинатора.

– Не стоит беспокоиться обо мне, отец. Если тебе неудобно продолжать, пусть банк потребует погасить мои ссуды. Другие банки выдадут мне займы под залог моих акций. Но мне хотелось бы, чтобы именно твой банк получал проценты.

Эти слова убедили Каупервуда-старшего; трудно было возражать против таких аргументов. Его банк активно кредитовал Фрэнка, но не больше, чем другие банки. Что касается крупных пакетов акций, которые он держал в компаниях своего сына, то при необходимости выйти из капитала его известят заблаговременно. Братья Фрэнка точно так же делали деньги, работая на него, и их интересы нерасторжимо переплелись с его собственными интересами.

Благодаря возросшим материальным возможностям Фрэнк также стал очень щедрым в том, что принято называть «жизненными стандартами». Молодые торговцы произведениями искусства из Филадельфии, прознавшие о его художественных наклонностях и растущем богатстве, осаждали его предложениями о покупке мебели, гобеленов, ковров, статуй и картин, сначала американских, а потом и европейских мастеров. Его собственный дом и дом его отца не были полностью обставлены в этом отношении; кроме того, имелся другой дом на Десятой Северной улице, который он хотел сделать роскошным. Эйлин всегда сокрушалась насчет состояния своего дома. Любовь к пышной обстановке была одной из ее основных потребностей, хотя она так и не научилась ясно формулировать свои желания. Но место их тайных встреч должно было выглядеть превосходно. Она доверяла его выбору, поэтому дом превратился в настоящую сокровищницу, обставленную с еще большим вкусом и изяществом, чем комнаты его собственного дома. Он начал собирать там редкие образцы алтарных покровов, ковров и средневековых гобеленов. Он покупал мебель георгианской эпохи, сочетание стилей чиппендейл, шератон и хэпплуайт, предметы итальянского Возрождения и эпохи Людовика XV. Он узнал замечательные образцы фарфора и скульптуры, греческие вазы, прекрасные коллекции японских статуэток из слоновой кости. Флетчер Грэй, торговый партнер фирмы «Кэбл энд Грэй», занимавшейся импортом предметов искусства, нанес ему визит в связи с гобеленом работы XIV века. Грэй был энтузиастом и почти немедленно передал Каупервуду частицу своей сдержанной, но пылкой любви к прекрасному.

– Существует пятьдесят периодов одного оттенка голубого фарфора, мистер Каупервуд, – сообщил ему Грэй. – Есть также как минимум семь разных школ плетения ковров: персидский, армянский, арабский, фламандский, современный польский, венгерский и так далее. Если вы когда-нибудь займетесь этим, будет более чем достойно собрать полную, то есть представительную, коллекцию одного или всех направлений. Они прекрасны. Я видел некоторые из них, а о других лишь читал.

– Вы еще сделаете из меня преданного адепта, Флетчер, – ответил Каупервуд. – Либо вы, либо искусство станет причиной моего банкротства. Я по своему характеру склонен к подобным вещам и думаю, что между вами, Элсуортом и Гордоном Стрэйком, – он имел в виду другого молодого человека, ревностного ценителя живописи, – именно вы довершите мое падение. У Стрэйка есть превосходная идея. Он хочет, чтобы я немедленно приступил к делу, а под «немедленно» имеется в виду «надлежащим образом», – вставил он, – и приобрел доступные образцы немногих редких вещей каждой школы или художественного направления, которые будут достойно иллюстрировать каждый из них. Он утверждает, что великие полотна будут расти в цене и что те вещи, которые я сейчас могу приобрести за несколько сотен долларов, впоследствии будут стоить миллионы. Но он не хочет, чтобы я утруждал себя американской живописью.

– Он прав! – воскликнул Грэй. – Хотя для моего дела нехорошо хвалить других дельцов от искусства. Но это обойдется очень дорого.

– Не так уж дорого. По крайней мере, не все сразу. Разумеется, на это дело уйдут годы. Стрэйк считает, что некоторые превосходные образцы разных направлений можно приобрести уже сейчас, а потом заменить, если на рынке появится что-нибудь получше.

Несмотря на внешнюю безмятежность, его ум был проникнут духом грандиозного искания. С самого начала богатство казалось единственной целью, к которой впоследствии добавилась женская красота. А теперь искусство ради искусства – первые розовые проблески рассвета – начало озарять его душу, и он стал понимать, что женскую красоту необходимо дополнять красотой жизни, красотой материального фона, и что единственным фоном для великой красоты было великое искусство. Эта девушка, Эйлин Батлер, несмотря на свою необузданную молодость и энергию, создавала у него ощущение достоинства и потребность в прекрасном, которую он до такой степени еще не испытывал раньше. Невозможно описать тонкие реакции одного характера на другой, ибо никто не знает, насколько мы зависим от вещей, которые привлекают нас. Такая любовная связь, как у них, лишь немногим отличалась от капли краски, распущенной в стакане чистой воды, или от химического реагента, взаимодействующего со сложным соединением.

Иными словами, несмотря на свою грубоватость, Эйлин Батлер была самостоятельной действующей силой. Ее натура, протестовавшая против стесненных условий, в которых она оказалась, была почти иррационально честолюбивой. Стоит лишь подумать, как долго, будучи рожденной в семье Батлеров, она была жертвой банальных условностей и обстоятельств, в то время как теперь, благодаря связи с Каупервудом и подчинению его превосходному интеллекту и финансовому положению, она узнавала многие удивительные вещи о светском обществе и рафинированном образе жизни, о которых раньше не подозревала. Можно представить ее восторг при мысли о будущей карьере в качестве жены такого человека, как Фрэнк Каупервуд. Изощренная красота его ума, которую он с радостью раскрывал перед ней после долгих интимных ласк, точность его замечаний и наставлений не ускользала от ее внимания. Она дивилась его финансовому мастерству, художественному чутью и мечтам о прекрасном будущем. И это было слаще всего – он принадлежал ей, а она ему. Иногда она на самом деле была вне себя от радости.

В то же время репутация ее отца как бывшего сборщика мусора («помойщика», как нелестно отзывались о нем старые знакомые), ее безуспешные попытки как-то исправить вульгарность и художественную безвкусицу в своем доме и прощание с надеждой когда-либо оказаться допущенной в благородные круги, которые представлялись ей прибежищем настоящей респектабельности и достойного положения в обществе, уже в ранней юности вызывали в ней бурный протест против домашнего окружения. Ей хотелось роскоши, величия и высокого статуса. Ну что же; если она получит этого мужчину, все придет к ней. Казалось бы, на этом пути стояли непреодолимые преграды, но у нее был отнюдь не слабый характер, впрочем, как и у него. С самого начала по темпераменту они напоминали двух леопардов, обхаживающих друг друга. Ее собственные мысли, примитивные, полуосознанные и почти невысказанные, отчасти совпадали с его мыслями по прямолинейности и силе воздействия.

– Думаю, папа не знает, как это сделать, – однажды сказала она ему. – Он не виноват; он просто не может и понимает это. Сколько лет я хотела, чтобы он переехал из нашего старого дома! Он знает, что это необходимо, но все бесполезно.

Она помедлила, устремив на него ясный, прямой и энергичный взгляд. Ему нравилась медальная лепка ее лица, округлая, почти греческая форма.

– Не переживай, любимая, – отозвался он. – Скоро мы все устроим. Прямо сейчас я не вижу выхода, но думаю, лучше всего будет однажды признаться Лилиан в наших чувствах и посмотреть, можно ли устроить другой план действий. Я хочу сделать так, чтобы дети не пострадали. Я вполне могу обеспечить их, но совсем не удивлюсь, если Лилиан будет готова отпустить меня. Она определенно не захочет никакой огласки.

Он практично и вполне по-мужски рассчитывал на любовь жены к детям.

Взгляд Эйлин стал неуверенным и вопрошающим, но по-прежнему ясным. Она была не чужда жалости к ближнему, но эта ситуация как будто не требовала сочувствия с ее стороны. Миссис Каупервуд была недружелюбно настроена к ней. Эта неприязнь не обосновывалась ничем, кроме мировоззрения. Миссис Каупервуд не могла понять, почему девушка выступает с таким апломбом и «воображает себя важной особой», а Эйлин не понимала, как женщина может быть такой вялой и жеманной. Видеть Лилиан Каупервуд женой такого молодого и энергичного человека, как Фрэнк, и сознавать, что эта женщина, хотя она на пять лет старше мужа и родила двух детей, ведет себя так, как будто с романтикой и удовольствиями давно покончено, было почти невыносимо для нее. Разумеется, Лилиан была неподходящей парой для Фрэнка, и, конечно же, ему была нужна молодая женщина вроде нее самой, и судьба привела его к ней. Как чудесно они заживут вдвоем!

– О, Фрэнк! – снова и снова восклицала она. – Если бы мы только смогли это сделать! Как ты думаешь, у нас получится?

– А ты сомневаешься? Конечно, мы сможем; это лишь вопрос времени. Думаю, если я объяснюсь с ней начистоту, она не станет удерживать меня. А тебе нужно внимательно следить за собой. Если твой отец или брат когда-нибудь заподозрят меня, то этот город взорвется, если не хуже. Они будут оспаривать все мои сделки или даже постараются убить меня. Ты тщательно следишь за всем, что ты делаешь?

– Постоянно. Если что-то случится, я буду все отрицать. Они ничего не докажут без моего участия. В конце концов мы все равно будем вместе.

В то время они находились в доме на Десятой улице. Она нежно гладила его щеки и влюбленно смотрела на него.

– Я все сделаю для тебя, дорогой, – пообещала она. – Если понадобится, я умру за тебя. Я так тебя люблю!

– Нам ничего не грозит, милая. Тебе не придется делать ничего подобного. Но будь осторожна.

Глава 23

После нескольких лет этой тайной связи, когда узы симпатии и взаимопонимания становились все более прочными, грянула буря. Она разразилась нежданно, как гром с ясного неба, независимо от воли и намерения какого-либо человека. Это был лишь пожар, причем отдаленный, – великий чикагский пожар 7 ноября 1871 года, который полностью уничтожил деловую часть города и мгновенно породил недолгую, но бурную финансовую панику во многих городах США. Пожар начался в субботу и почти беспрепятственно продолжался до следующей среды. Сгорели банки, торговые дома, транспортные узлы и целые кварталы жилых домов. Самые тяжелые потери понесли страховые компании, и многие из них сразу закрылись. В результате убытки понесли производители и оптовики в других городах, которые вели дела с Чикаго, и чикагские коммерсанты. Колоссальные убытки понесли многочисленные капиталисты из восточных штатов, которые в последние годы были владельцами и арендаторами великолепных деловых зданий, торговых центров и частных резиденций, благодаря которым Чикаго уже тогда мог соперничать с любым другим городом на континенте. Транспортные потоки были нарушены, и дельцы на Уолл-стрит, Третьей улице в Филадельфии и Стейт-стрит в Бостоне мгновенно оценили серьезность ситуации уже по первым сообщениям. В выходные дни после закрытия биржи ничего нельзя было поделать, так как новость пришла с опозданием. Но в понедельник новости обрушились широким и быстрым потоком, и владельцы ценных бумаг железнодорожных и трамвайных компаний, правительственных облигаций и всевозможных акций и долговых обязательств начали сбрасывать их на рынок, чтобы получить наличность. Естественно, банки отозвали свои займы, и наступила биржевая паника, сравнимая лишь с «черной пятницей» на Уолл-стрит двумя годами раньше.

Каупервуд и его отец находились за городом, когда начался пожар. Вместе с несколькими друзьями из числа банкиров они поехали осматривать предполагаемый маршрут новой паровозной ветки, под которую было желательно получить кредит. Большую часть пути они проделали в легких двухместных колясках и поздним вечером в воскресенье вернулись в Филадельфию, где крики мальчишек-газетчиков сразу же привлекли их внимание:

– Эй! Экстренный выпуск! Экстренный выпуск! Все о большом пожаре в Чикаго!

– Экстренный выпуск! Чикаго сгорел дотла! Экстренный выпуск!

Крики были протяжные, зловещие, почти душераздирающие. В мрачных воскресных сумерках весь город будто погрузился в раздумье и молитвы, облетевшая листва и холодный воздух создавали унылое, безрадостное настроение.

– Эй, мальчик, – позвал Каупервуд, увидев плохо одетого паренька с пачкой газет под мышкой, завернувшего за угол. – Что там такое? Пожар в Чикаго?

Он многозначительно посмотрел на отца и других банкиров, когда потянулся за газетой, но лишь взглянув на заголовки, осознал размер катастрофы.

ВЕСЬ ЧИКАГО В ОГНЕ

Пожар беспрепятственно бушует в коммерческих районах города со вчерашнего вечера. Банки, торговые дома и общественные здания лежат в руинах. Прямое телеграфное сообщение нарушено с трех часов сегодняшнего дня. Никакой надежды на скорое окончание катастрофы.

– Выглядит довольно серьезно, – спокойно обратился он к своим спутникам. В его глазах и голосе появилась холодная, властная сила. Несколько позже он обратился только к отцу: – Если большинство банков и брокерских контор не будут держаться вместе, начнется паника.

Он быстро, блестяще и беспристрастно оценил свои непогашенные обязательства. Банк отца держал ценные бумаги его трамвайных компаний на сто тысяч долларов под залог в шестьдесят процентов от номинала. Бумаги городского займа еще на пятьдесят тысяч долларов были заложены под семьдесят процентов от номинала. Отец находился в доле с ним, выделив более сорока тысяч долларов наличными на обеспечение рыночных манипуляций с этими бумагами. Банковский дом «Дрексель и К°» числился в его отчетности кредитором на сто тысяч долларов, и эта ссуда будет востребована к погашению, если только они не проявят особого милосердия. «Джей Кук и К°» также был его кредитором на сто пятьдесят тысяч долларов. В четырех небольших банках и трех брокерских компаниях он числился дебитором на суммы от пятидесяти тысяч долларов и меньше. Городской казначей участвовал с ним в предприятиях на общую сумму около полумиллиона долларов, и огласка непременно приведет к скандалу; участие казначея штата оценивалось в двести тысяч долларов. Были сотни мелких счетов на суммы от ста долларов до пяти и десяти тысяч. Паника будет означать не только отзыв депозитов и досрочное погашение ссуд, но и тяжелую депрессию на фондовом рынке. Как он сможет реализовать свои ценные бумаги? Как продать их, не слишком много потеряв в стоимости, чтобы его состояние не было потеряно и он не оказался банкротом? Это был главный вопрос.

Он продолжал напряженно размышлять, когда прощался со спутниками, которые спешили домой, обремененные собственными невеселыми мыслями.

– Тебе лучше ехать домой, отец, а мне нужно послать кое-какие телеграммы. (Тогда телефон еще не был изобретен.) Скоро я приеду, и мы все обговорим. Дело оборачивается не лучшим образом. Ни с кем не говори об этом, пока мы не побеседуем и не решим, что делать дальше.

Каупервуд-старший уже пощипывал свои бакенбарды с озадаченным и встревоженным видом. Он думал о том, что с ним произойдет, в случае если Фрэнка постигнет неудача, так как уже глубоко увяз в его делах. Его лицо было испуганным и немного посерело, ибо он уже поставил под удар свои дела ради сына. Если завтра Фрэнк не сможет погасить кредит на сто пятьдесят тысяч долларов в ответ на возможное требование банка, то последующий скандал и позор лягут на плечи отца.

Фрэнк обдумывал свои запутанные отношения с городским казначеем и понимал, что никакие усилия одного человека не могут поддержать рынок. Те, кто обычно помогал ему, находились в таком же бедственном положении, как и он сам. Общая ситуация выглядела крайне неблагоприятно. Банковский дом «Дрексель и К°» взвинчивал цену на акции железнодорожных компаний и давал крупные ссуды под залог этих бумаг. Банковский дом «Джей Кук и К°» финансировал строительство Северо-Тихоокеанской железной дороги и прилагал все силы к тому, чтобы построить эту огромную трансконтинентальную систему без привлечения других инвесторов. Естественно, они уже долго занимались этим и, таким образом, находились в довольно уязвимом положении. По первому слову они начнут сбрасывать свои самые надежные активы – правительственные облигации и другие бумаги – для защиты бумаг, на которых можно спекулировать. «Медведи» поймут, в чем дело. Они будут бить в одно место, постоянно играя на понижение. Но он не осмеливался так поступать, поскольку это подорвало бы его основной капитал. Ему требовалось время. Если бы только у него было время – три дня, неделя или десять дней, то этот шторм обошел бы его стороной.

Больше всего его беспокоила сумма в полмиллиона долларов, прямо или косвенно вложенная Стинером в его предприятия. Приближались осенние выборы. Хотя Стинер уже отбыл в должности два срока, он был кандидатом на переизбрание. Скандал, связанный с городским казначейством, был очень неприятным делом. Он покончит с чиновничьей карьерой Стинера и с большой вероятностью отправит его в тюрьму. Скандал может подорвать шансы Республиканской партии на ближайших выборах. Безусловно, тогда всплывет и его имя, так как он имел непосредственное отношение к происходящему. Если это случится, ему придется иметь дело с политиками и их подручными. В том случае, если они подвергнутся жесткому давлению, какое предстоит испытать ему, станет известно, что он пытался захватить городские трамвайные линии, которые они считали своей законной добычей, – к тому же с помощью заемных денег из городской казны, – а это уже будет грозить поражением на выборах. Им это сильно не понравится. Будет бесполезно говорить, что он занимал деньги под два процента (большую их часть он брал с этой официальной оговоркой с целью обезопасить себя) и что он действовал лишь как посредник в интересах Стинера. Такие отговорки могут сойти для простодушной публики, но политики ни за что не проглотят их. Они сделаны из другого теста.

Однако у этой ситуации была оборотная сторона, вселявшая некоторую надежду: знание того, как делаются дела в городской политике. Для любого политикана, даже самого высокопоставленного, было бесполезно занимать возвышенную и отстраненную позицию во время такого кризиса. Все они, как большие, так и малые, разными способами получали прибыль через городские льготы и привилегии. Он знал, что Батлер, Молинауэр и Симпсон делают деньги на контрактах, с виду вполне законных, хотя их можно было рассматривать как протекция и торговля влиянием. Он также знал об огромных суммах от поступавших налогов на землю, на воду и прочее, которые стекались в различные банки, рекомендованные этими людьми как депозитарные хранилища для городских средств. Предположительно, эти банки хранили деньги города в своих сейфах в качестве бесплатной услуги, а затем реинвестировали их… но в чьих интересах? Каупервуду было не на что жаловаться, поскольку с ним хорошо обходились, но эти люди вряд ли могли надеяться на монополизацию всех городских служб. Он не был лично знаком с Молинауэром или Симпсоном, но знал, что они с Батлером зарабатывают деньги на его манипуляциях с городским займом. Кроме того, Батлер был чрезвычайно дружелюбен с ним. Не было большой натяжкой полагать, что если произойдет худшее, он сможет напрямую обратиться к Батлеру и получить поддержку. Каупервуд рассчитывал на это в том случае, если не получится сохранить секретность в делах со Стинером.

Он решил, что первым делом должен сразу же отправиться к Стинеру и потребовать ссуду еще в триста или четыреста тысяч долларов. Стинер всегда был очень сговорчивым, а в этом случае он поймет, как важно сделать так, чтобы недостача полумиллиона долларов в городской казне не была предана огласке. Это нужно сделать как можно скорее. Но где получить реальные деньги под городские бумаги? Для этого придется встречаться с президентами банков и трастовых компаний, с крупными биржевыми игроками и другими людьми. Кроме того, оставалась ссуда в сто тысяч долларов, которые он задолжал Батлеру. Он поспешил домой, быстро снарядил свой экипаж и поехал к Стинеру.

К его немалому смятению и неудовольствию, выяснилось, что Стинера не было в городе. Он с несколькими друзьями уехал на утиную охоту и рыбалку на Чесапик и должен был вернуться лишь через несколько дней. Сейчас он был на болотах или в каком-нибудь поселке. Каупервуд отправил срочную телеграмму с просьбой о немедленном возвращении в ближайший городок, а потом, для верности, в еще несколько окрестных мест. Он не рассчитывал на скорое возвращение Стинера, был растерян и не знал, что делать дальше. Нужно было срочно искать любой помощи и любого, кто мог ее предложить.

Вдруг его посетила полезная идея. Батлер, Симпсон и Молинауэр давно занимались городскими трамвайными линиями. Они могли объединиться, чтобы спасти положение и защитить свои интересы. Они могли встретиться с крупными банкирами, представителями «Дрексель и К°» и «Джей Кук и К°», и убедить их в необходимости поддержать рынок. Они могли выправить ситуацию в целом, создав концерн по закупкам, а под прикрытием их вероятной поддержки он продаст достаточно ценных бумаг, чтобы без потерь выйти из дела и даже немного заработать с игры на понижение. Это была блестящая мысль, достойная более крупного дела; единственная слабость заключалась в том, что он не был уверен в ее осуществимости.

Он решил немедленно отправиться к Батлеру. Его беспокоило лишь то, что теперь он будет вынужден раскрыть часть своей сделки со Стинером. Поэтому он сел в экипаж и поехал к Батлеру.

Когда он вошел в дом, знаменитый подрядчик собирался ужинать. Он не слышал криков мальчишек-газетчиков, не знал об экстренных выпусках и еще не представлял последствий пожара. Когда слуга известил о визите Каупервуда, он с улыбкой подошел к двери.

– Не желаете присоединиться к нам? Как раз подали легкий ужин. Не хотите ли чашку кофе или чаю?

– Спасибо, но не сейчас, – ответил Каупервуд. – Я очень спешу. Хочу совсем немного побеседовать с вами и поеду дальше. Я не задержу вас надолго.

– Ну, ежели так, то я иду. – И Батлер вернулся в столовую, чтобы положить свою салфетку. Эйлин, сидевшая за столом, услышала голос Каупервуда, и ей немедленно захотелось увидеть его. Она гадала, что привело его к ее отцу в такое позднее время. Она не могла сразу же встать из-за стола, но надеялась на это до его ухода. Каупервуд думал о ней перед лицом надвигающейся бури, точно так же, как он думал о своей жене и о многом другом. Если его дела пойдут кувырком, это тяжело скажется на всех, кто близок к нему. В первом приближении катастрофы он еще не мог судить о возможных последствиях. Он отчаянно размышлял об этом, но был далек от паники. Его красиво вылепленное лицо застыло в жестких, классических линиях; взгляд был твердым, как закаленная сталь.

– Ну вот, – проворчал Батлер по возвращении. Все черты его облика излучали довольство миром при нынешнем состоянии вещей. – Что с вами стряслось сегодня? Надеюсь, ничего страшного. У меня был прекрасный день.

– Я и сам надеюсь, что ничего серьезного, – отозвался Каупервуд. – Но так или иначе, нам нужно немного поговорить. Как думаете, не лучше ли подняться в вашу комнату?

– Я как раз собирался предложить это, – сказал Батлер. – Кстати, там есть сигары.

Они направились к лестнице. Батлер шел впереди, и когда он одолел первый пролет, Эйлин вышла из столовой, шурша шелковым платьем. Ее чудесные волосы были подобраны со лба и затылка в причудливые волны, образовывавшие золотисто-рыжий венец. Она вся сияла, а ее обнаженные руки и плечи были матово-белыми на фоне темно-красного вечернего платья. Она поняла, что происходит что-то неладное.

– О, мистер Каупервуд, как поживаете? – воскликнула она, выступив вперед и протянув руку, пока ее отец поднимался наверх. Она специально старалась задержать его, чтобы перемолвиться словом, а фамильярный жест предназначался для остальных членов семьи.

– В чем дело, милый? – прошептала она, как только ее отец оказался за пределами слышимости. – Ты выглядишь встревоженным.

– Надеюсь, ничего особенного, дорогая, – ответил он. – Чикаго горит, и завтра будут неприятности. Мне нужно поговорить с твоим отцом.

Она успела лишь сочувственно и расстроенно сказать «ох», прежде чем он убрал руку и последовал наверх за Батлером. Она сжала его локоть и прошла в гостиную через холл. Там она села и задумалась, потому что еще никогда не видела на лице Каупервуда выражения такой суровой и решительной расчетливости. Лицо его было бесстрастным и словно застывшим, холодным. А этот глубокий, странный, непроницаемый взгляд! Значит, пожар в Чикаго. Но какое это имеет отношение к нему? Почему он так взволнован? Он никогда не посвящал ее в подробности своих дел. Она все равно не могла бы разобраться в этом лучше, чем миссис Каупервуд. И все же она беспокоилась, потому что это был ее Фрэнк и потому что она была связана с ним, казалось бы, нерасторжимыми узами.

Литература, не считая подлинных мастеров, дает нам лишь одно представление о любовнице: хитроумной и расчетливой сирене, которая охотится за душами мужчин. Журналисты и авторы морализаторских памфлетов того времени лелеяли это представление с почти фанатичным рвением. Они считали, что правила совместной жизни имеют божественную природу, а забота об их исполнении является уделом крайних консерваторов. Однако существует и другой вид отношений, не имеющий ничего общего с расчетливым выбором. В большинстве случаев он не связан с предварительным замыслом или притворством. Обыкновенная женщина, обуреваемая страстями и по-настоящему влюбленная, не более самостоятельна, чем маленький ребенок. Она может измениться – «и ад не знает ярости такой…»²⁷ – но гораздо чаще любовнице характерны жертвенность, уступчивость, заботливость, которые сами по себе противоположны властной требовательности законного брака, причинившей столько ущерба отношениям между супругами. Человеческий темперамент, мужской или женский, не может устоять перед этой бескорыстной, жертвенной нотой и глубоко почитает ее. Она придает жизни особую исключительность. В ней можно видеть связь с новейшей художественной концепцией: величие духа является главной отличительной чертой великой картины, великой скульптуры, великого произведения искусства. Это способность добровольно и без колебаний посвящать себя любимому делу или любимому человеку. Именно такое душевное состояние сейчас было важнее всего для Эйлин.

Щекотливость положения, в котором он оказался, беспокоила Каупервуда, когда он последовал за Батлером в его кабинет наверху.

– Садитесь, садитесь. Не желаете немного выпить? Ну да, я вспомнил, что вы не пьете. Возьмите сигару. Итак, что же вас беспокоит?

