Читать книгу: «Памяти солёная волна»

От автора

В эту книгу вошли рассказы и очерки разных лет. Одни из них ранее публиковались и прошли проверку временем, другие написаны совсем недавно и впервые представлены на суд читателей… Но общим для них является то, что их главные герои – люди военные: моряки, лётчики, десантники, ракетчики…

Первый раздел книги посвящён событиям Второй мировой и Великой Отечественной войн, 75-летие окончания которых отмечается этом году, а также славным делам советских и российских военных в последующие за Великой Победой годы и десятилетия. Все очерки и рассказы имеют под собой реальную, документальную основу. Лейтмотивом произведений является показ преемственности воинских традиций прошлого, хранимых и умножаемых современными воинами страны.

В разделе «На румбах Красного моря» рассказывается о героической обороне советской военно-морской базы на острове Нокра во время эфиопско-эритрейской войны 1989–1991 годов. Военные моряки, морские пехотинцы и моряки вспомогательного флота ВМФ сумели выстоять в условиях постоянных обстрелов и морской блокады и покинули базу только по приказу. А во время переворота в Адене в 1986 г. героические действия экипажа танкера Тихооокеанского флота «Владимир Колечицкий», имевшего на борту опаснейший груз – сотни тонн горючего, – позволили не только сохранить судно под артиллерийским и пулемётным огнём, но и участвовать в эвакуации советского персонала из охваченного гражданской войной города.

С горечью приходится сказать, что распад СССР в 1991 году не позволил по достоинству оценить эти подвиги наших людей.

Повседневная жизнь моряков в акваториях родных портов и в дальних морских походах знакома автору по личному опыту: в течение шести лет мне довелось служить судовым врачом в вспомогательном флоте ТОФ. По воспоминаниям тех лет написаны рассказы третьего раздела – «Будни белой бригады».

Раздел «Армейская бывальщина» может быть отнесён к жанру иронической прозы. Здесь показаны нюансы службы в частях ПВО, подмеченные автором во время прохождения срочной службы. Серьёзная служба в серьёзных войсках показана под несколько другим углом – со всеми её смешными сторонами, которыми так богата армейская жизнь в мирное время.

Война и люди

От Ржева до Сандомира

Моему отцу и его боевым товарищам посвящается…

Разведка боем

Зима 1942 года на Калининском фронте выдалась ветреной и морозной. Февральская метель белым саваном покрывала сожжённые деревни и сёла, завывала в одиноко торчащих печных трубах, заносила сугробами разбитую немецкую и нашу военную технику, неубранные трупы солдат на ничейной полосе.

После победного зимнего контрнаступления под Москвой обескровленные передовые части Красной армии, натолкнувшись на ожесточённое сопротивление гитлеровцев, встали в оборону.

Фронт временно стабилизировался, войска обеих сторон старались зарыться в землю, опоясались окопами и колючей проволокой, сапёры оборудовали блиндажи и дзоты. Войска пополнялись новой и отремонтированной техникой, постоянно подходившие маршевые батальоны пополняли части, понёсшие наибольшие потери в живой силе. Ни для кого не было секретом, что весной будет наступление.

Но на участке первого батальона 175-го стрелкового полка всё обстояло немного не так. В оборону батальона занозой вклинивался опорный пункт немцев, расположенный на небольшом холме с остатками зданий бывшей МТС и превращённый немецкими сапёрами за неделю в настоящую крепость.

Попытки батальона с ходу ворваться на холм на плечах недавно отступавших немцев окончились неудачей и большими потерями. Взвод, ворвавшийся было в немецкую передовую траншею и завязавший рукопашный бой, полёг полностью. Остальным пришлось отступить под массированным фланговым пулемётным и миномётным огнём подоспевшего к немцам подкрепления, унося раненых.

Теперь оставалось только углубляться в землю и готовиться к следующей атаке, ибо оставлять немцев в тылу наступающих войск было никак нельзя из-за опасности фланговых ударов. Но и наступать было уже фактически некому – жидкий ручеёк пополнения состоял в основном из возвращавшихся в часть после ранений красноармейцев. Взводами, в которых оставалось по десять-пятнадцать человек, командовали сержанты.

Идти в атаку такими силами против окопавшегося противника было бы самоубийством, поэтому командир полка, невзирая на понукания сверху, не торопился со штурмом, подтягивая отставшие за время наступления тыловые подразделения и пополняя запасы вооружения и боеприпасов.

Полуторку нещадно подбрасывало на разбитой танками колее грунтовой дороги. В кузове между ящиками с патронами, консервами и мешками с крупой сидели пятеро красноармейцев и лейтенант. Капитан – зам по тылу полка – расположился в кабине. Красноармейцы, подняв воротники шинелей, дремали, обхватив руками винтовки. Лейтенант – уже не молодой, лет сорока, – кутаясь в воротник полушубка и положив ППШ ¹ на колени, внимательно смотрел по сторонам, запоминая ориентиры. По обочинам дороги валялось много разбитой немецкой техники и повозок, уже заметённых снегом. По сторонам от дороги торчали закопчённые печные трубы, оставшиеся от сожжённых немцами деревень.

Привычная уже картина фронтовых дорог…

Лейтенант Колесников до этого воевал на другом участке Калининского фронта в должности политрука разведроты. Разведывательная бригада, сформированная в Сибири, попала сразу в гущу наступления. Разведгруппы, направляемые за постоянно изменявшуюся линию фронта, несли большие потери. Сам лейтенант вернулся из последнего поиска с ножевым ранением в шею, потеряв убитыми при переходе линии фронта половину группы. После расформирования своей бригады был направлен в офицерский резерв и недавно получил назначение в первый батальон 175-го стрелкового полка…

Полуторка спустилась в небольшой овраг, подъехала к блиндажам штаба батальона, врытым в склоны и замаскированным сверху, и здесь остановилась,

Красноармейцев принял под команду старшина и повёл строем на кухню. Капитан и лейтенант Колесников прошли в блиндаж командира батальона. Открыв заиндевевшую дверь, вошли внутрь. Сразу пахнуло теплом «буржуйки» и сложным букетом запахов, состоящим из табачного дыма, мокрого шинельного сукна и оружейной смазки.

Комбат, молодой для своей должности парень, лет двадцати пяти, но уже с проседью в чёрных густых волосах, с капитанской «шпалой» в петлицах гимнастёрки и кавалерийских наплечных ремнях, сидел над картой в окружении нескольких лейтенантов и старшего сержанта. На груди капитана висела новенькая медаль «За отвагу».

Колесников представился, комбат дружески пожал ему руку и познакомил с другими командирами. Это были ротные, собранные для совещания. Присутствовал и старший лейтенант – артиллерист, командир батареи 76-миллиметровых полковых пушек, приданной батальону.

– Идёте в первую роту к лейтенанту Макарову, – приказал комбат, ознакомившись с документами Колесникова, – он без политрука уже скоро месяц воюет. А сейчас ознакомьтесь с обстановкой по карте.

Колесников вытащил из потёртой кирзовой полевой сумки новенькую карту, выданную в штабе полка, и вместе с ротным нанёс условные значки линии обороны и огневых точек.

После короткого совещания у комбата Колесников с командиром первой роты Макаровым на верховых лошадях доехали до расположения роты и прошли в командирский блиндаж. По дороге познакомились, поговорили, кто и где воевал.

Олег Макаров встретил войну старшим сержантом, помкомвзвода. Отступал с боями от самого Минска, попадал в окружение. Полк за это время дважды обновлял состав на переформированиях. Стал командиром взвода после краткосрочных фронтовых курсов младших лейтенантов, уже месяц как командует первой ротой. Прежний ротный убыл по ранению.

Сорокалетний Колесников до войны служил на Дальнем Востоке в милиции, в уголовном розыске города Благовещенска. Жена и двое детей жили теперь в Кировской области. Жена работала на оборонном заводе, выпускавшем автоматы ППШ.

– Вот поэтому я с автоматом и не расстаюсь: вроде как от жены привет…

Наспех перекусив разогретой гречкой с тушёнкой, вдвоём направились на позиции, занимаемые ротой.

Прошли по глубокой траншее, осмотрели пулемётные точки и позиции батареи миномётчиков, поговорили с командирами взводов, посмотрели через стереотрубу на позиции немцев.

Там было обманчиво спокойно, изредка короткими очередями постреливал дежурный пулемёт из траншеи боевого охранения, да поднимались дымки от печек в блиндажах.

– Отдыхают, суки. Кофе, наверное, пьют. Ничего, скоро мы вам решку-то наведём… – со злобой произнёс пожилой ефрейтор-наблюдатель.

– Скоро, Мищенко, скоро, – отозвался ротный.

Вернулись в блиндаж. Колесников заметил, что в блиндаже банными вениками попахивает.

– Это ребята баньку полусгоревшую разобрали, да сруб целиком и вкопали, – пояснил Макаров. – Давай отдохнём немного, потом я тебе списки комсомольцев и коммунистов передам. Завтра поговоришь, а ночью пойдёшь посты проверять – твоя очередь.

Так прошёл первый день…

С утра стрельба со стороны немцев усилилась, и наблюдатели заметили, что немцы проводят земляные работы – удлиняют траншеи.

Сменившийся с поста ефрейтор Мищенко и сержант, командир второго взвода, спросив разрешения, вошли в командирский блиндаж.

– Разрешите доложить о данных наблюдения!

– Давай, Мищенко!

– Я так понимаю, товарищ командир, что у немца ночью пересменка прошла или пополнение прибыло.

– С чего решил?

– Ночью шум с их стороны шёл, команды какие-то, железо звякало. И потом с утра пулемёты огонь усилили – и звук у них другой. У прежних-то пулемёты МГ-34² были, я ихний звук хорошо изучил. А сейчас звук вроде нашего «максимки»³ – глуховатый, и темп стрельбы пореже. Похоже на МГ-08⁴, станкач ихний старый, ещё с Мировой звук его помню. И ручные пулемёты на звук тоже другие, вроде и побольше их стало. Да и с утра по нам стрельбу не зря подняли: видать, пристрелку целей ведут. Прежним-то это без надобности было… Так что по всем статьям – новые это немцы!

– Понятно. Объявляю вам благодарность! Можете идти отдыхать.

– Служу трудовому народу! – Мищенко неуклюже повернулся через левое плечо и вышел.

– Как думаешь, Колесников, надо бы пленного взять? Ты ж в разведке служил – что скажешь?

– Сейчас не возьмём: немец ещё не успокоился, бдить будет. Да и рядового если возьмёшь – что он скажет? Нужна разведка боем – и огневые точки установить, и контрольных пленных взять… Да только не с кем – в роте шестьдесят пять активных штыков, включая расчёты станковых пулемётов и миномётов. Так что атаковать можно, да только потом обратно в траншею мало кто вернётся. А там немцев наверняка не меньше полной роты с пулемётами. В общем, в любом случае нужно дополнительное усиление.

– Резонно! Сейчас доложу комбату по телефону в штаб. Останешься за командира.

Вечером, затемно, Макаров вернулся – и не один. На двух ЗИСах прибыла неполная рота из морской стрелковой бригады, направляемой в тыл на переформирование. Командир полка договорился, что моряков временно придадут для проведения разведки боем. С ними был и санинструктор с двумя боевыми санитарами. Морские стрелки были отлично вооружены: почти у всех – автоматы ППШ, самозарядные винтовки СВТ-40⁵, ручные пулемёты Дегтярёва, гранаты. Кроме того на рысях подошли конные упряжки с двумя орудиями – 76-миллимитровыми «полковушками», – правда, в передках у них было всего по десятку осколочно-фугасных снарядов.

В блиндаже ротного сразу стало тесно от командиров. Скинув полушубки и шинели, все расселись возле стола с картой.

Макаров ставил задачу розовощёкому лейтенанту, командиру моряков:

– На рассвете быстро выскакиваете из траншеи и бегом – к окопу боевого охранения немцев. Лучше без шума, до первых выстрелов. Врываетесь в окоп, уничтожаете немцев, берёте пленного, подхватываете раненых – и быстро обратно. Далеко не зарывайтесь: неизвестно, сколько их там. Гранат Ф-1⁶ побольше возьмите, РГД⁷ оставьте здесь. По выявленным огневым точкам противника ведут огонь станковые пулемёты, наша миномётная батарея и два орудия. Моя рота поддерживает вас огнём, не выходя из траншей. Второе отделение младшего сержанта Грошева в маскхалатах, с двумя «дегтярями»⁸, за час до рассвета выходит незаметно из траншеи и ползком, по руслу ручья, заходит на левый фланг. С началом атаки открывает пулемётный огонь, отвлекая немцев. С правого фланга вторая рота тоже демонстрирует атаку.

– Теперь – артиллеристам… – продолжал Макаров. – Выкатить пушки на прямую наводку, по два снаряда на пристрелку, и вести беглый огонь по второй траншее и пулемётным точкам, пока снаряды не кончатся. Санитарам подбирать раненых, санинструктор остаётся в траншее. Развернуть перевязочную в блиндаже второго отделения. Раненых отправим в тыл на машинах… На этом всё! Командиры расходятся по подразделениям и инструктируют красноармейцев, проверяют оружие и боекомплект. Лейтенант Колесников соберёт коммунистов. Комбат прибудет в три часа и примет командование. О готовности доложить ему.

Все молча вышли из блиндажа и быстро разошлись по траншее.

К прибытию комбата все были готовы. Отделение Грошева с вещмешками, набитыми пулемётными дисками, уже вышло: ползти им по руслу ручья ещё почти час.

Колесников зашёл в блиндаж к морякам. Они деловито переодевались в форменки и бушлаты, доставали из вещмешков бескозырки с названиями своих бывших кораблей. Моряки были в основном с Балтики и из охраны Наркомата ВМФ.

Мрачный лейтенант сидел в кителе со свежим подворотничком и золотыми шевронами на рукаве и курил трубку. На груди – две полоски о ранениях. В руках задумчиво вертел кинжал. Все моряки были с ножами на поясах и заточенными сапёрными лопатками. На винтовки уже примкнуты плоские штыки.

– Не беспокойся, политрук, всё сделаем быстро и в чистом виде. В декабре под Белым Растом огнём крещены, с тех пор из в боев не выходим… Дадим прикурить немчуре напоследок! – И лейтенант скомандовал своим: – Ну всё – выходим! Попрыгали! Чтоб ни у кого не брякнуло до времени… И ещё: никому не ложиться – лично пристрелю…

Комбат уже нервно переминался в окопе ротного КП возле стереотрубы. Сюда же были подведены телефонные линии до штаба полка. Вся рота, положив винтовки и пулемёты на бруствер, застыла в ожидании команды.

Комбат, посмотрев на часы, молча махнул рукой. В ту же минуту из траншеи бесшумно рванулись моряки, слышен был только скрип снега и удаляющиеся быстрые шаги. До окопа немецкого боевого охранения было метров около ста – матросы пролетели это расстояние по мелкому снегу за считанные минуты. Хлопнуло несколько винтовочных выстрелов, начал стрелять, но быстро заткнулся ручной пулемёт. В окопе шёл рукопашный бой. Слышался только мат, тупые удары прикладов и крики «полундра!».

Проснулась и первая траншея немцев, оттуда застрочил станковый пулемёт и раздались нестройные одиночные выстрелы.

Яростная «полундра!» катилась уже прямо на первую траншею, матросы падали убитыми и ранеными, но упрямо рвались вперёд. В траншее у немцев уже слышались взрывы первых гранат.

Пушки и миномёты, сделав несколько залпов, замолчали – можно было поразить своих.

