Читать книгу: «Лес славы»

Глава 1. Проклятие успеха

Владимир Блеснин сидел за столиком модного московского кафе, которое называлось Calleo, и с наслаждением ощущал себя Владимиром Блесниным. Его утро было блестящим, отполированным до безупречной идеальности. Солнце падало под правильным углом, подсвечивая изысканный интерьер заведения, где стены оттенка дождливого леса и мебель из натурального карагача вступали в концептуальный диалог, понятный лишь тем, кто платил за кофе сумму, достаточную для недельного пропитания обычной российской семьи.

Минуту назад он подписал своим звучным именем меню для официантки, пока та, краснея и смущаясь, бормотала под нос, что последний опубликованный роман, «Аметистовая тень», перевернул ее мир. Владимир улыбался своей знаменитой снисходительной улыбкой, которую оттачивал годами перед зеркалом. На пути его успеха было полно таких девушек, чьи миры перевернул его великий и талантливый гений. В такие моменты Владимир чувствовал себя литературным богом, который управляет Вселенной людских иллюзий.

От наслаждения утренним капучино его отвлек неприлично громкий шепот за соседним столиком. Две девицы в одинаковых oversize-очках с лицами, тщательно обработанными косметикой, таращились на него и что-то обсуждали.

– Это точно он, говорю тебе, – шипела та, чей айфон лежал на виду как доказательство принадлежности к высшей цифровой эре.

– Не может быть, он же… затворник, – сомневалась вторая, поглядывая на Владимира с благоговейным интересом.

– Да сто процентов! Смотри, какая поза. Это поза человека, который знает цену своему гонорару.

Владимир внутренне усмехнулся. «Поза» – это верно подмечено. Он действительно сидел в позе великого Писателя, размышляющего о вечном за утренним кофе. План на день был прекрасен: вернуться в свою стильную квартиру в Odeon Sky, где панорамные окна открывали вид на вечно спешащий куда-то город, включить макбук-про последней модели и вывести пару-тройку гениальных строк нового романа. Черновик с рабочим названием «Хрустальный муравейник» ждал его. Идея романа была блестящей: история цифрового кочевника, осознавшего, что он стал заложником личного бренда. Актуально и просто. А значит – будет хорошо продаваться.

Девушки, наконец набравшись смелости, подошли. Его окутал запах дорогого парфюма и девичьей нервозности.

– Владимир Олегович, можно ваш… автограф? Для подруги! – выпалила та, что была поувереннее.

Владимир улыбнулся, взял предложенный в качестве бумаги последний каталог Dior – и с привычной легкостью вывел: «Смысл сущего в творении. С наилучшими пожеланиями, В.Б.». От этой фразы у девушек всегда перехватывало дыхание. Он был доволен. Доволен собой, утром и миром, который вращался вокруг его персоны.

***

Через три часа Владимир сидел за идеально чистым столом из натурального дуба перед экраном макбука и испытывал раздражающее недоумение. Пальцы без движения лежали рядом с клавиатурой. Курсор мигал на белом листе документа с насмешливой регулярностью, словно метроном, отсчитывая такты бездействия. «Хрустальный муравейник» оставался нетронутым. Ни одна мысль не желала облекаться в слово. Ни один образ не рождался. В голове была пустота.

«Странно, – подумал Владимир. – Еще вчера было полно идей».

Он встал, подошел к окну. Мегаполис распластался внизу, как огромная материнская плата, усеянная мигающими чипами. Раньше этот урбанистический пейзаж заряжал его энергией и рождал метафоры. Сегодня он видел лишь набор коробок. Никакого «хрусталя», никакого «муравейника». Просто бетон, стекло и металл.

«Ладно, – отмахнулся он. – Не горит. Срок сдачи еще далеко. Нужно сменить обстановку».

Ему на глаза попалось приглашение, отпечатанное на черной хлопковой бумаге с золотой эмблемой премиального ночного клуба. Закрытое выступление какого-то модного диджея из Берлина. Мысль о веселой музыкальной вечеринке показалась ему весьма кстати. Да, именно. Искусству нужна подпитка, топливо для гениальных текстов. Он закрыл так и оставшуюся пустой страницу в ноутбуке, словно спрятал в ящик стола неудобные вопросы к себе, и поспешил в гардеробную.

***

На следующий день пустота в голове стала навязчивой. Владимир пытался писать с утра, после обеда, ближе к вечеру – результат был нулевым. Экран ноутбука по-прежнему оставался девственно-чистым. Тогда он решил поискать вдохновения у великих писателей – пошел гулять по Патриаршим, по тем самым тропам, где когда-то завязывались сюжеты, ставшие классикой. Осень уже раскрасила листву в желтые и багряные тона. Воздух был прозрачным и холодным. Он шел, стараясь поймать ритм, вдохнуть новые идеи вместе со свежим воздухом. Но вместо потока мыслей в голове крутилась навязчивая мелодия из вчерашнего клуба.

На обратном пути, проходя мимо эффектного дома, где когда-то жил Горький, Владимир усмехнулся. Он вдруг вспомнил байку, которую ему рассказали на литературном вечере неделю назад. Рассказчик, молодой критик с хищным блеском в глазах, выпив, вдруг подошел и похлопал его по плечу:

– Владимир, ты же знаешь притчу про Проклятие Великого Писателя? Нет? Алексей Максимович, – критик мотнул головой, будто бы в сторону знаменитого дома, – как-то пожаловался на творческий кризис Бухарину. А тот, человек остроумный, сказал: «Не переживай, Максимыч. Настоящий писатель в России пишет либо подгоняемый дьяволом, либо – необходимостью платить за квартиру. Ты вот, наверное, к первой категории относишься». Горький задумался и ответил: «Нет, Коля, ведь демон – это ненадолго… Проклятие Великого Писателя – когда твой демон уходит, и ты остаешься с пустотой внутри, с вечным страхом, что больше не напишешь ни строчки. Самое страшное наказание для пишущего – не бедность и забвение, а немота. Молчание, которое кричит изнутри громче отсутствия тиражей».

Тогда Владимир отмахнулся, выпил текилы и пошел танцевать. Это была просто колкая историческая байка, выдуманный миф. Но сейчас, глядя на стены горьковского дома, рассказанная по пьяни история показалась ему актуальной и зловещей. Он ускорил шаг, будто пытаясь сбежать от плохих мыслей.