Снаружи слабо доносились выкрики, раздававшиеся из густонаселенных кварталов:

– Специальный выпуск! Специальный выпуск! Все о большом чикагском пожаре! Чикаго сгорел дотла!

– Вот что, – ответил Каупервуд, сделав жест в сторону окна. – Вы слышали новости?

– Нет. О чем они кричат?

– В Чикаго бушует большой пожар.

– Ах, вот что, – отозвался Батлер, все еще не понимавший сути дела.

– Деловые районы уже сгорели, мистер Батлер, – мрачно продолжал Каупервуд. – Полагаю, что завтра наши финансы могут рухнуть. Вот почему я пришел поговорить с вами. Как обстоят дела с вашими вложениями? Надеюсь, они сокращены до разумных пределов?

По выражению лица Каупервуда Батлер вдруг догадался, что произошло нечто очень плохое. Он откинулся на спинку кресла, поднял свою большую руку и прикрыл ею рот и подбородок. Над крупными пальцами и большим мясистым носом блестели его круглые глаза под кустистыми бровями. Его седые короткие волосы жестким ежиком стояли на голове.

– Вот оно как, – произнес он. – Вы ожидаете, что завтра будут неприятности? А как обстоят ваши собственные дела?

– Думаю, совсем неплохо, если только люди с деньгами не потеряют голову и не ударятся в панику. Завтра или даже сегодня ночью от нас потребуется немало здравомыслия. Как вы понимаете, мистер Батлер, мы стоим перед угрозой реальной паники. Возможно, она продлится недолго, но натворит немало бед. Уже завтра после открытия биржи ценные бумаги упадут на десять-пятнадцать пунктов. Банки потребуют вернуть займы, если не будет достигнута какая-то договоренность, чтобы этого не произошло. Никто не сможет добиться этого в одиночку; понадобятся согласованные действия нескольких людей. Вы с мистером Симпсоном и мистером Молинауэром можете это сделать, то есть могли бы, если бы убедили крупных банкиров совместно поддержать рынок. Будет сильнейшее давление на ценные бумаги трамвайных линий, причем на все сразу. Если их не поддержать, то они пробьют дно. Я подумал, что вы с мистером Молинауэром и другими акционерами захотите вмешаться. Если вы этого не сделаете, то могу признаться, что мне придется довольно туго. Я недостаточно силен, чтобы выстоять в одиночку.

Он размышлял, следует ли ему раскрыть всю правду об отношениях со Стинером.

– Что же, дела плохи, – спокойно и задумчиво сказал Батлер. Он думал о своих делах. Паника не сулила ему ничего хорошего, но он не находился в отчаянном положении. Он не мог разориться. Да, он мог потерять кое-какие деньги, но не огромную сумму, пока не поправит свои дела. Тем не менее он не хотел вообще никаких убытков.

– Но как получилось, что вы оказались в таком затруднительном положении? – с интересом спросил он. Он гадал, почему резкое падение акций трамвайной сети причинит серьезный ущерб Каупервуду.

Теперь оставалось солгать либо сказать правду, но Каупервуд боялся лгать в этом вопросе. Если он не получит понимания и поддержки Батлера, ему грозит разорение, а если он разорится, то правда так или иначе выплывет наружу.

– Буду с вами откровенен, мистер Батлер, – сказал он, доверившись сочувствию пожилого джентльмена и глядя на него с бодрой уверенностью, которая так восхищала Батлера. Иногда он гордился Каупервудом не меньше, чем собственными сыновьями. Он искренне считал, что помог этому юноше добиться своего нынешнего положения.

– Дело в том, что я покупаю акции трамвайных линий, но не только для себя. Сейчас я открою вам то, о чем предпочел бы умолчать, но ничего не поделаешь. Если я этого не сделаю, то причиню вред вам и многим другим людям, чьи интересы я не хочу задевать. Мне известно, что вас интересует результат осенних выборов. Правда состоит в том, что я приобретал большое количество акций для мистера Стинера и некоторых его друзей. Не знаю, сколько денег для этих операций поступало из городской казны, но думаю, что много. Я понимаю, что это значит для мистера Стинера, Республиканской партии и ваших интересов, если я разорюсь. Не думаю, что мистер Стинер затеял это дело по собственной инициативе, – полагаю, я виноват не меньше, – но оно появилось не на пустом месте. Как вам известно, я решил вопрос с городским займом для мистера Стинера, а потом некоторые из его друзей захотели, чтобы я вкладывал для них деньги в бумаги трамвайных компаний. Я занимаюсь этим уже довольно давно. Лично я позаимствовал значительные суммы у мистера Стинера под два процента годовых. В сущности, сделки первоначально совершались за счет этих денег. Я не собираюсь возлагать вину на кого-либо. Все было завязано на мне, и я не отказываюсь от этого, но если меня постигнет неудача, то мистер Стинер будет обвинен, и это отразится на городской администрации. Естественно, я не хочу стать банкротом. Этому нет оправдания. Если бы не эта паника, то я бы считал, что нахожусь в самом выгодном финансовом положении за всю свою жизнь. Но я не могу выдержать эту бурю без поддержки, поэтому я хочу знать, поможете ли вы мне. Мистера Стинера нет в городе, иначе я взял бы его с собой, чтобы он засвидетельствовал мои слова.

Каупервуд откровенно лгал о своем намерении привести Стинера и не собирался возвращать деньги в городскую казну, кроме как по частям и с выгодой для себя. Но его слова звучали весомо и казались искренними.

– Сколько денег Стинер вложил под вашу ответственность? – спросил Батлер. Он был немного сконфужен необычным развитием событий. Все это представляло Стинера и Каупервуда в довольно нелестном свете.

– Примерно пятьсот тысяч долларов, – ответил Каупервуд.

Старик выпрямился.

– Так много?

– Немногим меньше или чуть больше, точно не скажу.

Старый подрядчик мрачно выслушал объяснения Каупервуда, думая о том, как это повлияет на интересы Республиканской партии и на его собственные контракты. Ему нравился Каупервуд, но сейчас тот завел речь о неприятных вещах и хотел многого. Батлер медленно думал и неспешно действовал, но когда он думал и действовал, то делал это хорошо. У него имелись значительные суммы, вложенные в акции трамвайной системы Филадельфии, вероятно, не менее восьмисот тысяч долларов. У Молинауэра, наверное, было раза в два больше. Он не знал, сколько акций было у сенатора Симпсона. В прошлом Каупервуд говорил ему, что, по его мнению, сенатор крупно вложился в эти бумаги. Как и у Каупервуда, большинство этих акций находилось в кредитном залоге в различных банках, а полученные заемные средства инвестировались в другие проекты. Срочное погашение этих займов представлялось неразумным или неудобным, хотя положение любого из членов триумвирата было далеко не таким плачевным, как у Каупервуда. Они без особого труда могли избавиться от этих активов, хотя и не без потерь, если не поспешат предпринять защитные меры.

Он не стал бы особенно беспокоиться, если бы Каупервуд сказал, что участие Стинера ограничивается суммой от семидесяти пяти до ста тысяч долларов. Это можно уладить. Но пятьсот тысяч!

– Это целая куча денег, – проворчал Батлер, думая о поразительном безрассудстве Стинера, но еще не увязывая это обстоятельство с хитроумными махинациями Каупервуда. – Здесь есть о чем подумать, но если утром начнется паника, то нельзя терять время. Если мы поддержим рынок, насколько это улучшит ваше положение?

– Намного, – ответил Каупервуд, – хотя, разумеется, мне придется привлекать деньги из других источников. У меня находится ваш депозит на сто тысяч долларов. Вы захотите сразу же вернуть эти деньги?

– Вполне вероятно, – сказал Батлер.

– Не менее вероятно, что я буду испытывать острую нужду в деньгах и не смогу вернуть такую сумму без большого ущерба для себя, – добавил Каупервуд. – Это лишь одно из многих обстоятельств. Если вы сможете объединиться с сенатором Симпсоном и мистером Молинауэром как крупнейшие акционеры трамвайных компаний и побеседуете с мистером Дрекселем и мистером Куком о поддержке рынка, то положение существенно облегчится. У меня все будет в порядке, если мои кредиты не будут востребованы к погашению, а они не будут востребованы, если рынок не просядет слишком глубоко. В противном случае мои ценные бумаги обесценятся, и я не смогу устоять.

Батлер поднялся из-за стола.

– Это серьезное дело, – сказал он. – Лучше бы вы со Стинером не заходили так далеко. С какой стороны ни посмотри, это выглядит неприглядно. Скверное дело, очень скверное, – строго добавил он. – Тем не менее я сделаю все возможное. Не могу обещать многого, но вы всегда нравились мне, и я не стану давить на вас, если не буду вынужден это сделать. Но мне это очень не нравится, и я не единственный, кто решает дела в этом городе.

В то же время Батлер считал, что со стороны Каупервуда было достойно предупредить его о состоянии дел и об исходе городских выборов, даже если при этом он спасал собственную шею.

– Как думаете, вы сможете на день-другой придержать в секрете вопрос о Стинере и городской казне, пока я не поправлю свои дела? – озабоченно спросил Каупервуд.

– Не могу этого обещать, – отозвался Батлер. – Я сделаю все, что смогу, можете рассчитывать на это. Излишняя огласка только повредит всем.

Он думал, как можно будет смягчить последствия преступления Стинера в том случае, если Каупервуд станет банкротом. Подойдя к двери, он распахнул ее и позвал:

– Оуэн!

– Да, отец?

– Пусть Дэн заложит для меня легкую коляску и подаст ее к дверям. Надень пальто и шляпу; мне нужно, чтобы ты поехал со мной.

– Хорошо, отец.

Батлер вернулся в комнату.

– Настоящая буря в стакане, не так ли? Чикаго в огне, а мне приходится суетиться здесь, в Филадельфии. Ну, что же… – Тем временем Каупервуд встал и направился к выходу. – А вы куда?

– Домой. Ко мне приедут несколько человек, с которыми нужно поговорить. Но я вернусь позже, если смогу.

– Ладно, – отозвался Батлер. – Так или иначе, я буду здесь к полуночи. Полагаю, тогда мы встретимся, и я расскажу вам, что удалось предпринять. Всего доброго.

Он прошел в кабинет, собираясь что-то забрать, и Каупервуд один спустился по лестнице. В холле Эйлин, стоявшая за портьерой, жестом попросила его подойти.

– Надеюсь, ничего серьезного, милый? – сочувственно поинтересовалась она, столкнувшись с его суровым взглядом.

Но сейчас было неподходящее время для любовных откровений.

– Нет, – почти холодно ответил он. – Думаю, нет.

– Пожалуйста, Фрэнк, не забывай обо мне надолго из-за своих дел. Ты не забудешь, правда? Я так люблю тебя.

– Нет, не забуду! – Его ответ был искренним и быстрым, но довольно рассеянным. – Неужели ты думаешь, что я могу тебя забыть?

Он начал целовать ее, но шум наверху встревожил его.

– Ш-ш-ш!

Он пошел к двери, а она проводила его пылким и сочувственным взглядом.

Что, если что-то случится с ее Фрэнком? Что она тогда будет делать? Это тревожило ее. Что она может, что должна сделать, чтобы помочь ему? Он выглядел таким бледным и напряженным!

Глава 24

Здесь нужно вкратце объяснить положение Республиканской партии в Филадельфии того времени и рассказать о ее связи с Джорджем У. Стинером, Эдвардом Мэлией Батлером, Генри Э. Молинауэром, сенатором Марком Симпсоном и другими для понимания ситуации, в которой оказался Каупервуд. Как мы могли убедиться, Батлер был заинтересован в сотрудничестве с Каупервудом и дружелюбно относился к нему. Стинер был орудием Каупервуда. Молинауэр и Симпсон были сильными конкурентами Батлера в борьбе за управление делами города. Симпсон представлял Республиканскую партию в Законодательном собрании штата, которая при необходимости могла диктовать городским властям, утверждать новые законы о выборах, пересматривать городские привилегии, начинать политические расследования и так далее. Ему подчинялись влиятельные газеты, банки и корпорации. Молинауэр представлял немцев, некоторых американцев, а также крупные влиятельные корпорации; он считался очень солидным и уважаемым человеком. Все трое были сильными фигурами, компетентными и опасными в политическом отношении. Двое последних рассчитывали на влияние Батлера, особенно в ирландской общине, среди глав приходских советов, политиков и мирян католического вероисповедания, которые почитали его почти как своего духовного лидера. Взамен Батлер оказывал им свое покровительство, влияние и доброжелательное отношение. Через Молинауэра и Симпсона город предоставлял прибыльные контракты на мощение улиц, строительство мостов, водопроводов и канализационных систем. Ради получения этих контрактов дела Республиканской партии, местным предводителем и бенефициаром которой он являлся, должны были находиться в полном порядке. В то же время ответственность за состояние дел Республиканской партии в равной мере лежала на Молинауэре и Симпсоне, и Стинер не был его назначенцем. Последний в большей степени отчитывался перед Молинауэром.

Расположившись в коляске рядом с сыном, Батлер размышлял об этом и ломал голову над последствиями.

– Каупервуд только что приходил к нам, – обратился он к Оуэну, который в последнее время начал хорошо разбираться в финансовых делах, а в политических и общественных был проницательнее, чем отец, хотя и не обладал его обаянием. – Он сказал мне, что попал в довольно затруднительное положение. Слышишь? – продолжал он, когда издалека донесся очередной крик «Экстренный выпуск!». – В Чикаго большой пожар, и завтра на фондовой бирже начнутся неприятности. У нас в разных банках заложены крупные пакеты акций трамвайных компаний. Если мы не будем смотреть в оба, они предъявят свои ссуды к погашению. Утром мы в первую очередь должны позаботиться об этом. У Каупервуда на депозите лежит сто тысяч долларов от меня, и он хочет, чтобы они оставались там. Кроме того, он сказал, что у него есть кое-какие деньги, которые принадлежат Стинеру.

– Стинеру? – с интересом спросил Оуэн. – Он что, тоже балуется акциями? – Совсем недавно до него дошли слухи не только о махинациях Стинера, которым он не поверил и пока не говорил об этом своему отцу. – Сколько его денег есть у Каупервуда?

Батлер помедлил с ответом.

– Боюсь, довольно много, – наконец сказал он. – По сути дела, даже очень много – около пятисот тысяч долларов. Если об этом станет известно, то думаю, поднимется большой шум.

– Фью! – изумленно присвистнул Оуэн. – Полмиллиона долларов! Боже милосердный, папа! Ты хочешь сказать, что Стинер ворочает делами на пятьсот тысяч долларов? Я и не думал, что он достаточно умен для таких вещей. Полмиллиона долларов! Ну и буча начнется, если об этом узнают!

– Полегче, полегче! – отозвался Батлер, стараясь удержать в уме все варианты развития событий. – Мы пока что не знаем всех обстоятельств. Может быть, он не собирался так много брать на себя. Возможно, дело еще поправимо. Деньги вложены, и Каупервуд еще не разорился. Их можно вернуть обратно. Сейчас нужно решить, можно ли что-либо сделать для его спасения. Если он сказал правду – а я ни разу не ловил его на лжи, – он сможет выпутаться, если трамвайные акции завтра утром не упадут слишком низко. Я собираюсь побеседовать с Генри Молинауэром и Марком Симпсоном, поскольку они тоже в деле. Каупервуд хочет знать, не смогу ли я убедить их, чтобы они объединились с банкирами и поддержали рынок. Он считает, что мы можем защитить наши займы, если выйдем на биржу, будем покупать и держать цену.

Оуэн быстро перебрал в уме то, что ему было известно о сделках Каупервуда. Он был убежден, что банкир заслуживает наказания. Проблема возникла по вине Каупервуда, а не Стинера; он чувствовал это. Ему было странно, что отец не понимает этого и не возмущается по этому поводу.

– Видишь ли, отец, – многозначительным тоном произнес он после небольшой паузы, – Каупервуд пользовался деньгами Стинера для скупки акций, а сейчас он сел в лужу. Если бы не этот пожар, ему бы все сошло с рук, но теперь он хочет, чтобы ты вытащил его вместе с Молинауэром, Симпсоном и остальными. Он славный парень, и я неплохо отношусь к нему, но с твоей стороны будет глупо действовать по его указке. Он уже заграбастал больше, чем следует. Позавчера я слышал, что он получил линию Фронт-стрит и скупил почти все акции линии «Грин энд Коутс». Кроме того, они со Стинером якобы установили контроль над линией Семнадцатой и Девятнадцатой улиц, но тогда я не поверил этому. Я как раз собирался спросить тебя об этом. Думаю, в каждом случае Каупервуд загребал под себя большую долю и пользовался этим для новых инвестиций. Стинер был всего лишь его пешкой. Каупервуд вертит им, как хочет.

Глаза Оуэна враждебно поблескивали. Каупервуда следовало примерно наказать, разорить и вытеснить из трамвайного бизнеса, где он сам надеялся сколотить капитал.

– Знаешь ли, я всегда считал, что этот парень умен, но даже подумать не мог, что он окажется таким изворотливым. – Голос Батлера звучал глухо и мрачно. – Выходит, это его игра. Ты тоже очень смышленый, не так ли? Ладно, все это можно уладить, если хорошенько подумать. Но есть кое-что еще: тебе не стоит забывать про Республиканскую партию. Как известно, наш успех идет рука об руку с ее успехом. – Он замолчал и посмотрел на сына. – Если Каупервуд разорится и эти деньги нельзя будет вернуть… – Он покачал головой. – Меня больше всего беспокоит вопрос о Стинере и городском казначействе. Не забывай, что в ноябре состоятся партийные выборы. Я вот гадаю, следует ли мне отозвать свой депозит на сто тысяч долларов. Утром мне понадобятся значительные средства на покрытие кредитных займов.

Это был любопытный психологический феномен, но лишь теперь Батлер начал осознавать реальную тяжесть ситуации. В присутствии Каупервуда он настолько поддался влиянию личности этого молодого человека, убедительности его просьбы и собственному расположению к нему, что даже не потрудился рассмотреть все обстоятельства относительно собственных дел. Лишь здесь, в прохладе позднего вечера, разговаривая с Оуэном, который руководствовался собственным честолюбием и не имел особых причин для приязненного отношения к Каупервуду, он начал мыслить здраво и видеть вещи в истинном свете. Ему пришлось признать, что Каупервуд серьезно скомпрометировал городское казначейство и Республиканскую партию, а косвенным образом – и его личные интересы. Тем не менее Каупервуд ему нравился, и он не был готов оставить его на произвол судьбы. Теперь он собирался побеседовать с Молинауэром и Симпсоном не только ради спасения Каупервуда, но и для защиты партийных и собственных интересов. Дело принимало скандальный характер. Это ему не нравилось и даже возмущало его. Этакий молодой прохвост! Только подумать, что он оказался настолько хитроумным. Тем не менее он до сих пор испытывал теплые чувства к Каупервуду даже в таких обстоятельствах и полагал, что должен как-то помочь молодому человеку, если ему еще можно чем-то помочь. Если другие с пониманием отнесутся к его предложению, то, возможно, он до последнего будет держать свои сто тысяч долларов на депозите у Каупервуда, как тот и просил.

– Ну, хорошо, отец, – сказал Оуэн спустя некоторое время. – Я не понимаю, почему тебе следует беспокоиться больше, чем Молинауэру или Симпсону. Если вы втроем захотите вытащить его, то сможете это сделать, но я никак не пойму, почему вы должны это делать. Я понимаю, что скандал дурно скажется на исходе выборов, если он разразится немедленно, но разве нельзя замять его до выборов? Твои вложения в трамвайные компании важнее этих выборов, а если у тебя есть ясный план, как прибрать к рукам нужные линии, тебе вообще не стоит волноваться насчет выборов. Советую тебе завтра утром забрать эти сто тысяч долларов и таким образом компенсировать падение твоих акций. Возможно, это разорит Каупервуда, но никак не повредит тебе. Ты сможешь выйти на рынок и купить его акции. Я не удивлюсь, если он прибежит к тебе и попросит забрать их. Тебе нужно убедить Молинауэра и Симпсона, чтобы они припугнули Стинера и запретили ему давать Каупервуду новые ссуды. Если ты этого не сделаешь, Каупервуд обратится к нему и потребует еще денег. Стинер зашел слишком далеко. Если Каупервуд не ликвидирует свою фирму, что ж, и хорошо, но, скорее всего, он все-таки обанкротится, и тогда ты сможешь собрать с рынка такой же урожай, как и любой другой успешный бизнесмен. Думаю, он разорится. А ты просто не должен беспокоиться о полумиллионе долларов, которые Стинер пустил на свои махинации с Каупервудом. Никто не давал ему полномочий на такие ссуды. Пусть он сам позаботится о себе. Это может повредить интересам Республиканской партии, но потом ты разберешься с этим. Вы с Молинауэром можете договориться с газетчиками, чтобы до выборов они помалкивали насчет растраты.

– Полегче, полегче! – время от времени ворчал старый подрядчик. Он напряженно размышлял.

Глава 25

В то время резиденция Генри Э. Молинауэра находилась в новом городском районе, где жил и Батлер, на Южной Брод-стрит, недалеко от красивого здания недавно построенной библиотеки. Это был просторный дом того типа, который обычно выбирали нувориши: четырехэтажное строение из желтого кирпича и белого камня, не имевшее родства с каким-то определенным стилем и все же привлекательное по своей архитектурной композиции. Широкая лестница, ведущая на веранду, упиралась в резную дверь с узкими окнами, украшенными с обеих сторон изящными голубыми жардиньерками. Внутренность двадцати комнат была роскошно украшена деревянными панелями, полы выстелены паркетом. Там имелись большой холл, грандиозная гостиная и столовая как минимум на тридцать персон, обшитая дубовыми панелями; на втором этаже находились музыкальная комната, устроенная для трех честолюбивых дочерей Молинауэра, библиотека и его личный кабинет, спальня и ванная комната его жены, а также оранжерея.

Молинауэр считал себя, да и на самом деле был очень важным человеком. Его финансовые и политические суждения отличались необыкновенной проницательностью. Хотя он был немцем – или, скорее, американцем с немецкими корнями, – его впечатляющая внешность была типично американской. Он был высоким и грузным; это впечатление усиливалось из-за холодной и отстраненной манеры держаться на людях. Над его мощной грудью и широкими плечами возвышалась крупная голова, одновременно круглая и вытянутая, в зависимости от угла зрения. Выпуклый лоб угрожающе нависал над глазами, пытливыми и проницательными. Очертания носа, губ и подбородка, а также гладко выбритых твердых щек подтверждали впечатление, что он хорошо знает, чего хочет от мира, и вполне способен получить это, невзирая на препятствия. Он был лучшим другом Эдварда Мэлии Батлера – если знать пределы такой дружбы, – а в отношениях с Марком Симпсоном был таким же искренним, как два тигра между собой. Он уважал чужие способности и был готов играть по правилам, если правила подразумевали честную игру. В противном случае было нелегко измерить глубину его коварства.

Поздним вечером в воскресенье, когда Эдвард Батлер приехал к нему вместе с сыном, этот выдающийся представитель одной трети интересов города Филадельфия не ожидал их визита. Он находился в своей библиотеке, читал и слушал, как его дочь играет на фортепиано. Его жена с двумя другими дочерями отправилась на церковную службу. Он был настроен по-домашнему. Поскольку воскресный вечер был превосходным временем для деловых совещаний в мире политики, он и не исключал мысли, что кто-то из его достойных коллег может явиться в его дом, и когда его лакей, он же дворецкий, объявил о прибытии старшего и младшего Батлеров, он был вполне радушен.

– Вот вы где! – добродушно воскликнул он и протянул руку. – Я определенно рад вас видеть. Оуэн! Как поживаете, Оуэн? Джентльмены, что вы предпочитаете выпить, что будете курить? Знаю, вы не откажетесь. Джон, – обратился он к слуге, – подайте что-нибудь этим джентльменам. Я только что слушал, как играет Кэролайн, но думаю, она смутилась.

Он пододвинул стул для Батлера и указал Оуэну место по другую сторону стола. Слуга вернулся с замысловато изукрашенным серебряным подносом, на котором стояли бутылки виски, старые вина и коробки сигар разных сортов. Оуэн принадлежал к новой породе молодых финансистов, которые не пили и не курили. Его отец умеренно употреблял то и другое.

– Здесь у вас уютно, – сказал Батлер без какого-либо намека на важную миссию, которая привела его сюда. – Неудивительно, что вы остаетесь дома воскресными вечерами. Что нового в городе?

– Насколько я знаю, ничего особенного, – умиротворенно ответил Молинауэр. – Дела идут более или менее гладко. У вас тоже нет причин для беспокойства, не так ли?

– Боюсь, что есть, – сказал Батлер и допил бокал виски с содовой, приготовленный для него. – Кажется, вы не читали вечерние газеты?

– Нет, не читал, – отозвался Молинауэр и выпрямился. – А что, был экстренный выпуск? В чем дело?

– Ничего особенного, кроме пожара в Чикаго, и похоже, что утром нас ожидает финансовая буря.

– Что вы говорите! Я об этом не слышал. Большой пожар?

– Говорят, город горит до сих пор, – вставил Оуэн, с интересом наблюдавший за лицом известного дельца и политика.

– Вот это настоящая новость! Нужно срочно послать за газетой. Джон! – позвал он, и слуга тотчас явился на зов. – Достаньте мне где-нибудь вечернюю газету!

Слуга исчез.

– Почему вы думаете, что это имеет отношение к нам? – осведомился Молинауэр и повернулся к Батлеру.

– Дело в том, что совсем недавно мне стало известно об одном обстоятельстве: наш казначей Стинер получит большую прореху в своих расчетных книгах, если дела не обернутся гораздо лучше, чем кажется определенным людям, – спокойно сказал Батлер. – Это может дурно выглядеть перед выборами, не так ли?

Трезвый взгляд его серых ирландских глаз столкнулся с взглядом Молинауэра, который ни в чем не уступал ему.

– Откуда вы это узнали? – ледяным тоном осведомился Молинауэр. – Он не мог умышленно забрать столько денег, верно? Вам известно, сколько он потратил?

– Довольно много, – тихо ответил Батлер. – Насколько я понимаю, около пятисот тысяч долларов. Но я пока что не могу сказать, что эти деньги растрачены. Они находятся под угрозой растраты.

