Цитаты из книги «Нетерпение сердца», страница 10

Сострадание, черт возьми, - это палка о двух концах: тому, кто не умеет с ним справляться, лучше не открывать ему доступ в сердце. Только в начале сострадание, точно так же, как и морфий, - благодеяние для больного, целебное средство, помощь; но если его неправильно дозировать и вовремя не отменить, оно тут же превращается в смертельный яд. Первые несколько инъекций приносят облегчение, они успокаивают, снимают боль. Но организму - телу и душе - роковым образом присуще губительное свойство привыкать; как нервная система нуждается во все больших дозах морфия, так и чувство все больше и больше жаждит сострадания, пока не начнет требовать невозможного. В один прекрасный день неизбежно наступает момент, когда нужно сказать "нет", не думая о том, не возненавидят ли тебя за это гораздо сильнее, чем если б ты вообще ничем не помог.Тебя никогда не покидает чувство, что ты был слишком небрежен, слишком медлителен, и вдобавок еще промахи, ошибки,

неизбежные в каждом ремесле; а тут, по крайней мере, остается утешение, что хотя бы одного человека ты спас, одно доверие не обманул, одно дело сделал так, как надо. В конце концов, человек должен знать, была ли его жизнь напрасной, или он жил ради чего-то. Поверьте мне.Сострадание — хорошо. Но есть два рода сострадания. Одно — малодушное и сентиментальное, оно, в сущности, не что иное, как нетерпение сердца, спешащего поскорее избавиться от тягостного ощущения при виде чужого несчастья; это не сострадание, а лишь инстинктивное желание оградить свой покой от страданий ближнего. Но есть и другое сострадание — истинное, которое требует действий, а не сантиментов, оно знает, чего хочет, и полно решимости, страдая и сострадания, сделать все, что в человеческих силах и даже свыше их. Если ты готов идти до конца, до самого горького конца, если запасешься великим терпением, — лишь тогда ты сумеешь действительно помочь людям. Только тогда, когда принесешь в жертву самого себя, только тогда.Всегда помни, что эта враждебность — не что иное, как отчаяние человека, который любит тебя и перед которым ты виноват тем, что сердце твое остается черствым и холодным.

... быть храбрым означает не что иное, как не испытывать страха.

Нужно крепко в узде держать своё сострадание, иначе оно принесёт больший вред, чем любое равнодушие.

И я набрался мужества и стал жить.

Я больше не был богом, я снова стал жалким, маленьким человечком, чья слабость оказалась страшней подлости, чье сострадание оказалось разрушительной силой.

Любовь, в какой бы форме она ни проявилась, пусть даже смешной и абсурдной, неотделима от судьбы человека и равнодушие к любви — это уже вина перед нею.

Юность всегда находит очарование во всем новом и необычном.

Дело в том, что у врача, именно потому, что он врач, совесть редко бывает чиста. Мы знаем, как мало нам удается помочь на самом деле. Разве одному справиться со стихией повседневных бедствий? Но каплям, наперстком черпаем мы из этого бездонного моря, и те, кого мы сегодня считаем исцеленными, завтра опять приходят к нам с новыми недугами. Тебя никогда не покидает чувство, что ты был слишком небрежен, слишком медлителен, и вдобавок еще промахи, ошибки, неизбежные в каждом ремесле; а тут, по крайней мере, остается утешение, что хотя бы одного человека ты спас, одно доверие не обманул, одно дело сделал так, как надо.

Надо же было случиться, чтобы как раз в этот вечер мне попала в руки та

книга. Должен признаться, вообще-то я читал мало и редко. Кое-как

осилив первую сказку о встрече Шахразады с царем, я стал читать дальше.

Натолкнувшись на необыкновенную историю о юноше, который встречает лежащего

посреди дороги хромого старика, я неожиданно вздрогнул: слово "хромой"

отозвалось во мне острой болью, заныл какой-то нерв, пораженный внезапной

ассоциацией, как ударом тока.В сказке старик умоляет юношу, чтобы тот взял

его на плечи и понес дальше, сам он не может больше сделать ни шагу. И

юноша, охваченный жалостью (дурак, зачем ты поддался жалости? - подумал я),

наклоняется и сажает хромого себе на спину.

Но этот беспомощный с виду старец на самом деле - джинн, злой дух; едва

взобравшись на плечи юноши, он тут же голыми волосатыми ногами цепко обвил

его шею. Оседлав своего благодетеля, беспомощный старик не дает ему

передышки; безжалостный снова и снова погоняет милосердного. И несчастный

вынужден нести джинна, куда тому захочется, отныне у него нет собственной

воли: он вьючный осел, раб злого погонщика; и пусть у него от усталости

подгибаются ноги, а во рту пересохло от жажды, он должен, одураченный

собственной жалостью, бежать все вперед и вперед, неся на плечах свою судьбу

- злобного, беспечного, коварного старика.

Я больше не мог читать. Сердце бешено колотилось, словно хотело

выскочить из груди. Я вдруг с невыносимой ясностью увидел этого

изворотливого старика, увидел, как он, лежа на земле, смотрит снизу вверх

полными слез глазами, моля милосердного о помощи, а затем садится на него

верхом. У него, у этого джинна, седые, расчесанные на пробор волосы и очки в

золотой оправе. С быстротой, которая бывает лишь во сне, когда картины и

образы молниеносно сменяют друг друга в самых причудливых сочетаниях, старик

из сказки приобрел в моем воображении черты Кекешфальвы, а сам я превратился

в несчастного юношу, которого он беспрестанно погонял; я почти физически

ощутил, как он сжал мне горло. Книга выпала из моих рук, я лежал в холодном

поту, прислушиваясь к гулким ударам сердца; даже во сне свирепый погонщик

гнал меня все-дальше и дальше, неведомо куда. Проснувшись на рассвете со

слипшимися от пота волосами, я чувствовал себя измученным и разбитым, как

после изнурительного марша.

"Ибо кто имеет, тому дано будет" - каждый писатель может с легким

сердцем признать справедливость этих слов из Книги Мудрости, применив их к

себе: кто много рассказывал, тому многое расскажется.