***

Прошла неделя. Рабочий макбук открывался все реже, как бы невзначай и то для проверки почты или соцсетей. Документ «Хрустальный_муравейник_черновик_новый_FINAL(2)» оставался нетронутым. Беспокойство, которое поначалу было лишь фоновым раздражением, висело в его груди тяжелым комом. Он ловил себя на нелепых оправданиях: нужно прочитать свежие рецензии, проверить, что пишут в новостях, выбрать кресло в гостиную. Любая деятельность, даже мелкая становилась важнее того, что делало его великим писателем Владимиром Блесниным.

Еще неделя – и беспокойство Владимира переросло в панику. Она накрывала его по ночам холодными волнами, заставляя вскакивать и включать свет. Он вспоминал, как еще полгода назад рвал казавшиеся ему неудачными рукописи на куски, и идеи приходили быстрее, чем он успевал записывать. Роман «Аметистовая тень» он написал, кажется, за двенадцать вечеров, в состоянии какого-то творческого транса, и тот стал бестселлером. А сейчас прошло уже три недели. Три недели! И ни единой строчки. Ни одной мысли, достойной воплощения в текст.

Он стоял посреди своей роскошной гостиной и с ужасом понимал: это оно. Проклятие Великого Писателя, которое подстерегает каждого, кто решил, что дар – это навсегда. Оно настигло его.

«Исписался!… Я не смогу написать больше ничего. Ничего стоящего».

Словно стрела, ясная и холодная, эта мысль пронзила его. Перед глазами пронеслись сцены из его полной успеха жизни: роскошные обеды с икрой и шампанским, восторженные взгляды поклонниц на творческих вечерах, мягкий кожаный салон его мерседеса, вилла в Италии, которую он присмотрел на будущее. Все это стало зыбким и рассыпающимся, как песок. Весь его оглушительный успех держался на одном-единственном умении – складывать слова в предложения. И это умение пропало.

Он не был готов к бесславию. К тому, что его имя станут упоминать в прошедшем времени: «Блеснин? Ах да, тот, кто писал интересные романы… Жаль, потом у него как-то не задалось». Он не был готов к тому, что его станут избегать на тусовках, что телефон замолчит, что авансы за книги больше не будут поступать на карту. Это было выше его сил. Это была смерть при жизни.

Отчаяние захватило его. Он бесцельно бродил по квартире, переставлял книги на полках, листал старые записные книжки в надежде найти хоть какую-то идею. И вот, разбирая груду бумаг на дальнем углу рабочего стола, он наткнулся на простенькую бумажную папку с рукописями. Правда, не своими…

Он вспомнил. Пару месяцев назад к нему на творческой встрече подошел болезненно-бледный юноша с горящими глазами. Его звали, кажется, Артем. Он умолял, буквально со слезами, прочитать «труд всей его жизни» – рукопись романа «Зеркало для одинокого божества». Владимир, с обычной для него показной снисходительностью взял папку, пообещав «глянуть», когда будет время, и благополучно забыл о ней, забросив в стол. Кажется, не так давно кто-то упоминал, что парень попал в серьезную аварию и погиб. Подробностей Владимир не узнавал. Было как-то не с руки.

Он открыл папку. Листы были исписаны аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Он начал читать с намерением отвлечься, но через десять минут уже не мог оторваться от текста. Он был… невероятным. Зрелым, выверенным, глубоким. Это была история о боге, который забыл о своем божественном происхождении и пытался найти смысл своего существования в мире, который сам же и создал. Ирония, метафизика, острый сюжет – все было на месте. Это был хороший роман. Гораздо лучше, чем все, что Владимир писал. Даже лучше, чем «Аметистовая тень».

Его осенило. Эта мысль была одновременно чудовищной и гениальной. Он замер, боясь пошевелиться и спугнуть ее. Пульсирующая в голове идея была его спасением. Юноша, автор уже никогда не будет искать этот текст. Рукопись лежала здесь, забытая и никому не известная. Она была… Ничьей.

Сердце Владимира часто забилось. Он лихорадочно продумывал детали. Нужно перепечатать текст, сменить имена персонажей и второстепенные детали. Убрать все следы, ведущие к тому парню. Стиль? Стиль был в каком-то роде… Блеснинским. Да, в романе чувствовались нетипичная для Владимира манера построения сюжета, но это было именно то, чего ждали от нового романа Владимира Блеснина критики и читатели. Это было идеально.

Блеснин не чувствовал ни угрызений совести, ни страха. Лишь облегчение. Мучившая его все это время паника отступила, уступив место холодной решимости. Это был не плагиат. Это было спасение. Спасение Великого Писателя от бесславного и нищего конца, от забвения, от немоты. Он подарит миру гениальный текст, который без него свет никогда бы не увидел. А мир, в ответ, даст ему возможность оставаться Владимиром Блесниным.

Он вынул рукопись из папки, бережно, как святыню. Сел за компьютер. На этот раз его пальцы не ждали. Он не смотрел на пустой экран. Он открыл новый документ и сразу начал печатать. Он переносил слова с бумаги в электронный документ, внося лишь минимальные правки. К утру роман был готов. Он пропустил исходную рукопись через шредер и сжег бумажную папку. Проклятие снято, снято невероятной ценой, но он был абсолютно готов эту цену заплатить.

Глава 2. Лес славы

Оглушительный успех пришел к Владимиру стремительно. Литературное сообщество взорвалось восторженными рецензиями, а его карта была завалена авансами от издательств. «Зеркало для одинокого божества» в первую же неделю после публикации стало хитом продаж, более того, его объявили культурным феноменом. Интернет кипел. Литературные критики, еще вчера заявлявшие, что из-за Блеснина российская литература превращается в «коммерческий проект», теперь наперебой писали хвалебные статьи, борясь за право первыми объявить его роман «главной книгой десятилетия». Его хвалили за «возвращение к метафизическим истокам» и за «невероятную глубину», которой, как они утверждали, так не хватало в предыдущих работах.

Редактор, седовласый Лев Борисович, сиял, как новогодняя елка. Его кабинет в издательстве теперь пах властью и большими деньгами.

– Владимир, дорогой! – обнимал он его, и его премиальный парфюм смешивался с запахом премиального парфюма Блеснина. – Это гениально! Это тот самый Блеснин, которого мы ждали! Ты превзошел сам себя! Когда черновик следующего? Мир жаждет продолжения!

Мир и вправду жаждал больше Блеснина. По роману решили снимать фильм, права на который купила американская студия за сумму с семью нулями. Иностранные издательства засыпали почту предложениями о переводах. Владимир летал на встречи со сценаристами, давал интервью телеканалам, его лицо со снисходительной, но теперь чуть уставшей улыбкой смотрело с обложек глянца. Он был на вершине. Той самой вершине, падение с которой казалось ему несколько недель назад неминуемым.

