Читать книгу: «Всего лишь желания»

Я с отцом и мамой жил в деревне. Жизнь была далеко не сказочной, родители много работали, а я помогал, чем мог, потому что других помощников у них не было. Кроме бабушки с дедушкой, но жили они за рекой и приезжали только на престол и по большим праздникам.

Раньше меня к ним на лето отправляли, дед катал на телеге, бабушка кормила пирогами. Я полюбил Искру, кормил её яблоками, но только под присмотром. Прошлым летом родился Яхонт, дед обещал мне подарить его, когда подрасту, поэтому когда я через год услышал знакомый колокольчик, то сразу побежал на улицу.

– Едут! – закричал, прыгая от радости.

Помню, как бежал навстречу, на ходу запрыгнул на телегу и повис на шее у бабушки. Помню, как заметил шевелящийся мешок рядом с ней, и подумал, что мне привезли жеребёнка. Моя бесконечная радость длилась до ворот нашего дома.

Когда телега остановилась, оказалось, что в мешке лежит молодая козочка. Мама почему-то об этом знала и отвела её в приготовленный папой хлев. В этой суматохе никто не заметил моего расстройства, не до меня было, ведь в тот день главным был мой брат. Именно ради него собралась вся родня, на крещение.

Через год братьев стало два. Я им был рад, и помогать был рад. Но помощь теперь была другая, какая-то взрослая, за неё так тепло не хвалили, как раньше.

Мне, как и прежде, читали сказки, но к восьми годам я превратился в замшелого реалиста, хотя слова такого тогда ещё не знал. Пока другие дети пищали от радости, что нашли пятилепестковый цветок сирени, я в очередной раз вывешивал на верёвку в огороде выстиранные пелёнки. Ночами лежал на лавке перед домом не для того, чтобы падающей звезде желание загадать, просто ценил тишину и уединение.

– Успеешь для себя нажиться, – говорила бабушка, и больше не брала к себе на лето.

Мама говорила, что бабушка больная уже, да и дед ослаб. А я думал, что они решили наконец-то пожить для себя, и пытался посчитать, сколько лет мне до их возраста ждать. Но не отчаивался, знал, что всё изменится, надо просто потерпеть.

И все вокруг так жили: терпели и откладывали. Говорили, что времена виноваты. В детской голове сложные времена представлялись коварным заговором часов, у которых внутри и правда чёрт ногу сломит. Видел, как дед одни чинить пытался: разобрал, а собрать не смог. Так и лежали они в ящике шестеренками наружу, как олицетворение бесплотной надежды.

Единственной радостью стала для меня коза. Не потому, что Беляна меня любила, козу надо было пасти. Их в деревне было немного, голов пятьдесят. Хозяева договаривались и пасли по очереди это небольшое стадо. Я пас за себя и старенькую соседку. Потом ещё одна пожилая пара попросила меня о помощи, не безвозмездно. Почти всё лето я проводил в лугах или на окраине леса и получал за это плату, чувствуя себя самостоятельным и взрослым.

Только вот часы-заговорщики с собой не носил. Ругала меня вся деревня, что с пастбища коз приводил с опозданием. Зато сытых, с круглыми боками. Но ведь не рано же, когда бабы в колхозе. В мои дни никогда эти ведьмы рогатые по селу не разбегались и в чужих палисадниках не обедали. Другие хуже пасли, хоть и ходили парами, а не в одиночку, как я.

Одному было проще. Я даже подумывал сбежать и найти себе другой дом, просторный и тихий. Или хотя бы просто тихий. В деревне, где тоже есть козы и их надо пасти. Но в разгар обдумывания плана появилась Манька Завьялова, которой жилось ещё хуже.

Завьялиху обходили стороной независимо от того, жалели или ненавидели. Вполголоса хаяли Корнила, что ворожею взял в дом, вместо того, чтобы в лесу бросить или в приют отдать. Да ещё и в школу учиться отправил, куда детей суеверные люди отпускали после этого с опаской, перекрестив на пороге даже некрещеных. На самом деле девчонка была вполне обыкновенной. В этом я не сомневался, несмотря на то, что за год мы ни словом не обменялись.