Комбат, страшно матерясь, оторвался от стереотрубы:

– Что делают, что делают! Побьют ведь всех!.. Макаров, поднимай роту!

– Рота! Примкнуть штыки! Вперёд!

И рота нестройной цепью выплеснулась из траншеи и побежала на холм. А там уже гремели взрывы гранат, автоматные очереди и шёл рукопашный бой в траншее и блиндажах.

– Колесников! – крикнул комбат. – Бери миномётчиков – и туда же!

И расчёты бесполезных теперь миномётов тоже кинулись в бой.

Колесников, перепрыгнув через заваленный трупами окоп боевого охранения, бежал впереди миномётчиков к первой траншее. Там уже всё было кончено – бойцы добивали оставшихся немцев, кидали гранаты в блиндажи. Ротные пулемётчики без команды катили уже свои «максимы» на холм, с флангов доносилось «ура» второй роты и густая пулемётная стрельба отделения Грошева.

И немцы дрогнули! Они стали вначале организованно, огрызаясь огнём, отходить из второй траншеи по направлению своих позиций – к соседнему опорному пункту, откуда уже летели немецкие мины. Однако в чистом поле снег сыграл с немцами плохую шутку: в свете разгорающегося дня они были видны, как мухи в сметане. Подоспевшие «максимы» довершили разгром – мало кто ушёл живым.

Макаров с телефонистом и ординарцем в присутствии комбата уже обживались в немецком блиндаже. Праздновать победу было ещё рано – надо было собрать раненых и трофейное оружие, похоронить убитых, поправить окопы, накормить бойцов.

– Товарищ политрук! – Колесникова кто-то дёрнул за рукав полушубка. Позади стоял пожилой мичман в форменке и фуражке, зябко кутаясь в окровавленную немецкую шинель.

– Мы сейчас уходим. Вы уж там похороните наших отдельно. И лейтенанта тоже – убили его ещё внизу, в окопе. Хороший был парень и командир отличный. Ребята озлобились и кинулись дальше…

– Хорошо! Сделаем всё как надо.

Уцелевшие моряки погрузились в одну машину, в другую бережно положили раненых, укрыв шинелями. Подцепив орудия к передкам, ушли конные упряжки артиллеристов, так и не дострелявших свои осколочно-фугасные снаряды.

Проводив моряков, Колесников вернулся на холм, в новый уже ротный КП, около которого складывали в кучу трофейное оружие. Старый солдат Мищенко был прав: станковые пулеметы МГ-08 на неуклюжих треногах и чешские ручные пулемёты «Ческа збройов-ка»⁹ с магазином наверху тут присутствовали.

Возбуждённый победой, сияющий Макаров вместе с комбатом рассматривал на столе немецкие документы и карты.

– Знаешь, часть эта формировалась в Австрии и прибыла сюда прямо с колёс. Так что необстрелянные нам немцы достались. Но моряки-то, моряки как себя показали!..

Лейтенант Колесников, который начал воевать ещё в 1920 году с поляками, не находил особых причин радоваться. За какую-то малую высотку положили столько молодых и здоровых людей. А сколько этих высоток ещё будет…

Моряков похоронили вместе с их командиром. Дали залп из винтовок. На могильном холмике поставили пирамидку, сколоченную из снарядных ящиков. На неё прибили бескозырку, и налетевший ветер уже трепал её ленточки с якорями. Наконец прибыло пополнение, и рота снова стала полнокровной.

В вечерней сводке Совинформбюро голосом Левитана прозвучало, что на Калининском фронте шли бои местного значения. Война была ещё впереди.

Для замполита стрелкового батальона Колесникова война закончится после тяжёлого ранения в августе сорок четвёртого на Сандо-мирском плацдарме.

Во второй батальон не прибыл…

118-я стрелковая дивизия, недавно прибывшая с переформирования после боёв под Тирасполем и Яссами и проделавшая большой марш из Молдавии в Польшу, была сразу переброшена на Сандо-мирский плацдарм. Её полки вели ожесточённые бои с отчаянно сопротивлявшимися немцами, то и дело отбивая контратаки и переходя в наступление. Потери в наступлении были большими, в стрелковых батальонах уже оставалось немного больше половины списочного состава. Резервы таяли. Маршевые роты в дивизию хотя и подходили, но сразу же направлялись в бой.

Поздно вечером лейтенанта Колесникова вызвали в политотдел дивизии. Наконец-то закончилось его затянувшееся после госпиталя вынужденное пребывание в офицерском резерве, закончились постоянные перемещения то в учебный батальон, то в гаубичную батарею и нескончаемые дежурства по штабу.

Только недавно отбили немцев, переправившихся через Вислу и пытавшихся отрезать наш плацдарм от переправ. Ожесточённые бои шли два дня, 13 и 14 августа 1944 года. Сводный батальон резерва, где Колесников временно был замполитом, несколько раз ходил в атаки, четырежды попадал под огонь немецкой тяжёлой артиллерии и отбил атаку роты «пантер», бивших прямой наводкой по их окопам.

Помогли штурмовики «Ил-2» и «катюши», нанёсшие массированный удар по наступающим танкам и пехоте. Немцев отбросили за Вислу, мало кто из них ушёл.

Зам начальника политотдела дивизии, седой как лунь подполковник Ямщиков, знавший его ещё с Калининского фронта, сказал:

– Ну что, Колесников, кончились твои «посиделки». Идёшь в 527-й полк, к майору Крюкову – у него замполит во втором батальоне, капитан Мостовой, выбыл вчера по ранению. Повезёшь с собой партбилеты, отдашь на месте парторгу полка, капитану Зеленину. Сейчас возьми предписание – и на переправу. Там колонна с боеприпасами через час в полк пойдёт, с ней и доберёшься. Мы сами завтра-послезавтра тоже на плацдарм перебазируемся… Всё, лейтенант, давай. Не подведи…

Лейтенант хорошо помнил капитана Мостового по встречам на совещаниях, последний раз виделись в местечке Луковец под Львовом, ещё в июле. Жаль, хороший мужик, ладно хоть живой остался.

Ямщиков пожал руку на прощание и отвернулся к телефону.

Лейтенант, прихватив вещмешок, шинель и полевую сумку, наскоро попрощался со знакомыми штабными офицерами и побежал на переправу через Вислу.

Там уже стояла колонна «студебеккеров», гружённых боеприпасами и готовых к отправке. Через полчаса они уже медленно двигались по прогибающейся под колёсами понтонной переправе. Хотя немцев отогнали довольно далеко, переправы ещё были в зоне действия огня немецкой дальнобойной артиллерии с флангов, и столбы воды то и дело взлетали на реке. Дня не проходило, чтобы сапёрам не приходилось сращивать настил и менять понтоны. Над переправой барражировали наши истребители, время от времени вступая в бои с немецкими пикирующими бомбардировщиками «Ю-88», пытавшимися днём и ночью прорваться к переправам под прикрытием «мессершмиттов» и «фокке-вульфов».

По обоим берегам почти колесо к колесу стояли зенитки – целый лес стволов, задранных в небо. Днём переправы закрывались дымом, машины и танки едва ползли. По серой и мутной Висле сверху густо плыли трупы наших и немецких солдат, вздувшиеся лошадиные туши, а также снарядные ящики и прочий хлам, – немцы беспрерывно пытались блокировать плацдарм.

Сапёры на лодках всё это вылавливали, не давая подплыть к бонам заграждения. Поток машин, танков, самоходок, обозных фур и пехотных колонн не прекращался ни днём, ни ночью – с плацдарма готовилось наступление, накапливались силы, которых прожорливый фронт требовал ещё и ещё.

За колонной пристроились две самоходки СУ-76, шедшие из ремонта, дальше шла колонна «студеров» с зачехлёнными приземистыми длинноствольными противотанковыми 100-миллиметровыми пушками. У солдат, сидевших на снарядных ящиках, на рукавах гимнастерок были нашиты чёрные ромбы со окрещёнными стволами – отличительный знак противотанкистов.

Сержант, сидевший рядом с Колесниковым в кабине, почтительно сказал:

– ИПТАП ¹⁰ пошёл. Отчаянные ребята – танки на прямой наводке лупят. Насквозь «тигру» прошибают. Но долго не живут.

– А кто на передке-то долго живёт? Оттуда, брат, две дороги – или в Наркомздрав, или в Наркомзем, – откликнулся шофёр.

Лейтенант не стал прерывать разговора, сделав вид, что дремлет, – такие разговоры ему, по долгу службы, нужно было пресекать, хотя сам он был с шофёром вполне согласен. Он находился на «передке» уже третий год, несколько раз за это время был ранен. И не один раз видел, как хороших бойцов за такие разговоры отдавали под трибунал и загоняли в штрафную роту. И хорошо знал, что после атаки от ещё недавно полной роты в живых остаётся в лучшем случае больше половины старого состава, а пополнение – сгорает как солома. А ему выпадает горькая участь писать «похоронки».

Колонна медленно вползла на берег, регулировщики сноровисто разогнали машины по направлениям. Лейтенанта подбросили прямо к штабным блиндажам полка. Судя по добротности и глубине, они были построены ещё немцами. Тарахтел трофейный движок, и в блиндажах было светло от ламп.

Молодой, но уже с сединой, майор Коростелёв, начальник политотдела 527-го стрелкового полка, бегло проверил документы и предписание. На карте показал дислокацию полка и батальонов, прочитал вслух последние политдонесения.

– Вот смотри, у соседей в 220-м гвардейском полку комроты лейтенант Бурба с двенадцатью солдатами, оставшимися от роты, отбил три атаки и продержался до вечера. В утренней танковой атаке подорвал лично один танк и бросился со связкой гранат под гусеницы другого. То же сделал и рядовой его роты Хлюстин. Обоих к Герою представили, посмертно. Отчаянно дерутся люди, себя не жалеют.

Потом вдруг поинтересовался:

– Непонятно, Колесников, воюешь вроде давно, училище политическое вон закончил, а для лейтенанта вроде как и староват, под сорок уже. Кем до войны-то был?

– В милиции служил, на Дальнем Востоке, в Благовещенске. Зам начальника РОВД, две «шпалы» носил, майор.

– А как на фронт попал?

– Да как обычно – добровольцем, в сорок втором году. Формировались в Сибири. Начал сержантом в разведке, подо Ржевом, на Калининском фронте. Там и ранили в первый раз. По выздоровлении – курсы политсостава, потом – политруком разведроты 91-й особой разведывательной бригады. Потом опять ранило, после вот в училище послали. Оттуда – на Третий Украинский фронт.

– Ну, раз так – батальон потянешь. Комбат-два майор Ремняк – мужик опытный, с сорок первого на фронте. Народ там разный, много – из ранее оккупированных местностей. Есть и из партизан. Но дерутся нормально, настроение боевое. Вчера вот две контратаки танков отбили. Уже, было, первую линию окопов фрицы прорвали, до рукопашной дело дошло. Но выбили мы их из окопов и с полкилометра ещё гнали… Танков и самоходок у немца здесь много, «пантеры» в основном, в лоб их взять трудно, да и пехота попалась настырная – панцергренадеры, вроде. Но наложили их немало, завтра на поле сам увидишь. Да и танки почти все пожгли иптаповцы, хоть и самих повыбило. Соседи наши тоже хорошо продвинулись, так что гоним гадов… Заявлений в партию много, да не всем и билеты сможем вручить. Гибнут люди. Заметь, Колесников, лучшие гибнут.

Коростелёв помолчал немного.

– Сейчас скажи дежурному, чтоб покормили, и в блиндаже рядом до утра отдохнёшь.

И передал лейтенанту карту и пакет для комбата.

– Сегодня уже поздно, пойдёшь завтра с рассветом. С тобой в батальон пойдёт взвод из пополнения, две повозки с боеприпасами, да артиллеристы из ремонта «сорокапятку» повезут. Дорога известная, вроде бы близко, но малыми группами, особенно по ночам, не ходим – сплошной обороны пока нет, только опорные пункты. Наступаем, окопы нормальные рыть некогда, вот немцы и шастают – разведчики, да ещё недобитки всякие к себе пробираются. Связь режут, мотоциклистов перехватывают. Вчера повозки с ранеными обстреляли. Так что бдительности в дороге не теряй. Захвати газеты и почту в батальон – возьмёшь у дежурного. Ночью в батальон подойдёт маршевая рота и два взвода танков. Подвезут боеприпасы, два боекомплекта. Утром, при поддержке полковой артиллерии, – вперёд. Так комбату на словах передай – приказ на наступление пока пишут.

Лейтенант козырнул и вышел из блиндажа. Несмотря на ночь, фронт жил своей беспокойной жизнью – где-то постреливали пулемёты, размеренно била из-за Вислы наша корпусная артиллерия, в небе гудели ночные бомбардировщики. Он нашёл дежурного по штабу, передал распоряжения, поужинал и, положив под голову вещмешок, вздремнул на нарах.

Дневальный разбудил лейтенанта через три часа. Возле склада уже выстраивалось в две шеренги пополнение, стояли две повозки и упряжка с «сорокапяткой». Зевающие артиллеристы сидели на зарядном ящике. Кони, опустив головы в торбы с овсом, с хрустом жевали и звенели удилами.

Пополнение было частью из маршевиков¹¹¹² (их можно было отличить по новому обмундированию, противогазам и ботинкам с обмотками) и бывалых солдат, выписанных из медсанбата, разношёрстно одетых и в трофейных сапогах. Каски были только у маршевиков. Лейтенант коротко объяснил задачу, назначил помощником старшину Ибатуллина. Проверили оружие, патроны. На повозке были два ручных пулемёта ДП, ротный миномёт, разобранный «максим», несколько ящиков с автоматами ППШ в смазке. На другой – цинки с патронами и ящики с гранатами. Себе Колесников, по совету старшины, прихватил ППШ и три недавно появившихся в войсках секторных магазина-«рожка» на тридцать патронов, затолкав их за голенища на немецкий манер. «Рожок» был удобнее, ловчее: диски от ППШ набивать было канительно – пружина часто вылетала, – хотя семидесяти патронов хватало надолго.

На рассвете маленькая колонна тронулась в путь по разбитой гусеницами и колёсами грейдерной дороге, огибая воронки. Путь был недалёкий – километра четыре. На карте значились две рощи (от которых мало что осталось) и ручей. Кругом были следы недавно прошедших боёв – стояли подбитые и сгоревшие немецкие танки, было несколько наших вдребезги разбитых «тридцатьчетвёрок» – остальное, пригодное к бою, железо уже уволокли на тягачах ремонтники. Вдали окапывалась батарея гаубиц.

Судя по тому, как густо стояли немецкие танки и бронетранспортёры, они попали под удар штурмовиков и противотанковых пушек «иптаповцев». Пушки, разбитые и раздавленные гусеницами, виднелись в неглубоких окопчиках. Наших солдат уже успели похоронить, немцы ещё лежали вразброс по всему полю. От танков тянуло тяжёлым запахом окалины и горелого мяса. Прямо у дороги в кювете лежал на боку немецкий полугусеничный штабной бронетранспортёр «Ганомаг», насквозь прошитый пушками штурмовика. Судя по закрытым люкам, из него никто не успел выбраться. От недалеко стоявшего штурмового орудия остались одни гусеницы и лохмотья корпуса с закопчённым крестом, – видно, сдетонировал боекомплект.

Солдаты из пополнения подавленно озирались по сторонам, глядя на трупы, слышен был только скрип колёс повозок, да что-то перекатывалось в зарядном ящике. С недалёкой передовой доносилась пулемётная стрельба, гулко ухали батальонные миномёты, – наверное, немцы опять атаковали. Начала стрелять и немецкая артиллерия, снаряды бесприцельно ложились по всему полю, поднимая фонтаны грязи и обломков. Пришлось залечь и переждать артналёт.