– Пятьсот тысяч! – изумленно воскликнул Молинауэр, тем не менее сохраняя внешнюю невозмутимость. – Не может быть! Как долго это продолжалось и что он делал с деньгами?

– Он выписывал огромные ссуды – около полумиллиона долларов молодому Каупервуду с Третьей улицы, который вел дела с городским займом. Они инвестировали для себя в разные предприятия, но в основном покупали ценные бумаги трамвайных линий. (При этих словах бесстрастное выражение лица Молинауэра едва заметно изменилось.) По словам Каупервуда, этот пожар завтра утром несомненно приведет к биржевой панике, и если он не получит существенной поддержки, то не сможет устоять. Если он не удержится, то из городской казны пропадет пятьсот тысяч долларов, которые уже нельзя будет вернуть обратно. Стинера нет в городе, и Каупервуд обратился ко мне с просьбой посмотреть, нельзя ли что-то сделать. По правде говоря, раньше он вел для меня разные мелкие дела и оказывал полезные услуги, поэтому он считает, что сейчас я мог бы помочь ему, то есть уговорить вас и сенатора организовать встречу с крупными банкирами, чтобы поддержать рынок на утренних торгах. Если мы этого не сделаем, он обанкротится, и он считает, что скандал может повредить нам на выборах. Мне показалось, что он не замышляет никаких игр, а просто хочет спастись и не подвести меня, то есть нас… если получится.

Батлер сделал паузу. Молинауэр, скрытный и коварный по своей натуре, вовсе не был поражен этим неожиданным поворотом событий. В то же время он был слегка взволнован и заинтригован, поскольку никогда не считал Стинера человеком, обладающим собственной инициативой или финансовой прозорливостью. Значит, городской казначей тратил деньги без его ведома и теперь подвергается опасности судебного преследования! Он лишь косвенно знал Каупервуда как человека, который занимался проблемами городских займов. Молинауэр получал прибыль от его ловких операций. Судя по всему, этот банкир обвел Стинера вокруг пальца и пользовался деньгами для скупки акций трамвайных компаний. Стало быть, у них есть личные активы в этом бизнесе. Это весьма заинтересовало Молинауэра.

– Пятьсот тысяч долларов, – повторил он, выслушав речь Батлера. – Это немалые деньги. Если нужно лишь поддержать рынок, чтобы спасти Каупервуда, мы можем это сделать, но если поднимется настоящая паника, я не представляю, каким образом наши действия могут хоть чем-то помочь ему. Если он находится в крайне стесненных обстоятельствах, а рынок может пробить дно, то ему понадобится гораздо большее, чем наша поддержка. Я уже проходил через это. Вы знаете размер его задолженности?

– Нет, не знаю, – сказал Батлер.

– Говорите, он не просил у вас денег?

– Он хочет, чтобы я оставил у него на депозите сто тысяч долларов, пока он не разберется, сможет ли выпутаться из положения.

– Полагаю, Стинера на самом деле нет в городе? – Молинауэр был по своей натуре подозрителен.

– Так говорит Каупервуд. Мы можем выяснить.

Молинауэр обдумывал различные аспекты сложившейся ситуации. Поддержка рынка будет весьма полезной, если это спасет Каупервуда, а заодно Республиканскую партию и ее казначея. В то же время от Стинера следует потребовать возврата полумиллиона долларов в городскую казну и передать свои активы кому-то еще – предпочтительно ему, Молинауэру. Но с Батлером тоже приходилось считаться. Чего он может захотеть? Он посоветовался с Батлером и узнал, что Каупервуд согласился вернуть пятьсот тысяч долларов в том случае, если сможет собрать такую сумму. О долях в разных трамвайных компаниях речи не было. Но какие гарантии, что Каупервуда можно будет спасти таким образом? Сможет ли он собрать необходимые деньги? А если его спасут, вернет ли он эти деньги Стинеру? Если ему нужны наличные деньги, кто даст ему взаймы в такое время, перед лицом наступающей паники? Какой залог он может обеспечить? С другой стороны, под давлением с разных сторон его можно вынудить на уступку всех его трамвайных активов за бесценок, его и Стинера. Если Молинауэр получит эти ценные бумаги, его не будет особенно беспокоить исход осенних выборов, хотя он, как и Оуэн, полагал, что они не будут проиграны. Как обычно, их можно будет купить. Молинауэр считал, что растрату – если банкротство Каупервуда подведет ссуду Стинера под это определение – можно будет скрывать достаточно долго до победы на выборах. Теперь ему представлялось, что лучше запугать Стинера, чтобы тот отказал Каупервуду в дополнительной поддержке, а потом искусственно понизить курс его трамвайных акций, а заодно и других крупных акционеров, включая Симпсона и Батлера. В линиях конного трамвая заключался один из крупных источников будущего благосостояния Филадельфии. Однако пока что он должен был изображать заинтересованность в спасении партии на выборах.

– Разумеется, я не могу говорить за сенатора, – задумчиво произнес Молинауэр. – Не знаю, что он может подумать. Что касается меня, то я вполне готов сделать все возможное, чтобы поддержать цену акций, если это пойдет кому-то на пользу. Естественно, я сделаю это для защиты моих собственных займов. По моему мнению, нам следует подумать, как предотвратить огласку до проведения выборов, если мистер Каупервуд не удержит позиции. Конечно же, у нас нет уверенности, что мы сможем поддержать рынок, несмотря на все усилия.

– Это верно, – сердито отозвался Батлер.

Оуэн решил, что ясно видит суровую кару, которая вскоре постигнет Каупервуда. В этот момент прозвонил дверной колокольчик. В отсутствие лакея появилась горничная, сообщившая о приходе сенатора Симпсона.

– Как раз вовремя, – сказал Молинауэр. – Пригласите его сюда. Посмотрим, что он думает по этому поводу.

– Наверное, мне лучше оставить вас наедине, – обратился Оуэн к своему отцу. – Поищу мисс Кэролайн и попрошу ее спеть мне. Я дождусь тебя, отец, – добавил он.

Молинауэр вкрадчиво улыбнулся ему, и он вышел как раз в тот момент, когда сенатор Симпсон вошел в комнату.

В штате Пенсильвания, богатом на своеобразные типы, не встречалось более интересной личности, чем сенатор Марк Симпсон. В противоположность Молинауэру и Батлеру, которые тепло приветствовали его и пожали его руку, он не производил впечатления своей внешностью. Он был невысоким, пяти футов и девяти дюймов, Молинауэр же – шести футов, а Батлер – пяти и одиннадцати с половиной футов, с бритым лицом и безвольным подбородком. Его взгляд не был таким же открытым, как у Батлера, или таким же бесстрастным, как у Молинауэра, но являл несравненно большую утонченность. Его глубоко посаженные, странные, бездонные глаза смотрели на вас, как могла бы смотреть кошка, выглядывающая из темного угла, и отражали все хитроумие, которым славилось семейство кошачьих. Смешной завиток черных волос нависал над его низким, гладким лбом, бледность лица говорила о плохом здоровье. Однако в нем жила упорная и неутомимая сила, которой он подчинял себе людей. Он умел кормить алчность надеждами и обещаниями и платил безжалостностью тем, кто противоречил ему. Он был тихим человеком, как часто бывает с такими людьми, со слабым и вялым рукопожатием, с бесцветной и слегка жеманной улыбкой, но выражение его глаз при разговоре возмещало все эти недостатки.

– Добрый вечер, Марк, рад вас видеть, – приветствовал его Батлер.

– Как поживаете, Эдвард? – прошелестел тихий ответ.

– Кажется, сенатор, что время не властно над вами, – заметил Молинауэр. – Что будете пить?

– Сегодня ничего, Генри, – отозвался Симпсон. – Я пробуду недолго; остановился по дороге домой. Моя жена в гостях у Кэвэноу по соседству с вами, и мне нужно забрать ее.

– Очень хорошо, что вы заглянули к нам именно сейчас, сенатор, – начал Молинауэр, усевшись вслед за гостем. – Батлер рассказал мне о небольшой политической проблеме, возникшей после нашей прошлой встречи. Полагаю, вы слышали о пожаре в Чикаго?

– Да, Кэвэноу недавно сообщил мне. Это выглядит довольно серьезно. Думаю, утром рынок сильно упадет.

– Не удивлюсь этому, – лаконично вставил Молинауэр.

– А вот и газета, – сказал Батлер, когда слуга Джон пришел с улицы с газетой в руке. Молинауэр взял ее и развернул перед ними. Это был один из первых экстренных выпусков, вышедших в США, и там имелась довольно внушительная передовица, объявляющая о том, что пожар в городе у озера усиливается с каждым часом после первого возгорания вчера днем.

– Что ж, это определенно ужасная новость, – сказал Симпсон. – Мне очень жаль Чикаго, у меня там много друзей. Надеюсь услышать от них, что дела не так плохи, как кажется.

Сенатор обладал высокопарной манерой речи, от которой он не отказывался ни при каких обстоятельствах.

– Дело, о котором мне поведал Батлер, имеет некоторое отношение к этому событию, – продолжал Молинауэр. – Вы знаете обыкновение наших городских казначеев ссужать деньги под два процента?

– Да, а что? – пытливо спросил Симпсон.

– Так вот. Судя по всему, мистер Стинер одолжил на этих условиях довольно много казенных денег молодому Каупервуду с Третьей улицы, который занимался городскими займами.

– Что вы говорите! – произнес Симпсон, напустив на себя удивленный вид. – Надеюсь, не очень много?

Сенатор, наряду с Батлером и Молинауэром, получал большую прибыль от дешевых ссуд из того же источника, поступавших на депозиты в доверенных банках.

– Оказывается, Стинер выдавал ему ссуды на общую сумму до пятисот тысяч долларов, и если по какой-то причине Каупервуд не сможет выдержать эту бурю, то на балансе у Стинера будет дефицит на эту сумму, что будет неприглядным предвыборным фактом для избирателей. Как вы думаете? Каупервуд должен мистеру Батлеру сто тысяч долларов, поэтому сегодня вечером он пришел к нему. Он попросил узнать, можно ли что-нибудь предпринять с нашей помощью, чтобы поддержать его. Если нет… – Он многозначительно помахал рукой. – Скорее всего, тогда он обанкротится.

Симпсон постучал кончиками пальцев по широкому тонкогубому рту.

– Что они делали с полумиллионом долларов? – поинтересовался он.

– Ну, мальчики решили поиграть в серьезные игры, – добродушно сказал Батлер. – Думаю, они скупали акции трамвайных линий, не считая других вещей.

Он засунул большие пальцы в проймы жилета. Молинауэр и Симпсон обменялись натянутыми улыбками.

– Несомненно, – сказал Молинауэр.

Сенатор Симпсон промолчал, погрузившись в глубокое раздумье. Он тоже думал о том, как бесполезно обращаться к бизнесменам и политикам с подобным предложением, особенно в преддверии неизбежного кризиса. Он полагал, что если они втроем объединятся и пообещают Каупервуду свою защиту в обмен на уступку его активов в ценных бумагах трамвайных линий, это будет совсем другое дело. В таком случае будет очень просто замять историю с долгами городского казначейства и даже напечатать больше денег для поддержки казны²⁸. Но во-первых, было неизвестно, согласится ли Каупервуд уступить свои акции, а во-вторых, либо Батлер, либо Молинауэр должны были войти с ним в долю в такой сделке. Батлер явно приехал сюда для того, чтобы замолвить слово за Каупервуда. Симпсон и Молинауэр были негласными соперниками. Несмотря на их совместную политическую деятельность, она была направлена на достижение совершенно разных коммерческих целей. Симпсон и Молинауэр никогда не объединялись для конкретного финансового предприятия, точно так же как и Батлер с Молинауэром. Кроме того, по всей вероятности, Каупервуд не был глупцом. Он был не так виноват, как Стинер, ссудивший ему огромную сумму из городских денег. Сенатор размышлял, следует ли ему открыть коллегам свое хитроумное решение, но решил не делать этого. Молинауэр был слишком коварным человеком, чтобы доверить ему такое дело. Это была превосходная, но опасная возможность. Нет, лучше он все сделает самостоятельно. А пока что они должны потребовать от Стинера, чтобы он заставил Каупервуда вернуть пятьсот тысяч долларов, если ему это удастся. Если нет, то при необходимости Стинера можно принести в жертву ради партийных интересов. Акции Каупервуда, с учетом ценной информации о его состоянии, предоставляют хорошую возможность для работы его собственных брокеров на фондовой бирже. Они могут распространить слухи о бедственном положении Каупервуда, а затем выйти на него с предложением сбыть акции с рук, разумеется за бесценок. Да, в недобрый для себя час Каупервуд обратился к Батлеру!

– Ну что же, – сказал сенатор после долгого молчания. – Можно посочувствовать мистеру Каупервуду, попавшему в такое положение, и я определенно не виню его за покупку трамвайных линий, если у него была такая возможность. Но я на самом деле не вижу, что может быть сделано для него перед лицом кризиса. Не знаю насчет вас, джентльмены, но я вполне уверен, что не в состоянии таскать чужие каштаны из огня, даже если бы мне этого хотелось. Все зависит от того, считаем ли мы опасность для партии достаточно значительной, чтобы залезать в свои карманы и способствовать ему.

При упоминании реальных денег лицо Молинауэра вытянулось и приняло постное выражение.

– Я тоже не вижу, что мы могли бы сделать для мистера Каупервуда, – со вздохом сказал он.

– Ей-богу, мне кажется, что лучше будет забрать мои сто тысяч долларов, – с горьким юмором произнес Батлер. – Сделаю это завтра утром в первую очередь.

На этот раз ни Симпсон, ни Молинауэр не снизошли даже до слабой улыбки. Они лишь обменялись расчетливыми и суровыми взглядами.

– Но вернемся к вопросу о городской казне, – сказал сенатор Симпсон, когда обстановка немного успокоилась. – Нам нужно поразмыслить над этим. Если мистер Каупервуд разорится и казна потеряет столько денег, это поставит нас в затруднительное положение. Кстати, какими линиями он особенно интересовался? – добавил он, как будто эта мысль только сейчас пришла ему в голову.

– Точно не знаю, – ответил Батлер, который не собирался повторять то, что услышал от Оуэна во время поездки.

– Если мы не сможем заставить Стинера вернуть деньги до того, как этот Каупервуд обанкротится, то я не вижу, как мы можем избавиться от последующих неприятностей, – заявил Молинауэр. – Но если мы предпримем меры, которые будут выглядеть как требование возместить убытки городской казны, то Каупервуд, вероятно, прикроет свою лавочку. Так что здесь ничего не поделаешь. И будет не очень любезно по отношению к нашему другу Эдварду, если мы предпримем меры до того, как он уладит свои дела с Каупервудом.

– Определенно, – с чувством произнес сенатор Симпсон, проявив настоящую политическую прозорливость.

– Не беспокойтесь, утром я получу эти сто тысяч долларов, – сказал Батлер.

– Если что-то предпринимать, то мы должны постараться замять дело с городской казной до проведения выборов, – сказал Симпсон. – Одни газеты будут помалкивать на этот счет, другие нет. Есть одна вещь, которую я могу предложить… – Тем временем он думал о ценных бумагах трамвайных линий, так благоразумно собранных Каупервудом. – Городского казначея нужно предупредить, чтобы он больше не выделял денег в подобных ситуациях. Он легко поддается на уговоры. Надеюсь, Генри, что вашего слова будет достаточно для предотвращения любой самодеятельности с его стороны.

– Да, я могу это сделать, – сурово отозвался Молинауэр.

– Пусть спящие псы дрыгают ногами и воображают, будто могут убежать, – загадочно высказался Батлер, думая, как ошибся Каупервуд, когда обратился за поддержкой к этим благородным защитникам общественных интересов.

Так рухнули надежды Каупервуда, что Батлер мог поддержать его со своими политическими союзниками в час его нужды.

После расставания с Батлером Каупервуд со своей обычной энергией отправился встречаться с другими людьми, которые могли посодействовать ему. Он передал миссис Стинер, что если от ее мужа придут какие-то известия, нужно немедленно сообщить ему. Потом он добился встречи с Уолтером Лейфом из «Дрексель и К°», Эйвери Стоуном из «Джей Кук и К°» и президентом Дэвисоном из Джирардского Национального банка. Ему хотелось понять, что они думают о текущей ситуации, и договориться с президентом Дэвисоном о залоге под свое недвижимое имущество и личную собственность.

– Не могу сказать, Фрэнк, – твердил Уолтер Лейф. – Я точно не знаю, как будут обстоять дела завтра к полудню. Мне приятно ваше доверие, и я рад, что вы приводите все свои дела в порядок. Это очень полезно. По возможности я постараюсь помочь вам, но если банк решит востребовать к погашению некоторые займы, то они будут отозваны, и точка. Я сделаю все возможное, чтобы у руководства сложилось благоприятное впечатление. Но если Чикаго сгорел дотла, то страховые компании, по крайней мере некоторые из них, канут в небытие, и тогда остается только держаться. Полагаю, вы уже востребовали все ваши долги?

– Не больше, чем это необходимо.

– Ну вот, и здесь будет точно так же.

Мужчины обменялись рукопожатием. Они нравились друг другу. Лейф принадлежал к городскому бомонду, был светским человеком с благородными манерами, но и обладал немалым здравомыслием и жизненным опытом.

– Вот что я скажу, Фрэнк, – добавил он на прощание, – я всегда считал, что вы слишком увлекаетесь акциями трамвайных линий. Это великое дело, если вы можете без помех заниматься им, но в крайних обстоятельствах, вроде нынешних, вы можете сильно пострадать. Вы очень быстро делали деньги на этом деле, как и на городских займах.

Он посмотрел в глаза своему старому другу, и оба улыбнулись.

Примерно то же самое произошло с Эйвери Стоуном, президентом Дэвисоном и другими. Все они уже знали о катастрофе до его прибытия. Они точно не знали, что принесет следующее утро, но перспективы выглядели безрадостно.

Каупервуд решил снова заехать к Батлеру, так как он был уверен, что переговоры с Симпсоном и Молинауэром уже завершились. Батлер, размышлявший над тем, что он должен сказать Каупервуду, встретил его довольно любезно.

– Итак, вы вернулись, – сказал он при появлении Каупервуда.

– Да, мистер Батлер.

– Что ж, я не уверен, что смог сделать что-то полезное для вас. Боюсь, скорее нет, – осторожно сказал Батлер. – Вы задали мне непростую задачку. Молинауэр вроде бы считает, что должен поддержать рынок, но только самостоятельно. Думаю, он это сделает. У Симпсона есть интересы, которые он должен защищать. Разумеется, я собираюсь покупать для себя.

Он немного помолчал.

– Пока что мне не удалось уговорить их, чтобы они устроили совещание с крупными банкирами, – настороженно продолжал он. – Они предпочитают выждать время и посмотреть, что произойдет утром. На вашем месте я не стал бы падать духом. Если дела обернутся совсем плохо, они могут изменить свое мнение. Мне пришлось рассказать им о Стинере. Это скверное дело, но они надеются, что вы выстоите и сможете все исправить. Я тоже надеюсь. Что касается моего займа… ладно, посмотрим, как пойдут дела завтра утром. Если это будет возможно, я оставлю деньги у вас. Мы еще обсудим это. Да, и на вашем месте я бы больше не пытался занимать деньги у Стинера. Положение и так достаточно тяжелое.

Каупервуд сразу же понял, что не получит никакой помощи от политиков. Единственным, что его беспокоило, было упоминание о Стинере. Неужели они уже связались с ним и предупредили его? В таком случае визит к Батлеру был ошибкой, но что еще он мог предпринять в ожидании возможного завтрашнего краха? По крайней мере, теперь финансовые воротилы знали его положение. Если ему придется совсем туго, он снова обратится к Батлеру, и тогда они помогут или не помогут ему. Если они этого не сделают и он разорится, то выборы будут проиграны по их собственной вине. Если бы он мог сначала встретиться со Стинером, то последнему хватило бы ума не высовываться, пока не минует кризис.

Он попрощался и ушел, а Батлер продолжал размышлять.

– Умный молодой прохвост, – проворчал он. – Плохо, что так вышло. Но может быть, он еще выкарабкается.

Каупервуд поспешно вернулся домой, где обнаружил, что отец бодрствует и погружен в мрачные думы. Он смотрел на него с такой сердечностью и пониманием, которое свойственно тем, кто связан узами плоти и крови. Он любил отца. Он восхищался его стараниями встать на ноги и добиться достойного места в этом мире. Он хорошо помнил, что в детстве был окружен его любовью и вниманием. Залог под довольно слабые акции трамвайной компании Юнион-стрит, размещенный в Третьем Национальном банке, можно было вернуть в том случае, если падение курса не окажется катастрофическим. Эти деньги он должен был вернуть любой ценой. Но как он мог защитить отцовские инвестиции в трамвайные линии, которые были вложены в его собственные предприятия и достигали двухсот тысяч долларов? Акции были заложены в других банках, а вырученные деньги использованы в других целях. Эти залоги, размещенные в нескольких банках, нуждались в дополнительном обеспечении. Не осталось ничего, кроме займов, займов, займов и необходимости защитить их. Если бы он только мог получить от Стинера еще один депозит на двести-триста тысяч долларов! Но это, с учетом возможных финансовых потерь, граничило с уголовно наказуемым деянием. Все зависело от завтрашнего дня.

Рассвет в понедельник девятого октября выдался серым и безрадостным. Каупервуд встал с первыми лучами солнца, побрился, оделся и прошел по серо-зеленой крытой галерее в отцовский дом. Отец тоже бодрствовал и сидел за столом, поскольку так и не смог заснуть. Его седые брови и волосы были всклочены, а бакенбарды имели непрезентабельный вид. Глаза пожилого джентльмена покраснели от усталости, лицо осунулось и посерело. Каупервуд видел, что он сильно беспокоится. Он оторвал взгляд от изящно украшенного письменного стола в булевском стиле, который Элсуорт где-то нашел для него и где он сейчас составлял список своих активов и пассивов. Каупервуд поморщился. Ему было чрезвычайно неприятно видеть отца в таком состоянии, но он ничего не мог поделать. Когда они построили свои дома рядом, он искренне надеялся, что времена забот для его отца миновали навеки.

– Подсчитываешь? – с шутливой улыбкой спросил он. Ему хотелось хотя бы немного приободрить старика.

– Просто оценивал состояние моих дел на тот случай, если… – Он вопросительно взглянул на сына, и Фрэнк снова улыбнулся.

– Не беспокойся, отец. Я же сказал тебе, что договорился с Батлером и остальными насчет поддержки рынка. Я собираюсь послать на биржу Риверса, Тэргула и Гарри Элтиджа, чтобы они помогли с продажами; лучше их никого нет. Они аккуратно справятся с этой ситуацией. В данном случае я не стал бы доверять Эдду или Джо, поскольку в тот момент, когда они начнут продажи, все поймут, что со мной происходит. А так мои люди будут похожи на «медведей», которые давят на рынок, но не слишком сильно. Мне нужно сбросить достаточно бумаг с дисконтом в десять пунктов, чтобы собрать пятьсот тысяч. Рынок не должен опуститься еще ниже, хотя нельзя сказать наперед. Во всяком случае, он не может проседать до бесконечности. Если бы я только знал, что собираются делать крупные страховые компании! Утренние газеты еще не вышли?

Он собирался позвонить в колокольчик, но вспомнил, что слуги, скорее всего, еще спят. Тогда он сам спустился к парадной двери. Там лежали утренние выпуски «Пресс» и «Паблик Леджер», еще влажные от типографской краски. Он подобрал газеты и взглянул на передовицы. Его лицо омрачилось. На первой странице «Пресс» раскинулась большая черная карта Чикаго, похожая на погребальный костер, где черная часть обозначала сгоревшие кварталы. До сих пор он еще не видел такой четкой и подробной карты этого города. Белая территория обозначала озеро Мичиган и реку Чикаго, разделявшую город на три почти равные части: северную сторону, западную сторону и южную сторону. Он сразу же увидел, что город имеет неправильную форму, почти как Филадельфия, и что его деловой район занимал две или три квадратные мили на стыке трех сторон, будучи расположен к югу от главного русла реки, где она впадала в озеро после соединения с юго-восточным и юго-западным притоком. Это был большой центральный район, но, судя по карте, теперь он сгорел дотла. «Чигаго в руинах» – гласил заголовок сбоку, набранный крупными черными буквами. В статье говорилось о страданиях бездомных, количестве погибших и лишившихся своего состояния. Далее шли рассуждения о возможном влиянии этой катастрофы на восточные штаты. Страховые компании и производители, по всей вероятности, не вынесут такой нагрузки на свой бизнес.

– Проклятье, – уныло пробормотал Каупервуд. – Лучше бы я не лез в этот бизнес со спекулятивными сделками! Жаль, что я вообще занялся этим.

Он вернулся в свою гостиную и внимательно прочитал обе статьи. Потом, хотя было еще раннее утро, они с отцом поехали в его контору. Их уже ожидало более десятка сообщений с предложениями аннулировать сделки или продавать акции. Пока он знакомился с ними, мальчишка курьер принес еще три сообщения. Одно было от Стинера, где говорилось, что он вернется не раньше полудня, если успеет. Каупервуд испытал облегчение, смешанное с разочарованием. До трех часов дня ему требовались крупные суммы наличности для погашения различных займов. Каждый час был на вес золота. Ему нужно было успеть встретиться со Стинером на вокзале и поговорить с ним раньше остальных. День обещал быть трудным, неприятным и напряженным.

К тому времени, когда он прибыл на Третью улицу, она кишела банкирами и брокерами, побросавшими свои обычные дела в силу чрезвычайных обстоятельств. Отовсюду доносился топот ног, обозначавший разницу между сотней спокойных людей и таким же количеством встревоженных людей. Биржу лихорадило. При звуке гонга раздался нарастающий рев. Металлический гул еще висел в воздухе, когда двести человек, составлявших местное брокерское сообщество, в крайней степени возбуждения бросились друг на друга в хаотической схватке за продажу или скупку ценных бумаг. Интересы оказались настолько разнообразными, что скоро уже невозможно было сказать, у какого столба было лучше всего продавать или покупать.

