Читать книгу: «Я рисую громче, чем ты думаешь»
ПРОЛОГ
За три секунды до того, как всё пошло к чёрту, Мира думала только о том, что чёрный баллончик почти пуст.
Она встряхнула его в последний раз — железный шарик внутри звякнул глухо, как сердце, которое устало биться. Краска легла на стену неровно, с пробелами. Птица получилась рваной. Левый край крыла был густо-чёрным, а правый истончался, будто перья облетали на ветру. Сердце в клюве она рисовала уже на остатках краски: вышло бледным, почти розовым, пульсирующим слабо, как лампочка, которая вот-вот перегорит.
Мира отступила на два шага, посмотрела на свою работу и сказала вслух:
— Ну вот. Ты теперь есть. А меня всё ещё нет.
Она не знала, зачем разговаривает с рисунками. Наверное, затем же, зачем рисовала их по ночам на чужих стенах: потому что больше некому было слушать.
Октябрь в этом городе был честным. Он не притворялся уютным. Ветер гнал по асфальту сухие листья пополам с пылью. Пахло сырым кирпичом и, кажется, кошачьей мочой. За спиной высился спальный микрорайон — бетонные соты, одинаковые до тошноты. Справа чернел старый завод, заброшенный ещё в девяностых. Слева, за ржавой сеткой и покосившимся баскетбольным кольцом, молчала площадка. На асфальте белой краской были выведены полустёртые линии разметки, и только кольцо, оставшееся без сетки, напоминало, что когда-то здесь играли. Давно. Лет пять, а может, и больше.
Мира бы не пошла сюда, если бы знала, что за площадкой следят. Но она не знала.
Она подобрала место ещё в сентябре — стену бывшей котельной, скрытую от дороги кустами. Никто не ходил. Никто не смотрел. Идеально.
В тот вечер она пришла сюда в девятом часу. Мать снова задерживалась на смене. Дома было тихо, как в склепе. И Мира, поужинав в одиночестве, выскользнула из квартиры с баллончиком, завёрнутым в старую футболку, и рюкзаком, в котором лежал скетчбук с эскизом и телефон с разбитым экраном.
Птица. Сердце в клюве.
Третий раз за месяц.
Она знала, что это выглядит как одержимость. Но когда краска касалась стены, внутри неё что-то отпускало. Как будто рисунок забирал себе ту боль, которую Мира не могла выразить иначе. Она не плакала уже четыре года — с того дня, когда отец, уходя, сказал ей на прощание: «Ты слишком громкая, Алиска. С тобой тяжело». С тех пор Мира разучилась плакать. Слёзы ушли в краску, а слова — в анонимный аккаунт, где сорок тысяч незнакомых людей смотрели на её рисунки и не знали, кто она.
Она загрузила фотографию в свой канал. Подписала — «Птица № 3». Хотела написать «никто не увидит», но передумала. Просто нажала «отправить» и убрала телефон в карман толстовки.
И в этот момент услышала шаги.
Не один человек. Трое.
Она обернулась слишком поздно. Три силуэта вышли из-за угла котельной и остановились в нескольких метрах. Свет от далёкого фонаря падал им на ноги, а лица оставались в тени, но Мире хватило и этого. Высокие, плечистые, в спортивных костюмах. У одного в руках был мяч. Двое стояли чуть позади, а третий — впереди, выдвинувшись на шаг.
Марк Воронцов.
Она узнала его. Его все знали. Король школы, звезда баскетбольной команды, сын владельца крупнейшего в городе торгового центра. Золотой мальчик с лицом с обложки и холодными глазами. В школе он ходил по коридорам так, будто владел ими. Девушки сохли, парни завидовали, учителя прощали ему всё. Она ни разу с ним не разговаривала, не считая того случая в столовой, когда он, не глядя, задел её плечом и даже не извинился. Тогда Мира подумала: «Вот человек, который никогда не чувствовал боли».
Но сейчас она не была в этом уверена.
Он смотрел мимо неё. На стену. На птицу с сердцем в клюве. И его лицо менялось у неё на глазах — с безразличного на что-то страшное. Что-то, что он давно прятал.