Но внутри, за блестящим фасадом, царила пустота, которую не могли заполнить ни гонорары, ни похвалы. Первые несколько месяцев после выхода книги он пытался забыть, что весь этот триумф – плагиат, искусная подделка. Он убеждал себя, что спас гениальный текст от забвения, что сделал миру одолжение. Но по ночам ему стали сниться кошмары.

Они были странными, в духе булгаковского романа, который он когда-то обожал, а теперь боялся открывать. Ему снился огромный кабинет в стиле сталинского ампира. За массивным письменным столом, заставленным гранеными стаканами и пузырьками с лекарствами, сидел Максим Горький, изможденный, болезненного вида старик с лихорадочным блеском в глазах. Он что-то беззвучно шептал, водя пальцем по зеленому сукну на поверхности стола.

Рядом с ним, чуть в тени, стоял Владимир, одетый в простую тунику, подобно Иешуа. Горький, не глядя на него, хрипло произносил:

– Ну что, Владимир? Умываешь руки? А руки-то не отмоешь. Проклятие – это не когда не можешь писать. Проклятие – это когда пишешь чужими руками. Твои книги теперь, знаешь ли, пахнут чужим потом. Ты этот запах чувствуешь?!!

На этом моменте Владимир просыпался в холодном поту, его сердце бешено колотилось. Он вставал, шел к барной стойке, наливал себе виски. Алкоголь стал его снотворным. Теперь его обычное утро начиналось с таблетки от головной боли, а ночи он все чаще проводил в клубах и на вечеринках. Московская тусовка была в восторге: Блеснин стал любимцем богемы, объектом вожделения девушек, которые видели в нем меланхоличного гения. Он пил шампанское, улыбался своей фирменной улыбкой, а в темноте всматривался в лица, пытаясь угадать, не прячется ли за одним из них призрак того самого Артема.

***

Два года пролетели как один шумный и пьяный сон. Аванс за «следующий великий роман» был давно потрачен – на коллекцию швейцарских часов и уединенный дом за городом, в глуши, куда Блеснин в итоге сбежал от давящей суеты Москвы. Но кредит доверия издательства иссякал.

Лев Борисович, звонящий теперь по видео, все чаще выглядел озабоченным.

– Владимир, дружище, – говорил он, стараясь, чтобы его голос звучал легко. – Мир ждет. Инвесторы шепчутся. Два года – это, знаешь ли, целая эпоха в литературном мире. Не пора ли осчастливить человечество новым шедевром? Хотя бы покажи мне наброски? Идею?

Владимир молчал. Писать он по-прежнему не мог. Вдохновение Великого Писателя Владимира Блеснина было навсегда похоронено под толстым слоем лжи и страха. Его руки теперь дрожали не только с похмелья, но и каждый раз, когда он подходил к клавиатуре. Белый экран ноутбука вызывал приступы паники.

Чтобы как-то оправдать свое существование, он согласился вести нечто вроде литературного кружка для молодых писателей. Небольшие группы по пять-шесть человек, отобранные издательством, приезжали к нему в загородный дом. Они засиживались допоздна в огромной гостиной с камином, обсуждая Кафку, Набокова, Сартра. Владимир научился говорить односложными фразами, в нужный момент кивать, задавать наводящие вопросы, успешно поддерживая статус великого мастера. Эти встречи были для него одновременно и пыткой, и наркотиком. Он видел в глазах молодых писателей тот самый огонь творчества, что навсегда погас в нем, и это его мучило.

Среди последней группы учеников выделялась Анечка. Девушка из сибирской деревни, миловидная, с огромными серыми глазами, в которых читалась смесь наивности и невероятной душевной силы. Она была бедна, ее одежда была дешевой, а единственным богатством была толстая, исписанная от руки тетрадь. Владимиру хватило одного взгляда на несколько абзацев, чтобы понять: она невероятно талантлива. Ее проза была свежей, дикой, как тайга, из которой она приехала. У нее не было ни семьи, ни денег, ни связей. Пробиться с такими исходными данными в жестоком литературном мире Москвы было невозможно. Ее талант был обречен на гибель, как растущий на обочине полевой цветок, который вот-вот сомнет колесо проезжающей мимо машины.

– Владимир Олегович, – подошла она к нему как-то раз после семинара, робея. – Можно вам показать мой роман? Весь. Я закончила.

Он посмотрел на ее полное надежды лицо и почувствовал холодное спокойствие.

– Приезжайте в субботу, – сказал он ровным голосом. – Одни. Сможем поговорить без лишних глаз.

***

В субботу погода испортилась. Небо затянуло свинцовыми тучами, подул резкий ветер, пошел холодный, пронизывающий дождь. Аня приехала на электричке, а от станции шла пешком несколько километров. Когда Владимир открыл ей дверь, она стояла на пороге вся промокшая, дрожащая, прижимая к груди заветную тетрадь, бережно завернутую в целлофановый пакет. Вода капала с ее волос и растекалась лужицей на его дорогом паркете.

– Проходите, – сказал Владимир. – Вам нужно согреться. Поднимайтесь наверх, там ванная. Примите душ, я приготовлю вам сухую одежду и чай.

Он повел ее по лестнице на второй этаж, показал ванную комнату и вернулся вниз. Он взял тетрадь, которую она доверчиво оставила в прихожей, и прошел в кабинет. Он не стал читать сразу, налил себе виски, открыл первую страницу. «Белая тишина» – название романа было выведено мелким женским почерком.

Он был в восторге от рукописи. Это была история о девушке-медиуме, которая могла чувствовать тончайшие вибрации и общаться с потерянными душами. Текст был гениален. Чист, пронзителен и полон той магии, которую Владимир когда-то давно пытался нащупать. Эта рукопись должна стать его следующей книгой! Это единственный выход. Судьба посылала ему дар, упакованный в бедность и беззащитность.

Он поднялся на второй этаж. Из-за двери ванной доносился шум воды. Он терпеливо ждал. Когда дверь, наконец, открылась, и Аня вышла, закутанная в большой банный халат, с мокрыми волосами и раскрасневшимся от горячей воды лицом, он преградил ей путь.

– Аня, нам нужно поговорить о вашем романе, – начал он, глядя куда-то мимо ее лица.

– Да? – в ее глазах вспыхнул восторг.

– Он великолепен. Но вы же сама понимаете, что он обречен. У вас нет имени, нет связей. Его никто не издаст. В лучшем случае его украдут, в худшем – проигнорируют.

Энтузиазм на ее лице сменился растерянностью.