Тэргул и Риверс, получившие соответствующие полномочия, направились в центр событий, в то время как Джозеф и Эдвард оставались на периферии и ловили каждую возможность продажи акций с разумным дисконтом. «Медведи» были решительно настроены придавить рынок, и все зависело от того, насколько хорошо агенты Молинауэра, Симпсона, Батлера и других крупных акционеров трамвайных линий поддерживали курс этих акций. Накануне вечером Батлер пообещал, что они постараются сделать все возможное. Они будут покупать до определенного момента. Разумеется, он не мог утверждать, что они будут поддерживать рынок до бесконечности. Он не мог отвечать за действия Молинауэра или Симпсона, равно как и не знал о состоянии их дел.

Каупервуд прибыл на биржу, когда возбуждение достигло пика. Когда он стоял в дверях, пытаясь найти взглядом Риверса, прозвучал биржевой гонг и торговля прекратилась. Все брокеры и трейдеры повернулись к маленькому балкону, откуда секретарь биржи делал свои объявления. И вот он появился, невысокий, смуглый, похожий на клерка мужчина лет сорока, чья худощавая фигура и бледное лицо свидетельствовали о разуме, не ведающем азартных мыслей. В правой руке он держал полосу белой бумаги.

– Американская компания по страхованию от пожаров из Бостона объявляет о неспособности выполнять свои обязательства, – заявил он, и гонг прозвучал снова.

Буря моментально возобновилась, еще более неистовая, чем раньше. Если после одного часа утренних разбирательств крупная страховая компания обанкротилась, то что произойдет через четыре-пять часов или через один день, два дня? Это означало, что люди, чье имущество сгорело в Чикаго, потеряли все. Это означало, что все займы, связанные с этими предприятиями, уже требуют погашения или будут аннулированы. Теперь крики испуганных «быков», предлагавших все более дешевые лоты по тысяче и пять тысяч акций в железнодорожных компаниях – Северо-Тихоокеанской, Центрального Иллинойса, Рединга, Лейк-Шор и Уобаша, а также всех местных трамвайных линий и сертификатов городского займа, которыми занимался Каупервуд, вселяли ужас в сердца тех, кто был связан с ними. В момент затишья он поспешил к Риверсу, но тот мало что мог сказать.

– Судя по всему, брокеры Симпсона и Молинауэра не слишком стараются для поддержки рынка, – мрачно сказал он.

– У них есть новости из Нью-Йорка, и теперь они вряд ли будут стараться, – столь же мрачно объяснил Риверс. – Насколько я понимаю, еще три страховые компании находятся на грани закрытия. Об этом может быть объявлено с минуты на минуту.

Они отступили от вопящей преисподней, чтобы обсудить средства и способы спасения. По соглашению со Стинером Каупервуд мог выкупить до ста тысяч долларов ценных бумаг городского долга по курсу выше обычных фиктивных сделок, на которых они зарабатывали. Это относилось только к ситуации, требующей поддержки курса. Сейчас он решил выкупить бумаги на шестьдесят тысяч долларов и использовать их для поддержки других своих займов. Стинер должен был немедленно расплатиться с ним. Так или иначе это могло бы помочь ему на какое-то время удержать другие активы, чтобы реализовать хотя бы немного акций по более высокому курсу до понижения котировок. Если бы он только имел средства, чтобы занять короткую позицию на таком рынке! Только бы избежать неминуемого краха! В критические моменты Каупервуд имел обыкновение в обстоятельствах, которые могут довести до разорения, таких как сейчас, думать, что в иных условиях это принесло бы ему огромную прибыль. Однако он не мог воспользоваться этим преимуществом. Каупервуд не мог находиться по обе стороны рынка, во всяком случае не в данный момент. Игра шла между «медведями» и «быками», и он по необходимости был «быком». Это было удивительно, но верно. Здесь его хитроумие оказалось бесполезно. Он уже был готов развернуться и поспешить на встречу с банкиром, который мог ссудить ему определенную сумму под залог дома, когда гонг зазвучал снова. Торговля опять прекратилась. Артур Риверс, со своей позиции у столба ценных бумаг, где продавались сертификаты городского займа, которые он начал покупать для Каупервуда, многозначительно посмотрел на него. Ньютон Тэргул торопливо подошел к нему.

– Все против нас! – воскликнул он. – Я бы не пытался продавать на таком рынке, это бесполезно. Они выбивают почву у нас из-под ног. Дно уже пробито. Ситуация развернется не раньше чем через несколько дней. Вы сможете продержаться? А, вот и новые неприятности.

Он посмотрел на балкон, где появился секретарь с новым объявлением.

– Восточная и Западная компания по страхованию от пожара из Нью-Йорка объявляет о неспособности выполнять свои обязательства.

По залу пронесся приглушенный звук, похожий на «а-ах!». Молоток распорядителя торгов призвал к порядку.

– Компания Эри по страхованию от пожаров из Рочестера объявляет о неспособности выполнять свои обязательства.

И снова «а-ах!» и стук молотка.

– Американская трастовая компания объявляет о приостановке выплат.

– А-ах!

Буря продолжалась.

– Ну, что думаете? – спросил Тэргул. – Вы не можете выдержать этот шторм. Нельзя ли прекратить продажи и продержаться несколько дней? Почему бы не перейти на короткие позиции?

– Им следовало бы закрыть торги, – сухо произнес Каупервуд. – Это был бы превосходный выход. Тогда уже ничего нельзя было бы поделать.

Он быстро посоветовался с теми, кто оказался в сходном затруднительном положении, но мог бы поспособствовать ему, воспользовавшись своим влиянием. Это был бы ловкий ход против игроков, для которых падение рынка было благоприятным обстоятельством и которые сейчас собирали богатый урожай. Но что ему с того? Бизнес есть бизнес. Продажа по разорительному курсу не имела смысла, и он распорядился, чтобы его помощники вышли из торгов. Если банки не отнесутся к нему с особой благосклонностью, если не закроется фондовая биржа и если Стинер не согласится немедленно перевести на него депозит в триста тысяч долларов, то он будет разорен. Он совершил молниеносный обход банкиров и брокеров с одним и тем же предложением: закрыть биржу. За несколько минут до полудня он спешно приехал на вокзал для встречи со Стинером, но, к его огромному разочарованию, последний так и не приехал. Дело выглядело так, как будто он опоздал на поезд. Каупервуд ощущал некий подвох и решил посетить городскую ратушу и дом Стинера. Возможно, казначей уже вернулся и пытается избежать встречи с ним.

Не обнаружив Стинера на службе, Каупервуд поехал к нему домой. Он не удивился, когда встретил Стинера, который, очень расстроенный, как раз выходил из дома. При виде Каупервуда он побелел как полотно.

– День добрый, Фрэнк, – смущенно произнес он. – Откуда вы едете?

– Что стряслось, Джордж? – спросил Каупервуд. – Я думал, что вы собирались на Брод-стрит.

– Так и есть, – простодушно отозвался Стинер. – Но я подумал, что нужно заскочить домой и переодеться. Сегодня днем у меня намечено много дел. Я собирался встретиться с вами. – После срочной телеграммы Каупервуда эти слова прозвучали глупо, но молодой банкир не обратил на них внимания.

– Садитесь в мой экипаж, Джордж, – сказал он. – У меня очень важный разговор к вам. В телеграмме я сообщил вам о возможной панике. Она началась. Теперь нельзя терять ни минуты. Акции обесценились, а большинство моих займов будет востребовано к погашению. Я хочу знать, можете ли вы выделить мне триста пятьдесят тысяч долларов на ближайшие несколько дней под четыре или пять процентов. Я все верну, но сейчас мне очень нужны эти деньги. Если я не получу их, то с большой вероятностью стану банкротом. Вы понимаете, что это значит, Джордж. Все мои деньги будут заморожены. Вместе с ними будут заморожены все ваши активы в трамвайных компаниях. Я не смогу передать их вам для получения какой-либо выручки, и тогда ваши ссуды, выданные мне из казначейства, предстанут в неприглядном виде. Вы не сможете вернуть деньги, и вы прекрасно знаете, что это будет означать. Мы с вами вместе в этом деле. Я хочу защитить ваши интересы и вывести вас из этого кризиса, но не смогу это сделать без вашей помощи. Вчера вечером мне пришлось обратиться к Батлеру, чтобы договориться о его ссудном депозите, и я делаю все возможное, чтобы получить деньги из других источников. Но боюсь, я не вижу выхода из положения, если вы не согласитесь помочь мне.

Каупервуд сделал паузу. Он хотел как можно более ясно и наглядно представить Стинеру положение вещей, прежде чем тот получит шанс отказать ему. Он хотел, чтобы Стинер осознал собственные затруднения.

По сути дела, подозрения Каупервуда от начала до конца оказались верными. Со Стинером уже успели связаться. Сразу после того, как Батлер и Симпсон ушли от Молинауэра прошлым вечером, он пригласил своего самого расторопного секретаря Эбнера Сенгстэка и велел ему выяснить, где на самом деле находится Стинер. Сенгстэк послал телеграмму Стробику, который находился рядом со Стинером, где настоятельно просил предупредить казначея о возможных действиях Каупервуда. О состоянии городской казны было известно. Стинер и Стробик должны были встретиться со Сенгстэком в Уилмингтоне (дабы пресечь возможность преждевременного контакта с Каупервудом). Требование было сформулировано четко: никакого самовольного использования денег под страхом судебного преследования. Получив ответ от Стробика с сообщением о предполагаемом прибытии в город к полудню, Сенгстэк отправился в Уилмингтон, где встретился с ними. В результате Стинер не поехал в Сити, но высадился в Западной Филадельфии, пообещав сначала поехать домой и переодеться, а потом явиться к Молинауэру для дополнительных указаний перед встречей с Каупервудом. Он был сильно испуган и хотел выгадать время для размышлений.

– Я не могу этого сделать, Фрэнк, – умоляюще пролепетал он. – Мои дела и без того плохи. Секретарь Молинауэра встретил поезд в Уилмингтоне, чтобы предостеречь меня, и Стробик тоже выступает против. Они знают, сколько денег я задолжал в городскую казну, либо от вас, либо от кого-то еще. Я не могу идти против Молинауэра. В некотором смысле я обязан ему всем, что у меня есть. Он устроил мне эту должность.

– Послушайте, Джордж. Что бы вы ни сделали, не позволяйте бредням о политической лояльности замутить ваш здравый смысл. Вы находитесь в очень серьезном положении; впрочем, как и я сам. Если сейчас вы не будете действовать заодно со мной ради себя, то никто – ни теперь, ни потом – ничего не сделает для вас. А потом будет слишком поздно. Я убедился в этом вчера вечером, когда обратился к Батлеру за помощью для нас обоих. Им все известно о нашем бизнесе с акциями трамвайных линий, и они хотят целиком и полностью вытеснить нас из дела, не больше и не меньше. Это игра на выживание, и либо мы отобьемся от всех, либо вместе пойдем ко дну. Вы должны хорошо понять это. Молинауэру сейчас не больше дела до вас, чем вон до того фонаря. Его беспокоят не деньги, которые вы мне платили, а то, кто получит выгоду от этих вложений и что это будет за выгода. Итак, они знают, что мы с вами являемся крупными акционерами трамвайных линий, и они не хотят, чтобы мы стали их владельцами. Разве вы этого не понимаете? Как только мы потеряем наши инвестиции, то вместе пойдем ко дну, и никто не подаст нам руку – ни в политическом, ни в любом другом смысле. Я хочу, чтобы вы это поняли, Джордж, потому что это правда. И прежде чем вы скажете «я не могу» или «я должен поступать так, как говорит Молинауэр», подумайте о том, что сейчас услышали от меня.

Он сидел перед Стинером, глядя ему прямо в глаза и пытаясь силой своей умственной энергии заставить казначея сделать шаг, который мог бы спасти его – Каупервуда, – как бы мало это ни значило для Стинера в долгосрочной перспективе. Что более интересно, это его не волновало. Стинер, как он теперь понимал, всегда был пешкой в чьих-то руках. Несмотря на давление Молинауэра, Симпсона и Батлера, он предпринял попытку самостоятельно управлять этой пешкой. Поэтому он смотрел на него, как змея смотрит на мелкую птаху, исполненный решимости пробудить в нем эгоизм и корыстный интерес. Но Стинер в тот момент был так напуган, что с ним практически ничего нельзя было поделать. Его лицо было серовато-синим, веки и мешки под глазами набрякли, а губы и ладони были влажными. Боже, каким ничтожеством он выглядел!

– Ну конечно, Фрэнк! – в отчаянии воскликнул он. – Я знаю, что вы говорите правду. Но посмотрите на меня: в какой дыре я окажусь, если дам вам эти деньги! Что они тогда сделают со мной? Если бы вы только видели это моими глазами! Если бы вы не обратились к Батлеру до того, как встретились со мной!

– Как будто я мог встретиться с вами, Джордж, когда вы стреляли уток, а я писал во всевозможные места, пытаясь связаться с вами! Как бы мне это удалось? Нужно было срочно разбираться с делами. Кроме того, я считал, что Батлер обойдется со мной дружелюбнее, чем вышло. Но теперь нет смысла сердиться на меня за это, Джордж, тем более что вы не можете себе это позволить. Мы вместе в этом деле. Мы можем выплыть или утонуть, но это зависит только от нас и больше ни от кого, разве вы не понимаете? Батлер не смог или не захотел выполнить мою просьбу: убедить Симпсона и Молинауэра в необходимости поддержать торги. Они ведут свою игру. Они хотят убрать нас из бизнеса, разве не ясно? Отобрать все, что мы с вами успели собрать. Наше спасение зависит только от нас, Джордж, и поэтому я здесь. Если вы не дадите мне триста пятьдесят тысяч долларов – или хотя бы триста тысяч, – мы с вами разоримся. Причем для вас это будет хуже, чем для меня, Джордж, поскольку я не вовлечен в эти операции – по крайней мере, с юридической точки зрения. Но сейчас я думаю не об этом. Я хочу спасти нас обоих, проложить нам широкую дорогу до конца наших дней. Что бы они ни говорили или ни делали – в вашей власти спасти нас с моей помощью. Это будет выгодно для нас обоих, разве вы не видите? Я хочу спасти свой бизнес, чтобы иметь возможность спасти вашу репутацию и ваши деньги.

Он помедлил в надежде на то, что эти слова убедили Стинера, но тот по-прежнему дрожал всем телом.

– Но что я могу сделать, Фрэнк? – слабо проблеял он. – Я не могу пойти наперекор Молинауэру. Если я это сделаю, они возбудят дело против меня. Они могут это сделать. Не уговаривайте меня; я недостаточно силен. Если бы они ничего не знали, если бы вы им не сказали, то все могло быть иначе, но так… – Он горестно покачал головой, и его бледно-серые глаза страдальчески заблестели.

– Джордж, – ответил Каупервуд, который осознал, что только самые жесткие аргументы могут возыметь должный эффект, – не говорите о том, что я сделал. Я сделал то, что было необходимо. Вы потеряли самообладание и готовы совершить серьезную ошибку, но я не хочу, чтобы вы это сделали. Я инвестировал пятьсот тысяч долларов из городской казны – частично для вас, частично для себя, – но больше для вас, чем для себя (что, кстати, было неправдой), а вы колеблетесь в такой момент и не можете решить, стоит ли защищать ваши собственные интересы. Я не могу этого понять. Наступил кризис, Джордж. Акции падают везде. Мы с вами не одиноки в этой беде. Пожар вызвал панику, и вы не можете рассчитывать, что останетесь целы во время паники, если не постараетесь защитить себя. Вы говорите, что обязаны Молинауэру своей должностью и боитесь того, что он может сделать. Если вы посмотрите на ваше положение и на мое положение, то увидите, что не имеет особого значения, как он поступит, если я не разорюсь. Куда вы попадете, если я окажусь банкротом? Может быть, Молинауэр или кто-то еще придет вам на помощь и положит пятьсот тысяч долларов в городскую казну? Никто этого не сделает. Если Молинауэр и другие так пекутся о ваших интересах, то почему они сегодня не поддержали меня на бирже? Я скажу вам почему. Они хотят получить наши акции трамвайных компаний, и им наплевать, отправитесь ли вы после этого в тюрьму или нет. Если у вас осталась хоть капля благоразумия, послушайте меня. Я был верен вам, не так ли? Благодаря мне вы зарабатывали деньги – много денег. Если вы еще можете мыслить здраво, Джордж, то поедете в свой офис и выпишете мне чек на триста тысяч долларов. Ни с кем не встречайтесь и ничего не предпринимайте, пока не сделаете это. Вас не могут больнее зарезать за то, что вы оказались бараном, чем за то, что вы всю жизнь были овцой. Никто не может запретить вам выписать мне этот чек. Вы городской казначей. Когда я получу чек, то найду выход из положения и сполна расплачусь с вами на будущей неделе или через неделю; к тому времени паника точно уляжется. Когда эта ссуда вернется в казну, я позабочусь, чтобы вернуть пятьсот тысяч долларов немного позже. За три месяца или даже раньше я устрою дела так, что ваш баланс будет в полном порядке. В сущности, я могу сделать это за полмесяца после того, как снова встану на ноги. Все, что мне нужно, – это время. Тогда вы не потеряете свои активы, а если вы вернете деньги в казну, никто не причинит вам неприятностей. Скандал нужен им не больше, чем вам. Итак, что вы сделаете, Джордж? Молинауэр не может помешать вам выписать чек, точно так же, как я не могу принудить вас к этому. Ваша жизнь находится в ваших руках. Решайтесь!

Стинер стоял перед ним в нелепом раздумье, когда на самом деле его финансовое благополучие рушилось на глазах. Он боялся действовать. Он боялся Молинауэра, боялся Каупервуда, боялся жизни и самого себя. Мысли о панике и убытках не имели определенной связи с его деньгами и собственностью; скорее, они были связаны с его политическим статусом и положением в обществе. Лишь немногие люди обладают развитым чувством финансового благополучия и независимости. Они не знают, что значит распоряжаться богатством, иметь его в руках как источник власти и средства обмена. Им нужны деньги, но не ради денег. Они хотят иметь деньги для приобретения нехитрых удобств, в то время как финансист нуждается в деньгах ради того, что деньги контролируют, что они олицетворяют – положение в обществе, силу и власть. Каупервуд, в отличие от Стинера, нуждался в деньгах именно для этой цели. Поэтому Стинер с такой готовностью предоставил Каупервуду право действовать от его лица. Но теперь, когда он с большей ясностью осознал суть предложения Каупервуда, он испугался не на шутку, его рассудок помутился от осознания возможной враждебности и негодования Молинауэра, вероятного банкротства Каупервуда и его собственной неспособности противостоять реальным угрозам. Врожденные финансовые способности Каупервуда в этот момент не были утешением для Стинера. Банкир был слишком молод, слишком неопытен в людских кознях. Молинауэр был старше и богаче. То же самое относилось к Симпсону и Батлеру. Кроме того, Каупервуд сам признался, что находится в огромной опасности; фактически его загнали в угол. Это было наихудшее признание, какое он мог сделать перед Стинером, хотя в таких обстоятельствах ему не оставалось ничего иного, ибо казначей трусил перед лицом опасности.

Сейчас Стинер, пока они ехали в его офис, предавался мучительным размышлениям, бледный, поникший, не в состоянии собраться с мыслями и быстро, уверенно, энергично отстаивать собственные интересы. Каупервуд прервал его страдания, продолжив свою речь.

– Итак, Джордж, я хочу, чтобы вы объявили свое решение, – с напором сказал он. – Нам нельзя терять ни секунды. Передайте мне деньги, и я быстро выручу нас обоих. Говорю вам, нужно действовать без промедления. Не позволяйте этим людям запугивать вас. Они ведут свою игру, а вы – свою.

– Я не могу, Фрэнк, – наконец прошептал Стинер. Воспоминание о жестком, властном лице Молинауэра затмило страх за свое собственное будущее. – Мне нужно подумать. Прямо сейчас я ничего не смогу сделать. Стробик ушел от меня как раз перед встречей с вами, и я…

– Боже мой, Джордж! – презрительно воскликнул Каупервуд. – Только не говорите о Стробике! Сами подумайте, какое он имеет отношение к этому? Думайте о себе. Думайте о том, где вы окажетесь. Вам нужно думать о своем будущем, а не о Стробике.

– Знаю, Фрэнк, – прошептал Стинер. – Но, правда, я не вижу, как это можно сделать. Честное слово. Вы сами говорите, что не уверены, сможете ли поправить ваши дела, а триста тысяч долларов… Это еще триста тысяч долларов. Я не могу, Фрэнк, ей-богу не могу. Это будет неправильно. Кроме того, мне нужно сначала поговорить с Молинауэром.

– Господи, так вот оно что! – сердито выпалил Каупервуд, глядя на него с плохо скрываемым презрением. – Тогда вперед! Встречайтесь с Молинауэром! Пусть он скажет вам, как вы должны перерезать себе глотку ради его выгоды. Значит, будет неправильно ссудить мне еще триста тысяч долларов, зато будет правильно оставить без защиты заем в полмиллиона долларов и потерять его! Так будет правильнее, да? Это именно то, что вы предлагаете: потерять его, а заодно и все остальное. Я скажу вам, в чем дело, Джордж: вы потеряли рассудок. Первое известие от Молинауэра напугало вас до смерти, а теперь из-за этого вы рискуете своим состоянием, репутацией, положением в обществе – всем. Вы хоть понимаете, что будет, если я разорюсь? Вас объявят преступником, Джордж. Вы отправитесь в тюрьму. Тот самый Молинауэр, который теперь командует вами, будет последним, кто протянет вам руку помощи. Посмотрите на меня: я ведь помогал вам, не так ли? Разве я до сих пор не занимался вашими делами с большой выгодой для вас? Во имя всех святых, что на вас нашло? Почему вы боитесь?

Стинер собирался выдвинуть очередное бессильное возражение, когда дверь его конторы распахнулась и вошел Альберт Стайерс, управляющий его канцелярией. Стинер был слишком взволнован, чтобы обратить внимание на его появление, поэтому Каупервуд взял дело в свои руки.

– Что там такое, Альберт? – по-свойски спросил он.

– Мистер Сенгстэк от мистера Молинауэра хочет видеть мистера Стинера.

При звуках этого жуткого имени Стинер поник, как опавший лист. Каупервуд видел это. Он понял, что его последняя надежда получить триста тысяч долларов, скорее всего, пропала навсегда. Тем не менее он еще не хотел опускать руки.

– Ну ладно, Джордж, – сказал он, когда Альберт ушел с заверениями о том, что Стинер встретится со Сенгстэком через минуту. – Я вижу, в чем дело. Этот человек загипнотизировал вас. Вы не можете действовать самостоятельно; вы слишком испуганы. Да будет так, но я еще вернусь. Но соберитесь, ради бога! Подумайте о том, что это значит. Я точно сказал вам, что будет, если вы этого не сделаете. Если вы согласитесь со мной, то будете богатым и независимым человеком. Если нет, вы станете преступником.

Решив, что нужно предпринять еще одну попытку переговоров с банкирами перед очередным визитом к Батлеру, Каупервуд сел в легкую коляску, ожидавшую снаружи, – изящный небольшой экипаж, покрытый желтым лаком, с желтыми кожаными сиденьями и гнедой кобылой в упряжке, и покатил от двери к двери; небрежно бросая поводья, он легко взбегал по лестницам банков и контор.

Все оказалось бесполезно. Все были внимательны и любезны, но никто ничего не обещал. Джирардский Национальный банк не предоставил даже часовой отсрочки, и ему пришлось отправить толстую пачку наиболее ценных бумаг, чтобы покрыть убыток падающих акций. В два часа дня от отца пришло известие, что как президент Третьего Национального банка он вынужден требовать погашения займа в сто пятьдесят тысяч долларов. Директорат банка с подозрением отнесся к его акциям. Он сразу же выписал чек на свои депозиты в пятьдесят тысяч долларов в том же банке, отозвал свой кредит на такую же сумму в «Тай и К°» и продал шестьдесят тысяч акций трамвайной линии «Грин энд Коутс», на которую возлагал большие надежды, за треть от номинальной стоимости.

Всю выручку он направил в Третий Национальный банк. С одной стороны, отец испытал безмерное облегчение, но с другой, был подавлен и опечален. После обеда он ушел из банка, чтобы сделать ревизию собственных активов. В некотором смысле это был компрометирующий поступок, однако продиктованный родительской любовью, а также личными интересами. Заложив свой дом и обеспечив ссуды на мебель, экипажи, ценные бумаги и земельные участки, он смог выручить сто тысяч долларов наличными, которые разместил в своем банке с открытым кредитом для Фрэнка. Но это был всего лишь легкий якорь посреди бушующего урагана. Фрэнк рассчитывал на продление всех своих кредитных займов как минимум на три-четыре дня. Оценив свое положение в два часа дня понедельника, он задумчиво, но мрачно процедил сквозь зубы:

– Стинер должен ссудить мне эти триста тысяч долларов, иначе все кончено. Я должен немедленно встретиться с Батлером, пока он не отозвал свои деньги.

Он торопливо вышел из дома и поехал к Батлеру, погоняя лошадь как одержимый.

Глава 26

С тех пор как Каупервуд последний раз говорил с Батлером, обстоятельства изменились коренным образом. Хотя прошлым вечером, когда зашла речь о договоренности с Симпсоном и Молинауэром о совместной поддержке курса акций, он вел себя самым дружелюбным образом, в девять утра на следующий день к уже запутанной ситуации добавилось осложнение, полностью изменившее позицию Батлера. Когда он вышел из дома, собираясь сесть в свой экипаж, появился почтальон, вручивший Батлеру четыре письма, которые он решил просмотреть перед поездкой. Одно письмо было от субподрядчика О’Хиггинса, второе – от отца Майкла, его исповедника в церкви Св. Тимофея, который благодарил его за пожертвование в приходской фонд для помощи бедным, третье – от «Дрексель и К°» в связи с его депозитом, а четвертое было анонимным посланием на дешевой канцелярской бумаге, явно написанное полуграмотным человеком, – скорее всего, женщиной. Текст, выведенный корявым почерком, гласил:

«Уважаемый сэр!

Хочу предупредить что ваша дочь Эйлин спуталась с мужчиной каковой ей совсем не пара. Это Фрэнк А. Каупервуд банкир. Ежели не верите присмотрите за домом 931 на Десятой улице. Тогда сами убедитесь».