— Это ты нарисовала? — спросил он тихо.
Мира сжала баллончик. Тот был ещё тёплым, краска на кончике сопла не успела высохнуть.
— Я.
— Зачем?
Вопрос прозвучал странно. Не «какого чёрта ты тут делаешь», не «ты знаешь, что это частная территория», а именно «зачем». Как будто ему действительно было важно понять. Как будто он пытался найти в её поступке смысл, которого там, возможно, и не было.
— Не знаю, — честно ответила Мира. — Просто… нарисовала.
— Просто нарисовала, — повторил он, и в его голосе прорезалась усмешка, но не весёлая. Горькая. — Ты «просто нарисовала» на стене, которая была моей и моего брата. На той самой стене, о которую мы били мячом каждый вечер три года подряд. На той стене, на которой Лёша написал моё имя красной краской. Ты пришла сюда, нихрена не зная, и «просто нарисовала».
Он шагнул ближе. Мира увидела его лицо — резкое, с тёмными бровями и упрямым подбородком. Глаза оказались не холодными, как она думала раньше. Они горели. Она не знала, чем именно — гневом, болью или чем-то третьим, чему у неё не было названия.
— Я не знала про твоего брата, — сказала она тихо. — Я не знала, что это ваше место.
— Теперь знаешь.
Он посмотрел на птицу. Та молча смотрела в ответ — чёрная, с рваным крылом и сердцем, которое как будто вот-вот выпадет из клюва.
— Сотри это.
— Что?
— Сотри. Сейчас же.
Мира перевела взгляд на стену. Птица пульсировала в свете далёкого фонаря. Она была лучшим, что Мира нарисовала за месяц. И теперь этот парень, которого она никогда не знала, хотел, чтобы она её убила.
— Не могу, — сказала она.
— Это акрил. Чем ты хотела стереть?
Марк дёрнул плечом.
— Тогда закрашу сверху сам. Белой краской. Чтобы ничего не осталось.
Мира стояла не шевелясь.
— Зачем ты это делаешь? — спросила она.
— Потому что это место не про тебя. Оно про моего брата. А ты здесь чужая.
Слово ударило под дых. Чужая. Она была чужой везде — дома, в школе, в собственной семье. И вот теперь — здесь, перед стеной, которая на час стала ей ближе всех людей на свете.
— Я не чужая, — сказала Мира, сама не узнавая свой голос. — Я здесь рисую. Я имею право.
Марк уставился на неё так, будто она сказала что-то неприличное.
— Ты хоть понимаешь, кто я?
— Понимаю. Ты Воронцов. Тебе все должны. А я тебе ничего не должна.
На несколько секунд повисла тишина. Друзья позади Марка переглянулись. Один что-то прошептал, но Марк не обернулся. Он смотрел на Миру, и в его взгляде боролись злость и что-то, похожее на интерес.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Это важно?
— Хочу знать, кого стирать со стены.
— Тихомирова. Мира. Можешь записать.
— Запомню.
Он ещё раз посмотрел на птицу. Потом развернулся и пошёл к площадке. Двое двинулись за ним, но один — тот, что с мячом, — задержался на мгновение, бросил на Миру взгляд, в котором читалось не то сочувствие, не то удивление. Потом и он исчез в темноте.
Мира осталась одна.
Ветер трепал её распущенные волосы. Пальцы, сжимавшие баллончик, онемели от холода. Она постояла ещё минуту, глядя на птицу, потом вытерла нос рукавом и пошла домой.
Она не знала, что только что встретила человека, который через несколько месяцев будет сидеть на школьной сцене и играть для неё мелодию, написанную по мотивам этого самого рисунка.
Она не знала, что через две недели школа запустит анонимный чат, где её ник А.Морта пересечётся с ником Justicar и запустит переписку, которая изменит всё.
И она не знала, что завтра утром к ней подсядет розововолосая Женя Полякова и скажет слова, которые спасут ей жизнь.
Она знала только одно: этот вечер запомнится надолго.