– Но… вы же можете помочь… посоветовать…

– Я предлагаю не совет, – холодно отрезал Владимир. – Я предлагаю сделку. Я выкуплю у вас рукопись. Все права. Вы откажетесь от авторства. Я много заплачу вам. Я заплачу вам огромную сумму. Вы сможете начать совсем другую жизнь.

Он назвал цифру. Для него это были гроши, стоимость хороших часов. Для нее – целое состояние.

Лицо Ани исказилось от боли и гнева. Она смотрела на него уже не с благоговением ученика, а отвращением и даже ужасом.

– Что?.. Вы предлагаете мне… продать мой роман? Это же моя душа! Это все, что у меня есть! Я писала его целых три года! Вы… вы же мой учитель! Вы же великий писатель. Кто, как не вы, должен понимать, насколько ценен текст для автора!

– В этом мире или проповедуйте, или ешьте. Я предпочитаю есть, – его голос прозвучал цинично и жестко. Холодная ярость, которую он так долго в себе подавлял, вырвалась наружу. – Вы наивная девочка. Ваша честность вас погубит. Примите мое предложение. Это единственный шанс для вашей книги увидеть свет.

– Ни за что! – крикнула она. – Отдайте мне мою рукопись! Я уезжаю!

Она попыталась пройти мимо него к лестнице. Владимир инстинктивно шагнул ей навстречу, чтобы остановить. Он не хотел ее трогать, лишь заблокировал путь. Но она попятилась от него и внезапно оступилась. Ее нога поскользнулась на каплях воды, упавших с мокрых волос. Руки взметнулись в воздух, хватаясь за пустоту. Он хотел протянуть ей свою руку, но опоздал.

Следующее мгновение длилась доли секунды, но они показались Владимиру вечностью. Раздался глухой стук тела о ступени, и в доме воцарилась абсолютная тишина. Владимир застыл на месте, глядя вниз, на неподвижное тело девушки у подножия лестницы. Его прошиб холодный пот. Дикая животная паника сжала горло. Он схватился за перила, чтобы не упасть.

Когда он пришел в себя, то не знал, сколько точно времени простоял на том же самом месте, вцепившись в лестницу. Он медленно спустился вниз. Проверил пульс. Пульса не было. Он взял тетрадь с рукописью, которую она все еще сжимала в руке, вернулся в кабинет и сел в кресло. Налил в стакан виски. Начал читать.

Он читал «Белую тишину», пока за окном не рассвело. Он читал, и по мере погружения в текст, странное спокойствие наполняло его. Этот роман – его. Когда он перевернул последнюю страницу и допил последний глоток виски, внутри разлилась решимость.

Его проклятие было условием его дальнейшего существования. Теперь он…хранитель, даже садовник. Он даст жизнь рукописям, которые мир без его помощи бы растоптал. Артем, Аня… Их души продолжат жить в его славе, в успехе его романов. Эта симбиотическая связь – жестока, но это единственный способ для него продолжать публиковаться.

Он вышел в сад. Шел моросящий дождь. Земля была влажной и податливой. Он взял лопату и начал копать. Он копал яму под новое дерево, под яблоню. Для Ани. Вот тут рядом уже росла стройная елочка – для Артема. Он назвал это место своим Лесом Славы. Одно дерево – одна душа писателя, чье произведение он забрал, чтобы оно жило вечно, изданное под именем Владимир Блеснин.

Закончив, он вытер пот со лба и посмотрел на два дерева, темнеющие на фоне серого неба. Он знал, что будет сажать их снова и снова, что его Лес Славы будет расти.

Глава 3. Тень печальных деревьев

Пятнадцать лет – срок, достаточный для того, чтобы слава из еле слышного звона превратилась в нерушимый, вечный монолит. За эти годы имя Владимира Блеснина стало синонимом современной литературы. Ежегодно он выпускал роман, и неизменно каждый из них становился событием, культурным шоком, бестселлером, переведенным на десятки языков. Критики наперебой разбирали его тексты на цитаты, находя в них все новые и новые пласты смысла. Его признали самым состоятельным писателем в мире. Богатство его исчислялось цифрами с таким количеством нулей, что вызывало почтительное оцепенение.

Он купался в роскоши, но делал это с достоинством затворника, избегая публичности. Его жизнь была тщательно обустроенной сценой, где каждый предмет кричал о его безупречном вкусе. Роскошная вилла на Лазурном Берегу; апартаменты на Манхэттене с видом на Центральный парк; и его главное убежище – огромный, технологичный особняк в подмосковной глуши, больше напоминавший музей современного искусства, чем жилой дом. Слава стала для него привычной средой, как океан для рыб. Он дышал ею, и она питала его.

Его истинным сакральным пространством был сад. Его Лес Славы. Пятнадцать деревьев. Они росли, крепли, их кроны сомкнулись, создавая прохладную, узорчатую тень. Яблони, клены, ели, и один могучий вяз, посаженный в честь автора масштабного исторического эпоса. Каждое дерево он выбирал с особой тщательностью, словно подбирая рамку для драгоценной картины. Они были для него как дети – молчаливые, прекрасные, вечно живые благодаря его заботе.

В тихий летний полдень он любил приходить в этот лес. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, отбрасывая на ухоженный газон причудливые пятна света. Он медленно прохаживался по дорожкам, останавливаясь у каждого ствола. Его губы шевелились в беззвучном монологе. Он рассказывал дереву – а значит, и тому, чей дух в нем обитал – об успехе их общего детища.

«Твое «Эхо пустоты» получило Букеровскую премию, – шептал он стройной березке. – Твои диалоги читают со сцены МХАТа. Представляешь?»

Или, обращаясь к раскидистой яблоне: «Твой роман, Анечка, экранизируют. Режиссер – тот самый, с которым ты мечтала познакомиться…»

Этот ритуал был для него, как ни странно, формой справедливости. Он был хранителем погребенных в Лесу Славы талантов. Мир получал их гениальные книги, а он – бессмертную славу. Все – в выигрыше.

На каждом дереве висела изящная бронзовая табличка с выгравированным названием произведения. «Зеркало для одинокого божества». «Белая тишина». «Эхо пустоты». «Хаос и координаты». Это была его личная прихоть, зашифрованный посыл Вселенной. Посыл, который он однажды решил сделать публичным. К нему приехала съемочная группа одного из телеканалов, готовившая документальный фильм о его жизни и творчестве. Репортерша, улыбаясь, спросила о саде.

– Владимир Олегович, это ваша традиция? Сажать дерево в честь каждой новой книги?

Блеснин посмотрел в камеру с тем самым снисходительным взглядом, который так любили его поклонники.