В сообщении не было ни подписи, ни каких-либо отметок, указывающих на отправителя. У Батлера сложилось впечатление, что оно могло быть написано человеком, жившим поблизости от упомянутого дома. Его интуиция иногда бывала весьма острой. На самом деле послание было написано девушкой, прихожанкой церкви Св. Тимофея, которая действительно жила неподалеку от указанного дома, знала Эйлин в лицо и завидовала ее внешности и положению в обществе. Это была худая, анемичная, неудовлетворенная особа, какие удовлетворение личной неприязни совмещают с чувством выполненного морального долга. Ее дом находился в одном квартале от тайного убежища Каупервуда, на другой стороне той же улицы. Постепенно она уяснила – или вообразила, что сделала это, – важность ситуации, чередуя факты с фантазиями и соединяя их живым воображением, иногда недалеким от действительности. В результате появилось письмо, открывавшее Батлеру жестокую правду.

У ирландцев философский и практичный склад ума. Их первая и наиболее сильная реакция состоит в том, чтобы видеть лучшее в плохой ситуации и каждому злому помыслу находить оправдание. При первом чтении этого письма Батлер почувствовал, как необычный холодок пробежал по его широкой спине. Он инстинктивно стиснул зубы и прищурил серые глаза. Неужели это правда? Если нет, почему автор письма деловито сообщает: «Ежели не верите присмотрите за домом 931 на Десятой улице»? Может ли эта подробность служить доказательством? Речь шла о человеке, который вчера вечером обратился к нему за помощью и которому он так много помогал в прошлом! В его медлительном, но ясном уме ярко возник образ его красивой, независимой дочери и одновременно четкое понимание личности Фрэнка Алджернона Каупервуда. Как он мог не распознать коварства этого человека? И если это было на самом деле, почему он никогда не замечал происходящего между Каупервудом и Эйлин?

Родители часто склонны думать, что хорошо знают своих детей и воспринимают их как должное. Раньше ничего не случалось – значит, и потом ничего не случится. Они ежедневно видят своих детей, не замечая в них перемены, и считают, что родительская любовь защищает их от любого зла. Мэри, хорошая девочка, немного сумасбродная, – что плохого может с ней случиться? Джон, прямодушный и уравновешенный мальчик, – как он может попасть в беду? Внезапное проявление дурных наклонностей у ребенка вызывает изумление большинства родителей: «Как? Мой Джон? Моя Мэри? Не может быть!» Может. Очень даже может и часто случается. Некоторые родители мгновенно ожесточаются из-за недостатка опыта или понимания. Они чувствуют себя униженными – ведь они были столь заботливы и самоотверженны! Другие смиряются с ненадежностью и непредсказуемостью жизни – с таинством нашего бытия. Третьи, получившие суровые жизненные уроки или наделенные пониманием и дальновидностью, видят в этом очередное проявление непостижимого процесса, который мы называем личной жизнью. Хорошо понимая, что напрасно идти наперекор этому, если не искать хитроумных ходов, они принимают смиренный вид и заключают временное перемирие. Все мы знаем, что в жизни нет простых решений, по крайней мере, все, кто умеет думать. Остальные суетятся, изображают громогласную ярость, которая ни к чему не приводит.

Поэтому Эдвард Батлер, будучи человеком острого ума и сурового жизненного опыта, сейчас стоял в дверях, держа в крепкой руке листок дешевой бумаги с чудовищным обвинением в адрес его дочери. Он вспомнил ее совсем маленькой девочкой – она была его старшей дочкой – и нежность, какую он испытывал к ней всегда. Она была чудесным ребенком: ее рыжевато-золотистая головка много раз покоилась у него на груди, а его грубые пальцы тысячу раз гладили ее мягкие щечки. Эйлин – его замечательная, своенравная двадцатитрехлетняя дочь! Он терялся в мрачных, печальных, неясных догадках, не зная, что думать, что говорить, что делать. Эйлин, Эйлин! Его Эйлин! Если мать узнает, это разобьет ее сердце! Нет, она не должна знать!

Отцовское сердце! Человеческий разум блуждает по разным тропам и закоулкам привязанности. Любовь матери всеобъемлющая, покровительственная, эгоистичная и одновременно бескорыстная. Она сосредоточена на своем ребенке. Любовь мужа к жене или влюбленного к своей милой – это нежные узы согласия или взаимного обмена в любовном поединке. Любовь отца к сыну или дочери, если она вообще существует, – это большое и щедрое чувство, желание отдавать, не думая о благодарности, это приятие и прощение неугомонного странника, которого хочется защищать, недостатки и неудачи которого взывают к жалости, а достоинства и достижения заставляют гордиться. Это прекрасное, великодушное, спокойное чувство, которое редко выдвигает непомерные запросы и стремится к изобильной самоотдаче. «Мой сын добился успеха! Моя дочь будет счастлива!» Кто не слышал эти откровения, кто не был свидетелем такого проявления отцовской любви и нежности?

Пока Батлер ехал в центр города, его медлительный и в некоторых отношениях простоватый ум со всей возможной быстротой перебирал возможности этого неожиданного, прискорбного и тревожного открытия. Почему Каупервуд не мог довольствоваться своей собственной женой? Зачем он вторгся в дом Батлера и вступил в тайную связь? В какой мере виновата Эйлин? Она и сама обладала немалой силой. Она должна была понимать, что делает. Она была доброй католичкой, или, по крайней мере, ее воспитывали в таком духе. Все эти годы она регулярно причащалась и ходила на исповедь. Правда, в последнее время Батлер стал замечать, что она не так часто посещает церковь. Иногда она находила отговорки и оставалась дома по воскресеньям, но, как правило, все же отправлялась туда. А теперь… Тут его мысли уперлись в тупик, так что ему пришлось мысленно вернуться к началу.

Он медленно поднялся по лестнице в свою контору. Войдя внутрь, он опустился в кресло и погрузился в тяжкое раздумье. Пробило десять часов, потом одиннадцать. Его сын пришел с какими-то насущными вопросами, но, обнаружив отца в плохом настроении, удалился, предоставив Батлера собственным мыслям. Пробил полдень, затем час дня, а он все сидел и думал, когда было объявлено о прибытии Каупервуда.

Не застав Батлера дома и не встретившись с Эйлин, Каупервуд поспешил к нему в контору. Первый этаж был разделен на обычные каморки для бухгалтеров, управляющих трамвайными линиями, финансовой и кассовой документации и так далее. Оуэн Батлер и его отец имели небольшие, но приятно меблированные кабинеты в задней части здания, откуда они руководили компанией.

Разным человеческим несчастьям часто предшествуют странные предчувствия, так и во время этой поездки он думал об Эйлин. Он думал о необычности своей связи с ней и еще о том, что сейчас он едет к ее отцу за поддержкой. Поднимаясь по лестнице, он ощущал неуместность своего визита, но не придал этому значения. Одного взгляда на Батлера было достаточно, чтобы понять, что случилось неладное. Старик не выглядел дружелюбно; он смотрел исподлобья, и в чертах его лица появилась особая угрюмость, которой Каупервуд не мог припомнить раньше. Он сразу же понял, что дело не только в намерении отказать ему и востребовать долг. Тогда в чем же? Эйлин? Должно быть. Кто-то на что-то намекнул. Их видели вместе. Но даже если так, ничего нельзя было доказать. Он не давал Батлеру ни одного повода для подозрений. Теперь, разумеется, деньги придется вернуть. Что касается дополнительного займа, на который он рассчитывал, то еще до того, как они обменялись первыми словами, стало ясно, что это бесполезно.

– Я пришел насчет вашего займа, мистер Батлер, – оживленно произнес он в своей прежней беспечной манере. Судя по выражению его лица, невозможно было сказать, что он ожидает чего-то необычного.

Батлер, который был один в своем кабинете. – Оуэн отлучился в соседнюю комнату, – уставился на него из-под кустистых бровей.

– Мне нужны мои деньги, – с раздражением заявил он.

Старинная ирландская ярость внезапно всколыхнулась в груди старика, и он пронзил взглядом этого беззаботного щеголя, похитившего честь его дочери.

– Судя по тому, как обстояли дела сегодня утром, я подумал, что вы захотите вернуть их, – тихо ответил Каупервуд без малейших колебаний. – Как видно, акции лежат на дне.

– Да, они лежат на дне и, думаю, не скоро поднимутся. Я должен получить то, что мне причитается, и немедленно. У меня нет времени.

– Хорошо, – отозвался Каупервуд, чувствующий шаткость своего положения. Старик был в дурном настроении. Присутствие Фрэнка явно раздражало его, и можно было ожидать худшего. Каупервуд все больше понимал, что дело в Эйлин, что Батлер что-то знает или о чем-то догадывается.

Теперь следовало напустить на себя деловой вид и покончить с этим.

– Прошу прощения. Я полагал, что получу отсрочку, но все в порядке. Я могу достать деньги, и скоро вы получите их.

Он повернулся и быстро направился к двери.

Батлер встал. Он рассчитывал, что дело обернется иначе. Ему хотелось разоблачить этого человека или даже ударить его. Он был готов сделать недвусмысленный намек, требующий ответа, или выдвинуть резкое обвинение. Но Каупервуд появился и ушел, такой же любезный и уверенный в себе, как обычно.

Батлер был сбит с толку, разъярен и разочарован. Он распахнул дверь, ведущую в соседнюю комнату, и позвал:

– Оуэн!

– Да, отец.

– Пошли кого-нибудь в контору Каупервуда, пусть заберут деньги.

– Ты решил забрать свой вклад?

– Так и есть.

Оуэн был озадачен сердитым тоном отца. Он гадал, что это может означать, и решил, что с Каупервудом не помешает перекинуться несколькими словами. Вернувшись к своему столу, он набросал записку и вызвал клерка. Батлер подошел к окну и выглянул на улицу. Он был рассержен, ожесточен и преисполнен горечи.

– Собака! – тихо воскликнул он. – Я раздену его до нитки, я разорю его! Клянусь, я отправлю его за решетку! Я покончу с ним, только дай срок!

Он сжал кулаки и стиснул зубы.

– Я ему покажу. Я его уничтожу. Собака, мерзавец!

Еще никогда в жизни он не был в таком бешенстве и не желал мести с большей силой.

Он шагал по кабинету, размышляя, что можно сделать. Нужно допросить Эйлин – вот что он сделает. Если ее слова или выражение ее лица подтвердят его подозрение, он разберется с Каупервудом. Дальше оставалось разобраться с городским казначеем. Его связь с Каупервудом сама по себе не являлась преступлением, но можно преподнести это как преступление.

Он велел клерку передать Оуэну, что ненадолго отлучится по делам, сел в вагон конки и доехал до дома, где обнаружил, что старшая дочь готовится к выходу. На ней было алое бархатное платье, отделанное узкой позолоченной тесьмой, и алый тюрбан без полей, расшитый золотыми нитями, изящные ботинки из золотистой лайки и длинные перчатки из бледно-сиреневой замши. Ее уши были украшены одним из последних увлечений – длинными гагатовыми сережками. Увидев ее, пожилой ирландец осознал – вероятно, с большей ясностью, чем когда-либо раньше, – что вырастил птицу с редкостным оперением.

– Куда ты собралась, дочь? – спросил он, безуспешно пытаясь скрыть свой страх, расстройство и нарастающий гнев.

– В библиотеку, – непринужденно ответила она, но вдруг поняла, что с отцом происходит что-то неладное. Его лицо было слишком отяжелевшим и серым. Он выглядел усталым и мрачным.

– Поднимись на минуту в мой кабинет, – сказал он. – Хочу перемолвиться с тобой перед уходом.

Эйлин испытывала смешение любопытства, изумления и тревоги. Желание отца поговорить с ней в его кабинете было необычным, а его настроение говорило, что ее ожидает что-то неприятное. Как любая женщина, которая нарушает общепринятую мораль, Эйлин остро сознавала губительные последствия, к которым могло привести ее разоблачение. Она часто думала, как бы поступили ее родные, если бы узнали, чем она занимается, но так и не смогла прийти к определенному выводу. Ее отец был чрезвычайно решительным человеком, но она ни разу не видела, чтобы он проявлял жестокость или равнодушие к кому-либо из домашних, и особенно к ней. Казалось, он любит ее больше других и ничто не может отвратить его от этой любви, но теперь она была не слишком уверена.

Батлер шел впереди, тяжело ступая по лестнице. Эйлин, следовавшая за ним, на ходу посмотрелась в высокое трюмо, стоявшее в коридоре. Она сразу же оценила всю пленительность своего облика и неуверенность в ближайшем будущем. Чего хотел отец? Волнуясь, она заметно побледнела.

Батлер вошел в свой душный кабинет и опустился в большое кожаное кресло, несоразмерное с остальными предметами обстановки, подходящее только столу. Перед ним, напротив окна, располагалось кресло, куда он усаживал посетителей, чьи лица он хотел рассмотреть получше. Когда Эйлин вошла в комнату, он указал на это кресло, что не сулило ей ничего хорошего, и велел:

– Сядь вон там.

Она уселась, не представляя, чего ждать дальше. Ей на ум сразу пришло обещание, данное Каупервуду: отрицать все во что бы то ни стало. Если отец собирался обрушиться на нее с нападками по этому поводу, то он ничего не добьется, подумала она. Это был ее долг перед Фрэнком. Ее прелестное лицо сразу же вытянулось и будто застыло. Она сжала свои маленькие белые зубки, и отец сразу же заметил, что она сознательно готовится противостоять ему. Он опасался, что это является доказательством ее вины, и поэтому испытывал еще больший стыд, отчаяние и ярость. Пошарив в левом кармане своего пальто, он извлек вместе с другими письмами то самое роковое послание, выглядевшее дешевой уловкой. Его толстые пальцы подрагивали, когда он извлекал листок из конверта и молча развернул его. Он передал ей листок, казавшийся крошечным в его кулаке, и сказал:

– Вот, читай.

Эйлин взяла письмо и на секунду испытала облегчение от того, что могла опустить взгляд. Ее облегчение испарилось в следующую секунду, когда она осознала, что должна встретиться взглядом с отцом и посмотреть ему в лицо.

«Уважаемый сэр!

Хочу предупредить что ваша дочь Эйлин спуталась с мужчиной каковой ей совсем не пара. Это Фрэнк А. Каупервуд банкир. Ежели не верите присмотрите за домом 931 на Десятой улице. Тогда сами убедитесь».

Краска невольно сбежала с ее щек, но мгновенно вернулась волной жаркого возмущения.

– Что за ложь! – воскликнула она и посмотрела отцу в глаза. – Только подумать, что кто-то мог написать такое обо мне! Как они посмели? Позор, да и только.

Старый Батлер, прищурившись, строго смотрел на нее. Бравада Эйлин ни на миг не обманула его. Он знал, что если бы она и в самом деле была невиновна, то возмущенно вскочила бы на ноги. Она выразила бы протест всем своим существом. Но сейчас она лишь надменно глядела на него. Ее притворное возмущение для него было лишь признанием горькой истины. Красота Эйлин была ей в помощь и восхищала его. В конце концов, что можно поделать с этой блестящей женщиной? Она больше не была той десятилетней девочкой, какой она была иногда в его воспоминаниях.

– Тебе не нужно говорить, что это неправда, Эйлин, – сказал он. – Тебе не нужно лгать. Ты не так воспитана. Почему написано письмо, если ничего нет?

– Ничего подобного, – настаивала Эйлин, изображая гнев и оскорбленные чувства. – Ты не имеешь права обвинять меня. Меня там не было, я не распутничаю с мистером Каупервудом. Мы вообще встречались только в свете.

Батлер угрюмо покачал головой.

– Это сильный удар для меня, дочка, – сказал он. – Очень тяжкий удар. Я готов поверить тебе на слово, если ты так говоришь, но не могу отделаться от мысли, что ты лжешь мне. Я не следил за этим домом. Письмо пришло сегодня утром, и написанное может быть неправдой. Надеюсь, что это неправда. Мы больше не будем говорить об этом. Если там что-то есть и если ты не зашла слишком далеко, я хочу, чтобы ты подумала о своей матери, братьях и сестре и была хорошей девочкой. Подумай о вере, в которой ты воспитывалась, и о нашей репутации. Если мы оступимся и общество узнает об этом… Это большой город, но тогда здесь нам не будет места. Твоим братьям нужно делать карьеру, они ведут здесь дела. Ты и твоя сестра когда-нибудь выйдете замуж. Как ты будешь смотреть миру в лицо и что станешь делать, если в этом письме есть хоть капля правды?

Голос старика звучал глухо, печально и отстраненно. Ему не хотелось верить, что его дочь виновна, хотя он понимал, что это так. И хотя был человеком религиозным, он не хотел прибегать к моральным нотациям и призывать ее к покаянию. Он полагал, что некоторые отцы так бы и поступили, оказавшись на его месте. Другие родители, наверное, прикончили бы Каупервуда, втайне проведя расследование. Но это был не его путь. Для мести есть политика и коммерция, так что Каупервуд будет уничтожен. Но Эйлин наказывать он не станет.

– О, папа, – с неискренним возмущением проговорила Эйлин, – как ты можешь так говорить, если знаешь, что я не виновата? Когда я сама говорю об этом?

Старый ирландец с глубокой печалью наблюдал за этим представлением. Он чувствовал, как его заветная надежда рассыпается в прах. Батлер многого ожидал от будущего замужества дочери и ее положения в обществе. Ее могла ждать прекрасная партия с кем-нибудь из прекрасных молодых людей, она подарила бы ему внуков для утешения его старости.

– Мы больше не будем говорить об этом, дочка, – устало произнес он. – Ты всегда так радовала меня, что теперь я с трудом верю самому себе. Бог знает, я этого не хочу. Но ты теперь взрослая женщина, и если ты согрешила, то не думаю, что я смогу прекратить это. Конечно, я мог бы выгнать тебя из дому, как сделали бы многие отцы, но мне это противно. Однако если ты все же солгала мне… – он поднял руку, предупреждая протесты Эйлин, – …помни, что я обязательно все узнаю, и тогда во всей Филадельфии останется один из нас – или я, или тот, кто совратил тебя. Я доберусь до него. – Его тон стал более драматичным. – Я прижму его к стенке, а когда я это сделаю…

Он отвернул разъяренное лицо к стене, и Эйлин поняла, что, кроме нынешних неприятностей, Каупервуду придется иметь дело с ее отцом. Не потому ли Фрэнк так строго посмотрел на нее вчера вечером?

– Твоя мама умерла бы от горя, если бы подумала, что кто-то говорит плохо о тебе, – дрогнувшим голосом продолжал Батлер. – У этого человека есть семья, жена и дети. Ты не можешь желать им зла. Если я не ошибаюсь, у них и без того большие неприятности, с учетом того, что их ждет в ближайшем будущем. – Батлер слегка вздернул подбородок. – Ты красавица. Ты молода. У нас есть деньги. Десятки юношей были бы счастливы назвать тебя своей женой. Что бы ты ни думала или ни делала, не бросай свою жизнь на ветер. Не губи свою бессмертную душу. Не разбивай мое сердце окончательно.

Эйлин, по природе не злая, хотела бы расплакаться, борясь в душе между страстью и любовью к отцу. Она всем сердцем жалела отца, но ее верность Каупервуду была нерушима. Она хотела что-то еще сказать или возразить, но знала, что это бесполезно. Отец понимал, что она лжет.

– Тогда мне больше нечего сказать, отец, – ответила она и встала. Дневной свет угасал за окнами. Дверь внизу тихо хлопнула, это пришел один из ее братьев. О визите в библиотеку она, кажется, забыла. – Ты все равно не поверишь мне. Я невиновна.

Батлер поднял большую смуглую руку, призывая ее молчать. Эйлин поняла, что у отца нет сомнений в ее позорной связи и что мучительный разговор подошел к концу. Она повернулась и тихо вышла из кабинета. Батлер подождал, пока звук ее шагов не стих окончательно. Потом он встал и стиснул огромные кулаки.

– Негодяй! – произнес он. – Вот негодяй! Я выживу его из Филадельфии, даже если для этого понадобится потратить все до последнего доллара!

Глава 27

Каупервуд впервые в жизни столкнулся с проявлением любопытного феномена – оскорбленных родительских чувств. Хотя он точно не знал причину ярости Батлера, но догадывался, что тут замешана Эйлин. Он сам тоже был отцом. Его сын, Фрэнк-младший, не вызывал у него особых чувств. Но маленькая Лилиан с грациозной фигуркой и нимбом светлых волос вокруг головы всегда была мила его сердцу. Он не сомневался, что она вырастет в очаровательную женщину, и был готов на многое ради того, чтобы обеспечить ее будущее. Он говорил дочери, что у нее «глазки-пуговки», «ножки – кошачьи лапки» и маленькие «ладошки-монетки». Девочка обожала отца и часто вертелась то у его кресла в библиотеке, то в гостиной или рабочем кабинете, осыпая его вопросами.

Отношение к собственной дочери позволило ему яснее понять чувства Батлера к Эйлин. Он мог лишь гадать, что чувствовал бы, если бы это была его маленькая Лилиан, но все же не мог поверить, что он стал бы так терзаться и расстраивать дочь, если бы она была в возрасте Эйлин. Личная жизнь детей чаще всего не зависит от воли родителей, и любому отцу трудно руководить своим ребенком, кроме тех случаев, когда ребенок от природы послушен и готов к тому, чтобы родители распоряжались его жизнью.

Он саркастически улыбался, наблюдая, как судьба громоздит перед ним одно препятствие за другим. Пожар в Чикаго, несвоевременное отсутствие Стинера, безразличие Батлера, Симпсона и Молинауэра к его участи и участи казначея. А теперь еще и вероятное разоблачение его связи с Эйлин. Он еще не был вполне уверен в этом, но интуиция подсказывала ему, что случилось наихудшее.

Теперь он тревожился, как поведет себя и что станет говорить Эйлин, если отец вдруг устроит ей допрос. Хорошо бы заранее поговорить с ней! Но если он хочет погасить долг перед Батлером и выполнить другие требования, которые поступят сегодня или завтра, то нельзя терять ни минуты. Если он не расплатится с долгами, то будет вынужден признать свое банкротство. Гнев Батлера, встреча с Эйлин и грозившая ему опасность – все это временно отступило на задний план. Он сосредоточился на спасении своего состояния.

Он поспешил с визитом к Джорджу Уотермену; затем он посетил Дэвида Уиггина, брата своей жены, который был преуспевающим дельцом; богатого торговца мануфактурой Джозефа Циммермана, который вел с ним дела в прошлом; судью Китчена, обладавшего немалым состоянием; казначея штата Фредерика Ван Ностранда, интересовавшегося акциями трамвайных линий, и ряд других людей. Из тех, к кому он обратился за поддержкой, один был фактически не в состоянии что-то сделать для него, другой откровенно боялся, третий рассчитывал заключить выгодную сделку на жестких условиях, а четвертый был слишком осторожным и хотел иметь больше времени на размышление. Судья Китчен согласился одолжить ему мизерную сумму в тридцать тысяч долларов. Джозеф Циммерман мог рискнуть лишь двадцатью пятью тысячами долларов. Каупервуд видел, что он может выручить семьдесят пять тысяч долларов, вдвое увеличив количество заложенных акций, но и это было смехотворно мало. Повторный расчет показывал, что он должен иметь как минимум на двести пятьдесят тысяч долларов больше, чем все его нынешнее состояние, иначе ему придется закрыть дело. Завтра в два часа он узнает, удалось ли ему это сделать. Если нет, то в бухгалтерских книгах Филадельфии он будет числиться банкротом.

Славная кончина для того, чьи надежды еще недавно парили так высоко! Был заем на сто тысяч долларов, полученный от Джирардского Национального банка, который ему особенно хотелось погасить. Этот банк был самым важным в городе, и если он сохранит добрые отношения с владельцами, вовремя удовлетворив их требование, то в будущем может рассчитывать на их поддержку независимо от того, что произойдет. Однако в настоящий момент он не представлял, как можно это сделать. Поразмыслив, он решил передать свои акции судье Китчену, Циммерману и другим, на что они согласились, и взять у них чеки или наличные уже сегодня вечером. Потом он убедит Стинера выписать ему чек на шестьдесят тысяч долларов под залог ценных бумаг городского займа на такую же сумму, которую он приобрел утром на бирже. Из нее он выделит двадцать пять тысяч долларов, чтобы подвести баланс в расчетах с банком, и у него останется еще тридцать пять тысяч.

В этом плане, который он построил под давлением сложных финансовых обстоятельств, существовало лишь одно слабое звено, связанное с сертификатами городского займа. После утренней покупки Каупервуд не поместил их в амортизационный фонд, где они должны были находиться (их принесли ему в контору в половине второго дня), а наоборот, сразу же заложил их для погашения другого займа. Это был рискованный ход с учетом того, что он находился под угрозой банкротства и не был совершенно уверен, что сможет вовремя забрать их.

Однако, рассудил Каупервуд, он имел предварительную договоренность со Стинером (разумеется, незаконную), согласно которой такая сделка была вполне возможной даже в случае его банкротства, поскольку его расчеты с казначейством следовало привести в порядок лишь в конце месяца. Если он обанкротится и сертификатов не окажется на депозите в амортизационном фонде, он сможет, почти не покривив душой, заявить о том, что имел привычку медлить до окончания срока и попросту забыл об этих бумагах. Таким образом, получение чека за несданные сертификаты было технически осуществимо, если не вспоминать о законе и морали. Городская казна оскудеет еще лишь на шестьдесят тысяч долларов, так что недостача в общей сложности составит пятьсот шестьдесят тысяч. В свете весьма вероятной потери полумиллиона долларов это не имело особого значения. Но в данном случае осторожность Каупервуда столкнулась с необходимостью получить деньги немедленно, и он решил, что не будет требовать чек до тех пор, пока Стинер окончательно не откажет ему в дополнительной ссуде на триста тысяч долларов. Скорее всего, Стинер и не подумает спросить, находятся ли сертификаты в амортизационном фонде. Если спросит, то придется солгать, только и всего.