В небе послышался завывающий гул немецких «юнкерсов», шедших клином на бомбёжку переправ в сопровождении эскадрилий юрких «мессеров». Навстречу им кинулись наши «яки» и «Лавочкины», и в рассветном небе, покрытом мелкими облаками, завязалась ожесточённая схватка. Выли на форсаже моторы, слышался приглушённый стрёкот авиационных пушек, вспыхивали факелы падающих самолётов. «Юнкерсы», освобождаясь от бомб, разворачивались назад, отчаянно отстреливаясь из бортовых пулемётов. Несколько из них уже дымились.

– То-то, суки! Это вам не сорок первый! – радостно орали артиллеристы.

Неожиданно из облаков со снижением вывалился подбитый «Юнкерс-88». Один его мотор дымил, из пробитых баков тянулся белый шлейф бензина, закрылки и колёса были выпущены, – очевидно, хотел сесть на вынужденную. Но следом вырвался «Ла-5» и, всадив в него длинную трассирующую очередь из пушек, вновь исчез в облаках, победно взревев мотором. «Юнкере» вспыхнул, из него посыпались обломки, он по крутой дуге с воем врезался в землю. Громыхнул взрыв. Над полем повисли два парашюта.

Солдаты радостно заорали и кинулись к снижающимся парашютистам, которых несло прямо на недалёкую рощу.

И тут из рощицы послышались пулемётные и автоматные очереди. Троих солдат срезало сразу, остальные попадали на землю, защёлкали затворами, открыли беглый огонь вслепую по роще. Лейтенант сразу понял – это и есть недобитые фрицы, что остались от вчерашней атаки. Хотели, видать, отсидеться и прорваться к своим, да не успели.

– Ибатуллин! Повозки и лошадей в кювет, пушку на прямую наводку. Командира расчёта ко мне. Всем в цепь, вести огонь по роще. Осмотреться, выяснить, сколько там немцев…

Сам достал бинокль и посмотрел на рощу. Судя по вспышкам выстрелов, немцев было немного, человек пятнадцать при двух ручных пулемётах МГ-34. Фрицы были сборные – в кустах и между деревьями мелькали чёрные шлемы и куртки танкистов, пятнистые плащ-палатки и каски панцергренадеров, комбинезоны лётчиков.

Подползли усатый сержант-артиллерист и старшина Ибатуллин.

– Осколочные снаряды есть? – спросил лейтенант.

– Штук десять. Остальное – болванки бронебойные. Мы же с собой много не возим, остальное на батарее.

– В общем, так, сержант. Бей осколочными по вспышкам, гаси пулемёты. Кончатся осколочные – бей болванками, не давай им головы поднять. Окопаться они не успели, да и патронов у них маловато для боя, на себе-то много не утащишь… Ибатуллин! Берёшь пять человек, обходишь перебежками справа, я пойду в охват слева. Одно отделение на дороге двумя пулемётами пусть прижимает фрицев, патронов не жалейте. Если что – берите цинки с повозки.

Лейтенант с пятью солдатами из бывалых перебежками от воронки к воронке побежали в обход рощицы. Рассредоточились и открыли огонь из автоматов и двух карабинов. В ответ над головами запели пули. Лейтенант, целясь по вспышкам, высадил уже пару магазинов в дымную мешанину от разрывов снарядов, вставил в автомат последний, тщательно прицелился в мелькнувшую за деревом чёрную фигурку танкиста. Над правым ухом свистнула пуля, по голове потекло горячее. Скатился на дно воронки, ощупал голову – царапина, но ладонь в крови. Пуля прошла вскользь по коже, вырвала кусок из края погона, зацепила ухо. Вроде маленькая ранка, а кровила изрядно.

– Да, невесело, – подумал он. – Ещё бы немного – и хана мне. В сорок втором в шею попали, теперь вот в ухо.

Вспомнился вдруг брат жены, Костя Дрондин, водитель броневика на финской, и его матерные частушки, что привёз с той войны, с припевом: «Прощай, мама, прощай, папа, здравствуй, Кирка Кивеннапа!» Еле унёс Костя ноги из окружения под Выборгом, на ухе тоже был шрам, да и задница поморожена.

Наспех замотал голову бинтом из индивидуального пакета, поверх натянул пилотку. Выскочил из воронки и побежал к следующей, на бегу длинными очередями отстрелял последний магазин. В воронке ничком лежал убитый солдат-узбек из его группы. Запомнился по франтоватым, низко намотанным английским обмоткам. Отложил в сторону бесполезный теперь автомат, вытащил из кобуры надёжный, пристрелянный наган довоенного выпуска. Он предпочитал его пистолету ТТ и даже «парабеллуму». Привычная тяжесть в руке успокаивала.

Высунулся из воронки, огляделся.

В роще сверкали разрывы снарядов «сорокапятки», летели щепки, слышались стоны и крики, огонь немцев заметно поутих. Пулемётов уже не было слышно. С другой стороны рощи огонь усилился, по звуку – наши автоматы. Значит, старшина Ибатуллин не подвёл.

Лейтенант окликнул своих. Из ближайших воронок откликнулись четверо.

– Давай, ребята! Вперёд!

Поднялись и, пригибаясь, стреляя короткими очередями, пошли. Лейтенант не стрелял, патронов в нагане было мало, берёг для рукопашной. С другой стороны рощи уже слышалось жидкое «ура!» группы Ибатуллина.

– Вроде наша берёт, – едва успел подумать лейтенант, как земля ушла из-под ног и страшная боль в левом бедре выбила его из сознания.

Очнулся уже на тряской санитарной повозке по дороге в медсанбат. Обе ноги и голова были перевязаны. Ноги не двигались.

– Всё, отвоевался, – успел подумать он, снова проваливаясь в спасительное беспамятство.

Уже в палате медсанбата к нему пришёл легко раненный старшина Ибатуллин, принёс его полевую сумку, вещмешок и рассказал, как кончился тот бой.

– Немцев выбили из рощицы и почти всех положили в открытом поле. Половина из них были офицеры и унтеры. В плен сдались только двое раненых.

Лётчиков с «юнкерса» взяли без сопротивления. На шум боя из полка прислали взвод конных разведчиков, те прочесали всю округу, нашли ещё две группы немцев, прятавшихся по блиндажам, взяли в плен, те даже и не стреляли, сразу «хенде хох».

– Разведчики тебя и довезли на коне до санроты, крови ты много потерял. Автоматчика, что тебя срезал, тут же ребята и кончили. Фельдфебель был, танкист, с крестом… Давай поправляйся, а нам ещё надо на Берлин топать. Завтра опять наступаем.

Попрощались трогательно, хотя знали друг друга всего несколько часов, – на фронте время течёт по-другому…

Дальше начались уже привычные за войну скитания по поездам и госпиталям. Сначала эвакогоспиталь в городе Джаско, потом местечко Ланцуг, Львов, Проскуров. Раны в бедре чистили, они заживали плохо, держалась температура, и он часто терял сознание на перевязках. Еле отстоял ногу от ампутации. Из Проскурова санитарным поездом привезли на поправку в Кисловодск, в бывший санаторий Центросоюза.

Там его догнали письма от жены из Вятских Полян, целая пачка. Жена писала, что дети здоровы, что работает по-прежнему в санчасти оборонного завода, любит и ждёт. Здесь же, в санатории, его нашли и награды – ордена Красного Знамени и Красной Звезды, «ходившие» за ним ещё с Калининского фронта. Здесь встретил День Победы. Отсюда и демобилизовался в августе сорок пятого.

Так окончилась Великая Отечественная война для лейтенанта Дмитрия Колесникова.

Когда он, худой, с палочкой и тощим «сидором», где были немудрящие гостинцы, появился в дверях родного дома, когда на нём повисла плачущая от радости жена и двое подросших и тоже ревущих пацанов, только тогда он ощутил, что выжил в этой войне. И заплакал…

Он не выслужил на фронте больших звёзд, оставшись лейтенантом. Он просто честно прошёл в пехоте всю войну и остался жив. Это и было главным его завоеванием.

Слава ещё мальчишкой любил перебирать в шкатулке, сделанной для матери пленными немцами, отцовские награды, парадные погоны капитана МВД (отец дослуживал во внутренних войсках до 1954 года), примерял его китель. У него, как у всех уважающих себя пацанов в леспромхозовском посёлке, было много всяких военных вещичек – в тайнике под крыльцом дома лежали трофейный фонарик «Даймонд» с разноцветными стёклами, кобура от «вальтера», ржавый корпус «лимонки», ещё более ржавый наган без барабана и куча позеленевших стреляных гильз и винтовочных патронов, выкопанных на местах боёв Гражданской войны. Они с приятелем Костей часто играли с пацанами в войну, и даже рыли в лесу окопы. Правда, вот немцами никто быть не хотел.

Отец скупо и неохотно рассказывал о войне, и только несколько раз – после Дня Победы, после встречи с такими же фронтовиками (тогда это были ещё молодые и крепкие мужики) – Слава услышал несколько его историй. Прихрамывал он до конца жизни.

Однажды мать достала из папки с отцовскими военными документами бережно завёрнутый в целлофан старый, побитый молью суконный офицерский полевой погон с малиновым выцветшим кантом и двумя потускневшими звёздочками. На погоне были видны какие-то бурые пятна, и с края был вырван кусок. Она и рассказала Славе эту историю.

Много позже, когда Слава уже служил в армии, прицеливаясь на стрельбище из автомата в мишень, он ощутил прикосновение изогнувшегося погона гимнастёрки к правому уху. И похолодел, вспомнив отцовский шрам и тот залитый кровью лейтенантский погон. Как близко отец был от смерти… А чуть бы левее – и его, Славы, тогда не было бы вообще.

И теперь, увидев на улице седого ветерана с медалями на пиджаке, он всегда вспоминает своего отца. Его и тех его боевых друзей из посёлка уже давно нет в живых. А отцовские награды и погоны в старой семейной шкатулке перебирает с горящими глазами Славин сын – внук того лейтенанта.

Лейтенанты из сорок четвёртого…

В нашу больничную палату, вежливо поздоровавшись, вошёл седой пожилой мужчина невысокого роста с удивительно молодыми глазами. Сестра показала ему на койку рядом со мной, он положил немудрёные пожитки в тумбочку, представился и, увидев у меня в руках книгу Бунича «Операция «Гроза», сразу спросил:

– Историей войны интересуетесь?

Я ответил утвердительно, и мы, лежа под капельницами, как-то незаметно разговорились. То, что он рассказал о войне, меня поразило своей правдивостью и глубиной восприятия, это была та самая «окопная правда», которая всегда у нас подразумевалась между строк и которую никогда не напишешь, если сам это не прочувствовал на себе.

Восемнадцатилетним парнишкой, после окончания ускоренного курса Владивостокского пехотного училища, в новенькой офицерской шинели со скрипящими ремнями и двумя «кубарями» в петлицах, он попал на фронт зимой 1942 года. Шли ожесточённые бои под Ржевом, получившие в армии меткое и горькое название «Ржевская мясорубка».

Впоследствии подсчитали, что там, в лесах и болотах, полегло свыше полутора миллионов бойцов – больше, чем под Сталинградом.

Приняв под командование взвод, он, едва успев ознакомиться со списком солдат и своими отделёнными сержантами, получил приказ на рассвете идти в наступление. Из всего своего первого боя он запомнил только то, как вылез на бруствер окопа и взмахнул пистолетом. Дальше удар в голову и темнота. Очнулся в траншее уже вечером, присыпанный землёй, когда его раскапывали санитары. Нестерпимо болела голова, шла кровь из ушей, но он был жив – спасла каска, одетая на шапку, отделался контузией.

Вокруг не было никого из живых бойцов взвода. Санитары под руки повели его на перевязочный пункт, мимо груды валенок, касок, шапок и полушубков, снятых с убитых. Рядом уже был свеже-насыпанный холм братской могилы.

– Повезло тебе, лейтенант, а вот почитай вся твоя рота полегла, да и от батальона мало кто остался. Кого в Наркомздрав, а большинство в Наркомзем определили, – сказал один из пожилых санитаров.

Дальше был госпиталь, запасный полк, снова бои и снова госпиталь. Бесконечная череда наступлений, отступлений, крови и смерти. Ненависть к врагу и горечь потерь.

Свой последний бой он принял под Витебском, когда его рота, преследуя отступавших немцев, попала под миномётный огонь и, понеся большие потери, залегла. Тогда он, отодвинув тело убитого наводчика, сел за «сорокапятку» и, плача от злости, стал стрелять из орудия по отступавшим немцам, тёмные фигуры которых хорошо виднелись на заснеженной стерне.

Он заряжал, наводил и стрелял, пока разорвавшийся рядом снаряд не перевернул орудие и не отшвырнул его прочь. Тяжёлое осколочное ранение в живот, долгое лечение в госпитале, и в 1944 году перед списанным «подчистую» офицером встал вопрос: как жить дальше? Его ведь учили только воевать, и он, шагнув в войну со школьной скамьи, больше ничего не умел.

И он решил учиться. В приёмной комиссии юридического института сначала даже не хотели брать документы: уж очень он был молод – не было ещё и двадцати. Так он стал юристом и всю жизнь проработал в органах прокуратуры.

Ветеран замолчал, в палате ещё долго стояла тишина. Война затронула всех, и у каждого в семье были свои счёты к ней.

Я, слушая его рассказ, вспоминал своего отца. Их биографии, при всей разнице, были в чём-то схожи.

Оба пошли на фронт зимой 1942-го и оба закончили войну по ранению в 1944 году.

Отец пошёл на фронт уже зрелым мужчиной, в 39 лет, из милиции Пограничного района Благовещенска, повоевавши ещё в Гражданскую с поляками. Попал в 91-ю особую разведывательную бригаду, формировавшуюся в Сибири. Из первого же поиска разведгруппа вернулась в половинном составе, с двумя «языками», и вынесла раненного в шею отца. После госпиталя и курсов политсостава он попал на Калининский фронт замполитом стрелковой роты.

Отец, как и большинство фронтовиков, очень редко рассказывал о войне и не любил, когда его об этом расспрашивали. Но один из эпизодов, который он рассказал на встрече с друзьями-фронтовиками на 20-летие Победы, я невольно подслушал и запомнил…

Их поредевший после атаки батальон, наспех окопавшись, встал в обороне перед заснеженной высоткой, занятой противником. Солдаты в неглубоких окопах мёрзли в тонких английских шинелях и ботинках с обмотками и ждали наступления.

По данным разведки, немцев недавно сменили австрийцы. Они сразу же поменяли расположение огневых точек и стали глубже зарываться в землю.

Командование полка решило выбить их с господствующей высоты и для выявления системы огня распорядилось провести разведку боем. Для этого из резерва прислали роту морской пехоты. Моряки пришли уже перед рассветом, их командир, молодой розовощёкий старший лейтенант, уточнил у комбата время и направление атаки. Вооружены они были очень хорошо – самозарядные винтовки «СВТ», автоматов и ручных пулёметов было больше, чем во всем батальоне. Были они и с погибших кораблей, и из охраны наркомата ВМФ, и из береговых частей.

На рассвете матросы, сбросив шинели и вещмешки, надели бескозырки и, примкнув штыки к «самозарядкам», по свистку боцманской дудки в полный рост бросились вперёд. Бежали молча по неглубокому снегу, пока немецкая оборона не ощетинилась огнём. Тогда и прозвучало яростное «полундра». Но матросы, отчётливо, как мишени, видные на белом снегу, падали и падали, скошенные пулемётным огнём.