А ещё — что завтра она вернётся и закончит птицу. Даже если баллончика хватит на два перышка.
Потому что Воронцов может владеть школой, но стены принадлежат тем, кто на них рисует.
Глава Первая.
Стена, на которой не пишут
Утро понедельника ударило в окна серым светом.
Мира проснулась раньше будильника — от холода, который пробрался под одеяло и тронул ледяными пальцами ступни. Октябрь в этом году был безжалостен: батареи ещё не включили, и квартира промёрзла так, что изо рта шёл пар. Она села на кровати, обхватила колени руками и посмотрела на стену напротив.
Стена была пустой.
Когда-то на ней висели её рисунки. Ещё в средней школе Мира развесила по комнате акварельные листы — птиц, деревья, какие-то фантазийные города с мостами и башнями. Мать, придя с работы, оглядела это хозяйство и сказала только одно: «Сними». Почему — не объяснила. Просто «сними». И Мира сняла. С тех пор стена молчала — серая, как небо за окном, с едва заметными дырочками от кнопок.
Мира провела по этим дырочкам пальцем и подумала, что сегодня снова пойдёт в школу, снова будет сидеть на уроках и делать вид, что ей интересно, снова будет проходить мимо Леры Калининой и её свиты, вжимая голову в плечи, и снова никто не спросит, почему у неё под глазами тени и почему она никогда не улыбается.
В соседней комнате зашуршало — мать собиралась на смену. Мира слышала, как хлопнула дверца шкафа, как зазвенели ключи, как закипел чайник и тут же был выключен. Мать всегда выключала чайник до того, как он закипит. Как будто боялась, что шум кипятка кого-то разбудит, кого-то потревожит. Хотя в квартире, кроме них двоих, не было никого.
— Я ушла, — донеслось из прихожей.
— Хорошо.
— Не опоздай.
— Не опоздаю.
Хлопнула входная дверь. Стало тихо. Мира посидела ещё минуту, потом опустила ноги на холодный пол и пошла умываться.
В ванной над раковиной висело зеркало, которого она избегала. Не потому, что была некрасивой, — просто в зеркале жила какая-то другая девушка. У той девушки были такие же русые волосы, такой же прямой нос, такие же тёмные глаза, но она казалась старше лет на пять, и взгляд у неё был тяжёлый, как у человека, который знает что-то очень плохое о будущем и молчит. Мира быстро почистила зубы, умылась ледяной водой — горячую опять отключили — и заплела волосы в небрежную косу. Посмотрела в зеркало ещё раз. Девушка в зеркале посмотрела в ответ.
— Ладно, — сказала Мира вслух. — Проживём как-нибудь.
Она натянула старую толстовку отца — ту самую, с выцветшим логотипом Nirvana, — джинсы, которые видели уже третью осень, и ботинки на толстой подошве, купленные в секонд-хенде год назад. Собрала рюкзак: учебники, тетради, скетчбук. В боковой карман сунула баллончик чёрной краски — просто так, чтобы был. Она всегда носила его с собой. Не для того, чтобы рисовать где попало, а чтобы знать: в любой момент можно остановиться, встряхнуть железный шарик и оставить на стене что-то, что переживёт этот день.
Завтракать не стала. В холодильнике было пусто, а идти в магазин перед школой не хотелось. Она налила воды из-под крана, выпила полкружки и вышла.
Подъезд пах сыростью и старыми окурками. На стене у лифта кто-то нацарапал «Лена ш…» — окончание стёрлось, но смысл угадывался. Мира каждый раз, проходя мимо, думала: кто эта Лена и заслужила ли она такую надпись. Может, да. А может, её просто не любили.
Остановка встретила её ветром и пустотой. Маршрутка должна была прийти через десять минут, но Мира пошла пешком. Идти было полчаса, и в этом получасе заключался её единственный способ проснуться без кофе — холодный воздух, серые улицы, тополя вдоль дороги. Она надела наушники, включила первый попавшийся трек и пошла, глядя под ноги.
