Цитаты из книги «Нетерпение сердца», страница 9

Что ж, весьма сожалею, но медицина не имеет ничего общего с этикой: всякая болезнь — это анархия, это бунт против природы, и в борьбе с ним все средства хороши, все! Никакой жалости к больному — больной сам ставит себя hors de la loi, он нарушил порядок, и, чтобы восстановить порядок, восстановить самого больного, надо действовать беспощадно, как при всяком бунте, бить любым оружием — всем, что попадет под руку; ибо еще не было случая, чтобы добро и правда сами по себе исцелили человечество или хотя бы одного-единственного человека.

Когда слтшком торопишься починить в часах какое-нибудь колесико, то обычно портишь весь механизм.

Мысль, что я любим против своей воли, была невыносима.

Кого однажды жестоко ранила судьба, тот навсегда остается ранимым.

Сердце умеет забыть легко и быстро, если хочет забыть.

Кого однажды жестоко ранила судьба, три навсегда остаётся легкоранимым.

Когда же война кончилась, мне показалось смешным ходить весь остаток жизни с ярлыком героя только потому, что однажды, всего каких-нибудь двадцать минут, я был по-настоящему храбр, но, наверно, не храбрее, чем тысячи других; просто мне выпало счастье быть замеченным и — что самое удивительное — вернуться живым.

◆♢◆

Я понимаю, что бессмысленно лишать себя удовольствия из-за того, что его лишены другие, отказываться от счастья потому, что кто-то другой несчастлив. <..> и ни одному из обездоленных не станет легче, если кому-то другому взбредет в голову тоже пострадать, бессмысленно и бесцельно.

◆♢◆

Человек ощущает смысл и цель собственной жизни, лишь когда сознает, что нужен другим.

◆♢◆

Стеснительность в любой ее форме мешает быть самим собой, и в полной мере человек раскрывается лишь тогда, когда чувствует себя непринужденно.

◆♢◆

Мы вновь и вновь неизбежно впадаем в заблуждение, полагая, будто природа наделяет своих избранников незаурядной внешностью.

◆♢◆

Дела, сделанные наполовину, и полувысказанные намеки — всегда от лукавого: все зло в этом мире от половинчатости.

◆♢◆

Протяните больному, одному из тех, кого так жестоко называют неизлечимыми, соломинку надежды, как он тут же соорудит себе из нее бревно, а из бревна — целый дом.

◆♢◆

Тут только я начал понимать, что в самом худшем, что случается на свете, повинны не зло и жестокость, а почти всегда лишь слабость.

◆♢◆

Ограниченный человек, облеченный властью, всегда невыносим, а в армии особенно.

◆♢◆

Сердце умеет забывать легко и быстро, если хочет забыть.

◆♢◆

Но с той минуты я окончательно убедился, что никакая вина не может быть предана забвению, пока о ней помнит совесть.

Правда – всегда горькое лекарство; безумное заблуждение надо вырывать корнем, иначе нельзя.

Человек, чье сострадание было не убийственной слабостью, как мое, а спасительной силой и самопожертвованием, — единственный, кто мог осудить меня, единственный, перед кем мне было стыдно!

Мне вдруг стало чуждым оцепенение, в

котором я прозябал долгие годы, точно в серых, холодных сумерках. Сотни

мелочей, на которые я прежде просто не обращал внимания, теперь занимали и

увлекали меня; я стал замечать подробности, которые меня трогали и поражали,

словно первое соприкосновение с чужим страданием сделало мой взор мудрым и

проницательным. А поскольку наш мир - каждая улица и каждый дом - насквозь

пропитан горечью нищеты и полон превратностей судьбы, то все мои дни отныне

проходили в непрерывном и напряженном наблюдении. Так, например, объезжая

лошадь, я ловил себя теперь на том, что уже не могу, как бывало, изо всей

силы хлестнуть ее по крупу, ибо тут же меня охватывало чувство стыда, и

рубец словно горел на моей собственной коже. А когда наш вспыльчивый

ротмистр бил наотмашь по лицу какого-нибудь беднягу рядового за то, что тот

плохо подтянут, и провинившийся стоял навытяжку, не смея шевельнуться, у

меня гневно сжимались кулаки. Стоявшие кругом солдаты молча глазели или

исподтишка посмеивались, и только я, я один видел, как у парня из-под

опущенных век выступают слезы обиды. Я не мог больше выносить шуток по

адресу неловких или неудачливых товарищей, с тех пор как я, увидев эту

беззащитную, беспомощную девушку, понял, что такое муки бессилия, всякая

жестокость вызывала во мне гнев, беспомощность требовала от меня участия. С

той минуты, как случай заронил мне в душу искру сострадания, я начал

замечать простые вещи, прежде ускользавшие от моего взора: сами по себе они

мало что значат, но каждая из них трогает и волнует меня. Например, я вдруг

замечаю, что хозяйка табачной лавочки, где я всегда покупаю сигареты, считая

деньги, подносит их слишком близко к выпуклым стеклам своих очков, и тут же

у меня возникает подозрение, что ей грозит катаракта. Завтра, думаю я,

осторожно ее расспрошу и, может быть, даже уговорю нашего полкового врача

Гольдбаума осмотреть ее. Или вдруг вижу, что вольноопределяющиеся в

последнее время откровенно игнорируют маленького рыжего К.; догадываюсь о

причине: в газетах писали (при чем тут он, бедный малый?), что его дядя

арестован за растрату; во время обеда я нарочно подсаживаюсь к нему и

завязываю разговор, тотчас ощутив по его благодарному взгляду, что он

понимает - я делаю это просто для того, чтобы показать остальным, как

несправедливо и плохо они поступают. Или выклянчиваю прощение для одного из

своих улан, которого неумолимый полковник приказал поставить на четыре часа

под ружье.