Наши дома стояли напротив. На шабаш Манька не ходила, двоюродных сестру и братьев не обижала, хотя стоило бы порчу на этих хулиганов наслать в ответ на насмешки и обзывания. По сравнению с Корниловыми мои братишки были почти идеальными, всегда делились петушками и вареным сахаром, которых мелким давали больше, чем мне.

Мне было трудно определиться, присматриваю я за соседской ведьмой или подсматриваю, но делал это незаметно ото всех, стыдясь своего любопытства и не вмешиваясь. Пару раз я как бы невзначай отвлекал мальчишек с соседней улицы, которые Завьялиху задирали, не пропуская через свою территорию. Однажды спас от собаки дяди Мити, которая сорвалась с цепи и загнала девчонку на колодец. Но собака на самом деле добрая была, ей просто играть хотелось, только трусиха такую напугается.

Я заметил, что Манька часто пряталась во дворе церкви. Церковь была неработающая, небу щербато улыбалась полуразрушенная колокольня, а в главном здании уже два года не было ничего: ни склада, ни пекарни. Но люди всё равно считали этот обветшалый каменный короб храмом, некоторые крестились, проходя мимо, значит нечистая сила там не смогла бы долго гулять.

А Манька гуляла. Причём часто. Тайник у неё там был.

Я долго смотрел издалека, но однажды любопытство пересилило страх нарваться на проклятие Манькиного клада. Вопреки ожиданиям увидеть там колдовские штучки, всякие мышиные хвосты и куриные лапы для заговоров, я нашёл только пустые флаконы от одеколонов и лекарств, завёрнутые в цветастую ткань: лишний повод считать девочку странной. Я разочаровался в Завьялихе из-за её скучного сокровища, рассматривать которое было совершенно не интересно.

Однажды летним вечером после пастбища я побежал к речке окунуться, но, спускаясь по тропе, увидел Маньку. Маленькая ведьма вытаскивала палкой прибрежную тину и раскладывала по берегу.

– Чего тут грязь разводишь?! – крикнул я. – Купаются дальше, у мостков, а здесь дно всё равно плохое.

– Так надо, – спокойно ответила девочка, не оглядываясь.

Я подошёл, не переставая строго отчитывать чумазую дурочку:

– Хоть бы дядьку пожалела, вся одежда грязная, платье в половую тряпку превратилось!

– Я новое сошью! – возразила Манька. – Красивое! Зелёное!

– Из чего? Старую занавеску у тёти Липы выпросишь?

– Из этого, – довольная собой девочка показала на разложенные по берегу пласты ряски. – Завтра солнце высушит это и превратит водоросли в ткань.

– Так не бывает.

– Ещё как бывает. Я желания заговаривать умею.

– Что значит заговаривать?

– Очень просто, – Манька расправила плечи и упёрла руки в бока, демонстрируя превосходство. – Надо в укромном месте нашептать в бутылочку заветное желание и плотно затянуть пробку. Если открыть в нужном месте в нужное время, желание исполнится.

– Ненормальная, – я покрутил пальцем у виска и пошёл купаться, но приоткрытая завеса тайны не давала покоя.

Несколько дней я пытался убедить себя, что не верю в сказки, но мысли о тайнике крутились в голове денно и нощно. Зачем Маньке столько желаний? Зачем копит? Есть люди, которым нужно всё или ничего. А вдруг во флаконах проклятия, и ворожея хочет, чтобы село вымерло в один день?

На следующий день после бессонной ночи я встал с первыми петухами и быстро собрался с твёрдым решением разобраться в колдовских штучках Завьялихи. Пока мама доила коз, я вышел на улицу и быстрым шагом отправился к церкви.

Убрав доски и кирпичи, что прикрывали углубление в стене около церковного крыльца, я выдохнул с облегчением: флаконы лежали так же, как и пару недель назад, не больше и не меньше. Один за другим я разглядывал сосуды с желаниями и пытался угадать, какое именно хранится внутри. На некоторых было что-то написано неразборчивым почерком, на других были нарисованы или нацарапаны картинки: платье, дом, люди. На самом дне лежали три зелёные пуговицы.

– Что ты здесь делаешь? – шепнула Манька прямо около уха.

От неожиданности я вскрикнул и выронил бутылочку из рук. Раздался звон стекла, три крупных осколка в окружении мелкой стеклянной крошки смотрели на меня с укоризной.

– Ты разбил мой дом! – всхлипнула девочка.