Город вокруг неё жил своей жизнью. Хлопали двери магазинов, гудели машины, мамочки с колясками перекрикивались через дорогу. Мира ничего этого не слышала. В наушниках играли «Нет дела» — старая песня, которую она нашла случайно и теперь слушала по кругу. Голос певицы был тихим и печальным, и он идеально ложился на октябрьское утро, серый асфальт и голые ветки деревьев.
Она думала о вчерашнем вечере. О том, как стояла перед стеной и смотрела на свою птицу. О том, как Воронцов сказал «сотри». И о том, как она ответила «нет».
Что-то внутри неё изменилось после этого «нет». Что-то маленькое и хрупкое, как первая трещина на льду. Она не знала, хорошо это или плохо. Просто знала, что теперь путь назад закрыт. Воронцов её запомнил, а Воронцов не из тех, кто забывает.
Школа показалась из-за поворота — четырёхэтажное здание из бледно-жёлтого кирпича, обнесённое ржавым забором. Обычная школа в спальном районе, одна из тысяч. Но внутри неё кипела своя жизнь, и эта жизнь подчинялась законам, которых не писали ни в одном учебнике.
Мира сняла наушники, спрятала телефон и вошла.
Запах хлорки, столовского борща и мокрой обуви. Гул сотен голосов. Хлопанье дверей. В гардеробе уже толпились — кто-то сдавал куртки, кто-то забирал сменку, кто-то просто стоял и ржал над чужим мемом. Мира протиснулась к своему месту, повесила куртку и пошла к лестнице.
— Тихомирова!
Она обернулась. К ней шла Лера Калинина, и рядом с ней, как всегда, две тени — Аня и Кристина. Лера выглядела безупречно: белая блузка, тёмные джинсы, идеально уложенные волосы блестели даже в тусклом свете школьных ламп. Она улыбалась, но глаза оставались холодными.
— Слышала, ты вчера гуляла за площадкой, — сказала Лера, останавливаясь в метре. — Что, захотелось экстрима?
Мира ничего не ответила. Сердце забилось быстрее, но она не показала виду. У Леры было чутьё на страх, как у собаки — на запах еды. Если дать слабину, она вцепится.
— Я просто гуляла.
— Гуляла, — повторила Лера, растягивая слово. — Ну-ну. А мне сказали, что ты там что-то рисовала. На стене. Это правда?
— Какая разница?
— Мне интересно. Ты же вроде тихоня. А по ночам стены разрисовываешь. Может, ты и есть тот самый загадочный художник, о котором все говорят? Как его… А.Морта?
Мира замерла. Всего на долю секунды. Но Лера заметила. Её улыбка стала шире.
— Ого. Неужели я угадала?
— Нет, — сказала Мира ровно. — Ты не угадала. Я просто баловалась баллончиком. Это не искусство.
— Вот именно, — кивнула Лера. — Это не искусство. Это вандализм. И если ты ещё раз появишься у той площадки, я расскажу завучу. Поняла?
Мира посмотрела ей прямо в глаза.
— Я всё поняла.
— Вот и умница. А теперь отойди, от тебя несёт секонд-хендом.
Тени хихикнули. Лера развернулась и пошла по коридору. Мира осталась стоять. Пальцы, сжимавшие лямку рюкзака, побелели. Она разжала их усилием воли, выдохнула и пошла на урок.
В классе было шумно. Русский язык, первый урок. Учительница, пожилая дама с усталыми глазами и манерой говорить так, будто она читает лекцию пустоте, ещё не пришла. Все сидели на партах, болтали, листали соцсети. Мира прошла к своему месту у окна — третья парта в среднем ряду, — села и достала скетчбук.
Она рисовала.
Не птицу. Ей вдруг захотелось нарисовать руки. Длинные пальцы, сбитые костяшки — как будто человек много падал и поднимался. Чьи это руки — она не знала. Просто образ, который пришёл в голову и отказывался уходить.
— Привет.
Она подняла голову. Рядом стояла девушка, которую Мира раньше видела мельком, но не знала по имени. Розовые волосы до плеч, чокер с шипами на шее, толстовка с логотипом группы, которую Мира не знала. Взгляд прямой, оценивающий, с лёгкой усмешкой.