По засечённым целям противника била полковая батарея, батальонные «сорокапятки» и миномёты, но цепь моряков всё редела и редела. Поле перед высоткой покрылось чёрными бугорками. Солдаты, сжав зубы, ждали сигнала. Командир полка, видя с КП эту картину, дал команду атаковать. Батальон дружно поднялся и с ходу, на одном дыхании, выбил противника и занял высоту.

Уйти из австрияков не удалось никому – пленных в том бою не брали. От моряков остались целыми только пять человек. Много было тяжелораненых. В опустевшей траншее сиротливо лежали чёрные шинели, шапки и вещмешки.

Лейтенант Митрофан Адамович Сахончик. 1945 г.

Лейтенант Рабоче-крестьянской милиции М. Сахончик. 1937 г.

Старший сержант М. А. Сахончик (слева) и капитан А. П. Поташев, секретарь парткомиссии полка.

Калининский фронт, деревня Кузьмино, 5 февраля 1942 г.

Украинский фронт, Львовская область, село Луковец, июль 1944 г. Совещание командного состава дивизии. В третьем ряду – лейтенант Сахончик, во втором ряду крайний справа – капитан Мостовой.

Страница дневника, который вёл на фронте М. А. Сахончик

Матросов, вместе с лейтенантом, похоронили отдельно, приколотив бескозырку к столбику с жестяной звездой. Отец, рассказывая это, с повлажневшими глазами говорил:

– Как сейчас вижу: белый снег, следы пунктирами и в конце – чёрная точка. Много точек. Знали ведь, что на верную смерть шли! Какие тогда люди были…

Его самого легко ранило уже на следующий день, когда немцы пытались отбить высотку. После госпиталя отец участвовал в боях в Молдавии, где под Тирасполем снова был ранен.

Для отца, замполита второго батальона 527-го стрелкового полка 118-й стрелковой дивизии, война закончилась в 1944 году – после тяжёлого ранения в ногу на Сандомирском плацдарме в Польше, когда он, со взводом из маршевого пополнения, пробивался в свой батальон. Его вынесли с поля боя возвращавшиеся с задания конные разведчики. Отец вышел из кисловодского госпиталя уже после Победы. Вернулся домой хромая, с палочкой и тощим вещмешком, где был трёхдневный офицерский паёк и немудрёные гостинцы жене и детям.

Он не стал генералом, не набрал полную грудь орденов и не привёз трофеев. Привёз с войны три ранения и два ордена (они его нашли уже в госпитале).

Он просто честно провоевал в пехоте (где средняя продолжительность жизни лейтенанта на передовой – по послевоенной статистике – не превышала двух недель, а солдат больше трёх раз в атаку не ходил) и остался жив.

Их было много, лейтенантов Отечественной войны – и выживших, и геройски погибших, и без вести пропавших на бесчисленных полях сражений.

Человеческая жизнь коротка, и они уходят от нас, бывшие лейтенанты той, давно отгремевшей большой войны. Давно нет в живых и моего отца, и его боевых товарищей. Но человек жив, пока о нём остается память.

Так давайте их помнить. Всегда, а не только 9 мая! Пусть пожелтевшие фронтовые фотографии навечно хранятся в семейных альбомах, а внуки и правнуки, с гордостью перебирая боевые награды в старой шкатулке, будут помнить, какой кровью они добыты.

Одна атака генерала Фынь По

История российско-китайских отношений насчитывает немало ярких случаев, когда приходилось вместе сражаться против общего врага. Это относится и к участию советских добровольцев в войне Китая с Японией. Одним из наиболее значительных эпизодов той войны является успешная атака японского аэродрома и базы снабжения ВВС на Тайване (Формозе).

Для китайцев Вторая мировая война началась намного раньше, чем для Европы, а именно – с нападения японцев на китайских солдат на мосту Лугоуцяо близ Пекина 7 июля 1937 года. Дальше завязались ожесточённые бои с большими потерями в людях и технике с обеих сторон. Японские войска, благодаря преимуществу в технической оснащённости и обученности частей, теснили китайцев на всех фронтах. Руководство Гоминьдана обратилось к правительству СССР с просьбой об оказании помощи.

И она была немедленно оказана: в Китай через границу потоком пошли боевая техника, стрелковое вооружение, а главное – военные советники и добровольцы. Были среди них и лётчики, помогавшие китайцам осваивать советские истребители И-15 и И-16 и бомбардировщики СБ, тем более что в Китай ранее уже поставлялись самолеты Р-5 и У-2 и китайские лётчики были знакомы с пилотированием и техническим обслуживанием машин советского производства. Была отлажена и система ремонта техники.

Среди лётчиков, направленных в Китай в ноябре 1937 года, было также подразделение из 150 человек (31 пилот, 31 штурман, бортовые стрелки и авиатехники) под командованием капитана Фёдора Полынина на новейших тогда скоростных бомбардировщиках Туполева СБ-2.

Для конспирации китайцы стали называть Фёдора Полынина «генералом Фынь По», а на фюзеляжи и крылья самолётов нанесли бело-голубые опознавательные знаки ВВС Гоминьдана.

Это подразделение сразу же включилось в боевую работу. К тому времени японская авиация уже понесла большие потери в технике, и Япония была вынуждена закупать самолёты и боеприпасы в странах Европы. Из-за активных действий китайской авиации свою базу снабжения, на которой концентрировались авиатехника, вооружение и громадные запасы горючего, японцы оборудовали на острове Формоза (Тайвань), откуда они перелетали в Шанхай.

Герой Советского Союза Фёдор Петрович Полынин

Получив такие сведения от китайской разведки, полковник Павел Рычагов, командовавший советской авиагруппой в Китае, принял решение о проведении операции по разгрому базы. Подготовка проводилась в обстановке строжайшей секретности. 22 февраля 1938 года группу капитана Полынина перебросили на аэродром Наньчан, находившийся наиболее близко к Формозе. Лётчики до последнего думали, что идёт подготовка к празднику 23 февраля. Поздно вечером Полынин поставил лётному составу боевую задачу – налёт на аэродром возле города Тайбэя. Вылет на рассвете, курс – по кратчайшему расстоянию, через горы и море. Время полёта – почти восемь часов, на высоте 4–5 тысяч метров, без кислородных масок, на тысячу километров, то есть почти на предельную дальность скоростного бомбардировщика СБ-2. Малейшая неисправность любого самолёта влекла за собой катастрофу, – хорошо, что техника была ещё относительно мало изношена.

На рассвете 23 февраля, когда бомбардировщики уже готовились к вылету, невдалеке от аэродрома появилась группа японских самолётов. Если бы они атаковали аэродром, то вся авиация на нём была бы гарантированно уничтожена – бомбардировщики стояли с полной заправкой и подвешенными бомбами и не могли ни взлететь, ни рассредоточиться. К счастью, японцы отвернули в сторону.

28 бомбардировщиков взлетели с аэродрома Наньчан, выстроились в колонну и взяли курс на Формозу. Летели на большой высоте, в разрежённом воздухе, почти без наземных ориентиров. Погода была на удивление ясной, и бомбардировщики благополучно долетели до пролива. Дальше – над морем, без ориентиров, только по компасу и счислению.

Бомбардировщик СБ-2 с опознавательными знаками ВВС Гоминьдана

На горизонте показались очертания гор острова Формоза. На подлёте к Тайбэю бомбардировщики перестроились в боевой порядок и открыли бомболюки.

Японцы не ждали налёта: они знали о недостаточном радиусе действия китайских бомбардировщиков и не предполагали такой дерзости. Зенитки не находилась в боевой готовности, на аэродроме шла обычная работа – собирали и облётывали прибывшие морем в ящиках самолёты, заправляли и ремонтировали технику. Готовые самолёты были выстроены линейкой в два ряда. Громадные склады и ангары, хорошо видимые сверху, тянулись на километры.

Удар с воздуха был неожиданным и сокрушительным. Серебристые СБ с пологого пикирования сбросили фугасные и зажигательные бомбы. Аэродром покрылся разрывами, запылали самолёты, ангары и баки с горючим, начали взрываться боеприпасы. На земле творился сущий ад. Облако чёрного дыма поднялось на сотни метров.

Сбросив бомбы, СБ без помех легли на обратный курс. Через три часа они без потерь приземлились на аэродроме Ханькоу.

Вся операция заняла семь часов нечеловеческого напряжения на пределе возможностей людей и техники. Ведь в случае неисправности двигателя сесть на вынужденную было некуда – горы и море исключали даже малейший шанс.

На аэродроме Ханькоу царило ликование – китайцы из сообщений радио узнали об успешной бомбёжке. На торжество прибыла даже Сун Мэйлин – жена президента Чан Кайши, в то время являвшаяся неофициальным шефом китайской авиации. Был дан званый ужин, китайцы испекли специальный торт, на котором было по-русски написано: «В честь РККА. Лётчикам-добровольцам».

Результаты бомбардировки ещё уточнялись, но предварительные итоги были уже ясны – уничтожены десятки готовых к вылету самолётов, много самолётов сгорело в контейнерах, уничтожен трёхлетний запас авиационного горючего, склады боеприпасов и запасных частей. Погибло и много военнослужащих.

В Японии был объявлен траур, губернатора острова сняли с поста, командир базы был отдан под суд, комендант аэродрома сделал себе харакири. В Токио царила паника, даже на бирже упали котировки японских акций. Японская авиация на фронте резко и надолго сбавила активность.

Во всем мире эта операция имела громадный резонанс. Руководитель операции капитан Ф. Полынин получил звание Героя Советского Союза и был произведён в полковники. Даже сам полёт на предельную дальность, на несовершенной технике того времени и без средств аэронавигации, уже был подвигом.

Советские лётчики-добровольцы на этой войне совершили ещё немало подвигов, но рамки статьи не дают возможности об этом рассказать. В память о них в городе Ухань сооружён обелиск, в музее авиации города Ханькоу есть стенд, рассказывающий об этой знаменитой атаке на Формозу.

Портрет генерала Фынь По есть в китайских учебниках истории и сегодня. Китайцы об этом помнят, а вот у нас вряд ли кто знает о той войне, за исключением профессиональных историков и энтузиастов-одиночек. Да и писали об этом у нас очень мало, а мемуары участников давно стали библиографической редкостью.

Матрос с «Находки»

Во время войны на море отнюдь не все совершают громкие и заметные подвиги, попадающие на страницы газет и в мемуары флотоводцев. Есть такие морские специальности, о представителях которых редко пишут, но, тем не менее, на их счету немало славных дел. Это – морские спасатели, аварийно-спасательная служба флота. Они поднимают затонувшие корабли и подводные лодки, работают на больших и малых глубинах в акваториях портов и военно-морских баз, устраняют последствия пожаров и радиационных аварий. Среди них особое место занимают водолазы. Мне в 1983 году пришлось участвовать в одной из спасательных операций АСС Тихоокеанского флота в бухте Чажма (залив Стрелок Японского моря) и работать с ними. Это были громадного роста мичманы, участники подъёма кораблей пакистанского флота из реки Карнапхули, разминирования порта Читтагонг в 1977 году и других громких и не очень спецопераций Военно-морского флота. Они круглые сутки, посменно, спускались под воду, герметизировали корпуса двух затопленных во время пожара кораблей. Тяжёлая и опасная мужская работа. Корабли подняли. С тех я всегда с большим уважением отношусь к ним и их нелёгкой и опасной работе.

Об одном из них, водолазе войны 1945 года, и пойдёт речь.

После завершения боевых действий с Японией советский флот приложил значительные усилия для устранения минной опасности. В 1945–1946 годах тральщики Тихоокеанского флота очистили полосу прибрежных вод Северной Кореи от американских донных мин. Американская авиация в июле-августе 1945-го ставила мины с индукционными взрывателями (М-9 и М-11), акустические (А-3 и А-5) и индукционно-гидродинамические (А-6). У порта Расин (Нан-джин) было поставлено 420 мин, у порта Сейсин – 208, у Сейкосин – 19 и у Гензан (Вонсан) – 139 мин, причём у Гензана последняя постановка была проведена 11 августа 1945 года, что можно объяснить только просчётом нашей дипломатии, которая не обеспечила интересов флота при заключении в Ялте соглашения о вступлении СССР в войну и допустила образование разрыва между зонами сухопутных войск и флота.

Самоликвидация мин должна была произойти через 140–200 суток после постановки. К тому же мины были обнаружены и вне районов, переданных нам 30-м авиакорпусом США, и если бы не тральные работы советского флота, то десантные операции в северокорейских портах пришлось бы отложить не менее чем на полгода.

Американские мины являлись основной причиной потерь корабельного состава ТОФ во время боевых действий с Японией. 9 августа у Расина на минах повреждены два торпедных катера типа «А-1» (погибло 4 и ранено 5 человек). 14 августа у Расина на мине подорвался и был повреждён тральщик «Т-279 (погибло 2 и ранено 27 человек). 15 августа на минах подорвались: у Сейсина – тральщик «Т-280», у Расина – транспорты «Сучан», «Камчатнефть» и танкер «№ 1».

16 августа у Расина погиб на мине торпедный катер «ТК-565» (погибло 4 и ранено 10 человек), там же подорвались и получили повреждения пограничный катер типа МО-4 – «ПК-42», и тральщик «Т-281», вторично – транспорт «Сучан». У Сейсина подорвались и были повреждены транспорты «Ногин» и «Дальстрой». 19 августа у Сейсина подорвался и погиб гидрографический моторный катер (один член экипажа погиб и олин ранен). 23 августа у Гензана подорвался тральщик «Т-277» (ранено 12 человек). 26 августа у Расина в третий раз подорвался транспорт «Сучан».

После окончания войны флот продолжал там нести потери: погибли гидрографическое исследовательское судно «Партизан» и гидрографический катер «ГОК-22» у Гензана. Тральщикам Тихоокеанского флота для обеспечения судоходства у корейских берегов понадобилось пройти с тралами 16769 миль, а с учётом бомбометания – 26500 миль, сбросить 21372 глубинные бомбы для уничтожения 416 мин: у порта Расин – 184, Сейсин – 90, Сейкосин – 4 и у Гензан – 138 мин.

В таких условиях пришлось вести работу водолазам Тихоокеанского флота, обнаруживая и обезвреживая мины, выставленные американцами и японцами в корейских портах. Были и жертвы.

Один из участников тех событий Анатолий Александрович Булгаков, в прошлом матрос-водолаз со спасательного судна ТОФ «Находка», поделился своими воспоминаниями.

Он родился в селе Жариково Тамбовского района Амурской области 6 декабря 1927 года. Был призван на флот в 1944 году, закончил электромеханическую школу на Русском острове, затем курсы водолазов и прослужил на «спасателях» до 10 марта 1951 года.

Бригада АСС (в/ч 20293) дислоцировалась тогда на 37-м причале Владивостокского порта. Командовал бригадой капитан первого ранга Кроль.

Матрос Анатолий. Булгаков. 1944 г.

Спасательное судно «Находка», на котором довелось служить матросу Булгакову, было относительно небольшим – 50 м длиной, 15 м шириной и 800 т водоизмещением, двигатель паровой, на угле. На юте находилась и небольшая двухместная барокамера для водолазов-глубоководников. Вооружение – одна 45-миллиметровая пушка и два пулемёта «Браунинг» калибра 12,7 мм.

Многие матросы и старшины на корабле служили ещё с довоенных времен, и Булгаков среди них был самым молодым по возрасту Однако занятия классической борьбой до призыва на флот здорово ему помогли. Особенно зауважали, когда он уложил на лопатки всех старослужащих. Да и особой дедовщины в то время не было – война уравнивала всех.