– Можно сказать и так, – ответил он после короткой паузы, взвешивая каждое слово. – Но для меня это не просто традиция. Это символизм. Когда я выпускаю книгу в этот мир, я действительно даю жизнь новому дереву. Книга, как и дерево, пускает корни в сознании людей, растет, дает тень следующим поколениям. Это мой способ… отдать долг природе творчества.

Эти его слова вызвали бурю восторга в социальных сетях. «Блеснин – гений!», «Как красиво сказано!», «Настоящий философ!». Никто, конечно, не мог и предположить, какую именно «природу творчества» он имел в виду и какой «долг» возвращал.

Его публичная деятельность не ограничивалась интервью. Он стал спонсором и учредителем многочисленных литературных премий для молодых дарований. Фонд его имени ежегодно выделял гранты десяткам начинающих авторов. Он лично, как пафосно формулировали в пресс-релизах, «с участием принимал к прочтению и оценке» лучшие из присланных рукописей. Для всего литературного сообщества он стал гуру, наставником, добрым гением, открывающим двери для юных талантов. Многие писатели, чьи имена теперь были на слуху, с благоговением рассказывали, что именно Владимир Олегович разглядел в них искру гениальности и помог пробиться. «Блеснин выпускает молодые сердца прозы в большой мир», – писали о нем в профильных журналах.

Но у этой благотворительности была и другая, скрытая от всех, сторона. Та самая, тайна которой была тщательно спрятана в глубине его Леса Славы. Участливость Блеснина была формой литературного дарвиновского отбора. Он был садовником, который внимательно изучал саженец, чтобы получить от него самый сочный и перспективный плод. Его фонд и премии были гигантским ситом, которое отсеивало сотни бездарностей и вылавливало те бриллианты, чей талант ослепительно сиял и… чьи жизненные обстоятельства делали их уязвимыми. Подающие надежды авторы без семьи, без денег, без будущего. Идеальные кандидаты для вечной жизни в его саду.

Сам Блеснин изменился. Он перестал пить, бросил курить, его лицо, утратившее угловатость, теперь было скрыто под маской спокойствия и монашеского самообладания. Он постарел, но не одряхлел; в его глазах читалась усталость отшельника, познавшего тайны мира и нашедшего свою собственную тайну. Он стал затворником, появляясь на публике лишь изредка, его аура таинственности лишь росла.

И неизменно раз в год, словно подражая неумолимой цикличности природы, он выпускал новое произведение. Блестящее. Глубокое. Достойное мировой славы. Критики отмечали, как поразительно разнообразно его творчество: сегодня – тонкая психологическая проза, завтра – футуристический триллер, послезавтра – магический реализм. «Универсальный гений!» – восклицали они.

А Владимир Блеснин в день выхода книги выходил в сад. Подходил к новому, еще молодому деревцу, аккуратно прикапывал у его корней первый, только что изданный экземпляр романа в твердом переплете и молча стоял несколько минут. Пятнадцать деревьев весело шелестели листвой на ветру, и этот шелест был для него музыкой славы.

Глава 4. Зеркало для одинокого бога

Известность Владимира Блеснина достигла невероятной величины, он стал литературным явлением планетарного масштаба. Каждое его появление на публике вызывало медийное цунами. Его редкие интервью растаскивали на цитаты, его молчание – неизменно служило поводом для сплетен.

Новая книга, готовящаяся к изданию, называлась «Абсолютный шум». Редактор, Лев Борисович, теперь совсем седой, но все такой же энергичный, зачитывал Владимиру по телефону восторженные рецензии закрытого круга критиков, которым были высланы первые экземпляры.

– Владимир, это нечто! – голос Льва Борисовича срывался от возбуждения. – Они пишут, что ты превзошел сам себя! Что это квинтэссенция всего твоего творчества! Что после этой книги современная литература будет делиться на «до» и «после» Блеснина! Ты слышишь?

Владимир слушал, глядя в огромное панорамное окно своего кабинета на темнеющий лес. Он отвечал ровным, спокойным голосом: «Рад, Лев Борисович. Спасибо за работу». Он не чувствовал ничего. Успех стал рутиной, работающим без его вмешательства механизмом, в котором он был лишь незначительной шестеренкой.

Кульминацией предпродажной стратегии продвижения новой книги стала большая пресс-конференция в одном из самых пафосных залов Москвы. Владимир вышел на сцену в идеально сидящем темно-сером костюме с лицом лишенным каких-либо эмоций. Он говорил о «кризисе смыслов», о «шуме информационного поля», в котором рождается тишина подлинного бытия. Журналисты ловили каждое его слово. Вспышки фотокамер ослепляли, но он даже не моргал. Он был монументом, беседующим с пигмеями.

Вопросы были почтительными и подобострастными.

– Владимир Олегович, «Абсолютный шум» многие называют вашим главным произведением. Вы согласны?

– Произведения, как дети, – ответил он, медленно растягивая слова. – Главным всегда кажется самый младший. Пока не родится следующий.

Зал взорвался аплодисментами. Он улыбнулся своей знаменитой, чуть снисходительной улыбкой.

Вернувшись домой за полночь, он чувствовал усталость. Бросив ключи от «Роллс-Ройса» на столик в прихожей, он снял пиджак. Его взгляд упал на белый конверт, лежащий на пороге кабинета. Появление конверта его не удивило. Подобные послания были частью его быта. Письма, рукописи, флешки – их подкидывали за ворота, передавали через охрану, присылали почтой в толстых папках. Весь мир, казалось, жаждал его оценки. Для авторов – это была лотерея: вдруг гений заметит. Для Владимира – часть охоты. Он давно перестал читать все подряд; его помощники отсеивали очевидный бред, оставляя лишь те тексты, где проглядывала искра. Искра, которую можно раздуть в пламя его следующего бестселлера.

Он устало поднял конверт. Он был плотный, качественный, без обратного адреса. На нем было выведено четким ровным почерком: «Владимиру Олеговичу Блеснину. Лично». Ничего необычного.

Он прошел в кабинет, залитый мягким светом. Налил в тяжелый хрустальный бокал виски – таков был сложившийся за годы его ритуал чтения рукописей. Он удобно разместился в своем кожаном кресле, положил конверт на колени. Сломал сургучную печать – странно, сейчас почти никто не пользуется сургучом.

Внутри лежала пачка листов формата А4, напечатанных на хорошей бумаге. Ни сопроводительного письма, ни объяснений. Просто текст. Он поднес бокал к губам, сделал глоток, тепло разлилось по телу. Начал читать.