— Я Женя. Полякова. Перевелась сюда три недели назад, но ты, кажется, не заметила.
— Я Мира. Заметила.
— О, правда? А я думала, ты вообще никого не видишь. Ходишь как призрак. Это комплимент, кстати. Я люблю призраков. Они интереснее живых.
Мира моргнула, не зная, как реагировать. Женя, кажется, и не ждала реакции — она плюхнулась на соседний стул, бросила рюкзак на парту и тут же открыла телефон.
— Ты рисуешь? — спросила Женя, заглядывая в скетчбук.
— Немного.
— Это «немного»? Да тут целые картины. Круто. Я так не умею. Я вообще ничего не умею, кроме как орать громче всех.
— Ты, кажется, умеешь говорить правду, — сказала Мира тихо.
Женя подняла бровь, потом усмехнулась.
— Это да. С этим у меня перебор.
В класс вошла учительница, и шум начал стихать. Женя отодвинулась на своё место — парта прямо за Мирой, — но перед этим наклонилась и прошептала:
— Слышала, Калинина сегодня с утра наезжала. Не парься. Она просто боится.
— Чего? — шёпотом спросила Мира.
— Что кто-то окажется талантливее её. А талант — это единственное, что нельзя купить за папины деньги.
И откинулась на спинку стула. Мира смотрела перед собой, на доску, где учительница уже выводила мелом новую тему, но в голове крутились слова Жени. «Она просто боится». Ей никогда не приходило в голову, что Лера Калинина может кого-то бояться. Тем более — её.
Перемена. Мира вышла из класса, прижимая скетчбук к груди. В коридоре было тесно, но толпа расступалась перед ней — точнее, не замечала её. Она прошла мимо окна, у которого стояла Лера с тенями и что-то обсуждала вполголоса, мимо баскетбольной команды, которая громко разговаривала у раздевалки, мимо младшеклассников, бегущих в столовую. Она шла к пожарной лестнице — туда, где было тихо и где можно было рисовать без свидетелей.
Но на полпути её остановил голос:
— Тихомирова.
Она обернулась. Марк Воронцов стоял в дверях спортзала — взъерошенный после тренировки, в мятой футболке, с полотенцем на плече. Он смотрел на неё не так, как вчера, — без ярости. Скорее, с каким-то непонятным любопытством.
— Занята, — сказала Мира.
— Я на минуту.
Она остановилась, но не подошла ближе. Он сделал шаг сам.
— Я про вчерашнее, — сказал он, понижая голос, чтобы не слышали проходящие мимо. — Про «сотри». Это было… жёстко.
— Я заметила.
— Но я тогда не знал, что ты… — он запнулся. — Не знал, кто ты.
— А сейчас знаешь?
— Нет. Но хочу узнать.
Мира смотрела на него, пытаясь понять, врёт он или нет. Марк Воронцов не был похож на человека, который умеет извиняться. Но сейчас он выглядел так, будто ему было трудно говорить, и это подкупало.
— Зачем тебе? — спросила она.
— Потому что ты единственная, кто сказал мне «нет».
Он повернулся и ушёл в спортзал, оставив Миру стоять с открытым ртом.
После уроков Мира не пошла домой. Вместо этого она вышла к старому заводу.
Заброшенные корпуса стояли за баскетбольной площадкой, обнесённые бетонным забором с колючей проволокой поверху. В заборе была дыра — Мира нашла её ещё в сентябре. Достаточно широкая, чтобы протиснуться, но незаметная с дороги. Никто туда не лазил, кроме неё. Никому не нужен был ржавый завод, где гуляло эхо и воняло машинным маслом.
Она прошла через дыру, перелезла через груду битого кирпича и оказалась в главном цеху. Огромное пространство, залитое вечерним светом, пробивающимся сквозь разбитые окна. На стенах — её рисунки. Птицы, птицы, птицы. И одна незаконченная — та, над которой она работала уже неделю. Огромная птица с распахнутыми крыльями, закрывающая собой половину стены. В клюве — сердце, уже почти готовое, красное и живое.