Каупервуд быстро вернулся в контору, где, как он и ожидал, лежало уведомление от Батлера. Он выписал чек на сто тысяч долларов, размещенные на кредитном счете его любящим отцом, и отослал в контору Батлера. Было и еще одно уведомление от Альберта Стайерса, секретаря Стинера, который рекомендовал ему больше не продавать и не покупать сертификаты городского займа, пока не появятся дальнейшие распоряжения по поводу возможности таких сделок. Каупервуд сразу же понял, от кого на самом деле исходило это предупреждение. Стинера вызвали к Батлеру и Молинауэру, где его предостерегли и запугали. Он снова уселся в коляску и поехал в офис городского казначея.

После визита Каупервуда Стинер снова имел беседу с Сенгстэком, Стробиком и другими, каждый постарался вселить в его сердце надлежащий страх перед финансовыми операциями. Результат не предвещал ничего хорошего для Каупервуда.

Сам Стробик тоже был сильно встревожен. Они с Уайкрофтом и Хэрмоном тоже пользовались деньгами из городской казны, разумеется, они брали гораздо более скромные суммы, ибо не обладали финансовым размахом Каупервуда, и теперь их заботило, как вернуть свои долги до того, как грянет буря. Если Каупервуд разорится и на счетах Стинера образуется крупная недостача, то весь городской бюджет подвергнется проверке и их займы тоже выплывут на свет. Если они вернут долги перед казначейством, то их, по крайней мере, не обвинят в должностном преступлении.

– Отправляйтесь к Молинауэру, – посоветовал Стробик Стинеру вскоре после того, как тот встретился с Каупервудом. – Расскажите ему обо всем. Он посадил вас на эту должность. Он продвинул вашу кандидатуру. Объясните ему, как обстоят ваши дела, и спросите, что нужно сделать. Возможно, он подскажет вам. Предложите ему ваши активы; вам так или иначе придется это сделать. Сами вы не сможете выкарабкаться. Как бы вы ни поступили, не давайте Каупервуду ни одного проклятого доллара. Он затянул вас так глубоко, что теперь у вас мало надежды на спасение. Спросите Молинауэра, не поможет ли он заставить Каупервуда вернуть деньги в казну. Он может надавить на этого парня.

Разговор еще некоторое время продолжался в том же духе, а потом Стинер со всех ног поспешил в контору Молинауэра. Он был так испуган, что едва дышал, и был готов упасть на колени перед надменным американским немцем, крупным финансистом и политиком. О, если бы мистер Молинауэр помог ему! Если бы его вытащили из этой передряги, чтобы он не попал в тюрьму!

– Боже мой, боже мой, боже мой, – снова и снова повторял он на ходу. – Что мне делать?

Позиция Генри Э. Молинауэра, финансового и политического воротилы, прошедшего суровую школу жизни, была именно такой, какую следует ожидать от подобных людей в сложных, рискованных обстоятельствах.

Памятуя о словах Батлера, он размышлял, какую выгоду для себя он может извлечь в этой ситуации. По возможности, он хотел получить в управление любые трамвайные акции Стинера, никак не скомпрометировав себя. Эти акции было нетрудно перевести на подставное лицо через биржевых брокеров Молинауэра, а затем на собственный баланс. Сегодня днем придется прижать Стинера; что же касается его полумиллионной задолженности перед казначейством, то Молинауэр не видел, что можно с этим поделать. Если Каупервуд не возместит недостачу, город понесет убытки, но скандал нужно приглушить до выборов. Если разные партийные шишки не проявят больше великодушия, чем ожидает Молинауэр, то Стинеру предстоят разоблачение, арест, судебный процесс, конфискация имущества и, вероятно, тюремный срок, хотя последнее наказание могло быть смягчено губернатором после того, как улягутся общественные страсти. Мысль о возможном преступном соучастии Каупервуда вообще не беспокоила его. Сто к одному, что он не виновен. Такой хитроумный человек способен позаботиться о своих интересах. Но если есть какая-то возможность возложить вину на Каупервуда и очистить от подозрений городского казначея и мелких политиков, он не будет возражать против этого. Сначала он хотел выслушать подробную историю Стинера о его отношениях со своим представителем на бирже. Заодно и выжать из Стинера то, что у него еще оставалось.

Оказавшись перед Молинауэром, взволнованный казначей тут же рухнул на стул. Он совершенно выдохся. От его самообладания не осталось и следа, мужество испарилось.

– Итак, мистер Стинер? – внушительным тоном осведомился Молинауэр, делая вид, что не знает о причине визита.

– Я пришел посоветоваться по поводу моих ссуд для мистера Каупервуда.

– Ну, и что там такое?

– Он должен мне пятьсот тысяч долларов… вернее, городскому казначейству. Насколько я понимаю, он близок к банкротству и не может вернуть долг.

– Кто вам это сказал?

– Мистер Сенгстэк, и я еще раз встретился с мистером Каупервудом. Он говорит, что ему нужны еще деньги, иначе он разорится, и хочет занять у меня триста тысяч долларов. Он говорит, что ему крайне необходимы эти деньги.

– Вот как! – значительно произнес Молинауэр, изображая изумление, которого на самом деле не испытывал. – Разумеется, вы не станете этого делать. Вы и так уже увязли в его махинациях. Если он захочет узнать причину, отправьте его ко мне. Не давайте ему ни доллара. Если вы это сделаете и дело дойдет до суда, ни один судья не сжалится над вами. Уже сейчас довольно трудно что-либо сделать для вас. Однако если вы больше не будете давать ему денег, посмотрим. Не могу сказать, получится ли это. Но в любом случае из городской казны больше нельзя давать ни цента на поддержку этого сомнительного бизнеса. Ситуация и без того слишком тяжелая. – Он предостерегающе взглянул на Стинера. Тот был потрясен и унижен, но из-за намека на снисхождение, уловленного в словах Молинауэра, внезапно упал на колени и воздел руки в молитвенном жесте.

– О, мистер Молинауэр, – он запнулся и заплакал, – я ведь не хотел ничего плохого. Стробик и Уайкрофт говорили мне, что это нормально. Это же вы направили меня к Каупервуду по поводу городского займа. Я делал лишь то, что и остальные. Мистер Боуд занимался этим точно так же, как и я. Он вел дела с «Тай и К°». У меня жена и четверо детей, мистер Молинауэр. Моему младшему мальчику только семь лет. Подумайте о них, мистер Молинауэр! Подумайте, что мой арест будет означать для них! Я не хочу в тюрьму. Я не думал, что занимаюсь чем-то нехорошим, правда не думал! Я отдам все, что у меня есть. Можете получить все мои акции, дома и участки – все что угодно, только помогите. Вы не позволите им посадить меня за решетку, правда?

Его толстые побелевшие губы нервно тряслись, и крупные горячие слезы катились по его недавно бледным, но теперь раскрасневшимся щекам. Он представлял собой почти неправдоподобное зрелище, однако исполненное искренности и человечности. О, если бы только финансовые и политические титаны этого мира однажды могли раскрыть подробности своей жизни!

Молинауэр невозмутимо и задумчиво смотрел на него. Ему часто приходилось видеть слабых людей, не более бесчестных, чем он сам, но лишенных его мужества и хитроумия, которые точно так же умоляли его – если не на коленях, то более сдержанно. Жизнь для него, как и для всякого человека с обширными знаниями и практическими навыками, представляла собой клубок необъяснимых противоречий. Что можно было поделать с так называемой моралью и нравственными принципами? Стинер воображал себя бесчестным человеком и считал Молинауэра образцом честности. Он раскаивался в грехах и обращался с мольбой к Молинауэру, словно видел перед собой безупречного и непорочного святого. Однако Молинауэр прекрасно понимал, что он просто более изворотлив, более дальновиден и расчетлив, но не менее бесчестен. Стинеру не хватало ума и силы воли, но не моральных принципов. Эта и было его главным преступлением. Были люди, верившие в некие заумные идеалы справедливости, в какие-то немыслимые правила поведения, бесконечно далекие от реальной жизни, но он ни разу не видел, как эти правила могли бы уберечь их от финансового краха (о моральной стороне дела речь не шла). Те, кто придерживался этих роковых идеалов, никогда не становились здравомыслящими или влиятельными людьми. Они неизменно оставались бедными, неприметными, жалкими мечтателями. Даже если бы он захотел, то не смог бы заставить Стинера понять это, но он и не собирался этого делать. Жаль, что дела обернулись так плохо для жены Стинера и его маленьких детей. Без сомнения, она упорно трудилась, как и сам Стинер, чтобы пробиться, чего-то достичь, а не оставаться жалкой нищенкой. А теперь это бедствие – этот пожар в Чикаго – станет причиной их несчастья. Что за любопытная штука жизнь! Если что и заставляло его усомниться в существовании милосердного и всевластного Провидения, это были громы и молнии с ясного неба – финансовые, политические, какие угодно, – которые так часто приводили к разорению и крушению надежд для множества людей.

– Встаньте, Стинер, – спокойно сказал он после небольшой паузы. – Вы не должны давать волю своим чувствам. Такие трудности не решаются слезами. Вам нужно немного подумать своим умом. Может быть, ваше положение не так уж плохо.

Пока он говорил это, Стинер вернулся на стул, безутешно всхлипывая и закрывая лицо носовым платком.

– Я сделаю, что могу, Стинер. Не буду ничего обещать. Я не могу сказать, каким будет результат. В городе действуют разные политические силы. Вероятно, я не смогу вас спасти, но вполне готов попробовать. Вы должны абсолютно довериться мне. Нельзя говорить или предпринимать что-либо, сперва не посоветовавшись со мной. Я буду отправлять к вам моего секретаря, и он будет говорить вам, что нужно делать. Вы больше не должны приходить ко мне, если я сам не пошлю за вами. Вы ясно поняли?

– Да, мистер Молинауэр.

– Ладно, утрите слезы. Не хочу, чтобы вы вышли из моего офиса в слезах. Отправляйтесь к себе, и я пришлю Сенгстэка. Он скажет вам, что делать дальше. Точно следуйте его инструкциям. А когда я пошлю за вами, приезжайте немедленно.

Он встал, крупный, самоуверенный, сдержанный человек. Стинер, вдохновленный его неопределенными заверениями, немного восстановил былое самообладание. Великий и могущественный мистер Молинауэр собирался вытащить его из этой передряги. Может быть, он не попадет в тюрьму. Вскоре он ушел; его лицо немного покраснело от слез, и он вернулся в свой офис.

Через три четверти часа Сенгстэк нанес ему повторный визит. Эбнер Сенгстэк был невысокий, смуглолицый, он прихрамывал, поэтому на одной ноге носил ботинок с трехдюймовой подошвой; на его умном широкоскулом лице горели живые, проницательные, очень темные глаза. Сенгстэк был достойным секретарем для Молинауэра. С одного взгляда было видно, что он может заставить Стинера делать именно то, что указывает Молинауэр. Он же хотел, чтобы Стинер как можно скорее расстался со своими акциями трамвайных компаний через брокеров «Тай и К°», работавших на Батлера, в пользу подставного человека, который затем должен был перевести активы Молинауэру. Те крохи, что Стинер выручал за них, должны отправиться в городскую казну. Фирма «Тай и К°» управилась бы с тонкостями «обмена», не оставляя шансов для посторонних брокеров и в то же время представляя происходящее как биржевую сделку. Сенгстэк тщательно рассмотрел состояние дел казначейства в интересах своего работодателя и выяснил, что Стробик, Уайкрофт и Хэрмон делали со своими заемными средствами. По другому каналу они получили приказ немедленно погасить долги под страхом уголовного преследования. Оба они были частью политического механизма Молинауэра. Затем, предупредив Стинера ничего не предпринимать с остатками его собственности и никого не слушать – особенно Каупервуда с его иезуитскими советами, – Сенгстэк попрощался с ним.

Не стоит и говорить, что Молинауэр был вполне удовлетворен таким развитием событий. Каупервуд, находясь в таком положении, скорее всего, будет вынужден искать встречи с ним, а если и нет, то значительная часть активов, которые он контролировал, уже находилась в распоряжении Молинауэра. Если он каким-то образом умудрится сохранить остальное, то Симпсон и Батлер могут побеседовать с ним насчет этого трамвайного дела. Активы Молинауэра теперь не уступали их инвестициям, если не превышали их.

Глава 28

Вечером в понедельник Каупервуд приехал в офис Стинера, еще не вполне представляя, как изменилась ситуация. Стинер был один, озабоченный и донельзя расстроенный. Ему не терпелось встретиться с Каупервудом, и в то же время он боялся этой встречи.

– Джордж, – энергично начал Каупервуд, как только увидел его, – у меня совсем мало времени, но я приехал, чтобы сообщить вам, что мне нужно получить еще триста тысяч долларов, если вы не желаете моего банкротства. Сегодня дела обстоят хуже некуда. Меня загнали в угол из-за моих займов, но эта буря будет недолгой. Вы сами видите, что так не может продолжаться.

Он всматривался в лицо Стинера и видел страх, болезненное, но вполне определенное желание сопротивляться, запечатленное в его чертах.

– Чикаго горит, но город будет отстроен заново. Вскоре положение изменится к лучшему. Теперь я хочу, чтобы вы проявили здравый смысл и помогли мне. Не надо бояться.

Стинер неловко заерзал в кресле.

– Не позволяйте политиканам напугать вас до смерти. Через несколько дней все закончится, и нам будет еще лучше, чем раньше. Вы встречались с Молинауэром?

– Да.

– Ну, и что он сказал?

– Он сказал именно то, что я и думал. Он не позволит мне сделать это. Я же сказал, Фрэнк, что я не смогу! – воскликнул он и вскочил на ноги. – Я не смогу! Они загнали меня в угол! Они открыли охоту на меня! Они знают обо всем, что мы делаем. Ох, Фрэнк! – Он панически всплеснул руками. – Вы должны вытащить меня из этой ямы. Вы должны вернуть эти пятьсот тысяч долларов и выручить меня. Если вы этого не сделаете и разоритесь, то я отправлюсь в тюрьму. У меня жена и четверо детей, Фрэнк. Как я могу пойти на такой риск? Мне с самого начала не следовало этим заниматься. Я бы и не стал, если бы вы не убедили меня, как вы это умеете. Когда я согласился, то и подумать не мог, что впутаюсь в такие дела. Я больше не могу, Фрэнк! Просто не могу! Я готов отдать вам все свои акции. Только отдайте мне эти пятьсот тысяч, и никто никому не будет должен. – Его голос нервно повысился в конце этой тирады. Он вытер потный лоб и с глуповато-умоляющим видом посмотрел на Каупервуда.

Каупервуд несколько секунд смотрел на него немигающим неподвижным взглядом. Он многое знал о человеческой натуре и был готов к любому неожиданному выверту, особенно во времена кризиса, но такая перемена в поведении Стинера превосходила любые ожидания.

– С кем еще вы говорили, Джордж, после нашей предыдущей встречи? С кем вы встречались? Что сказал Сенгстэк?

– Он говорит то же самое, что и Молинауэр: я не должен ссужать деньги кому-либо ни при каких обстоятельства. Еще он говорит, что я должен как можно быстрее вернуть в казну пятьсот тысяч долларов.

– И вы думаете, что Молинауэр поможет вам, не так ли? – осведомился Каупервуд, с трудом сдерживая презрение, сквозившее в его голосе.

– Думаю, да. Я не знаю, кто еще может это сделать, если не он. Фрэнк, он один из крупнейших политиков в городе.

– Послушайте меня, – начал Каупервуд, пристально глядя на него. – Как, по его словам, вам следует поступить с вашими акциями?

– Продать их через «Тай и К°» и вернуть деньги в казну, если вы не успеете забрать их.

– Кому именно? – спросил Каупервуд, думая о последних словах Стинера.

– Полагаю, любому биржевику, который захочет их купить. Я не знаю.

– Так я и думал, – понимающе сказал Каупервуд. – Мне следовало бы догадаться. Они обрабатывают вас, Джордж. Они просто хотят заполучить ваши акции. Молинауэр держит вас на крючке. Ему известно, что я не могу исполнить ваше желание и вернуть пятьсот тысяч долларов. Теперь он хочет, чтобы вы сбросили свои акции на рынке, где он подберет их. Капкан уже выставлен. Когда вы это сделаете, он зажмет меня в тиски, или так ему кажется – ему, а также Батлеру и Симпсону. Они хотят получить контроль над городскими трамвайными линиями; я знал об этом и чувствовал это. Я с самого начала подозревал, что так и будет. Молинауэр хочет помочь вам не больше, чем спрыгнуть с крыши. Помяните мое слово: как только вы продадите свои акции, он покончит с вами. Думаете, он протянет руку и спасет вас от тюрьмы после того, как вы лишитесь своих активов? Он этого не сделает. И если вы так думаете, Джордж, то вы еще больший глупец, чем я полагал. Не сходите с ума и не теряйте голову. Будьте разумным человеком. Посмотрим на ситуацию; позвольте объяснить, в чем она заключается. Если вы сейчас не поможете мне – если не ссудите мне триста тысяч долларов самое позднее до завтрашнего полудня, – то со мной будет покончено и с вами тоже. Наше положение на самом деле вполне прочное. Наши акции сегодня так же высоки, как и вчера. Боже милостивый, за ними стоят настоящие трамвайные линии! Рано или поздно они окупятся. Линия Семнадцатой и Девятнадцатой улиц уже приносит нам по тысяче долларов в день. Какие еще доказательства вам нужны? Линия «Грин энд Коутс» ежедневно приносит пятьсот долларов. Вы боитесь, Джордж. Эти чертовы махинаторы совсем запугали вас. Но вы имеете такое же право давать деньги взаймы, как Боуд и Мэртаг, которые были здесь раньше. Они это делали. Вы тоже это делали для Молинауэра и других людей, потому что считали это правильным. Что такое целевой депозит из городской казны, как не обычная ссуда?

Каупервуд имел в виду систему, при которой определенные суммы из городской казны – такие, как амортизационные займы, – размещались в доверенных банках Батлера, Молинауэра и Симпсона под низкий процент или без процентов. Это был их резервный капитал для тайных взяток.

– Не отказывайтесь от своих шансов, Джордж. Не останавливайтесь на полпути. Через несколько лет у вас будет миллионное состояние, а вы ради этого и пальцем не пошевелите. Все, что вам нужно сделать – это сохранить то, что вы имеете. Помяните мое слово, они избавятся от вас, как только я отойду от дел, и позволят упрятать вас за решетку. Кто готов вложить за вас пятьсот тысяч долларов, Джордж? Где Молинауэр, или Батлер, или кто угодно достанет подобные деньги в такие-то времена? Они этого не сделают. Они не собираются это делать. Если со мной будет покончено, то вы отправитесь следом, а разоблачить вас легче, чем кого-то еще. Они не могут посадить меня, Джордж. Я всего лишь посредник. Я не просил вас обращаться ко мне. Это вы с самого начала обратились ко мне по собственной инициативе. Повторяю, если вы мне не поможете, то от вас избавятся и упрячут за решетку; это неизбежно, как смена дня и ночи. Почему бы вам не занять твердую позицию, Джордж? Почему бы вам не отстоять свое мнение? Вам нужно позаботиться о жене и детях. Вам не станет хуже, чем теперь, если вы ссудите мне еще триста тысяч долларов. Пятьсот тысяч или восемьсот тысяч – какая теперь разница? Все одно и то же, если вас будут судить за это. Но если вы подпишете для меня эту ссуду, то никакого суда не будет. Я не собираюсь разоряться. Эта буря уляжется через неделю или через десять дней, и мы снова будем богатыми людьми. Ради всего святого, Джордж, соберитесь с силами! Где ваш здравый смысл? Будьте разумны!

Он помедлил, ибо на Стинере лица не было, а была сплошная скорбь.

– Я не могу, Фрэнк, – заныл он. – Говорю вам, не могу! Если я это сделаю, они сживут меня со света. Они не отступятся. Вы не знаете этих людей!

В слабости и беспомощности Стинера Каупервуд увидел собственную горькую участь. Что можно сделать с таким человеком? Как укрепить его дух? Невозможно! Он всплеснул руками в бесконечном понимании, презрении и благородном равнодушии и направился к выходу. У двери он обернулся.

– Джордж! – сказал он. – Мне очень жаль. Я жалею вас, а не себя. В конце концов, я найду выход из положения. Но вы, Джордж, вы совершаете величайшую ошибку в своей жизни. Вы обнищаете, вас осудят как преступника, и во всем этом вам придется винить только себя. В нашем финансовом положении не было ни единого изъяна, если бы не случился пожар. Мои дела находятся в полном порядке, не считая падения котировок из-за биржевой паники. Вы сидите здесь, держите в руках целое состояние и позволяете кучке махинаторов и шантажистов, которые знают о моих или ваших делах не больше полевой мыши и не имеют к вам никакого интереса, кроме отъема ваших акций, запугивать вас и отвращать от единственного поступка, который может спасти вашу жизнь. Несчастные триста тысяч долларов, которые я верну через три-четыре недели в четырехкратном или пятикратном размере. Но вы предпочитаете видеть меня банкротом и отправиться в тюрьму. Я не могу этого понять, Джордж. Вы сошли с ума. Вам предстоит сожалеть об этом до конца ваших дней.

Он подождал несколько секунд, втайне надеясь, что эта тирада возымеет хоть какое-то действие. Но увидев, что Стинер по-прежнему остается вялой и беспомощной, ни на что не реагирующей массой, уныло покачал головой и вышел из комнаты.

Впервые в жизни Каупервуд проявил едва заметные признаки слабости или отчаяния. Он всегда считал забавной выдумкой греческий миф о человеке, которого преследовали фурии²⁹, но теперь казалось, что злой рок идет за ним по пятам. Однако, невзирая на прихоти судьбы, он не был намерен сдаваться. Даже в тот момент, когда им овладело тягостное уныние, он вскинул голову, расправил плечи и зашагал так же энергично, как всегда.

В просторной приемной городского казначея он встретил Альберта Стайерса, главного клерка и секретаря Стинера. Они всегда обменивались со Стайерсом дружескими приветствиями и обсуждали разные незначительные сделки, связанные с городским займом, поскольку Стайерс лучше разбирался в финансовых тонкостях и бухгалтерии, чем его патрон.

При виде Стайерса у него внезапно мелькнула мысль о сертификатах городского займа на шестьдесят тысяч долларов, которую он держал в уме перед визитом к Стинеру. Он не поместил их в амортизационный фонд и сейчас не собирался этого делать – вернее, не мог, если только в ближайшее время не удастся собрать значительную сумму, – так как уже использовал сертификаты для погашения других срочных требований и не имел свободных денег, чтобы выкупить их из залога. В данный момент у него не было такого желания. По закону о сделках такого рода с городским казначейством он должен был сразу же депонировать их на городской кредитный счет и лишь после этого получить оплату по распоряжению казначея. Строго говоря, городской казначей по закону не должен был оплачивать такую сделку до тех пор, пока Каупервуд или его агенты не предоставят расписку из банка либо другой организации, где хранились средства амортизационного фонда, подтверждающую, что купленные на бирже сертификаты действительно размещены на депозите. На самом деле Стинер и Каупервуд по сговору давно игнорировали это положение закона. Каупервуд мог покупать сертификаты городского займа для амортизационного фонда, закладывать их где угодно по своему усмотрению и получать оплату из казны без всякой расписки. В конце каждого месяца необходимое количество сертификатов выкупалось из разных источников для восполнения недостачи. Но и эта схема периодически нарушалась, и дефицит не восполнялся, пока он пользовался заемными деньгами в спекулятивных целях. Это было вовсе незаконно, но ни Стинер, ни Каупервуд не волновались по этому поводу.

Препятствием, мешавшим проведению такой сделки, было предписание Стинера воздерживаться сейчас от покупки или продажи сертификатов городского займа, что переводило его отношения с городской казной на строго формальную основу. Он купил эти сертификаты до того, как получил уведомление, но не депонировал их. Сейчас он собирался забрать свой чек. Однако, возможно, старая и удобная система подведения баланса в конце месяца уже не имеет силы. Стайерс может попросить у него расписку в получении депозита. В таком случае он не сможет получить чек на шестьдесят тысяч долларов, поскольку у него не было сертификатов на депозит. Если же Стайерс закроет глаза на нарушение правил, он получит деньги, но вместе с тем появятся основания для его преследования по закону. Если он не успеет разместить сертификаты в нужном месте до банкротства, его могут обвинить в хищении городских средств. Однако он полагал, что даже теперь может избежать банкротства. Если какой-нибудь банк, где размещены его залоговые обязательства, решит смягчить свои условия или даст отсрочку, он не разорится. Будет ли Стинер поднимать шум, если он получит чек таким образом? Обратят ли на это внимание городские чиновники? Может ли окружной прокурор дать ход судебному расследованию по сделке, если Стинер направит жалобу? Едва ли, да и в любом случае из этого ничего не выйдет. Никакой суд присяжных не накажет его, принимая во внимание существующие отношения между ним и Стинером – отношения между поручителем и посредником, который осуществляет поручения. Кроме того, когда он получит деньги, то можно будет поставить сто к одному, что Стинер даже не подумает о них. Сделка будет причислена к разным невыполненным обязательствам, и никто не обратит на нее особого внимания. Вся эта ситуация промелькнула перед его внутренним взором, как вспышка молнии. Нужно рискнуть. Каупервуд остановился перед конторкой главного клерка.

– Альберт, – тихо сказал он. – Сегодня утром я приобрел сертификаты городского займа для амортизационного фонда на шестьдесят тысяч долларов. Не будете ли любезны передать чек на эту сумму моему курьеру завтра утром или выписать его для меня прямо сейчас? Я получил ваше уведомление о запрете на дальнейшие покупки. Сейчас я возвращаюсь в свою контору. Вы можете просто внести в амортизационный фонд восемьсот сертификатов по курсу от семидесяти пяти до восьмидесяти долларов за штуку. Потом я пришлю вам титульный список.

– Разумеется, мистер Каупервуд, разумеется, – с готовностью отозвался Альберт. – Акции летят к черту, не так ли? Надеюсь, вы не сильно пострадали?