Текст первой же страницы заставил его замереть. Это был отрывок из «Зеркала для одинокого божества». Тот самый, где главный герой, забывший о своей божественности, видит свое отражение и не узнает себя. Тот самый отрывок, который критики назвали «одним из величайших в современной прозе». Но под текстом, отдельной строкой, было напечатано:

**Автор: Артем Валерьевич Семенов, 1991–2014.**

Владимир почувствовал, как холодные тиски сжали его грудь. Он перевернул страницу.

Вторая страница. Отрывок из «Белой тишины». Сцена, где героиня улавливает тончайшую вибрацию сквозь шум дождя. Этот текст он знал наизусть.

**Автор: Анна Петровна Дмитриева, 1994–2016.**

Третья страница. «Эхо пустоты».

**Автор: Илья Геннадьевич Костин, 1987–2017.**

Четвертая. «Хаос и координаты».

**Автор: Мария Сергеевна Ветрова, 1992–2018.**

Он лихорадочно перебирал листы, не веря своим глазам. Шестнадцать страниц. Шестнадцать отрывков из его шестнадцати «гениальных» романов. И под каждым – имена. Имена настоящих авторов. Даты их жизни. Все они были мертвы. Все они ушли в промежутке между передачей ему рукописи и публикацией книги под его именем.

Вскрытый конверт полетел на пол. Бумаги, словно стая белых птиц, взметнулись в воздух и медленно, не спеша, закружились в танце перед тем, как упасть на дорогой персидский ковер. Звон разбитого стекла разорвал тишину кабинета – бокал с виски выпал из его ослабевшей руки, оставив на светлом дереве паркета растекающееся пятно.

Он почти не дышал. Сердце замерло, а потом вдруг заколотилось в бешеном ритме, оглушительно стуча в висках. Холодный, липкий пот выступил на лбу, спине и ладонях. Он смотрел на разбросанные листы и на имена. Ему казалось, что на листах отпечатаны надгробные надписи. Он никогда не произносил вслух полных имен своих «соавторов». Для него они были «Артем», «Анечка», «Илюша». Абстракциями. Теперь они будто обрели плоть. Даты жизни и смерти. Границы своих биографий.

Он попытался встать, но ноги не слушались. Его пальцы впились в подлокотник кожаного кресла. В ушах звенело. Он видел перед собой их бледные лица. Одухотворенное лицо Артема. Серые глаза Ани. Восторженную улыбку Ильи. Угрюмый взгляд Марии. Он не убивал их своими руками. Но он был тем, кто, оставаясь в тени, присваивал себе их творения и их жизни.

Им овладела паника. Кто-то знал. Кто-то все знал…

Он зажмурился, пытаясь отогнать видения, но они не уходили. Шестнадцать призраков стояли вокруг его кресла, а шелест разбросанных по полу страниц был похож на их шепот. Он наклонился, дрожащей рукой поднял один из листов. «Автор: Артем Валерьевич Семенов, 1991–2014». Он прожил всего двадцать три года. Столько же лет было Владимиру, когда он опубликовал свою первую, собственную, уже давно забытую всеми книжку.

Кто мог узнать? Что это? Шантаж? Месть? Может это Лев Борисович? Нет, старик был слишком поглощен славой и деньгами. Кто-то из помощников? Кто-то из «учеников», которым он отказал? Или… родственники жертв? Кто-то ведет расследование?

Он собрал с пола листы, руки его тряслись, и он едва мог удерживать бумагу. Он перечитал каждую строчку, каждое имя, каждую дату. Никаких угроз. Никаких требований. Просто факты. Холодные, неумолимые.

Он дошел до последнего, шестнадцатого листа. Отрывок из «Абсолютного шума», книги, которая еще даже не поступила в продажу. И под ним – имя, которое он помнил. Молодой парень из Екатеринбурга, тихий, замкнутый. Он прислал рукопись полгода назад. Когда Владимир прочитал ее, то сразу понял – это оно. Следующее дерево для его леса. Дуб.

**Автор: Денис Олегович Белов, 1999–2029.**

2029-й. Текущий год. Владимир схватился за телефон, пальцы его еле слушались, и потребовалось больше чем обычно времени, чтобы найти контакт личного помощника.

– Максим, – его голос звучал будто чужой. – Денис Белов. Тот автор из Екатеринбурга. Немедленно узнай, что с ним. Немедленно!

Он бросил трубку, не дожидаясь ответа, и остался сидеть в кресле, глядя в окно на свой лес. Пятнадцать деревьев стояли в ночной темноте, и их силуэты казались ему зловещими. Они больше не были его детьми. Они были молчаливыми обвинителями.

Через пятнадцать минут зазвонил телефон.

– Владимир Олегович… Я узнал. Денис Белов. Он… он повесился в своей квартире три недели назад. Предсмертной записки не нашли. Родственники говорят, что он был в тяжелой депрессии, не мог найти работу, считал себя неудачником.

Владимир медленно положил трубку. Две недели назад он отправил исправленный текст «Абсолютного шума» Льву Борисовичу. Тогда он уже присмотрел саженец и мысленно сажал в саду новый дуб.

Он подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. В темноте за окном стоял его лес. Ему прислали не список имен. Ему прислали зеркало. И в этом зеркале он видел не великого писателя, а пожилого человека, сидящего на горе костей. Он больше не может обманывать себя. Его внутренний голос язвительно прошептал: «Время платить по счетам».

Глава 5. Утро в Порту

Два года, последовавшие за белым конвертом, стали периодом великого распада. Владимир Блеснин, некогда воплощение ледяного самообладания, превратился в затравленного зверя. Подозрение разъедало его изнутри. Он видел предателя в каждом. Садовник, долгие годы ухаживавший за его Лесом Славы, теперь казался ему молчаливым судьей. В каждом взгляде домработницы, вытирающей пыль с коллекции его книг, он читал немой укор. Личный помощник Максим, всегда бывший ему опорой в делах, теперь казался шпионом, собирающим компромат.

Даже Лев Борисович, его верный редактор, звонящий с растущей тревогой («Владимир, что случилось? Мир ждет твоих следующих творений!»), стал объектом параноидальных фантазий. А что, если это он? Может, старый лис решил, что Владимир себя изжил, и хочет его заменить? Может, он о чем-то догадывается?

Мания стала частью его повседневной жизни. Он плохо спал, вскакивая от каждого шороха. По ночам он бродил по дому, проверял замки, просматривал записи с камер видеонаблюдения. На экране монитора силуэты деревьев в ночном саду казались ему похожими на строй призраков, медленно приближающихся к дому. Он перестал выходить. Он больше не издавался. Слава, которой он жил и дышал, теперь душила его.