О работе спасательного судна «Находка» известно не так много, фотографий самого судна найти не удалось. От одного из ветеранов АСС ТОФ, капитана 3-го ранга Ю. Ткачёва, было получено такое короткое сообщение:

«31 августа 1943 года во время ночных торпедных стрельб в заливе Америка, из-за нарушения командиром подводной лодки «Щ-128» правил навигации, лодка на полном ходу нанесла таранный удар в борт другой лодки – «Щ-130». Командир «Щ-130» В. Стеценко, видя неизбежность удара, успел задраить люк рубки и отдать команду «аварийная тревога». В результате столкновения лодка получила пробоину размером 1 метр на 30 сантиметров в прочном корпусе и затонула на глубине 38 метров, зарывшись кормой на 6 метров в ил. В аварийном кормовом отсеке остались старшина группы трюмных И. С. Орлов и старшина 2-й статьи В. Носик.

Воздушный пузырь, оставшийся в затопленном смесью воды и топлива отсеке, некоторое время позволял им дышать и, ныряя, они смогли закрыть клапаны осушения трюма. Когда подошло спасательное судно «Находка» и к лодке спустились водолазы, стало ясно, что на подъём корабля потребуется не менее пяти часов, и надежда на спасение двух запертых моряков пропала. 2 сентября «Щ-130» была поднята. Люди погибли».

В августе 1945 года корабельная группировка Тихоокеанского флота под командованием адмирала Юмашева вышла в море для проведения десантной операции по захвату корейских портов и уничтожению японского флота. Вышла в море и «Находка». Три дня в штормовых условиях корабли десантной группировки пробивались к Корее.

Ветеран вспоминал, что для несения вахт на боевых постах приходилось даже привязываться.

Затем, после артподготовки и авиационных ударов, началась высадка десантов. Завязались кровопролитные бои, закончившиеся поражением и капитуляцией японских войск.

«Находка» подходила к порту Гензан в составе третьего эшелона десантных сил. Катер «морской охотник», патрулировавший район, сообщил, что неподалёку находятся якорные и плавучие мины. Командир приказал сбавить ход и выставил впередсмотрящих с биноклями. Принятые меры оправдались – через час была обнаружена плавающая мина, качающаяся на волнах. Её, с третьего выстрела, уничтожили комендоры бакового орудия. На месте мины поднялся громадный столб воды, по судну гулко ухнул гидродинамический удар.

Судно вошло на рейд Гензана. Горел город и портовые сооружения, повсюду слышались выстрелы: десантники добивали несдавшихся японцев. Командованием флота была поставлена задача по обследованию акватории порта и дна у причалов, где могли быть японские мины. Водолазы судна сразу приступили к работе, причём работали и в легководолазном снаряжении, и – на глубоких участках – в «трёхболтовках»¹³. К счастью, японцы не успели заминировать причальный фронт на глубине, и с работой справились обычные сапёры. А авиационные донные мины американцев пришлось разминировать уже тральщикам и катерам «морским охотникам», используя глубинные бомбы.

Дальше «Находка» переходила из порта в порт (Юки, Расин, Сейсин), занимаясь своей опасной работой по обнаружению мин, обследованию и подъёму повреждённых боевых кораблей.

Эта работа длилась ещё несколько месяцев, после чего судно вернулось во Владивосток

За участие в войне Анатолий Александрович был награжден медалью «За победу над Японией». Служба на флоте продолжалась до 1951 года. Затем была работа электромонтером в городе Свободном, женитьба, учёба в институте. С 1977-го по 1997-й трудился инженером в городских сетях «Амурэнерго». А став пенсионером, ещё пятнадцать лет работал слесарем по ремонту котельных, делясь опытом с молодыми специалистами. Трудовую деятельность закончил лишь в 85 лет. Крепка оказалась флотская закалка.

Один из пилотов забытой войны

Уже почти семь десятилетий прошло с тех пор, как отгремела война на Корейском полуострове, в то время засекреченная, а ныне почти забытая. Стираются в памяти минувшие бои, уходят из жизни их ветераны. Другие войны и потрясения в жизни страны заслоняют те события. Но иногда происходят случайные встречи, которые неожиданно возвращают в далёкое прошлое…

Оказалось, что отец моего коллеги по работе был лётчиком, воевавшим в Корее в 1953 году. Посмотрев пожелтевшие от времени документы и фотографии того времени, я понял, что судьба приоткрыла мне историю жизни незаурядного человека, достойного сына своего времени, представителя того ушедшего поколения, которое вынесло на своих плечах страшную тяжесть не одной войны.

Реактивный истребитель МИГ-15 бис

Скупые строчки автобиографии гласят:

Семёнов Дмитрий Васильевич родился 24 октября 1918 года в с. Богородицкое Ухоловского района Рязанской области. Русский. После окончания школы в 1936 г. занимался в аэроклубе. Потом – Серпуховская военная авиационная школа летчиков, которую окончил в 1940 году. Был направлен на Дальний Восток в морскую авиацию. Начал службу в сентябре 1940 года младшим лётчиком в 45-м истребительном авиационном полку, в то время вооружённом истребителями И-15 бис и И-16. В составе полка на истребителе Як-9 принимал участие в войне с Японией, уже в качестве командира звена. Полк обеспечивал воздушное прикрытие боевых действий кораблей Амурской флотилии и базировался на аэродромах Маньчжурии. Награждён медалью «За победу над Японией».

После войны Семёнов служил в различных частях морской авиации Тихоокеанского флота в должности командира эскадрильи. В 1951 году был назначен помощником командира 781 – го истребительного авиаполка ВВС ТОФ, дислоцированного на аэродроме Унаши Приморского края (ныне Золотая Долина). В то время полк летал на американских истребителях Р-63 «Кингкобра» – последних самолётах, полученных по программе ленд-лиза.

После переучивания на реактивную технику (истребители МиГ-15 бис) полк был направлен в специальную командировку в Корею, где находился с февраля по октябрь 1953-го. Полк, под командованием подполковника Н. Снопкова, входил в состав 216-й истребительной авиационной дивизии 64-го истребительного авиационного корпуса, уничтожившего за войну 1106 вражеских самолётов (37,6 % от всех сбитых самолётов). На боевом счету полка, дислоцированного на аэродроме Аньдун (впоследствии на Мяогоу и Дапу), было 12 сбитых (один F-84 «Тандерджет», остальные – F-86 «Сейбр») и 7 повреждённых самолётов.

Период с февраля 1953 года и до окончания боевых действий был особенно сложным. К концу войны американцы получили новейшие модификации самолётов «Сейбр» F-86E и F, превосходившие наши МиГ-15 бис по ряду показателей, что придало войне в воздухе ещё более ожесточённый характер. Кроме того, полк комплектовался лётчиками морской авиации, имевшими налёт по 30–50 часов, что было совершенно недостаточно для уверенного владения машиной. Для сравнения: американские пилоты имели минимальный налёт на «Сейбрах» по 200 часов. Тем не менее люди сражались и побеждали.

В тех боях капитан Д. Семёнов со своим ведомым, старшим лейтенантом А. Куцыгиным, одержал две победы.

В литературе приводится эпизод, когда они путём резкого маневрирования заставили столкнуться на выходе из пикирования два «Сейбра» 335-й эскадрильи, которые были записали на их счёт как повреждённые.

В тех тяжёлых боях полк потерял 9 самолётов и 5 летчиков.

После окончания Корейской войны, завершившейся подписанием перемирия в Паньмыньчжоне, полк вернулся в Унаши. Капитан Семёнов за участие в войне получил орден Красного Знамени, два ордена Красной Звезды, орден Дружбы КНР. Начала поступать новая техника – самолёты Миг-17, МиГ-19, – пошло переучивание лётчиков. Морская авиация и в то время не знала покоя – вела борьбу с американскими самолётами-разведчиками в районе Охотского моря и Курильских островов. Участвовал в ней и 781-й полк.

Майор Дмитрий Семёнов

Майор Семёнов, как опытный летчик, в 1955 г. был переведён в формирующуюся истребительную авиацию ПВО страны, служил на командных должностях, был руководителем полётов, передавал свой богатый боевой опыт молодым пилотам. Был уволен в запас в декабре 1959 года.

Но на пенсии посидел недолго – небо его не отпускало. И вот, уже в должности старшего инспектора-летчика Амурского обкома ДОСААФ, он снова летает. Затем, пройдя обучение, с 1963-го по 1970-й работает старшим диспетчером службы движения Благовещенского аэропорта. Ветераны аэропорта ещё помнят, как он спас аварийный пассажирский самолёт Ил-18 со ста пассажирами, посадив его на военный аэродром города Завитинска, что категорически запрещалось в то время. На самолёте, летевшем из Хабаровска, отказал двигатель, аэропорт Благовещенска не мог его принять по метеоусловиям, а до запасного аэродрома гражданской авиации он бы просто не дотянул. И старший диспетчер принял решение, противоречащее инструкциям, но спасшее жизнь людям.

Умер Д. В. Семёнов в 1991 году. Семья бережно хранит его документы и награды.

Трагедия шхуны «Унго»

Впервые я услышал об этой истории ещё во время службы на флоте. Морское посыльное судно «Моржовец», куда я был временно прикомандирован в качестве врача, вышло из Владивостока в Тихий океан для обеспечения пилотируемых полётов с Байконура по программе «Эллипс» (была такая при СССР). Точка нашей плановой дислокации находилась где-то в районе атолла Уэйк, так что «топать» было весьма прилично. Кратчайший курс для выхода в Тихий океан лежал через японский Сангарский пролив.

Экипаж «Моржовца» был военным, командир – капитан-лейтенант. Сам пароход был из крупной серии гидрографических судов польской постройки. Кстати – с великолепными мореходными качествами: резво бегал и хорошо «отыгрывался» на волне. Такие суда до сих пор ещё сохранились в российском флоте.

Как только мы подошли к японским терводам, сразу в воздухе появился патрульный самолёт Р-2 «Нептун» и, посвистывая турбовинтовыми движками, начал облёт судна. А через пару часов на горизонте замаячила чёрная точка, постепенно принявшая очертания японского ракетного эсминца «Амацукадзе». Затем эсминец зашёл нам с кормы и пристроился параллельным курсом в паре кабельтовых. Агрессивных намерений не выказывал, но вид баковых 127-миллиметровых орудий особого оптимизма не внушал.

Во время обеда в кают-компании командир БЧ-5, кивнув на видневшийся по левому борту серый силуэт эсминца, сказал:

– А вот шарахнул бы он сейчас по нам парой снарядов – и всё, пошли бы рыб кормить.

– Да ну, не война ведь, – степенно ответил старпом. – Да и оружия у нас нет, и флаг не военный.

– А ты что, про «Унго» забыл? Там тоже флаг не военный висел, – вмешался в разговор штурман (тоже капитан-лейтенант, но уже в годах).

– Вы бы, товарищи офицеры, поосторожней про «Унго»-то! – заметил командир – А то наших гражданских товарищей до смерти напугаете, а нам ещё месяц в походе быть. Вдруг, понимаешь, духом ослабнут.

Разведывательный корабль «ГС-34» (гидрографическое судно «Унго»)

Вечером я зашёл в каюту штурмана и спросил про «Унго». Тот немного помялся, но всё же вкратце рассказал, что это было советское гидрографическое судно, которое в конце 50-х обстреляли корейцы. Погибло несколько человек. Дело мутное, засекреченное, и распространяться об этом особо не стоит. На том мы и расстались.

После было не особенно приятно созерцать из иллюминатора орудия «Амацукадзе», который сопровождал нас до конца пролива.

Духом, мы, конечно, не ослабли и в походе работали как надо. На обратном пути нас тоже сопровождали – эсминец «Аянами» и самолёт береговой охраны. А загадочное слово «Унго» засело в памяти – до поры до времени.

Недавно, перечитывая очередные материалы для статей про Корейскую войну, я снова наткнулся с интернете на это слово. И начал поиски… Материала нашлось немного, но главное о той давней трагедии удалось выяснить.

Итак, вернёмся в декабрь 1959 года, когда разведывательный корабль Тихоокеанского флота «ГС-34», имевший для прикрытия статус гидрографического судна и наименование «Унго», под командованием капитан-лейтенанта Александра Борисовича Козьмина находился в походе в Японском море – у восточного побережья Кореи, в Восточно-Корейском заливе.

В этот раз корабль выполнял обычный разведывательный поход, осуществляя разведывательное обеспечение безопасности возвращения репатриантов из Японии в Северную Корею.

Вечером 28 декабря штормило, была малая видимость. В 19 часов погода улучшилась. Командир БЧ-1 Э. Щукин по приказанию командира корабля чаще стал определять местоположение корабля. Быстро темнело, на корабле усилили визуальное наблюдение, несли вахту на постах радио- и радиотехнической разведки. С целью обеспечения скрытности ведения разведки активная радиолокационная станция не выключалась. До северокорейского берега было 30 миль, а до побережья Южной Корен и того больше – 36 миль (ширина территориальных вод КНДР равна 12 миль, Южной Кореи – 3 мили).

Вдруг по правому борту «Унго» в небо взвились ракеты, и почти в то же мгновение огненная трасса прочертила небо, устремляясь к кораблю. Командир корабля был твёрдо уверен в месте своего корабля и в том, что корабль не нарушил территориальных вод иностранного государства, а следовательно, этот залп не мог носить даже предупредительный характер.

«ГС-34», не имея на борту вооружения, вынужден был отвернуть на 90° и начать отходить ещё дальше от берега. На корабле включили один из прожекторов, и рулевой-сигнальщик матрос Г. Копанев, пользуясь международным сводом сигналов, начал непрерывно подавать в сторону берега сигнал «Чем вызван обстрел?» Прошло несколько напряжённых минут, и вдруг наши моряки увидели силуэты трёх кораблей без ходовых огней и каких-либо других опознавательных знаков. Корабли быстро приближались к «ГС-34». Один из них шёл прямо на судно и через несколько минут был опознан как малый противолодочный корабль «большой охотник». Командир «ГС-34» приказал направить один из прожекторов на гидрографический флаг СССР, развевавшийся над кораблём (под этим флагом с 3 августа 1959 года ходили разведывательные корабли ТОФ), а вторым прожектором, вахту на котором нёс Александр Шестернин, – освещать приближающийся к нему иностранный корабль. В 20.40 «большой охотник» приблизился к «ГС-34» на дистанцию 45–50 кабельтовых и без каких-либо предупреждений дал по безоружному «ГС-34» четыре очереди из 40-миллиметровых автоматических установок. Дистанция между кораблями в этот момент была настолько мала, что не разглядеть на «ГС-34» гидрографический флаг СССР было невозможно. После этого катер отвернул и ушёл в темноту. В результате огня был разбит компас, повреждены радиоантенна, шлюпка, труба и корпус корабля, разбит спасательный плотик; один из снарядов попал в носовой кубрик.

«ГС-34» уменьшил ход и лег в дрейф. Катер вновь приблизился к кораблю и открыл огонь. Снаряды рвались на палубе, один снаряд попал в ходовую рубку, командира корабля отбросило взрывной волной, а помощник командира корабля капитан-лейтенант А.П. Новомодный и рулевой-сигнальщик Ю. Фёдоров были ранены. Снаряды продолжали поражать корабль.

В момент взрыва снаряда в рубке рулевой-сигнальщик матрос А. С. Кажаев, стоявший вахту на руле, успел броситься в ту сторону, где находился командир, и заслонил его своим телом. Матрос был убит наповал, получив прямое попадание снаряда в живот. Тяжёлые ранения получили сигнальщик В. Казанцев и рулевой А. Белкин, но ни тот, ни другой не покинули свои посты. Всё это время раненый сигнальщик Г. Копанев продолжал освещать флаг своего корабля. Когда «охотник» вновь близко подошёл, наши моряки разглядели его номер «205» и корейский литер.