– Извини, я не хотел. Ты же меня не сглазишь?

– Не сглажу. Не умею я. Только ты об этом не рассказывай, а то меня бояться перестанут и будут обижать.

– С чего вдруг?

Расстроенная девочка села на ступеньку и стала рассказывать о том, что папа у неё был лесником и жили они в лесу, что лес его забрал, а мама из-за этого заболела.

– Когда мамы не стало, меня тётя Люся забрала к себе в город. Мальчишки во дворе дразнили дикаркой, а девочки дали прозвище Обносочка, потому что у тёти Люси денег было мало. Соседи это знали и собрали много вещей для меня. Вот и ходила я в Катином платье, Наташкиных колготках и в сандалиях девочки, имя которой не запомнила. Дядя Корнил сказал, что в деревне такого не будет, что люди тут добрые.

– А оказались недобрые? Кто слух пустил, что ты ворожея? – задал я наконец вопрос, который не давал мне покоя.

– Я и пустила, – улыбнулась Манька, вздохнула о чём-то своём и с вызовом добавила: – И не жалею!

Я помог убрать желания на место и закрыть кирпичами. Один флакон девочка положила в карман. Всё это время мы разговаривали. Вечно хмурая Манька оказалась интересной собеседницей. Её мечтательная натура выдавала нестандартные истины: про ветер, с которым надо дружить, про то, что птицы к плохим людям в окна не заглядывают, и, если воробьи под карнизом гнездо свили, значит, в доме добрые люди живут.

– Ты куда сейчас? – спросил я, когда она отряхнула подол и собралась уходить.

– На речку. Мою ткань кто-то испортил, я новую сушиться разложу, но в этот раз сразу желание загадаю.

Всё перевернулось с ног на голову. Тот день я запомнил на всю жизнь. Была моя очередь пасти коз, и я провёл его на лугу в предвкушении того, как, вернувшись домой, открою сундук в чулане. Там лежал рулон зелёной ткани, завёрнутый в старую занавеску. Но я не помнил, какой именно ткани, не знал, подходит ли она для платья. А если она подходит, говорить ли маме?

Я был уверен, что мама не разрешит, она не уставала говорить, как тяжело доставать вещи. “Если бы Маша не работала в райцентре, мы бы ходили голыми”, – часто звучало в нашем доме. В доказательство этого в ящике буфета лежала стопка телеграмм от тёти Маши: “Приезжай завтра привоз тчк”. Почти все были одинаковыми, но зачем-то хранились.

Вечером как назло никто не торопился засыпать. Стояла невыносимая духота, отец постелил одеяло на полу, ворочался с боку на бок, то и дело привставал, чтобы поправить подушку. Мама гремела посудой на кухне. Я боялся закрывать глаза, ведь всего одна ночь отделяла Маньку от разочарования. Такого же, какое испытал я, когда мне не подарили жеребёнка.

С трудом дождавшись, когда все заснут, я осторожно вышел из комнаты. Половицы слегка поскрипывали, отчего пришлось идти очень медленно. Щёлк! Я вздрогнул от громкого щелчка выключателя и торопливо вышел в освещённые сени.

В чулане не было лампы, лишь свет из сеней слегка разгонял тьму. Я рылся в сундуке, полагаясь в большей степени на интуицию. Не брал слишком светлое, не брал цветастое, не брал полотенца и наволочки, всё остальное выносил на полосу света, которая разрезала чулан на две части.

– Лёша, ты зачем тут всё разворотил? – вопрос мамы застал меня врасплох.

Рано утром взбудораженные криками жители крайних домов выбежали на улицу, чтобы выяснить, что случилось. На высоком яре собралось много зрителей, а внизу, около воды радостно прыгала Манька, держа в руках зелёную ткань.

– Получилось! Получилось! – кричала ворожея.

– Свят, свят, свят! – крестились суеверные бабки.

Стояла на берегу и моя мама, широко улыбаясь и заговорщицки мне подмигивая. Я светился от радости и за Маньку, у которой исполнилось желание, и за себя, не получившего порки. Хотелось спуститься к реке и прыгать вместе с ней, но выдавать себя не хотел. Пусть думает, что её бутылочки работают.

“Хорошо, когда желания сбываются, – подумал я. – Лишь бы у неё не было невыполнимых.”