Мира встала перед стеной, достала баллончик и принялась за работу.
Она не думала. Просто водила рукой, и краска ложилась ровно, как дыхание. Вдох — линия. Выдох — изгиб. Вдох — перо. Выдох — тень. Она не знала, сколько времени прошло. Может, час. Может, два. Солнце уже село, и в цеху стало темно, но Мира достала телефон, включила фонарик и продолжала.
В какой-то момент она услышала шаги.
Не снаружи — внутри.
Она обернулась, и сердце рухнуло куда-то в пятки. В дверном проёме стоял Марк Воронцов. Один. Без мяча, без друзей, без баскетбольной формы. В той же мятой футболке, с тем же полотенцем на плече, как будто он так и не уходил со спортзала.
— Как ты сюда попал? — спросила Мира.
— Через дыру в заборе. Ты не одна такая умная.
Он обвёл взглядом стены, и Мира увидела, как меняется его лицо. Гнев? Нет. Удивление. И что-то ещё — то, что она не сразу распознала. Восхищение.
— Это всё твоё? — спросил он.
— Моё.
— Чёрт. Тихомирова. Это… невероятно.
Он шагнул ближе, рассматривая птиц. Мира стояла, сжимая баллончик, и не знала, что делать. Она привыкла быть невидимой. Привыкла, что её рисунки видят только в анонимном канале. А тут — живой человек, и не кто-нибудь, а Марк Воронцов.
— Вчера, — начал он, — я наорал на тебя из-за той стены. А ты пришла сюда и нарисовала вот это. Почему?
— Потому что это моё. То, что на стене у площадки, — я не знала, что она твоя. Но это, — она обвела рукой цех, — это моё. И ты здесь чужой.
Он стоял и смотрел на неё. Потом медленно кивнул.
— Понял. Тогда я уйду.
— Стой, — вырвалось у неё.
Марк остановился.
— Ты не чужой, — сказала Мира. — Ты просто не знаешь, куда пришёл.
Он хмыкнул — почти улыбнулся.
— Тогда расскажи. Что это за место? Почему птицы? Почему сердце в клюве?
Мира опустила баллончик на пол. Села прямо на бетон, скрестив ноги. Марк, помедлив, сел напротив.
— Это старый завод, — сказала она. — Здесь работал мой дед, когда был жив. Он умер, когда мне было три. Я его почти не помню. Но мать говорила, что он любил птиц. Держал голубятню на балконе. И когда я пришла сюда первый раз, мне показалось, что здесь всё ещё пахнет им. Машинным маслом и табаком. И я подумала — может, если я нарисую здесь что-то, он увидит.
— Увидит?
— Ну, оттуда. Если там вообще что-то есть.
Марк молчал. Мира ждала, что он скажет что-то глупое — про то, что мёртвые не смотрят, или про то, что это по-детски. Но он сказал другое:
— Мой брат тоже любил одно место. Баскетбольную площадку за школой. Мы там играли каждый вечер, даже зимой, когда асфальт был ледяным и мяч отскакивал в непонятную сторону. Однажды Лёша написал моё имя на стене котельной. Красной краской. Просто так, чтобы я знал, что это наше место. Теперь его нет, а стена осталась. И когда ты нарисовала там птицу, я подумал — ты стираешь его имя.
— Я не стирала, — тихо сказала Мира. — Я не видела имени.
— Знаю. Теперь знаю.
Они сидели в темноте, освещённые только фонариком телефона. Где-то далеко шумела дорога, но здесь было тихо — только эхо капающей где-то воды и ветер, гуляющий по пустым цехам.
— Ты никому не расскажешь? — спросила Мира. — Про это место?
— А ты?
— Что «я»?
— Не расскажешь про Лёшу? Про то, что я тебе сейчас сказал?
— Нет.
— Тогда и я не расскажу.
Он поднялся, отряхнул джинсы и пошёл к выходу. У самого проёма обернулся.
— Тихомирова.
— Что?
— Дорисуй птицу. Она незаконченная.