– Не так уж сильно, Альберт, – с улыбкой сказал Каупервуд, пока главный клерк выписывал чек. Он гадал, может ли Стинер случайно выйти из кабинета и помешать этому. Это была законная сделка. Он имел право получить чек при условии, что он разместил сертификаты на депозите у попечителя фонда. Он напряженно ждал и наконец, когда чек оказался у него в руке, испустил вздох облегчения. Ну вот, по крайней мере, теперь у него есть шестьдесят тысяч долларов, а вечерняя работа позволит ему собрать еще семьдесят пять тысяч долларов наличными. Завтра он снова посетит Китчена и Уолтера Лейфа, офисы «Джей Кук и К°» и «Эдвард Кларк и К°» – весь длинный перечень людей и контор, которым он задолжал деньги, – и выяснит, что можно сделать. Если бы у него только было время! Если бы он мог получить хотя бы неделю!

Глава 29

Но в этом критическом положении у него как раз не было свободного времени. С семьюдесятью пятью тысячами долларов, полученными в виде ссуды от друзей, и шестьюдесятью тысячами долларов, полученными по чеку от Стайерса, Каупервуд погасил свою задолженность перед Джирардским банком и положил тридцать пять тысяч долларов в домашний сейф. Затем он обратился с последней просьбой к банкирам и финансистам, но они отказались помочь ему. Впрочем, в этот час он не стал жалеть себя. Он посмотрел из окна своего кабинета на маленький двор и вздохнул. Что еще он мог сделать? Он отправил послание отцу, где попросил его прийти на обед. Он послал письмо своему юристу Харперу Стэджеру – они были одного возраста, и он ему очень нравился – и попросил его тоже прийти на обед. Он проработал разные планы отсрочек, обращения к кредиторам и прочее, но, увы, не видел путей спасения от банкротства. Хуже всего было то, что дело о долгах городского казначея вело не только к публичному, но и к политическому скандалу. А обвинение в хищении средств казначейства, если не уголовное, то уж точно моральное, – самая большая опасность, грозившая ему.

С каким удовольствием его конкуренты будут распространять это обвинение! Он даже может встать на ноги, но придется начинать все сначала. Отец тоже пострадает. Скорее всего, он будет вынужден покинуть пост президента в своем банке. Такие мысли одолевали Каупервуда, пока он дожидался посетителей. Вскоре привратник объявил о прибытии Эйлин Батлер и Альберта Стайерса, прибывшего одновременно с ней.

– Пригласите мисс Батлер, – сказал он и встал. – Мистеру Стайерсу предложите немного подождать.

Эйлин вошла стремительно и энергично; как всегда, она была одета с показным щегольством. На ней был уличный костюм из золотисто-коричневой шерсти с темно-красными пуговицами, на ее голове красовалась красно-коричневая шляпка без полей с длинным пером того фасона, который ей очень шел. Шею украшало ожерелье из тройной нити золотых бусин. Ее руки были обтянуты кожаными перчатками, ноги обуты в красивые башмаки. Но в ее глазах отражалось детское горе, которое она безуспешно пыталась скрыть.

– Милый! – воскликнула она и протянула руки. – Что случилось? Позавчера я так много хотела узнать от тебя. Ты не собираешься разоряться, правда? Я слышала, как отец и Оуэн говорили о тебе вчера вечером.

– Что они говорили? – поинтересовался он, обняв ее одной рукой и спокойно глядя в ее беспокойные глаза.

– Знаешь, папа очень сердит на тебя. Он подозревает нас. Кто-то послал ему анонимное письмо. Он попытался выбить из меня правду вчера вечером, но у него ничего не вышло. Я все отрицала. Сегодня с утра я уже дважды приходила сюда, но тебя не было. Я очень боялась, что он может первым встретиться с тобой и ты что-нибудь расскажешь.

– Я, Эйлин?

– Ну, не совсем. Я так не думала. Не знаю, что и думать. Ох, милый, я так беспокоилась! Знаешь, я вообще не спала. Я думала, что я сильнее этого, но мне тревожно за тебя. Понимаешь, он усадил меня напротив окна в своем кабинете, чтобы лучше видеть мое лицо, а потом показал мне письмо. В первые мгновения я была так потрясена, что почти не помню, о чем я говорила и как выглядела.

– Что ты сказала?

– Я сказала: «Какой позор! Это неправда!» Но мой тон был неубедительным; сердце стучало, как молот. Я боялась, что он может о чем-то догадаться по выражению моего лица. Я с трудом переводила дух.

– Твой отец – умный человек, – заметил Каупервуд. – Он кое-что знает о жизни. Теперь ты видишь, в какое трудное положение мы попали. Впрочем, хорошо, что он решил показать тебе письмо, а не стал тайком следить за домом. Сейчас он ничего не может доказать. Но он знает. Тебе не удалось обмануть его.

– Откуда тебе известно, что он знает?

– Вчера я встретился с ним.

– Он говорил с тобой об этом?

– Нет, но я видел его лицо. Он просто смотрел на меня.

– Милый! Мне так жаль его!

– Знаю, что ты его жалеешь. Я тоже, но теперь ничего нельзя поделать. Нам следовало подумать об этом с самого начала.

– Но я так люблю тебя. Ох, дорогой, теперь он никогда не простит меня. Он тоже любит меня. Я ни в чем не признаюсь. О господи!

Она уперлась ладонями ему в грудь и безутешно посмотрела на него. Ее веки и губы дрожали. Она жалела своего отца, себя и Каупервуда. Через нее он ощущал силу родительской любви Батлера, ярость и опасность его гнева. Он видел, как много нитей его жизни сходится в одно целое, приближаясь к драматическому завершению.

– Не унывай, – отозвался он. – Все равно ничего не поделаешь. Где моя сильная, решительная Эйлин? Разве ты не собиралась быть храброй? Сейчас мне нужно, чтобы ты была такой.

– Правда?

– Да.

– У тебя неприятности?

– Думаю, дорогая, что мне предстоит банкротство.

– О, нет!

– Да, милая. Я нахожусь в конце пути и сейчас не вижу иного выхода. Недавно я послал за моим отцом и юристом. Ты не должна оставаться здесь, любимая. Твой отец может прийти в любую минуту. Нам нужно где-то встретиться завтра, скажем, завтра днем. Ты помнишь Индиан-Рок на Уиссахиконе?

– Да.

– Сможешь быть там в четыре часа дня?

– Да.

– Смотри, чтобы никто не проследил за тобой. Если я не появлюсь до половины пятого, не жди меня. Это будет значить, что я заподозрил слежку. Но если мы все хорошо устроим, то этого не случится. А теперь тебе надо бежать, дорогая. Мы больше не можем пользоваться домом на Десятой улице; я присмотрю какое-нибудь другое место.

– Ох, милый, мне так жаль!

– Разве ты не собиралась быть сильной и храброй? Мне нужно видеть тебя такой.

Впервые за все время отношений с ней он испытывал легкую грусть.

– Да, да, дорогой, – ответила она и крепко обняла его. – Ты можешь полагаться на меня! Ох, Фрэнк, я так люблю тебя! И мне так жаль. Надеюсь, ты не разоришься, но для нас с тобой это не имеет значения, правда, милый? Мы все равно будем любить друг друга. Я сделаю для тебя все что угодно! Все, что ты скажешь. Ты можешь мне доверять: они ничего не узнают от меня.

Она смотрела на его неподвижное, бледное лицо, и ее сердце внезапно преисполнилось твердой решимости бороться за него. Ее любовь была незаконной и постыдной, но это была отважная любовь изгоя, отвергнутого обществом.

– Я люблю, люблю тебя! Я люблю тебя, Фрэнк! – восклицала она. Он освободился из ее рук.

– Беги, дорогая. Встретимся завтра, в четыре часа. Не подведи меня и ни с кем не говори об этом. Что бы ты ни делала, ни в чем не признавайся.

– Не буду.

– И не беспокойся за меня. Со мной все будет в порядке.

Он едва успел поправить галстук и принять беспечную позу у окна, когда в кабинет торопливо вошел секретарь Стинера, бледный, взволнованный и явно расстроенный.

– Мистер Каупервуд! Помните тот чек, который я выписал вам вчера вечером? Мистер Стинер говорит, что это незаконно; я не должен был этого делать, и теперь он хочет привлечь меня к ответственности. Он говорит, что меня могут арестовать за соучастие в преступлении, что он уволит меня и отправит в тюрьму, если я не верну эти деньги. Ох, мистер Каупервуд, я еще так молод! Я только начал свою карьеру. Мне нужно содержать жену и маленького сына. Вы же не позволите ему так поступить со мной? Вы вернете мне этот чек, правда? Я не могу вернуться обратно без чека. Стинер говорит, что вы скоро разоритесь, что вы знали об этом и не имели никакого права требовать этот чек.

Каупервуд с интересом смотрел на него. Он был удивлен разнообразием и характером вестников грядущей катастрофы. Неприятности следуют одна за другой в быстрой последовательности. Стинер не имел права обвинять своего помощника. Сделка не была незаконной. Похоже, городской казначей окончательно потерял голову. Да, Каупервуд получил распоряжение больше не продавать и не покупать сертификаты городского займа, но это произошло уже после утренней покупки. Стинер стращал своего бедного подчиненного, – более достойного человека, чем он сам, – чтобы вернуть чек на шестьдесят тысяч долларов. Что за мелочный слизняк! Как кто-то справедливо заметил, невозможно измерить, до какой низости может опуститься уязвленная глупость.

– Возвращайтесь к мистеру Стинеру, Альберт, и передайте ему, что это невозможно. Сертификаты были приобретены до того, как пришло распоряжение из казначейства, и биржевые записи могут подтвердить это. В сделке не было ничего незаконного. Я имел право получить этот чек либо истребовать его в судебном порядке. Ваш начальник потерял разум, и я пока что не обанкротился. Вам не угрожает никакое судебное преследование; в противном случае я помогу защитить вас. Я не могу отдать вам чек, потому что его у меня нет, а если бы и был, то я бы не отдал. Тогда я позволил бы дураку одурачить себя. Мне правда жаль, но я ничего не могу сделать для вас.

– Ох, мистер Каупервуд! – В глазах Стинера стояли слезы. – Он уволит меня! Он конфискует мои залоги! Я окажусь на улице, а кроме моей зарплаты у меня нет почти ничего!

Он заламывал руки, но Каупервуд грустно покачал головой.

– Все не так плохо, как вы думаете, Альберт. Он не сделает того, о чем говорит. Он просто не может этого сделать: это несправедливо и незаконно. Вы можете подать на него в суд и вернуть вашу зарплату. Я помогу вам, насколько это будет в моих силах. Но я не могу отдать вам чек на шестьдесят тысяч долларов, поскольку у меня его нет. Я при всем желании не смог бы этого сделать. Мне уплатили за ценные бумаги, которые я выкупил на бирже. Сейчас их здесь нет. Они в амортизационном фонде… или скоро будут там.

Он мгновенно пожалел о последних словах. Это была оговорка, одна из немногих, которые он когда-либо делал, слетевшая с языка под давлением обстоятельств. Стайерс продолжал умолять, но все было бесполезно. Наконец он ушел – полный страха, совершенно подавленный. В его глазах блестели слезы. Каупервуду было очень жаль клерка, но тут объявили о прибытии его отца.

Каупервуд-старший выглядел уставшим. Они с Фрэнком долго беседовали вчера вечером, разговор затянулся чуть ли не до утра, но ничем не закончился.

– Здравствуй, отец! – жизнерадостно воскликнул Каупервуд, заметив отцовское уныние. Он понимал, что в пепле отчаяния едва ли найдется уголек надежды, но было бессмысленно признаваться в этом.

– Как дела? – произнес отец, печально глядя на него.

– Погода ненастная, не так ли? Я решил собрать моих кредиторов и попросить отсрочку. Мне ничего больше не остается. Я не могу реализовать никакие активы в достаточной степени, чтобы об этом стоило говорить. Мне казалось, что Стинер может помочь, но он не стал этого делать. Его главный бухгалтер только что ушел от меня.

– Чего он хотел? – спросил Генри Каупервуд.

– Он хотел, чтобы я вернул чек на шестьдесят тысяч долларов, который он выписал мне за бумаги городского займа, купленные вчера утром.

Фрэнк не стал объяснять, что заложил сертификаты, за покупку которых он получил этот чек, а потом воспользовался чеком и расплатился с Джирардским банком, после чего у него еще осталось тридцать пять тысяч долларов наличными.

– Ничего себе! – воскликнул старик. – От него следовало ожидать больше здравого смысла. Это же совершенно законная сделка. Когда он известил тебя о запрещении покупать облигации городского займа?

– Вчера после полудня.

– Он сошел с ума, – лаконично заметил Каупервуд-старший.

– Мне известно, что за ним стоят Симпсон, Молинауэр и Батлер. Они хотят получить мои трамвайные линии. Ну так вот: они их не получат. Они могут заполучить их только через опеку в случае моей несостоятельности, и то лишь после того, как уляжется паника. Наши кредиторы имеют первоочередное право выкупа. Если они захотят купить эти акции, то купят их. Если бы не ссуда из казначейства на пятьсот тысяч долларов, то я бы и не подумал об этом. Мои кредиторы были бы только рады поддержать меня. Но если поднимется шумиха… Да еще эти выборы! Я заложил сертификаты городского займа лишь потому, что не хотел портить отношения с Дэвисоном и Джирардским банком. Я надеялся, что мне удастся собрать достаточно денег, чтобы выкупить их, хотя они должны находиться в амортизационном фонде.

Старый Каупервуд сразу же уловил суть дела и болезненно поморщился.

– У тебя могут быть неприятности, Фрэнк.

– Это технический вопрос, – отозвался сын. – Ведь у меня могло быть намерение выкупить их. Фактически я сделаю это, если успею до трех часов дня. Раньше у меня было восемь-десять дней, прежде чем депонировать их. А в такой шторм я имею право разыгрывать свою партию для собственной выгоды.

Старик снова потер подбородок. Он был сильно встревожен этим обстоятельством, но не видел выхода из положения. Его собственные ресурсы тоже подходили к концу. Он пощипал бакенбарды на левой щеке и посмотрел в окно на небольшой зеленый двор. Финансовые отношения городского казначейства с другими брокерами еще до Фрэнка были очень вольными. Все банкиры знали об этом. Вероятно, в данном случае можно опираться на прецедентное право, но трудно было утверждать с уверенностью. Так или иначе, это было опасно. И неправильно. Если бы Фрэнк мог выкупить бумаги и разместить их на депозите, было бы гораздо лучше.

– На твоем месте я бы постарался забрать их, – сказал он.

– Я так и сделаю, если смогу.

– Сколько у тебя осталось денег?

– В общем двадцать тысяч. Но если я придержу платежи, у меня появится еще немного свободных денег.

– Надеюсь, у меня есть восемь-десять тысяч или будет к вечеру.

Он размышлял о том, кто мог бы предоставить ему вторую закладную под дом и имущество.

Каупервуд молча смотрел на него. Он больше ничего не мог сказать отцу.

– Я собираюсь еще раз обратиться к Стинеру после твоего ухода, – добавил он. – Я отправлюсь туда вместе с Харпером Стэджером, когда он придет. Если Стинер не изменит свое мнение, я разошлю уведомления своим кредиторам и секретарю биржи. Только не переживай, что бы ни случилось. Знаю, ты будешь держаться. Я собираюсь нырнуть с головой в омут, и если бы у Стинера осталось немного ума… – Он помедлил. – Но какой смысл разговаривать с проклятым идиотом?

Он повернулся к окну, думая о том, как легко было бы договориться с Батлером, если бы не анонимное письмо, изобличавшее Эйлин в связи с ним. Иначе Батлер в таких чрезвычайных обстоятельствах пришел бы ему на помощь. Его отец встал, собираясь уйти. Отчаяние сковывало его движения, как будто он страдал от простуды.

– Ну, ладно, – устало промолвил он.

Каупервуд всей душой сочувствовал ему. Какой позор! Его отец! Его охватила глубокая печаль, но уже в следующий момент он преодолел это чувство и снова стал собранным и энергичным. Когда старик ушел, известили о прибытии Харпера Стэджера. Они обменялись рукопожатием и отправились в офис Стинера. Но Стинер замкнулся в себе, как запечатанный кувшин, и никакие усилия не могли распечатать его. В конце концов они ушли, так ничего и не добившись.

– Пожалуй, Фрэнк, я не стал бы особенно беспокоиться, – сказал Стэджер. – С юридической точки зрения мы можем подвесить это дело до выборов и даже потом, пока не уляжется шумиха. Тогда вы сможете собрать своих людей и втолковать им, что к чему. Они не захотят поступиться хорошими активами, даже если Стинер отправится в тюрьму.

Стэджер еще не знал о сертификатах городского займа на шестьдесят тысяч долларов, которые находились в залоге. Он также не знал об Эйлин Батлер и безудержной ярости ее отца.

Глава 30

В бурном потоке событий было еще одно, о котором Каупервуд пока что не догадывался. В тот же день, когда Эдвард Батлер получил анонимное сообщение о преступной связи его дочери, еще одно письмо, почти такого же содержания, пришло в адрес миссис Фрэнк Алджернон Каупервуд. Правда, на этот раз имя Эйлин Батлер по какой-то причине упомянуто не было.

«Возможно, вы не знаете что ваш муж спутался с другой женщиной. Ежели не верите присмотрите за домом 931 на Десятой улице».

Миссис Каупервуд находилась в оранжерее и поливала растения, когда горничная принесла ей это письмо в понедельник утром. Она пребывала в безмятежном расположении духа, так как не подозревала о причине долгих ночных совещаний. Финансовые бури иногда беспокоили Фрэнка, но не причиняли ему заметного вреда.

– Положи его на стол в библиотеке, Энни. Я потом прочитаю.

Она решила, что это приглашение на какое-нибудь светское мероприятие.

Через некоторое время (миссис Каупервуд никуда не торопилась) она поставила лейку и направилась в библиотеку. Письмо лежало на краю отделанного зеленой кожей стола. Она с любопытством взглянула конверт дешевой бумаги и открыла его. Ее лицо немного побледнело, а рука слегка задрожала, пока она читала. Ее сердце не ведало страстной любви, поэтому ей были незнакомы настоящие муки страсти. Сначала она была оскорблена, обижена, даже разозлена, напугана, но ее дух вовсе не был сломлен. Тринадцать лет жизни с Фрэнком Каупервудом научили ее многим вещам. Она знала, что он самолюбив, эгоистичен и уже далеко не так увлечен ею, как раньше. Первоначальный страх, который она испытывала из-за разницы в возрасте, исчез со временем. Фрэнк уже не любил ее так сильно, как раньше; она чувствовала это. «Ну и что? – иногда спрашивала она себя. – А кто смог бы» Дела отнимали у него почти все свободное время.

Финансы были его страстью. Но что теперь? Означает ли это конец ее царствования? Собирается ли он бросить ее? Куда она отправится, что будет делать? Разумеется, она не была беспомощной, так как располагала деньгами, которыми он распоряжался в ее интересах. Кто эта другая женщина? Молодая, красивая, имеющая положение в обществе? Может быть, это… Она вдруг остановилась. Возможно ли это? Неужели, – у нее перехватило дыхание, – это Эйлин Батлер?

Она замерла, глядя на письмо, поскольку никак не могла собраться с мыслями. Несмотря на их осторожность, она часто замечала, как дружелюбно Эйлин относится к ее мужу и какое внимание он проявляет к ней. Она ему нравилась, и он не упускал ни одной возможности заступиться за нее. Лилиан иногда думала об удивительном сходстве их характеров. Ему вообще нравились молодые люди. Но разумеется, он был женат, а Эйлин находилась неизмеримо ниже его по социальному положению; кроме того, у него были дети. Его деловой и общественный статус казался таким прочным и незыблемым, что этим не следовало пренебрегать. И все же она колебалась. Если женщине исполнилось сорок лет, если она имеет двоих детей, легкие морщины и подозревает, что ее любят не так сильно, как раньше, может ли это служить причиной для важного решения в таких обстоятельствах? Где она будет жить, если оставит его? Что подумают люди? Как быть с детьми? Сможет ли она доказать эту связь? Удастся ли ей застигнуть его в компрометирующей ситуации? Хочет ли она этого?

Теперь она понимала, что не любит его так, как некоторые женщины любят своих мужей. Она не сходила с ума по нему. В определенном смысле все эти годы она воспринимала его как нечто должное. Она полагала, что он достаточно любит ее, чтобы не изменять. По крайней мере, она воображала, что он настолько занят более серьезными вещами, что никакие мелочные связи, вроде указанных в письме, не могут нарушить его душевный покой или отвлечь от продолжения удачной карьеры. Очевидно, это оказалось неправдой. Но что ей делать? Что сказать? Как ей следует действовать? Ее далеко не блестящий ум был небольшим подспорьем в такой критической ситуации. Она плохо представляла, как строить планы на будущее или бороться за свои интересы.

Заурядный ум в лучшем случае способен на мелкие планы. Он похож на устрицу, или, вернее сказать, на двустворчатого моллюска. Его узкий сифон мыслительных процессов вынужден процеживать бескрайний океан фактов и обстоятельств, но он улавливает так мало полезного и работает так слабо, что основная масса причин и следствий остается непотревоженной. Никакие жизненные премудрости не доходят до восприятия. Все жизненные бури остаются незамеченными, не считая случайных столкновений. Когда грубый и недвусмысленный намек, каким было это письмо, неожиданно всплывает посреди мирного течения жизни, начинается большое волнение и смятение жизненных процессов. Сифон не работает как следует. Он вибрирует от страха и расстройства. Шестеренки его механизма скрежещут от попавшего в него песка – и жизнь, как это часто бывает, либо идет по кривой дорожке, либо прекращается.

Миссис Каупервуд обладала заурядным умом. Она ничего не знала о настоящей жизни, и жизнь ничему не научила ее. В солоноватых водах ее мыслительных процессов бурные реакции были невозможны. Она не была живой в таком же смысле, как Эйлин Батлер, но считала себя вполне живой. Но это была иллюзия. Она была очаровательной, если вы любите безмятежность. Она не была обаятельной, блестящей или властной женщиной. Фрэнку Каупервуду с самого начала следовало спросить себя, почему он хочет жениться на ней. Он и сейчас не делал этого, так как не считал разумным рассуждать о прошлых ошибках или неудачах. По его мнению, такие сожаления были бесплодными. Он смотрел в будущее, его мысли были обращены в будущее.

Но миссис Каупервуд по-своему была глубоко расстроена и ходила по дому, размышляя и чувствуя себя несчастной. Поскольку в письме предлагалось «убедиться самой», она решила выждать. Нужно обдумать, как проследить за домом. Фрэнк ничего не должен знать. Если это окажется Эйлин Батлер – хотя нет, этого не может быть, – то она все расскажет ее родителям. Впрочем, она не хотела подставлять себя под удар. Она решила как можно лучше скрыть свои чувства за обедом, но Каупервуд так и не пришел. Он так был занят переговорами с разными людьми, так долго совещался с отцом и другими, что она почти не видела его ни вечером в понедельник, ни на следующий день, ни еще несколько дней.

Во вторник в половине третьего он назначил встречу со своими кредиторами, а в половине шестого решил передать дела ликвидационной комиссии. Тем не менее, когда он стоял перед группой кредиторов – в его офисе собралось не менее тридцати человек, – он не чувствовал, что его жизнь лежит в руинах. У него были временные финансовые трудности. Конечно, дела выглядели хуже некуда. Сделка с городской казной уже стала темой для пересудов. Оставленные в залоге сертификаты городского займа обещали очередной скандал, если Стинер решит дать ход этому делу. И все же он не считал себя полным банкротом.

– Джентльмены, – произнес он после вступительной речи с объяснениями, такими же прямыми, откровенными и убедительными, как раньше, – теперь вы понимаете, как обстоят дела. Эти ценные бумаги стоят ровно столько, сколько и раньше. Собственность, которая стоит за ними, осталась неизменной. Если вы дадите мне пятнадцать или двадцать дней, я уверен, что смогу поправить свои дела. Я едва ли не единственный человек, который может это сделать, так как все знаю об этом. Рынок должен восстановиться. Дела будут идти лучше, чем раньше. Мне нужно лишь немного времени. Это единственный важный фактор в данной ситуации. Я хочу знать, можете ли вы предоставить мне отсрочку на пятнадцать-двадцать дней или на один месяц, если это возможно. Это все, чего я хочу.

Он отступил в сторону и ушел в свой кабинет из общей залы с опущенными шторами, чтобы дать своим кредиторам возможность посовещаться наедине и принять окончательное решение. На этом совещании были его друзья, которые выступали за него. Он ждал час, два часа, почти три часа, пока они спорили. Наконец Уолтер Лейф, судья Китчен, Эйвери Стоун из «Джей Кук и К°» и еще несколько человек пришли к нему. Их выбрали для объявления вердикта.

– Сегодня больше ничего нельзя сделать, Фрэнк, – тихо сообщил Уолтер Лейф. – Большинство высказывает желание изучить твою бухгалтерскую отчетность. Есть некое опасение в связи с твоими запутанными отношениями с городским казначеем, о которых ты упоминал. Они полагают, что тебе лучше объявить о временной неплатежеспособности, а потом, возможно, тебе и помогут, если ты сможешь возобновить операции.

– Прошу прощения, джентльмены, – отозвался Каупервуд, ничуть не расстроенный этой новостью. – Лучше я разорюсь, чем объявлю себя банкротом хотя бы на час, поскольку мне известно, что это значит. Вы обнаружите, что мои активы значительно превосходят мои обязательства, если оценить акции по нормальной рыночной стоимости, но все это ни к чему, если я закроюсь. Публика не поверит мне. Я должен продолжать работу.

– Извини, старина Фрэнк, – сказал Лейф, дружески сжав его локоть. – Если бы дело касалось лично меня, ты имел бы сколько угодно времени. Но тут толпа старых идиотов, которые не хотят слышать голос разума. Они охвачены паникой. Думаю, их тоже крепко приложило, так что ты едва ли можешь винить их. С тобой все будет в порядке, хотя мне хотелось бы, чтобы ты не закрывал лавочку. Так или иначе мы ничего не можем поделать с ними. Черт побери, старик, я и правда не верю, что ты можешь обанкротиться. Через десять дней эти акции поднимутся до нормального уровня.