Он приказал прекратить прием любых рукописей. Фонд его имени был распущен. Телефоны молчали. Тишина в его огромном доме оглушала. Он сидел в кресле и смотрел на свои шестнадцать романов в премиальном кожаном переплете. Они больше не были источником его гордости. Они были уликами.

Проснувшись однажды утром, он принял решение. Он не может больше так жить. Страх стал невыносимым. Ему нужно перерождение. Ему нужна смерть Владимира Блеснина.

Операция по исчезновению была проведена с холодным расчетом. Через подставные офшоры он перевел свои средства на анонимные зарубежные счета. Он сменил внешность: отрастил седую бороду, коротко подстриг волосы, стал носить объемные очки. Он изучил португальский язык. Его целью стал Порту. Город на краю земли, где Атлантический океан с яростью бьется о скалы. Место, где можно затеряться навсегда.

***

Теперь он был Владом. Просто Владом. Без фамилии. Он снял небольшой, скромный дом на одной из узких, крутых улочек вдали от туристических маршрутов. Дом был старым, с облупившейся краской, скрипучими половицами и видом из окна на стену соседнего здания. Никакой роскоши, никаких изысков. Просто четыре стены и крыша над головой.

Он никому не рассказал о своем переезде. В мире литературы поначалу бушевали страсти, строились догадки – от творческого кризиса до похищения. Заголовки в прессе и посты в соцсетях пестрели вопросами: «Куда же пропал великий Блеснин?». Но потом, как это всегда бывает, его стали забывать. На смену ему пришли новые имена. Для мира он стал призраком, легендой.

А в Порту никто и не подозревал, что седой мужчина с небольшим акцентом, покупающий каждый день свежий хлеб и бутылку вина за три евро, – это некогда самый богатый писатель планеты. Местные считали его странным, но безобидным иностранцем, возможно, пережившим какое-то горе. Он ни с кем не заговаривал первым, отвечал всегда односложно.

Его дни текли медленно и однообразно. Утром он шел смотреть на океан. Он мог часами сидеть на скале и глядеть на бесконечное свинцово-серое водное пространство. Океан его успокаивал, в эти минуты внутри него замолкало чувство вины. Шум волн заглушал шепот в его голове. На обратной дороге в небольшой лавке, которую держал старый алжирец, он покупал лотерейные билеты. По выходным он приходил в маленький местный бар A Tasquinha. Садился за столик в углу, заказывал бокал красного вина и наблюдал за жизнью, которой у него не было. За портовыми рабочими, спорящими о футболе. За пожилыми женщинами, играющими в карты. За влюбленными парочками. Вокруг текла простая жизнь, лишенная страха. Иногда, выпив, он ловил себя на том, что пытается составить внутри монолог какого-нибудь рыбака, но мысль обрывалась, наталкиваясь на стену отвращения к самому себе. Перо было сломано. Навсегда.

Он научился ценить пустоту внутри себя. Отсутствие мыслей стало его новой философией. Он не читал книг, не смотрел телевизор. Он просто существовал, как камень на берегу, постепенно стираемый волнами.

***

Прошло почти два года его добровольного заточения. Наступила сырая, ветреная осень. Океан бушевал почти каждый день. Как-то утром, вернувшись с прогулки с мокрыми от долетавших до берега волн ботинками, он увидел его.

Конверт.

Он лежал на пороге его двери, углом просунутый в щель. Он был простым, слегка пожелтевшим, судя по всему, купленным в киоске. У Владимира внутри все похолодело. Ноги стали ватными. Он огляделся, но узкая улочка была пуста. Лишь где-то вдалеке хохотала противным голосом чайка. Он долго стоял на пороге дома, глядя на конверт. Весь его побег, вся иллюзия его безопасности рухнула в одно мгновение. Его нашли.

Дрожащей рукой он поднял конверт и занес в дом, в свою убогую кухню с пропахшей рыбой и креветками плитой. Сесть он не смог, оперся о столешницу.

Конверт был легким, слишком легким. Владимир аккуратно вскрыл его кухонным ножом. Внутри был один-единственный лист бумаги, на котором была всего одна фраза.

**ты в ответе**

Фраза была на русском. С маленькой буквы. Без знаков препинания. Ни подписи, ни даты. Ничего. На листе не было никаких угроз. Просто констатация факта. Приговор.

**ты в ответе**

Владимир медленно осел на пол, прислонившись спиной к шкафу. Он сидел на холодном полу и смотрел в пустоту. В его голове пронеслись все шестнадцать имен. Будто они были еще живыми. С мечтами, надеждами, болью.

Его не преследуют. Никто не хочет его наказать, разоблачить или уничтожить. Эта фраза… была не о наказании. Она была об ответственности. Ответственности перед НИМИ. Перед загубленными им душами.

Он много лет утешал себя мыслью, что он – хранитель их таланта. Что он дал их творениям жизнь. Но это был самообман. Он бессовестно украл не только их славу. Он украл их творения. Он украл их право на собственную жизнь.

**ты в ответе**

Фраза повисла в воздухе, наполняя его скромное жилище невыносимой тяжестью. Он сидел на полу, пока за окном не стемнело, и в окнах соседнего дома не зажглись огни. Шум разъяренного океана приглушенно доносился через полуоткрытое окно. Он больше не чувствовал внутри страха. Только невероятную усталость. Владимир вдруг осознал: за все рано или поздно приходится платить. И время его расплаты наступило.

Глава 6 Разоблачение

Следующие шесть месяцев стали для Владимира месяцами ада. Фраза «ты в ответе» преследовала его повсюду: в шепоте волн, в скрипе половиц, в бормотании пьяниц в баре. Он перестал выходить из дома, превратил свое скромное жилище в подобие кельи сумасшедшего. Стены были увешаны листками, на которых он бесконечно выводил одно и то же: имена, даты и названия книг. Его обезумевший разум пытался найти ключ к тому, кто же стоял за таинственными посланиями.

Он перебирал в памяти всех людей, с которым когда-либо сталкивался. Бывших любовниц, обиженных коллег, завистливых критиков. Его паранойя достигла невероятных масштабов. Он был уверен, что за ним наблюдают через камеру телефона, что его соседи – подставные лица, что почтальон – нанят за ним следить.

В этом отчаянном состоянии он принял решение найти преследователя самому, узнать правду, какой бы она ни была. Через цепочку анонимных посредников он нанял частного детектива из Швейцарии – профессионала с безупречной репутацией, невероятно дорого берущего за свои услуги. Они встретились в Испании, в дешевом номере придорожного отеля. Владимир с лихорадочным блеском в глазах изложил факты. Он передал детективу оба конверта – со списком имен и с одинокой фразой на листке.