И ушёл. А Мира осталась сидеть на холодном бетоне и думать, что, кажется, только что случилось что-то очень важное.
Вечером она открыла анонимный чат.
Школа запустила его месяц назад — бот «Голос», который случайным образом соединял учеников для анонимного общения. Мира зарегистрировалась не сразу. Сначала она думала, что это очередная дурацкая инициатива, которая заглохнет через неделю. Но потом кто-то из девочек сказал, что там «реально можно поговорить», и она зашла.
Её ник был А.Морта.
Собеседник, которого выдал алгоритм, носил ник Justicar.
Justicar: Привет. Ты новенькая?
А.Морта: Привет. Да. В этом чате — да.
Justicar: Я тоже недавно. Уже три человека от меня сбежали.
А.Морта: Почему?
Justicar: Говорят, я слишком серьёзный. А люди приходят сюда за мемами.
А.Морта: Я люблю серьёзных.
Пауза. Три точки — печатает.
Justicar: Тогда тебе повезло. Я, кажется, серьёзнее всех в этой школе.
Мира улыбнулась, сама того не замечая.
А.Морта: Расскажи что-нибудь серьёзное.
Justicar: Например?
А.Морта: Что угодно. Что ты любишь. Что ненавидишь. Кого потерял.
Она сама не поняла, почему написала «кого потерял». Просто вырвалось. Но Justicar ответил не сразу, и она уже подумала, что перегнула палку.
Justicar: Я потерял брата. Год назад.
А.Морта: Мне жаль.
Justicar: Мне тоже. Расскажи теперь ты. Кого потеряла ты?
Она подумала об отце. О том, как он ушёл. О том, что она никому этого не рассказывала.
А.Морта: Отца. Четыре года назад. Он не умер. Просто ушёл.
Justicar: Это хуже?
А.Морта: Не знаю. Когда умирают — это точка. Когда уходят — это многоточие. И ты всю жизнь ждёшь, что оно закончится.
Justicar долго не отвечал. Мира смотрела на экран и боялась, что он, как те трое до неё, просто сбежит.
Justicar: Ты умеешь говорить о боли так, как будто это стихи. Ты поэт?
А.Морта: Нет. Я рисую.
Justicar: Я музыкант. Пишу биты. Но никто не слышит.
А.Морта: Я бы послушала.
Он скинул аудиофайл. Мира надела наушники и включила.
Это был не просто бит. Глухие удары — как сердце, которое бьётся под землёй. Тонкая мелодия поверх — как дождь. И где-то вдалеке, почти неразличимый, обрывок мужского смеха, запрятанный в сэмпл.
Мира прослушала три минуты, не шевелясь.
А.Морта: Это лучшее, что я слышала.
Justicar: Правда?
А.Морта: Я не вру про музыку. И про стены.
В этот момент она не знала, что Justicar — это Марк Воронцов. Что его брат Лёша — тот самый, чей смех звучит в сэмпле. Что он ищет её — художницу А.Морта — и одновременно ненавидит девушку, которая нарисовала птицу на его стене.
Она не знала ничего.
Но она уже чувствовала, что этот разговор — начало чего-то, что изменит всё.
На следующий день Мира снова пришла на завод. На этот раз — с тремя баллончиками.
Чёрный, красный, золотой. Она собиралась закончить птицу, как просил Марк. Но когда она вошла в цех, то застыла.
На стене, рядом с её незаконченной птицей, кто-то написал мелом:
«Дорисуй. М.»
Мира смотрела на надпись и не знала, плакать ей или смеяться. М. Марк. Воронцов. Король школы. Человек, который две недели назад орал на неё у площадки, теперь оставлял ей записки мелом на заводе.
Она взяла баллончик, встряхнула и принялась за работу. Птица рождалась под её руками — огромная, чёрная, с золотыми перьями на кончиках крыльев. Сердце в клюве она сделала красным — ярким, живым, пульсирующим.
Когда она закончила, уже стемнело. Она отступила на шаг, посмотрела на свою работу и впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на гордость.
Птица была закончена.
А история — только начиналась.