Судья Китчен тоже выразил соболезнования, но что толку от этого? Его принуждали к банкротству. Опытный бухгалтер должен был прийти и проверить его расчетные книги. Батлер мог распространить слухи о его связи с городским казначейством. Стинер мог подать жалобу на его последнюю сделку с сертификатами городского займа. Полдюжины друзей Каупервуда, готовых помочь ему, оставались с ним до четырех утра, и все-таки ему пришлось объявить о приостановке операций. Когда он делал это, то понимал, что потерпел тяжелый удар, если не полное поражение в своей гонке за славой и богатством.

Оставшись наконец наедине с самим собой в спальне, он посмотрел на себя в зеркало. Он подумал, что выглядит бледным и усталым, но оставался сильным и собранным. «Ха! – сказал он себе. – Я еще молод и рано или поздно выберусь из этой заварушки. Обязательно выберусь. Я найду какой-нибудь выход».

Он устало вздохнул и начал раздеваться. Он опустился на кровать и, как ни странно, учитывая неприятности, обступившие его со всех сторон, через короткое время уснул. Он мог это сделать – заснуть и мирно похрапывать, – в то время как его отец безутешно расхаживал в своей комнате. Для пожилого человека впереди был сплошной мрак и будущее выглядело безнадежным. У его сына еще оставалась надежда.

Лилиан Каупервуд ворочалась и металась в своей постели перед лицом этой новой беды. Из новостей, полученных от его отца, самого Фрэнка, Анны и свекрови, ей вдруг стало ясно, что Фрэнк близок к банкротству или уже обанкротился, – было почти невозможно сказать, что случилось. Фрэнк был слишком занят для объяснений. Кажется, все началось из-за пожара в Чикаго. Никто еще не упоминал о городском казначействе. Фрэнк попал в ловушку и боролся за жизнь.

В этот критический момент она на время забыла о письме, сообщавшем о его измене; вернее, перестала думать о нем. Она была потрясена, испугана, ошеломлена и сбита с толку. Ее маленький, благолепный, прекрасный мир слетел со своей оси. Великолепный, богато украшенный корабль их фортуны болтался по волнам без руля и ветрил. Она чувствовала, что должна оставаться в постели и постараться заснуть, но ее глаза были широко распахнуты, а мысли причиняли боль. Еще несколько часов назад Фрэнк настаивал, что ей не о чем беспокоиться и что она не должна ничего предпринимать; она ушла от него, задаваясь доселе неведомым вопросом, в чем состоит ее долг и как лучше исполнить его. Традиция подсказывала ей держаться рядом с мужем, и она решила это сделать. Так диктовали религия и общественные нравы. У них были дети, которые не должны пострадать. Фрэнка нужно вернуть, если это еще возможно. Он это переживет. Но какой тяжкий удар!

Глава 31

Известие о временном закрытии банкирского дома «Фрэнк А. Каупервуд и К°» вызвало большой переполох на фондовой бирже и во всей Филадельфии. Оно было совершенно неожиданным, а его масштаб оказался огромным. Общая задолженность составляла миллион двести пятьдесят тысяч долларов, а активы из-за существенного падения стоимости акций едва достигали семисот пятидесяти тысяч долларов. Была проведена тщательная проверка бухгалтерского баланса, прежде чем цифры были преданы огласке; когда это случилось, акции упали еще на три пункта, а в газетах на следующий день появились скандальные заголовки. Каупервуд не собирался объявлять себя полным банкротом; он хотел временно прекратить платежи, а затем, по возможности, надавить на кредиторов и возобновить операции. Но возникли две преграды: дело о пятистах тысячах долларов, взятых из городской казны под смехотворно низкий процент, ясно показывало, как на самом деле велись дела, и вопрос о чеке на шестьдесят тысяч долларов. Коммерческое чутье подсказывало ему способы ассигнования его активов в пользу наиболее крупных кредиторов, которые впоследствии будут поддерживать возобновление его деятельности; это нужно было сделать как можно скорее. Харпер Стэджер уже составил список предпочтительных кредиторов, в который включил «Джей Кук и К°», «Эдвард Кларк и К°», «Дрексель и К°» и других. Каупервуд понимал, что хотя недовольные мелкие акционеры подадут судебные иски и потребуют пересмотра преимущественных прав или банкротства, явное предпочтение наиболее влиятельных сторонников будет иметь важное значение. Им это понравится, что может оказаться полезным для него, когда все успокоится. Кроме того, многочисленные судебные иски были превосходным способом потянуть время и дождаться, пока рынок не восстановится вместе со здравым смыслом. А судиться нужно будет со многими. Даже Харпер Стэджер саркастически улыбался, когда они оценивали свои перспективы, хотя во времена финансового хаоса редко кто улыбался.

– Фрэнк, ты просто чудо, – сказал он. – Скоро здесь возникнет такая паутина исков, которую никто не сможет порвать. Все будут судиться друг с другом.

Каупервуд улыбнулся в ответ.

– Мне нужно лишь немного времени, только и всего, – сказал он. Впервые он был немного удручен; то дело, которому он посвятил годы усердного труда и умственных затрат, завершилось.

Больше всего его беспокоили не пятьсот тысяч долларов, которые он задолжал городской казне, хотя он понимал, это взбудоражит общественную и политическую жизнь города, когда новость просочится наружу; это была законная или, по крайней мере, почти законная сделка. Нет, его беспокоили сертификаты городского займа на шестьдесят тысяч долларов, которые он не смог вернуть в амортизационный фонд и теперь уже не смог бы это сделать, даже если бы деньги упали к нему с неба. Их отсутствие было самой серьезной проблемой, и он много думал о сложившейся ситуации. Он решил, что может обратиться к Молинауэру или Симпсону либо сразу к обоим – он не был знаком с ними, но после разрыва с Батлером только они могли помочь ему, – и заверить их, что сейчас он не может вернуть в казну пятьсот тысяч долларов, но если против него не будет возбуждено дело, он дает слово спустя время вернуть все до последнего доллара. Если они откажутся и ему будет предъявлено обвинение, пусть они дожидаются, пока он не «будет готов», – чего, по всей вероятности, не произойдет никогда. На самом деле было не ясно, каким образом даже они могли бы предотвратить его судебное преследование. В его бухгалтерских книгах деньги числились как долг перед казначейством, а в книгах казначейства – как ссуда на его имя. Кроме того, существовала местная общественная организация под названием Гражданская ассоциация муниципальных реформ, которая время от времени проводила расследования в связи с публичными скандалами. Его растрата, несомненно, дойдет до сведения этого уважаемого учреждения, и будет проведено открытое расследование. Отдельные люди уже знали об этом, к примеру, его кредиторы, которые сейчас изучали его балансовые отчеты.

Вопрос встречи с Молинауэром, Симпсоном или обоими так или иначе имел важное значение, но перед этим Каупервуд решил посоветоваться с Харпером Стэджером. Поэтому через несколько дней после закрытия своего банка он послал за Стэджером и все ему рассказал о последней сделке, хотя и не дал понять, что он не собирался возвращать сертификаты в амортизационный фонд до того, как поправит свои дела.

Харпер Стэджер был высоким, подтянутым и довольно элегантным мужчиной с мягким голосом и безупречными манерами, чья походка напоминала крадущегося кота, почуявшего близость собаки. Он имел худощавое удлиненное лицо того типа, который привлекает женщин. У него были голубые глаза и каштановые волосы с рыжеватым оттенком. Его ровный, пристальный взгляд иногда был устремлен на собеседника поверх худой, изящной руки, которой он задумчиво касался своего подбородка. Он был крайне жесток, но не агрессивен и равнодушен, поскольку ни во что не верил. Он не был беден и даже родился в зажиточной семье. Он обладал врожденной чуткостью и созидательным складом ума, но почти единственным стимулом к работе для него было достижение известности и богатства. Каупервуд представлял для него прекрасную возможность добиться того и другого. Кроме того, он был замечательным собеседником. Из всех своих клиентов Стэджер больше всего восхищался Каупервудом.

– Пускай они подадут иск против тебя, – сказал он после того, как его блестящий ум мгновенно оценил юридические аспекты ситуации. – Я не вижу здесь чего-то более серьезного, чем формальное обвинение. Если дело дойдет до суда – хотя не думаю, что это случится, – обвинение может быть основано на присвоении чужой собственности или растрате. В данном случае средства были переданы тебе на ответственное хранение. Единственным выходом будет клятвенное заверение, что ты получил этот чек с ведома Стинера и при его согласии. Тогда это будет выглядеть лишь как формальное обвинение в безответственности с твоей стороны, и я не верю, что любой суд может приговорить тебя с учетом свидетельств, как были выстроены ваши отношения. Тем не менее так может случиться; никогда нельзя угадать, какое решение вынесет суд присяжных. Как мне представляется, все будет зависеть от того, кому будут более склонны поверить присяжные – тебе или Стинеру, и от того, насколько городские воротилы захотят сделать Стинера козлом отпущения. Все дело в предстоящих выборах. Если бы кризис случился в любое другое время…

Каупервуд жестом прервал его речь. Он уже все знал об этом.

– Сомневаюсь, что все будет зависеть от того, какое решение примут политические круги, – сказал он. – Ситуация слишком сложная, и ее будет трудно замять. Что будет, то и будет.

Они сидели в кабинете Каупервуда на втором этаже его особняка.

– Я хочу знать, Харпер, какие юридические последствия мне грозят, если, как ты выразился, против меня выдвинут обвинение в незаконном присвоении имущества и признают виновным, – продолжал он. – Каков максимальный срок заключения в данном случае?

Стэджер немного подумал, потирая подбородок длинными пальцами.

– Давай посмотрим, – сказал он. – Это серьезный вопрос, не так ли? По закону полагается от одного до пяти лет, но в случае растраты средний срок колеблется от одного до трех лет. Разумеется, в данном случае…

– Мне все известно об этом, – раздраженно перебил Каупервуд. – Мой случай не слишком отличается от остальных, и ты это знаешь. Растрата есть растрата, если так захотят местные политиканы.

Он глубоко задумался, а Стэджер встал и стал небрежно расхаживать по комнате. Он тоже размышлял.

– И я могу отправиться в тюрьму в любое время судебного разбирательства еще до того, как будет вынесено окончательное решение в высших инстанциях? – угрюмо спросил Каупервуд через некоторое время.

– Да, во всех судебных процедурах такого рода есть одно обстоятельство, – осторожно ответил Стэджер, который теперь теребил мочку уха и старался выражаться как можно деликатнее. – Ты можешь избегать тюремного приговора на всех ранних этапах слушаний такого дела, но когда тебя признают виновным и выносят промежуточный приговор, чертовски трудно что-либо поделать. Фактически тогда ты обязан отправиться в тюрьму на пять-шесть дней, пока не будет подано ходатайство о пересмотре дела и получено свидетельство обоснованного сомнения в приговоре³⁰. Обычно это требует примерно столько же времени.

Молодой банкир выпрямился, глядя в окно.

– Все довольно сложно, не так ли? – заметил Стэджер.

– Да, я бы так сказал, – отозвался Фрэнк и тихо добавил: – Тюрьма! Пять дней в тюрьме!

Что ни говори, это будет жуткая оплеуха. Пять дней до подачи ходатайства и получения свидетельства, если оно вообще будет получено! Сесть за решетку? Он должен избежать этого! Его коммерческая репутация не переживет такого позора.

Глава 32

Необходимость в последнем совещании между Батлером, Молинауэром и Симпсоном стремительно нарастала, так как ситуация ухудшалась с каждым часом. Третья улица полнилась слухами о том, что, помимо невозможности возместить крупные убытки, понесенные в результате еще не улегшейся паники на фондовом рынке после пожара в Чикаго, Каупервуд и Стинер, либо Стинер при соучастии Каупервуда пробили в городской казне дыру размером в пятьсот тысяч долларов. Вопрос заключался в том, как замять это дело, так как до выборов оставалось еще несколько недель. Банкиры и брокеры обменивались друг с другом странными слухами о чеке, полученном в городском казначействе без согласия Стинера уже после того, как Каупервуд осознал свое грядущее банкротство. Существовала опасность, что это дойдет до сведения очень неудобной политической организации, известной как Гражданская ассоциация муниципальных реформ, президентом которой был известный сталелитейщик и человек кристальной честности и нравственности, некий Скелтон К. Уит. Этот Уит годами следовал по пятам городской администрации, где преобладали республиканцы, тщетно пытаясь пресечь творившееся там беззаконие. Он был серьезным и суровым человеком, одним из тех лицемерных праведников, которые смотрят на жизнь через призму гражданского долга и, нечувствительные к любым плотским страстям или увлечениям, доходят до крайностей в своей поддержке десяти заповедей в том виде, как они это понимают.

Ассоциация была сформирована для борьбы со злоупотреблениями в налоговом департаменте и с тех пор перед каждыми очередными выборами старалась подтвердить свою полезность в газетных публикациях или несмелым «исправлением» какого-нибудь мелкого чиновника, которое обычно завершалось вдали от всеобщих глаз за кулисами высших политических кругов в лице Батлера, Симпсона и Молинауэра. Сейчас ей не хватало необходимого топлива и боеприпасов, но обвинение в преступной связи Каупервуда с городским казначейством, по мнению некоторых политиков и банкиров, могло снабдить ее долгожданной дубиной для праведного гнева.

Однако решающая встреча между влиятельными политическими силами произошла через пять дней после объявления о его неплатежеспособности в доме сенатора Симпсона, находившемся на Риттенхаус-сквер – центральном районе потомственных богачей Филадельфии. Симпсон, из квакерской семьи, обладал отменным художественным вкусом и огромным влиянием, которым он пользовался для построения своей политической карьеры. Он мог быть необыкновенно щедрым, если за деньги можно было получить могущественных союзников и полезных приверженцев, и раздавал должности мировых судей, председателей фондов, ревизоров, делал политические и административные назначения тем, кто преданно и беспрекословно ему подчинялся. Он был более могущественным, чем Батлер и Молинауэр, ибо представлял интересы штата и государства в целом. Когда политические власти, которые пытались склонить результат общенациональных выборов в ту или иную сторону, интересовались мнением штата Пенсильвания, и Республиканской партии в частности, они обращались к сенатору Симпсону. Он досконально знал обо всем, что творится в его вотчине. Симпсон уже давно перестал быть провинциальным политиком и в масштабах политики государственной представлял собой влиятельную фигуру в сенате США в Вашингтоне, где его голос во всех официальных и финансовых вопросах обладал немалым весом.

Его четырехэтажный дом в венецианском стиле имел разнообразные следы этого увлечения: и окна с цветочным орнаментом, и дверь со стрельчатой аркой, и медальоны цветного мрамора, вделанные в стены, – сенатор был большим почитателем венецианских красот. Он часто бывал в Венеции, Риме и Афинах, привозил оттуда произведения искусства и старинные статуэтки. К примеру, ему нравились суровые скульптурные бюсты римских императоров и фрагменты статуй богов и богинь – красноречивые свидетельства высоких устремлений античной культуры. В мезонине дома находилось одно из его главных сокровищ – украшенная цветочной резьбой стела с остроконечным верхом, увенчанная козлиной головой Пана, и лепные осколки прекрасной нагой нимфы – только ножки, обломанные у лодыжек. Основание стелы у ног нимфы было покрыто резными бычьими черепами, переплетенными ветвями роз. В приемной стояли копии статуй Нерона, Калигулы и других римских императоров, а вдоль лестниц шли барельефы нимф и жрецов, подгонявших жертвенных животных к алтарям. Где-то в доме стояли часы, отбивавшие каждую четверть часа непривычным благозвучным жалостливым звоном. Стены комнат были затянуты фламандскими гобеленами, а в приемной, гостиной и библиотеке стояла резная мебель, изготовленная по образцам итальянского ренессанса. Сенатор не слишком хорошо разбирался в живописи и не вполне доверял своему вкусу, но полотна в его доме были настоящие. Он уделял большое внимание своим горкам со всевозможными безделушками, включая бронзовые статуэтки, венецианское стекло и китайский нефрит. Он не был коллекционером в общепринятом смысле, он просто был любителем редкостных вещиц. Экзотические тигровые и леопардовые шкуры, покрывало из шерсти мускусного быка на диване, выдубленная бронзовая козлиная и овечья кожа для обивки столов – все создавало впечатление элегантности и сдержанной роскоши. Столовая была устроена в стиле жакоб. Представлениям о прекрасном отвечал и винный погреб, заботливо пополняемый местными виноделами. Сенатор был человеком, привыкшим жить на широкую ногу, и когда в его резиденцию приглашали на обеды, приемы или балы, там собирались сливки городского общества.

Совещание проходило в библиотеке сенатора, он принял коллег с радушием человека, которому было нечего терять, но который мог многое получить. Были поданы бутылки виски, вина и сигары, и после того как Симпсон и Молинауэр обменялись общими фразами в ожидании прибытия Батлера, они закурили, думая каждый о своем.

Так получилось, что накануне днем Батлер узнал от окружного прокурора Дэвида Петти о чеке на шестьдесят тысяч долларов. Молинауэр узнал об этом непосредственно от Стинера. Именно Молинауэр, а не Батлер, усмотрел в этом возможность извлечь выгоду из положения Каупервуда, спасти местное отделение Республиканской партии от позора и избавить Каупервуда от его трамвайных акций втайне от Симпсона и Батлера. Нужно было лишь запугать его личной угрозой судебного преследования.

Вскоре явился Батлер с извинениями за задержку. Он, скрывая свое горе за внешним благодушием, произнес:

– Наступают веселые времена, и каждый банк хочет знать, как получить обратно свои долги.

Он взял сигару и чиркнул спичкой.

– Да, выглядит угрожающе, – с улыбкой отозвался сенатор Симпсон. – Садитесь, садитесь. Недавно я побеседовал с Эйвери Стоуном из «Джей Кук и К°», и он сказал, что слухи о связи Стинера с банкротством этого Каупервуда ходят по всей Третьей улице и что газеты скоро раструбят об этом, если не принять меры. Я также уверен, что это известие скоро дойдет до мистера Уита из Ассоциации муниципальных реформ. Джентльмены, мы должны решить, что делать. В одном я уверен: нам следует без шума вычеркнуть Стинера из списка партийных кандидатов. Мне представляется, что это может стать серьезной проблемой, и мы должны сделать все возможное, чтобы смягчить дальнейшие последствия.

Молинауэр глубоко затянулся сигарой и выдохнул клуб серо-голубого дыма. Он вдумчиво посмотрел на гобелен на противоположной стене, но ничего не сказал.

– Одно не вызывает сомнений, – продолжал Симпсон, убедившись в том, что никто не собирается говорить. – Если мы в разумные сроки не выдвинем обвинение сами, это сделает кто-нибудь другой, и дело будет иметь неприглядный вид. По моему мнению, нам нужно подождать, пока не станет совершенно ясно, что кто-то еще собирается сделать это, – возможно, Ассоциация муниципальных реформ, – и тогда мы будем готовы вмешаться и станем действовать таким образом, как будто мы собирались так поступить с самого начала. Фокус в том, чтобы выиграть время, поэтому я предлагаю максимально ограничить доступ к бухгалтерским книгам нашего казначея. Ревизия, если она вообще начнется, хотя это весьма вероятно, должна быть неспешной.

Сенатор не любил ходить вокруг да около, когда обсуждал жизненно важные вопросы с влиятельными коллегами. Он предпочитал называть вещи своими именами, хотя и не мог избавиться от велеречивости.

– По мне, это звучит здраво, – сказал Батлер, присев в кресло и пытаясь скрыть свое истинное отношение к обсуждаемому делу. – Думаю, наши люди без труда могут затянуть ревизию на три недели. Если мне не изменяет память, они вообще работают довольно медленно.

Тем временем он размышлял, как бы привлечь к делу Каупервуда и побыстрее добиться суда над ним, не пренебрегая интересами местного отделения Республиканской партии.

– Да, неплохая идея, – с серьезным видом согласился Молинауэр. Он выпустил колечко дыма и задумался, как избежать упоминания об отдельном правонарушении Каупервуда до тех пор, пока они не встретятся.

– Мы должны очень тщательно спланировать программу действий, – продолжал сенатор Симпсон. – Но когда мы будем вынуждены принять меры, мы будем действовать стремительно. Сам я считаю, что это дело определенно всплывет на поверхность через неделю или около того, и тогда нельзя будет терять времени. Если мы последуем моему совету, я попрошу мэра послать казначею вежливый запрос, а казначея – написать ответ мэру. После этого мэр с согласия городского совета временно отстранит казначея от должности – думаю, у нас есть полномочия для этого, или, по крайней мере, примет на себя его обязанности, не предавая огласке договоренность; разумеется, если мы не будем вынуждены это сделать. В крайних обстоятельствах мы должны быть готовы немедленно передать эту переписку газетам.

– Если джентльмены не возражают, я мог бы подготовить письма, – тихо, но решительно вставил Молинауэр.

– Что ж, вполне разумное решение, – легко согласился Батлер. – Это едва ли не единственное, что мы можем предпринять в таких обстоятельствах, если только не найдем другого обвиняемого, и у меня есть предложение по этому поводу. Возможно, мы не так уж беспомощны, как может показаться.

При этих словах его глаза полыхнули мрачным торжеством, а по лицу Молинауэра пробежала тень разочарования. Значит, Батлер уже знает; возможно, и Симпсон тоже.

– Что вы имеете в виду? – спросил Симпсон, заинтересованно посмотрев на Батлера. Ему не было известно о сделке на шестьдесят тысяч долларов. Он не занимался тщательным исследованием сделок городского казначейства и не разговаривал с коллегами последние несколько дней до нынешнего совещания. – В этом замешаны посторонние игроки?

Острый ум политика напряженно заработал.

– Ну, нет, – осторожно отозвался Батлер. – Я бы не назвал его посторонним игроком. Собственно, я имел в виду Каупервуда. Джентльмены, незадолго до встречи с вами я кое-что узнал, и это наводит меня на мысль, что молодой человек не так уж невиновен, как может показаться. Мне представляется, что он заправлял этими делами и пользовался Стинером как с его согласия, так и против его воли. Я лично занялся этим вопросом, и насколько можно судить, наш Стинер не так виноват в случившемся, как я думал сначала. Мне удалось узнать, что Каупервуд всячески угрожал Стинеру, если тот не выделит ему больше денег. Только позавчера он получил крупную сумму под фальшивым предлогом, что делает его не менее виновным, чем Стинера. Сертификатов городского займа на сумму шестьдесят тысяч долларов, которые он получил по этой сделке, нет в амортизационном фонде. А поскольку репутация партии находится под угрозой, я не вижу особых причин для снисхождения. – Он сделал паузу, убежденный, что выпустил опасную стрелу в направлении Каупервуда, как оно и было на самом деле. Однако сенатор и Молинауэр были немало удивлены, поскольку во время предыдущей встречи Батлер весьма дружелюбно относился к молодому банкиру, а его недавнее открытие едва ли могло служить оправданием для подобной враждебности. Молинауэр был особенно удивлен, так как рассматривал дружеские отношения между Батлером и Каупервудом как возможную помеху.

– Да что вы говорите? – задумчиво произнес сенатор Симпсон, поглаживая подбородок белой рукой.

– Да, я могу это подтвердить, – тихо сказал Молинауэр, убедившись, что его личный план запугать Каупервуда и вытряхнуть из него акции трамвайных компаний становится несбыточной мечтой. – Позавчера я поговорил со Стинером об этом деле, и он сообщил, что Каупервуд пытался получить от него триста тысяч долларов, а после отказа Каупервуду все-таки удалось получить чек на шестьдесят тысяч долларов без его ведома.

– Как это могло случиться? – недоверчиво спросил сенатор. Молинауэр объяснил суть сделки.

– Ого, – сказал сенатор, выслушав его. – Это говорит о том, что он весьма умен, не так ли? И сертификаты до сих пор не поступили в амортизационный фонд?

– Нет, – с энтузиазмом отозвался Батлер.

– Ну что же, – с видимым облегчением произнес Симпсон. – Мне кажется, это скорее хорошо, нежели плохо. У нас есть козел отпущения, который был так нужен. В текущих обстоятельствах я не вижу оснований для защиты мистера Каупервуда. Если придется, мы сошлемся на это обстоятельство. Газетчики могут разглагольствовать о нем, как и на любую другую тему. Им нужны горячие новости, и если мы преподнесем дело в нужном свете, то выборы могут пройти относительно спокойно, пока дело не прояснится окончательно даже при вмешательстве мистера Уита. Я, безусловно, посмотрю, что можно будет сделать с газетами.

– Ну, коли так, то можно считать, что мы обо всем позаботились, – сказал Батлер. – Но думаю, будет правильно, если Каупервуда накажут заодно с казначеем. Он не менее, если не более виновен, чем Стинер, и я хочу, чтобы он получил по заслугам. Если хотите знать мое мнение, то в тюрьме ему самое место.

И Симпсон и Молинауэр со сдержанным интересом поглядывали на своего обычно добродушного коллегу. Откуда взялась его внезапная решимость наказать Каупервуда? По представлению Молинауэра и Симпсона – да и самого Батлера в недавнем прошлом, – Каупервуд по-человечески, хотя и не вполне законно, имел право делать то, чем он занимался. Они и вполовину не винили его за это так, как винили Батлера за его попустительство. Но поскольку Батлер изменил свое мнение, а преступление формально было совершено, они были вполне готовы воспользоваться этим в интересах своей партии, даже если Каупервуд отправится в тюрьму.

– Возможно, вы правы, – осторожно сказал сенатор Симпсон. – Генри, вы можете подготовить письма, и если нам понадобится выдвинуть обвинение до выборов, то желательно, чтобы в роли обвиняемого выступил Каупервуд. Можно включить и Стинера, но только если без этого не обойтись. Оставляю дело на ваше усмотрение, поскольку в следующую пятницу я обязан быть в Питтсбурге. Уверен, вы все сделаете как нужно.

Сенатор встал. Он ценил свое время, и другие знали об этом. Батлер был очень доволен своим успехом. Ему удалось убедить триумвират сделать Каупервуда главной жертвой в случае общественных волнений или протестов против Республиканской партии. Судя по обстоятельствам, такие волнения могли начаться в ближайшее время. Теперь оставалось разобраться с недовольными кредиторами Каупервуда, и если с помощью денег ему удастся помешать финансисту продолжить свои дела, то положение банкира станет чрезвычайно опасным. Это был несчастливый день для Каупервуда, подумал Батлер, день, когда он впервые пытался сбить Эйлин с пути праведного, и уже не за горами то время, когда он поймет это.