Катер, подержав луч прожектора на советском флаге, неторопливо ушёл в сторону и скрылся в темноте. Ушли во тьму и два других корабля, лежавшие в дрейфе поодаль. Во время обстрела весь экипаж держался храбро. Никто не покинул своих постов, радист поддерживал непрерывную связь с Владивостоком, а в машинной команде, где в это время было особенно тяжело нести вахту, не зная, что происходит наверху и что угрожает кораблю, ни один из мотористов ни на минуту не покинул своего поста.

В район инцидента вылетели самолёты Ил-28, по тревоге из военно-морской базы Стрелок был послан дежурный эсминец, который принял на борт тело убитого матроса А.С. Кажаева и раненых моряков для доставки их в военно-морской госпиталь. «ГС-34» («Унго») был взят на буксир и доставлен в базу. Погибший матрос похоронен на Морском кладбище во Владивостоке.

По этому инциденту была направлена нота протеста МИД СССР правительству Южной Кореи. ТАСС заявил, что впредь при подобных акциях суда «пираты» будут уничтожаться. Южнокорейские власти заявили о своей непричастности к инциденту и были готовы предоставить кинодокументы, зафиксировавшие нападение катеров Северной Кореи на советское судно.

Позже, по уточнённым данным, было установлено, что кораблём-пиратом был северокорейский малый противолодочный корабль «№ 205» типа «БО-1», полученный от СССР в начале 50-х годов (бывший американский типа SC-1, вооружение – одно 40-миллиме – тровое орудие и три 20-миллиметровых зенитных автомата). В советской печати о причастности к инциденту кораблей КНДР нигде не писалось. Кроме опубликованной в газетах 31 декабря 1959 года ноты протеста об этом инциденте были две публикации: в газете «Советский флот» от 31 декабря 1959 года и в журнале «Советский моряк», № 2 за январь 1959 года, но и в них вся вина возлагалась на Южную Корею.

В дальнейшем отремонтированный корабль «ГС-34» ещё в течение 13 лет, до 1972 года, нёс боевую службу. Командир корабля Александр Борисович Козьмин в 1960 году получил под своё командование разведывательный корабль «Измеритель», затем, в 1971 году, – «Забайкалье». Служил старшим офицером в разведуправлении ТОФ и в 1982 году закончил службу в звании капитана первого ранга на должности заместителя начальника школы мичманов-техников ВМФ в Киеве. Жил в Киеве и умер в 2001 году.

Инцидент был замят и не отразился на наших тогдашних отношениях с КНДР. Надо сказать, что в то время из-за неурегулированных с мировыми странами и соседями вопросов о ширине территориальных вод власти КНДР нервно реагировали на любое, как им казалось, нарушение их границ.

Тем более что северокорейские ВМС не всегда придерживались общепринятых правил поведения военных судов в море, так как имели приказ применять оружие против «чужих кораблей», действуя по принципу «Сначала стреляй, а потом разбирайся». Это и привело к тому, что они буквально расстреляли безоружное советское судно.

Разведывательный корабль «ГС-34» («Унго»), тип – шхуна, построен в 1954 году на верфях Штральзунда (ГДР) в составе крупной серии судов для рыболовного флота (как СРТ-4197). 9 мая 1955 года на шхуне был поднят государственный флаг СССР и присвоено наименование «Унго».

В 1955 году судно Северным морским путём перешло на Тихий океан и вошло в состав ТОФ как посыльное. С 1956 года шхуна отнесена к подклассу посыльных судов и получила наименование «ГС-34» (позже Лоц-75), а наименование «Унго» оставлено как легендное. В 1957 году судно было отнесено к кораблям 3 ранга специального назначения. Под разными наименованиями оставалось в строю 38-й бригады особого назначения ТОФ до 1972 года и в 1973-м было списано и сдано на слом.

Я, в ходе своей флотской службы, много встречал однотипных с «Унго» судов. Это были и рыбацкие траулеры, и транспортные и разведывательные корабли. Один был даже вооружён по типу малого противолодочного корабля и часто торчал в качестве брандвахты на выходе из бухты Золотой Рог. Но вообразить себя на борту маленького безоружного кораблика, безнаказанного расстреливаемого в ночи у чужих берегов, – выше моего понимания.

И в этом свете героизм наших моряков, не дрогнувших под снарядами на безоружном судне, – пример поведения в чрезвычайной ситуации. Правда, и матросы тогда были другие – из довоенного поколения.

Две войны мичмана скубко

В одном из ноябрьских номеров амурского еженедельника «В мире тайн» за 2007 год была опубликована статья С. Молодова «Трагедии бухты Чажма», в которой рассказывалось о малоизвестной катастрофе – взрыве реактора атомной подводной лодки «К-431» на судоремонтном заводе в Приморском крае. Это произошло в 1985 году, ещё до Чернобыля, и только спустя десятилетия, когда был снят гриф секретности, стало известно о последствиях того взрыва.

И вот откликнулся один из очевидцев и непосредственных участников ликвидации катастрофы, бывший боцман лодки «К-431», старший мичман Николай Васильевич Скубко, прослуживший на этой лодке с 1978 по 1985 год и знавший её до последней заклепки. Мы с автором статьи встретились с Николаем Васильевичем на его скромной квартире в 3-м микрорайоне Благовещенска. Приветливый, симпатичный человек, сохранивший военную выправку, рассказал нам подробности взрыва, а также – с затаённой болью и обидой – о своих мытарствах после увольнения с военной службы. То, что он рассказал нам о своих «хождениях по мукам», может служить темой для целой повести или судебного дела для юристов.

Тот августовский взрыв разорвал жизнь старшего мичмана Скубко на две части, на две войны, в одной из которых он боролся за корабль и за свою жизнь с огнём и радиацией, а во второй (самой затяжной) – с чиновниками из Министерства обороны.

Война первая

В полдень 10 августа 1985 года тяжкий грохот взрыва на атомной подлодке «К-431», стоявшей у пирса судоремонтного завода, пронёсся над бухтой Чажма.

Моряков, проводивших регламентные работы на реакторе, разорвало в клочья и разбросало по бухте. Над заводом и сопками поднялось грибообразное облако. Из разорванного корпуса подлодки рвались огонь и бурый дым, резко запахло озоном. Лодка, получив пробоину в прочном корпусе ниже ватерлинии, начала тонуть.

Экипажи соседних кораблей, пожарные и рабочие завода бросились сбивать пламя и бороться за живучесть лодки. Никто из них не знал, что уровень радиации достигал 90 тысяч рентген в час и превышал допустимые пределы в 830 раз! Люди боролись с огнём в чём были, без специальных средств защиты, получая громадные дозы радиации.

Схема завода в бухте Чажма, где произошла авария

Лишь спустя несколько часов был налажен дозиметрический контроль и первичная обработка. С людей сбривали волосы и давали кружками спирт – так рассказывал Николай Васильевич, с первых минут участвовавший в ликвидации аварии. Во время взрыва погибли его друзья – капитан 2-го ранга Целуйко и капитан-лейтенант Дедушкин. Сам мичман Скубко с матросами и мичманами, стиснув зубы, собирал радиоактивные останки людей по бухте, выкладывая их на брезент на отмели, срезал с корпуса искорёженные взрывом детали и леера, собирал заражённый грунт и детали. Работами непосредственно руководили адмиралы Храмцов и Мормуль.

Николай Васильевич Скубко на встрече ветеранов

Потом найденные останки людей кремировали и захоронили в 50-метровой скважине на гранитном мысе Сысоева, поставив официальный мемориал в Павловске. Сама лодка, повреждённый реакторный отсек которой залили бетоном, была поставлена вместе со списанной ранее лодкой «К-42» на отмели у острова Путятина. Видимо, уже навечно исключённая из состава ВМФ, со снятым флагом.

В 2000 году на ней усилили бетонную заливку реактора и подвели более мощные понтоны, поставили датчики, ведущие постоянный мониторинг уровня радиации.

Кстати, по данным приморской журналистки Н. Барабаш, в посёлке Ракушка Ольгинского района таких вот бесхозных лодок стояло аж семь штук.

Мичман работал до тех пор, пока не свалился сам, и уже без сознания оказался в госпитале. Там его поставили на ноги, сняв внешние признаки лучевой болезни и признав годным к дальнейшей службе на подводном флоте.

Подводная лодка К-431 после пожара

После завершения спасательных работ весь экипаж «К-431» без всякого медицинского обследования перевели на другую лодку («К-48»), на которой старший мичман Скубко продолжил свою боцманскую службу. Кстати, он рассказал, что на эту лодку перенесли и ряд механизмов с взорвавшейся лодки, в частности один из перископов. Вместе с радиацией, надо полагать!

В то время часты были боевые службы и автономные плавания в Индийском и Тихом океанах, в Красном море и Персидском заливе. Это была реальная война нервов. Лодки этого проекта на нашем флоте называли «раскладушками» (за поднимающиеся контейнеры для ракет) и «ревущими коровами» – за сильный шум, производимый под водой и хорошо слышный противолодочным кораблям и лодкам противника, а экипажи советских надводных кораблей из 8-й и 10-й оперативных эскадр относились к ним с молчаливым уважением, как к смертникам.

Николай Васильевич рассказывал, что был и момент смертельного риска, когда лодка всплыла в Персидском заливе, демонстративно открыв контейнеры крылатых ракет недалеко от авианосца «Америка». Подобные вещи случались в те годы и с другими кораблями: такое уж тогда было время – шла «холодная война», и на Ближнем Востоке и в Африке сталкивались интересы двух сверхдержав. Не до себя тогда было, хотя и стал мичман часто и неожиданно терять сознание: начали сказываться последствия облучения. Много времени проводил по госпиталям, и в 1990 году был комиссован по состоянию здоровья.

Казалось, человек, отдавший Родине и Военно-морскому флоту лучшие годы и потерявший здоровье на боевой службе, должен быть окружён вниманием и беспрепятственно получать заслуженные льготы, положенные ему по закону и по совести. Но не тут-то было! Всё приходилось буквально выбивать, вырывать у военных чиновников. Нужно было кормить семью, поднимать троих детей. И мичман снова начал войну!

Война вторая

Как это ни странно звучит для нормального человека, но Николаю Васильевичу, не раз и подолгу лежавшему в специальном центре в Санкт-Петербурге, ещё и пришлось доказывать, что он является ликвидатором радиационной аварии именно на «К-431», что его болезни напрямую с этим связаны и что ему положены определённые законом льготы. Долго (почти 4 года) пришлось доказывать, что он является ветераном подразделений особого риска (кстати, до сих пор даже не все его товарищи по экипажу имеют такие удостоверения).

Ведь авария на «К-431» случилась до Чернобыля и, как у нас водится, была «наглухо» засекречена, с людей (первым делом!) взяли подписки о неразглашении, а часть секретных документов просто уничтожили по описи. И как теперь доказывать? Все мытарства, пройденные Николаем Васильевичем, в наглядном отображении составляют два больших полиэтиленовых пакета с пачками документов. Некоторые из этих документов представляют собой шедевры бюрократического творчества и заслуживают отдельного упоминания. Например, заключения различных медицинских экспертных комиссий, касающиеся заболевания лёгких.

До сих пор он не может получить медаль «Ветеран Вооружённых сил» и орден Мужества, хотя все соответствующие приказы и удостоверения у него есть. Специализированные медицинские комиссии он должен проходить в Санкт-Петербурге, в воинской части, а её недавно расформировали. Положенную ему как инвалиду «Оку» он получил только благодаря лично губернатору Санкт-Петербурга Матвиенко (дай ей Бог здоровья!). Морально поддерживают его и друзья по экипажу, а также адмиралы Храмцов и Мормуль (тоже уже далеко не здоровые люди). От них, да ещё от своей дружной семьи и от жены, настоящей русской женщины, черпает мичман силы для дальнейшей борьбы.

А недавно ветеран получил новый «подарок» от родного государства – с июля 2007 года ему снизили пенсию на 30 %. С горьким смехом Николай Васильевич рассказал, как от него прячутся сотрудники и руководители облвоенкомата. Даже письмо в администрацию Президента РФ в 2006 году не возымело действия.

Мы не можем в рамках этой статьи рассказать обо всех мытарствах бывшего подводника, потерявшего здоровье на службе Родине, – наверное, это дело для профессиональных юристов. Кто тут виноват и в какой степени – мы решать не вправе.

Ведь и чиновники Министерства обороны (в погонах и без них) тоже действуют по законам и приказам – в этом серьёзном ведомстве самодеятельность не поощряется. Другое дело, что все эти законы и приказы как-то слишком часто не совпадают с простым человеческим понятием о справедливости или исходят из каких-то других, неведомых нам, государственных интересов.

Мы сами – в прошлом моряки, прошедшие не одну боевую службу в тех же местах. И тогда, в восьмидесятых, так же как и мичман Скубко, и тысячи других моряков из 8-й и 10-й оперативных эскадр, были готовы пожертвовать своей жизнью за Отечество! А вот сейчас, зная, что нас после этого ждёт, – вряд ли. Кто из нынешних и будущих российских военных сможет рисковать жизнью при таком отношении к инвалидам и ветеранам военной службы? Наверное, ещё не раз подумает, прежде чем рискнуть. Смогут ли защитить Родину нынешние наёмные бойцы – тоже большой вопрос…

А ведь они, ветераны и инвалиды военной службы, просят лишь то, что им положено по закону. Но многие военные чиновники (которые, кстати, тоже когда-то станут пенсионерами) зачастую считают ветеранов кучкой вздорных и скандальных стариков, требующих невесть чего и желающих пустить по ветру родное Министерство обороны! По крайней мере, так оно со стороны смотрится.

Наверное, поэтому старший мичман в отставке Скубко и продолжает свою вторую войну – из чувства несправедливости и обиды! Мы невольно чувствовали какую-то вину перед ним, за то что растревожили старые воспоминания, замечая, как у ветерана дрожит голос, когда он вспоминает о погибших при взрыве и умерших от болезней друзьях, как тяжело ему вспоминать этот страшный взрыв на родной лодке. Вместе с ним воюют с Министерством обороны за свои права и другие участники катастрофы – гражданские жители посёлка Дунай и рабочие судоремонтного завода в общем количестве 2209 человек, которых просто взяли да и исключили из числа пострадавших при аварии «К-431» приказом командующего ТОФ от 29.04.1999 г. № 229.

(Очерк написан в соавторстве с С. П. Молодовым)

Казачья кровь

Несколько лет назад на очередном правлении Амурского окружного казачьего общества мы принимали в организацию ещё одного человека. Это был худощавый, подтянутый (чувствовалась военная косточка) мужчина средних лет. Услышав его фамилию, я сразу насторожился: совсем недавно я готовил очерк по истории Зазейско-го восстания 1924 года, и эта фамилия была мне хорошо знакома, так как встречалась в списке казаков – руководителей повстанцев. И действительно, майор запаса, ветеран Афганистана Анатолий Корженевский приходился прямым родственником тем казакам, восставшим вместе с крестьянами против непосильной продразвёрстки..