Спустя три месяца мучительного ожидания, детектив вышел на связь. Они снова встретились в номере того же отеля. Детектив с невозмутимым лицом и холодными глазами положил на стол тонкую папку.

– Расследование завершено, – сказал он без предисловий. – Это был чрезвычайно сложный случай.

Владимир замер, ожидая удара. Вот оно. Сейчас он узнает имя своего преследователя.

– Почерковедческая экспертиза, анализ бумаги, сургуча, изучение камер наблюдения в районе вашего дома в Подмосковье и в Порту, отслеживание финансовых потоков… Все данные привели к одному и тому же результату.

Детектив сделал паузу, его цепкий взгляд смотрел прямо в глаза Владимира.

– Автором этих писем являетесь вы сами.

В номере повисла тишина. Казалось, даже воздух перестал двигаться.

– Что? – удивился Владимир. Звук его голоса был похож на скрип заржавевшей от старости двери.

– Первое письмо было напечатано на принтере, который находится в вашем подмосковном доме. Конверт куплен в канцелярском магазине, которым вы регулярно пользовались. Что касается письма в Порту… Оно было отправлено из Лиссабона. В тот день, согласно данным вашей банковской карты, вы приезжали в Лиссабон. Вы покупали лотерейные билеты в лавке, где продаются такие же конверты. На камере видно, как вы покупаете пачку билетов и конверт. Никаких следов стороннего вмешательства нет. Вы писали их сами. Вы сами подкинули эти письма себе.

– Это невозможно! – крикнул Владимир, вскакивая с кресла. – Я бы помнил! Я бы знал!

– Я лишь констатирую факты, – холодно ответил детектив. – Рекомендую вам обратиться к квалифицированному психологу. Вероятно, мы имеем дело с диссоциативным расстройством. Ваше сознание, не выдержав груза вины, создало образ внешнего преследователя. Это своего рода механизм самозащиты.

Владимир не поверил детективу. Он обвинял его в сговоре, в некомпетентности, кричал, что его подставили. Но постепенно в его сознании стали всплывать обрывки воспоминаний. Прогулка до почты в Лиссабоне. Чувство отрешенности в то утро, когда был подброшен первый конверт. Владимир всегда был блестящим мистификатором. И главную мистификацию он устроил против самого себя.

По возвращении в Порту он окончательно скатился в безумие. Его состояние напоминало историю сумасшествия Ван Гога – он перестал следить за собой, его отросшая борода спуталась, взгляд стал диким. Он жил в мире галлюцинаций, призраки его жертв приходили к нему по ночам и сидели за столом, глядя с молчаливым укором.

Но несмотря на безумное состояние, произошло невероятное, впервые за все эти долгие годы он взял в руки ручку и начал писать. Он переносил на бумагу мучившую его правду. Страшную правду о Великом Владимире Блеснине. Он писал день и ночь, почти не прерываясь. Рукопись была названа «Исповедь садовника». Он с леденящей душу откровенностью описал все. Первый плагиат. Смерть Ани. Создание Леса Славы. Шестнадцать имен. Свою больную паранойю. Письма, которые он написал сам себе.

Он не оправдывался, не каялся, просто описал факты, как патологоанатом, вскрыл труп своей собственной души. Это был самый гениальный, самый откровенный и самый ужасающий текст, который когда-либо выходил из-под его пера. Текст-самоубийство.

Закончив рукопись, он отослал толстую папку с текстом Льву Борисовичу в Москву. Без какого-либо сопроводительного письма. Реакция редактора на произведение была не такой, на которую Блеснин рассчитывал. Лев Борисович, прочитав рукопись, позвонил с дрожащим от восторга голосом:

– Владимир! Боже мой! Это гениально! Какая метафора! Вина творца, бремя гения, саморазрушение! Это же настоящий Блеснинский постмодерн в его лучшем проявлении! Все будут говорить, что это выдумка, но какая глубина!

Критики и читатели с восторгом приняли новый роман. Его объявили вершиной творчества Блеснина, блестящей мистификацией, художественным исследованием темы вины. «Гениальный писатель играет с читателем, заставляя его поверить в реальность исповеди!» – писали в рецензиях. Никто не поверил, что это чудовищное признание было правдой. Мир видел в тексте лишь гениальность ума Владимира Блеснина.

Владимир был растерян. Его искренняя попытка рассказать правду, обернулась триумфом лжи. В ту ночь ему приснился сон. Тот же кабинет в стиле сталинского ампира. За столом сидел Горький, но теперь он был не один. Рядом с ним стояли все шестнадцать молодых писателей, творчество которых он присвоил. Они смотрели на него с печальным укором. И один за другим, указывая на него пальцем, они произносили фразу, от которой стыла кровь в жилах:

**ты в ответе**

Пол под ним разверзся, он полетел вниз, в пекло собственного ада. Вокруг горели его рукописи, горел его дом в Подмосковье, горел его Лес Славы и в пламени человеческими голосами стонали его деревья. Он падал сквозь этот огонь и чувствовал, как сгорала его душа. Он проснулся с криком, на лбу выступила испарина. Больше нет выхода. Он рассказал правду – но в нее не поверили. Он не может жить во лжи.

Через несколько дней в старом доме в Порту нашли тело пожилого иностранца. Он лежал на полу, рядом валялась пустая пачка снотворного и бутылка дешевого портвейна. На кухонном столе лежала открытая тетрадь, в которой кривыми русскими буквами было выведено:

**я в ответе**

***

Прошло еще пятнадцать лет. Произведения Владимира Блеснина прочно вошли в каноны мировой литературы. Его биографию изучали в школах, его романы экранизировали лучшие режиссеры. История его таинственного исчезновения и предполагаемого самоубийства лишь добавляла загадочности его личности. Для всех он стал несравненным гением, опередившим свое время.

Один упорный библиограф, разбирая архивы Льва Борисовича, нашел старый дневник редактора. В нем были странные нестыковки в датах, которые могли указывать на возможный плагиат. Вдохновленный находкой ученый опубликовал сенсационный труд «Тень садовника: неизвестный Блеснин». Но литературное сообщество подняло его на смех. Труд назвали теорией заговора, плодом больного воображения. «Как можно всерьез говорить о плагиате, когда каждый текст Блеснина пронизан его уникальным стилем?» – вопрошали критики.

Наследие Блеснина, все его семнадцать великих книг, жили собственной вечной жизнью. Они стали грандиозным монументом его таланта, скрыв правду о душах, принесенных в жертву успеху. После смерти Блеснина его слава продолжала сиять немеркнущим светом. Светом ничем не омраченного триумфа.