История многочисленного казачьего рода Корженевских уходит далеко в прошлое, где тесно переплетаются польские, украинские и российские корни. Казаки Корженевские, происходящие из запорожцев Гетманщины, проживали издавна в Полтавской губернии, в Золотоношском уезде. Оттуда они и двинулись с семьями в 1901 году осваивать Дальний Восток. Поселили казаков в приамурской станице Николаевской, дав вдоволь плодородной чернозёмной земли. И стали казаки Корженевские служить в Амурском казачьем войске, разделив со станичниками их нелёгкую приграничную жизнь…

Большая и трудолюбивая семья быстро освоилась на новом месте. Отстроились, зажили своей жизнью дети, служили в 1-м Амурском казачьем полку сыновья. Участвовали в Русско-японской войне, затем на фронтах Первой мировой. Прадед нашего героя, старший урядник 1-го Амурского казачьего полка Тимофей Иванович Корженевский, пал за веру, царя и Отечество в 1916 году на Юго-Западном фронте, где-то в далёких Карпатах. На его последнем фото изображён бравый черноусый казак, на которого правнук удивительно похож.

Грянула революция, затем Гражданская война, японская интервенция. Развела судьба казаков по разные стороны, брат сражался с братом. Да и после окончания Гражданской не было покоя в казачьих станицах.

В 1924 году, возмущённые непосильной продразвёрсткой, амурские казаки и крестьяне подняли восстание, вошедшее в историю Дальнего Востока под названием Зазейского. В первых рядах восставших были и братья Корженевские. Николай Иванович командовал всеми вооружёнными силами Амурской повстанческой армии, его ближайшими сподвижниками были его братья Калинник, Никита и Игнат. Бои с красноармейцами и чекистами развернулись в нескольких уездах, но силы красных, с артиллерией и бронепоездами, превосходили возможности повстанцев. Восстание было жестоко подавлено, волна репрессий прокатилась по всему Приамурью. Много казаков и крестьян успели уйти с семьями через Амур в соседний Китай.

По-разному сложилась и судьба семьи Корженевских: кто погиб в стычках с пограничниками, кто вернулся по амнистии и позднее сгинул в лагерях. Но семья жила, как жило большинство казачьих семей Приамурья, принимая беды и радости вместе со страной…

Воевали в Отечественную, поднимали страну из послевоенной разрухи, растили детей. Потомки этого старинного казачьего рода проживают до сих пор в Приамурье.

Анатолий Корженевский родился в 1959 году в Благовещенске.

Окончив среднюю школу, потомок казаков избрал военную стезю – поступил в Дальневосточное высшее общевойсковое командное училище, которое закончил в 1981 году. Командовал учебным взводом мотострелковой дивизии в Князь-Волконке под Хабаровском. В 1983 году, после нескольких рапортов министру обороны, получил направление в Афганистан.

Под Кандагаром начались боевые будни командира разведвзвода 70-й отдельной мотострелковой бригады лейтенанта Корженевского. Разведка, перехват душманских караванов с оружием, отражение атак на колонны, рейды по горам. И бесконечные бои, кровь, потери товарищей. Война на передовой продолжалась до 1985 года. Офицер был награждён медалью «За отвагу» и орденом Красной Звезды – награды, которые даются только за личное участие в боях. Капитан Корженевский, начальник разведки батальона, после двух ранений и контузий был переведён для дальнейшего прохождения службы в Прикарпатский военный округ командиром парашютно-десантной роты. 70-я отдельная ордена Красной Звезды десантно-штурмовая бригада дислоцировалась в городе Хыров Львовской области.

Так судьба привела казака на Украину, на родину предков.

Затем была служба на переднем крае «холодной войны» – в Группе советских войск в Германии. Здесь капитан Корженевский служил в оперативном отделе дивизии. Офицера, прошедшего войну, назначили в отдел боевой подготовки – передавать оплаченный кровью боевой опыт.

Но вот грянули горбачёвская перестройка, поспешный вывод советских войск из Германии на Украину, расформирование части.

Майор запаса покинул службу в 1995 году и перебрался в родное Приамурье. Здесь была его родина, здесь воевали и погибали за свои убеждения его прадеды-казаки, здесь было его родовое гнездо. И работа нашлась быстро – Анатолий Викторович стал инспектором охранного предприятия. Мужской коллектив (преимущественно тоже бывшие военные), оружие, ответственность за объекты, разбросанные по области, – всё было знакомо и привычно. И в руководстве организации ветеранов Афганистана стал далеко не последним человеком среди боевых братьев. Но казачья кровь брала своё, и Анатолий Викторович вступил в реестровое Амурское окружное казачье общество. Ему был присвоен чин есаула.

Он всегда с волнением следил за событиями, творящимися на Украине, где остались друзья и сослуживцы. Киевский Майдан 2013 года Корженевский встретил с тревогой, он слишком хорошо знал, чем это может кончиться. Дальше события нарастали стремительно: Крым, восставший Донбасс, бои под Славянском, где плохо вооружённые ополченцы противостояли украинской армии и озверевшим «правосекам».

Капитан А. Корженевкий после Афганистана

И когда заполыхал весь Донбасс, боевой офицер не смог спокойно усидеть на месте – слишком многое связывало его с Украиной, где сейчас в ополчении сражались с последышами бандеровцев его сослуживцы по Афганистану, добровольцы из России и донские казаки.

И вновь, как и много лет назад, он добровольно отправился на войну. Боевой опыт общевойскового командира был по достоинству оценён командованием ополчения – он был назначен начальником штаба батальона, который ещё предстояло сформировать.

Батальон «Амур», как и все стихийные формирования ополчения, не был похож на привычное армейское подразделение – костяк его составляли российские добровольцы-дальневосточники, бывшие военные с боевым опытом «горячих точек»; к ним присоединялись луганские ополченцы и донские казаки. Отбор был строгим: брали только специалистов, участников войн.

Вооружение батальона было самым разным: трофейные украинские танки Т-64 и Т-72, БМП и бронемашины разных типов, самоходные миномёты «Нона», испытанные боями гаубицы Д-ЗО и безоткатные орудия, 23-миллиметровые зенитки, установленные на многоцелевых лёгких бронеетранспортёрах МТ-ЛБ (афганский опыт) и переносных зенитных ракетных комплексах разных систем. На боевое слаживание бойцов отводилось совсем немного времени – считанные недели, но в бой батальон вступил уже подготовленным подразделением, где каждый знал своё место, этим выгодно отличаясь от разношёрстных отрядов ополчения.

Ветераны-офицеры своё дело знали, и штаб батальона без сна и отдыха готовил людей и технику к боям. Батальон «Амур» по своему составу и насыщенности боевой техникой превратился в мощное танково-артиллерийское подразделение с задачей огневой поддержки пехоты ополчения. Перед выходом на передовую православный священник отслужил молебен и освятил технику и оружие.

А бои не заставили себя ждать. Штурм и взятие Новодмитровки и Хрящеватого, сражение за Луганский аэропорт, когда «Градами», тяжёлыми миномётами и танками пришлось выбивать иностранных наёмников, «правосеков» и украинских десантников из бетонированных глубоких подземелий под взлётно-посадочной полосой, охрана гуманитарных конвоев и много других боевых эпизодов – таков военный путь есаула Анатолия Корженевского.

Нередко и самому, как в Афгане, приходилось брать в руки автомат, становиться к орудию или корректировать на передовой огонь гаубиц и миномётов батальона. Его позывной «Кандагар» хорошо знали в луганском ополчении.

Благодаря профессионализму добровольцев и высокой степени организации работы штаба батальон «Амур» за месяц напряжённых боев не потерял убитыми ни одного человека, только двое бойцов получили ранения. Повреждённая техника быстро вводилась в строй. Наступление ВСУ на Луганщине было отбито, напряжение боёв несколько снизилось, ополчение за это время получило значительное пополнение из обученных бойцов, техники и тяжёлого вооружения, и добровольцев решено было распустить по домам.

Анатолий Викторович вернулся домой, к своей привычной работе. Но продолжал внимательно следить за обстановкой на Украине. И хотя после заключения Минских соглашений и разгромных для украинской армии «котлов» фронт несколько стабилизировался, бои на Луганщине не стихают.

И потомственный амурский казак, есаул Анатолий Корженевский, не посрамивший боевой славы своих предков и традиций русских добровольцев, снова, как и много лет назад, вместе со своими испытанными товарищами готов в случае необходимости встать боевой строй. Казачья кровь даёт себя знать…

Казачьему роду нет переводу. Висят на ковре шашка и нагайка, бережно хранятся в семейном альбоме пожелтевшие фотографии дедов и прадедов из тех далёких времен.

А. В. Корженевский

Стоит лишь приглядеться к старой фотографии урядника 1-го Амурского казачьего полка Тимофея Корженевского, павшего в боях за веру, царя и Отечество в прошлом веке, и на нынешнюю фотографию его правнука, как замечаешь их поразительное сходство. И понимаешь: казачья кровь – это не просто слово, она на века!

Цветок Моторолы

Эту трогательную историю я услышал недавно от одного из бывших ополченцев Донбасса. Он назвал себя Артёмом.

Штурмовой батальон «Спарта» после жестокого боя в районе Снежного был отведён на короткий отдых и пополнение. Взвод противовоздушной обороны, в котором служил Артём, располагался на окраине города, в полуразрушенном здании какой-то мастерской, подальше от жилой застройки, чтобы не подставлять под огонь украинской артиллерии мирных жителей. Туда же стянули и захваченную у ВСУ боевую технику, в том числе и повреждённую.

Там были танки Т-64, БМП и БТР с пробоинами в бортах и следами огня и крови, иные без башен и колёс. Вид их был ужасен. Поэтому, чтобы не пугать местных жителей и вездесущих ребятишек, когда будут эту технику через села везти на ремонтную базу в Донецк, решили как-то её отмыть, подкрасить, закрыть пробоины, натянуть маскировочные сети.

Артём, весь перемазанный в масле и краске, возился возле своего бронетранспортёра МТ-ЛБ с зенитной установкой, когда заметил, что к ним направляется женщина с тележкой и маленьким мальчиком. Ополченцы старались не контактировать с гражданскими людьми, особенно в местах своей дислокации в прифронтовой полосе. Да и разведка ВСУ имела везде глаза и уши.

Поэтому Артём, как был заросший, в грязной спецовке, с автоматом, направился к женщине, испуганно остановившейся. Навстречу ему побежал ребёнок, белобрысый мальчонка лет пяти.

Артём остановил его, спросил, что они тут делают. Оказалось, что мать с ребёнком шли к своему разрушенному снарядом дому, чтобы достать из погреба уцелевшую еду и найти в развалинах кое-что из зимних вещей.

– Дядя солдат, а что вы тут делаете? – спросил парнишка, глядя на Артёма наивными голубыми глазами.

Артём не сразу нашёл, что и ответить.

– Да мы тут… к празднику машины украшаем. Знаешь, ведь и у солдат тоже бывают праздники.

– Мама, а дяди солдаты к празднику готовятся! Можно, я им помогу украшать?

Женщина испуганно глянула на Артёма, прижала сына к себе.

– Потом, сыночек, потом, сейчас надо за продуктами сходить.

Артём её поддержал:

– Завтра приходи, вместе будем украшать. Я тебе дам в кабине посидеть.

Артём знал, что завтра утром их батальон с техникой уходит отсюда на основную базу, поэтому и не придал своим словам особого значения. Мать с мальчиком ушли…

Рано утром часовой остановил и привёл к командиру батальона Арсену Павлову, легендарному Мотороле, двух мальчишек с большой полосатой китайской сумкой. В младшем из них Артём узнал вчерашнего мальчонку. Ополченцы с любопытством столпились возле неожиданных гостей.

– Дядя командир, мы вот вам принесли цветочков и кустиков – машины украшать к празднику! – храбро заявил старший.

Комбат недоумённо посмотрел на ребят, и Артёму пришлось ему всё сказать.

Павлов сразу правильно оценил ситуацию.

– Ну ладно, хлопчики, доставайте свои подарки! Сейчас все будем технику украшать.

Комбат Арсений Павлов (Моторола)

И парнишки достали из сумки бумажные цветочки и кустики, раскрашенные акварельными красками, и протянули их бойцам. Ополченцы, у которых, в большинстве своём дома остались дети, подозрительно зашмыгав носами, брали эти изделия своими огрубевшими от войны, в заусенцах и мозолях, пальцами и засовывали их в карманы потрёпанных камуфляжных курток.

Один большой цветок комбат бережно положил в нарукавный карман куртки с нашивкой «Спарты» и осторожно закрыл клапан.

– Ну, спасибо, хлопчики, сейчас мы будем машины украшать, а потом поедем на праздник. Но сначала и мы вам в ответ подарки сделаем… Артём, сейчас сходи с ребятами на кухню, покорми, возьми там тушёнки и сгущёнки, потом отвезёшь пацанов на моей машине в город к мамкам. Поди, уже с ума сходят. А мы тут пока украшаться будем.

Накормив ребят до отвала гречневой кашей с мясом и компотом, повара принесли два туго набитых консервами и хлебом вещмешка в машину, на которой Артём и развёз ребят по домам. Ему едва удалось успокоить зарёванных мамаш: оказывается, ребята весь день на чердаке вырезали и раскрашивали цветы и кустики и под утро тихонько, без спроса, смылись из дома.

Поблагодарив матерей за таких храбрых ребят, Артём быстро вернулся в расположение батальона, где уже вытягивались в колонну боевые машины и трейлеры с битой вражеской техникой. Две наскоро отремонтированных трофейных БМП с закрашенными белыми полосами ВСУ и свеженанесёнными тактическими знаками батальона «Спарта» на бортах тоже были в колонне.

Батальон, громыхая гусеницами, в клубах выхлопа соляра и пыли просёлочной дороги шёл на базу в Донецке, чтобы, немного отдохнув, снова ринуться в бой, на самое острие атаки.

А в карманах бойцов и на приборных досках боевых машин лежали наивные детские подарки, преподнесённые от всей ребячьей души. От пацанов Донбасса, за будущее которых они проливали свою кровь в жестоких боях с потомками бандеровцев.

Когда погиб легендарный комбат «Спарты» подполковник Арсений Павлов, в нарукавном кармане его окровавленной камуфляжной куртки нашли немного выцветший и помятый бумажный цветок.

Артём с семьёй ныне живёт в России. А война на Донбассе всё ещё продолжается…

На румбах Красного Моря

Прогулка по минам

Август 1984 года. Танкер вспомогательного флота ТОФ «Владимир Колечицкий», поблёскивая свежей краской после капитального ремонта в Югославии, швартовался левым бортом к пирсу арсенала севастопольской военно-морской базы в Сухарной Балке. Экипаж уже знал, что скоро ему предстоит выход в составе отряда кораблей Черноморского флота на разминирование Красного моря, и был настроен серьёзно. Предстоял поход на реальную боевую операцию, и все, от капитана до матроса, прекрасно понимали, что это значит. Это была далеко не первая боевая служба экипажа танкера.

Отряд кораблей состоял из флагманского крейсера-вертолётоносца «Ленинград», большого противолодочного корабля «Красный Крым», двух средних десантных кораблей и дивизиона морских тральщиков. На крейсере, кроме штатных Ка-25, должны были базироваться вертолёты-амфибии Ми-14БТ с электромагнитными тралами, позволявшими обнаруживать и уничтожать все типы морских мин. На десантных кораблях было размещено запасное тральное оборудование.

БМТ «Владимир Колечицкий» должен был обеспечивать корабли топливом, пресной водой и продовольствием – и сейчас закачивал в танки горючее и пять тысяч тонн дефицитной в Севастополе пресной воды, оставив на несколько суток без водоснабжения целый посёлок Инкерман. Одновременно пополнялся до полного штата сокращённый ремонтный экипаж.

Капитан Колесников до предела сократил увольнения в город, и весь экипаж аврально трудился на погрузке продовольствия, подвозимого грузовиками и судами-рефрижераторами. Предстояло поить и кормить моряков отряда минимум месяца три, плюс свои запасы на полную автономность.

Танкеры Черноморского флота «Иван Бубнов» и «Борис Чиликин» (систер-шипы «Колечицкого») находились в ремонте и быстро выйти в море не могли. Вся нагрузка по обеспечению отряда на время экспедиции ложилась на наш танкер.

Правда, некоторый опыт у нас уже был – осенью 1983 года два месяца мы обеспечивали поиск и подъём остатков сбитого корейского «Боинга» в проливе Лаперуза у Сахалина, где были задействованы все тральщики Тихоокеанского флота и даже рыболовные и научные суда. «Пахали» тогда сутками, донкерманы иногда даже ели у насосов.

Время поджимало, на кораблях всё время шли учения и совещания, суетилось флотское и высокое московское начальство. Наконец все приготовления были закончены, и отряд, оставив за кормой воспетые в песнях огни Инкерманского створа, вышел из Севастополя курсом на Босфор.

При подходе к Порт-Саиду отряд рассредоточился, и в Суэцкий канал первым вошёл танкер. На период ремонта с него были сняты артиллерийские установки, по судовым документам на это время он числился за Дальневосточным морским пароходством и нёс обычный для советских торговых судов красный флаг. Маскировка эта, разумеется, была весьма условной, поскольку во всех корабельных справочниках флотов мира он числился универсальным судном снабжения ВМФ СССР, а мачты траверзных передач, увешанные шлангами, и барбеты от снятых артиллерийских башен это только подтверждали.

«Колечицкий» шёл шестым в утреннем караване, четвёртым был итальянский контейнеровоз из Генуи. По выходе из канала танкер отдал якорь на внешнем рейде Суэца, ожидая корабли отряда, – дальше всем предстояло идти в походном ордере, пустив вперёд тральщики. По пути корабли отряда прошли через мазутное пятно и подобрали несколько плававших контейнеров с коврами – всё, что осталось от того «итальянца». Людей до нас уже подобрали подоспевшие голландские буксиры-спасатели.

Минировали Красное море арабские террористы, они вывозили небольшие речные мины на быстроходных шхунах и катерах и хаотично разбрасывали на фарватерах Красного моря и Персидского залива. Мины можно было найти где угодно, к нашему приходу там уже подорвалось около десятка торговых судов. Обычно оживлённые морские пути были непривычно пустынны, торговля на побережье замерла, мировая общественность со страхом ждала новых взрывов. Террористов искали все разведки мира.

В Красное море была направлена английская эскадра во главе с вертолётоносцем «Инвинсибл», несущим тяжёлые вертолёты-тральщики «Си Стэллион», несколько фрегатов, в том числе новейший «Бэттлэкс», морские тральщики и радиоуправляемые катера. Кроме того, в операции были задействованы французские корабли, базировавшиеся в порту Джибути на постоянной основе.

Несколько месяцев наши и англичане ходили по Красному морю, причём они интенсивно использовали свои тяжёлые вертолёты, взлетавшие с берега, и радиоуправляемые катера с новейшими электромагнитными тралами. Наши же тяжёлые вертолёты, в связи с отказом Северного Йемена предоставить береговые аэродромы, летали редко – взлёт Ми-14 «по-вертолётному» с палубы «Ленинграда» с тралами был затруднен. Лишь иногда работали с аэродрома «Эль-Анад» возле Адена. Тем не менее вертолёты, в том числе и корабельные Ка-25, действовали активно. Но основная тяжесть опасной работы всё же легла на морские тральщики, которые галсами постоянно ходили по квадратам и фарватерам у побережья Южного и Северного Йемена и Эфиопии. Найденные мины расстреливались или уничтожались подрывными зарядами.

Мы обычно стояли на якорях или дрейфовали вблизи работавших кораблей. Заправка водой и топливом велась в любое время суток, и люди просто выматывались. Я помню здоровенного донкермана Андрея Нагорного, который от усталости буквально засыпал на шлангах вместе с товарищами во время перекачки. Доставалось и штурманам и механикам. Капитан Колесников, бывало, не спал сутками.

Конечно, мы не ходили по минам, как тральщики, – на морской войне у каждого своя задача. Да и сложно представить 140-метровый танкер, водоизмещением в 22 тысячи тонн, с тысячами тонн горючего на борту, идущим по морю, нашпигованному минами впереди отряда тральщиков. Мы просто делали своё дело.

За время от начала минирования и до конца операции в ноябре 1984 года на минах подорвалось 18 судов всех стран мира. Торговое судоходство в Красном море было на этот период практически парализовано. На целых три месяца.

Во время операции всего было вытралено и уничтожено 10 мин и взрывоопасных предметов. Приобретён боевой опыт.

После окончания операции боевые корабли Черноморского флота отправились в Севастополь, где были с почётом встречены, как герои, вернувшиеся с войны (да, собственно, так и было) и вполне заслуженно осыпаны почестями и наградами.

Тихоокеанский танкер «Владимир Колечицкий», официально не входивший в корабельный состав Черноморского флота, нигде как участник операции отмечен не был.

По приказу он был оставлен для продолжения боевой службы в составе 8-й оперативной эскадры в Красном море, где принял активное участие в обеспечении горючим «воздушного моста» для военно-транспортной авиации стран Варшавского договора, спасавшей в то время от голода социалистическую Эфиопию.

Мы ещё дважды в том году заходили в Севастополь за авиационным горючим, однако о нашем участии в той операции там уже никто и не вспоминал. «Владимир Колечицкий» вернулся во Владивосток в марте 1985 года, пробыв в плавании рекордных 16 месяцев.

Операция по разминированию Красного моря вначале была внесена в перечень военных конфликтов СССР, однако потом (как я узнал в военкомате) из этого перечня была тихо исключена. Так, прогулялись себе морячки, воздухом африканским подышали, размялись, – в общем, ничего особенного. Об участии в ней танкера «Владимир Колечицкий» ни в газетах того времени, ни в вездесущем интернете нет ни строчки. Обидно, конечно…

Огненный рейс капитана Киреева

Почти каждый приезжающий поездом во Владивосток, взглянув на гавань, невольно останавливает свой взгляд на красивом белоснежном судне с красными крестами, застывшем в одном ряду с грозными серыми силуэтами боевых кораблей.

Это госпитальное судно 31-й бригады судов обеспечения Тихоокеанского флота «Иртыш», которым командует самый заслуженный капитан ТОФ Геннадий Иванович Киреев. Морскую службу он начал в пятнадцатилетием возрасте, на капитанский мостик кабельного судна КС-7 встал в двадцать семь лет, на его счету множество дальних походов и участие в боевых действиях.

Капитан Геннадий Иванович Киреев (справа) и начальник радиостанции Владимир Николаевич Анищенко. Госпитальное судно «Иртыш», 2009 г.

Капитаном танкера «Алатырь» он участвовал в обеспечении действий советского боевого флота во время эфиопско-сомалийской войны в 1977–1978 годах. Тогда транспортные суда ходили конвоями, соблюдая светомаскировку. Почти всегда под обстрелом они эвакуировали жителей из окружённых эфиопских портов Ассаб и Массауа, маневрируя между разрывами снарядов. Это требовало от капитанов напряжения всех сил, незаурядной воли и мужества. И Киреев всегда справлялся.

Но наиболее драматический из эпизодов службы Геннадия Ивановича связан с танкером «Владимир Колечицкий», капитаном которого он стал в 1985 году.

В ноябре 1985-го танкер вышел из Владивостока на боевую службу в Красное море. 13 января 1986 года судно, в соответствии с приказом, стало «на бочку» ¹⁴ на рейде порта Аден, столицы Южного Йемена, с десятью тысячами тонн горючего в танках и тридцатью тоннами бензина в трюме и на верхней палубе. Никто из моряков и в страшном сне не мог увидеть, что случится потом.

А в Адене в это время произошёл военный переворот и развернулись настоящие боевые действия между армией и флотом, стоящими на разных политических позициях. Причиной послужило то, что по приказу генсека Йеменской социалистической партии и президента Южного Йемена Али Насера Мухаммеда его охрана прямо на заседании политбюро убила нескольких своих политических оппонентов.

Танкер «Владимир Колечицкий». Суэцкий залив, 1984 г.

В городе и на подступах к нему шли ожесточённые бои – ракетные катера обстреливали президентский дворец, им отвечали танки и артиллерия, в воздухе носились боевые самолёты, свистели снаряды, рвались ракеты. Город горел, снаряды катеров попадали в здание правительства и башню «Литтл Бен», остановив башенные часы.

В городе и окрестностях действовали две танковые дивизии. Мотопехотные бригады на автомашинах и бронетранспортёрах подходили к городу из разных гарнизонов и с ходу ступали в бой. Этими частями командовал Фаттах Исмаил ¹⁵.

Флот и береговые части под командованием Насера Мухаммеда сражались на другой стороне. А йеменский флот в то время представлял немалую силу – 22 корабля, дивизион ракетных катеров, две танковые роты и бригада морской пехоты. Крупнокалиберные береговые батареи, установленные ещё англичанами, развернув башни, били своими тяжёлыми снарядами по танкам. Аэродром Адена, полуразрушенный и горящий, переходил из рук в руки. По низко летящим самолётам били зенитная артиллерия кораблей и передвижные зенитные ракетные комплексы «Стрела», небо было покрыто чёрными шапками разрывов и трассами автоматических пушек. В первый же день было сбито три самолёта.

Стоявший неподалеку от «Колечицкого» йеменский средний десантный корабль с бортовым номером 138 вёл интенсивный огонь по самолётам и подбил один. В ответ этот корабль был атакован штурмовиками Су-7Б и потоплен ракетами.

«Колечицкий», пришвартованный к «бочке» в узкой аденской бухте, попал под перекрёстный огонь с обоих берегов. Правда, обе враждующие стороны опасались попасть в танкер, прекрасно понимая, что его взрыв снёс бы половину аденского порта, а горящее топливо уничтожило бы корабли в бухте и на рейде.

Однако это не мешало танкам стрелять по противнику почти между мачт «Колечицкого». В один из танков попал ответный крупнокалиберный снаряд береговой батареи. В танке взорвался боекомплект, и башня, кувыркаясь, пролетела над мостиком танкера и упала в море. В бухте перекрещивались огненные трассы зенитных «шилок», вставали разрывы реактивных снарядов установок «Град», горели и взрывались суда, совсем рядом с танкером тонул йеменский десантный корабль. На улицах горели десятки танков и бронетранспортёров. Это был настоящий ад.

В бой были вынужденно втянуты даже советские специалисты по ремонту орудий с владивостокского завода «Звезда». Двое рабочих и мичман под обстрелом выкатили из мастерских в районе таможни на прямую наводку противотанковую пушку и подбили шесть танков и четыре бронетранспортёра. Может быть, и не тех, кого надо, подбили, но разбираться было некогда, иначе погибли бы сами – танки и БТР шли и стреляли по ним.

В городе во время переворота, только по официальным данным, погибли двадцать две тысячи человек. Больницы были переполнены ранеными, морги – убитыми. Тысячи людей, бросив всё, уходили из горящего города. Беженцы скопились на таможенном терминале, пытаясь покинуть город на мелких судах – и гибли там от огня. Боевые корабли советской и английской эскадр стояли на дальнем рейде, пока не вмешиваясь в ситуацию. На рейде стояли и советские торговые суда «Павел Антокольский» и «Зоя Космодемьянская». В черноморский ролкер «Смоленск» попал снаряд и ранил второго механика.

Вспоминает С. А. Трунин (Благовещенск):

«Начало переворота застало меня на работе – мы монтировали системы вентиляции в госпитале Адена. В 12 часов мы поехали по домам на обед, а уже в 15 часов, выходя из дома, я увидел идущие по улицам танки и бронетранспортёры с пехотой. Нам объяснили, что в стране происходит военный переворот. А дальше начался кошмар. Моя семья жила в доме на первом этаже. А война у мусульман имеет такую особенность, что если где-то выстрелят – то начинают стрелять все. Метров за сто от нашего дома кумулятивный снаряд пробил броню у танка, и тот взорвался со всем экипажем. Танковый огонь вывел из строя электроснабжение, перестал работать водопровод. Жизнь в городе замерла. Никакой информации от посольства по поводу событий мы тогда не имели, «Красный Крест» тоже никаких мер не предпринимал. И тут, совершенно неожиданно, подошёл автобус, чтобы забрать женщин и детей для отправки в Союз. Жены и дети плакали, расставаясь с нами. А когда я зашёл в опустевшую квартиру, то даже стало страшно. Стояла ночь, не было электричества и воды, не работали холодильники (а жара 35 градусов). Мы с мужиками посоветовались и решили всё сварить и съесть, пока не испортилось, а там видно будет…

Тут вдруг снова подошёл автобус, тот же, что увозил семьи. Оказалось, что его на обратном пути обстреляли, – к счастью, никто не пострадал. На автобусе нас доставили в городок советских специалистов, где было наше руководство. Там же скрывалась и часть руководства Южного Йемена с семьями. Городок тоже обстреливали.

Приказ на эвакуацию пришёл только через сутки. Нас вывезли в район ТЭЦ, там началась погрузка на корабли, стоящие на рейде. На руки разрешалось брать не больше 20 кг. Мы выходили на мыс, там уже стояли спасательные боты и шлюпки с кораблей. Погрузились на бот, который доставил нас на контейнеровоз. Мы кое-как разместились прямо на палубе, так и шли до самого Джибути. Все обгорели на солнце. По приходе в Джибути нас сразу в автобусах привезли в аэропорт и посадили в наш Ил-86, срочно снятый с внутренних рейсов. На борту не было ни воды, ни продуктов. На нём добрались до Ташкента, в Благовещенск мы попали где-то 25 января 1986 года».

Три долгих дня танкер «Владимир Колечицкий» находился в центре боя, осуществляя радиосвязь с посольством (посол СССР в Адене без санкции Москвы не давал разрешения на выход, а санкции не было потому, что правительство СССР пыталось разобраться в политической ситуации в Южном Йемене и определиться, какую из сторон поддержать). И тогда капитан на свой страх и риск принял решение самостоятельно уходить из порта – 30 тонн бензина на верхней палубе могли взорваться в любой момент от случайной пули или осколка.

Но как это сделать?

Под бортом судна от огня танков прятались йеменские ракетные катера, командиры которых предупредили, что будут стрелять по танкеру, если он уйдёт, лишив их прикрытия. Кроме того, 160-метровый танкер ограничен в самостоятельном, без буксиров, маневрировании в портах в силу своих конструктивных особенностей. Развернуть в тесной бухте судно такой длины с одним винтом – это во всех флотах мира считается практически невозможным (многие опытные капитаны потом не могли даже поверить в случившееся).

Но капитан Киреев, спасая судно и экипаж, ушёл из бухты ночью, обрубив швартовы и невероятным манёвром, буквально «на пятке», развернувшись без буксиров. Второй помощник Вячеслав Чуприн и матрос Юрий Голубчук, укрываясь за фальшбортом от пуль, ползком подобрались к кнехту и разрезали толстые швартовные тросы. Моряки смертельно рисковали. Спасло от огня снайперов и то, что танкер был построен по военному проекту, с частично бронированной рубкой и бронестёклами, а огонь вёлся в основном по капитанскому мостику и с большого расстояния. Но что чувствовал экипаж, находясь под огнём в состоянии полной неопределённости, – догадаться нетрудно.

Маневрируя реверсом машины в свете пожаров (маяки были подбиты), капитан Киреев с трудом вывел танкер в море.

После выхода в море начальник радиостанции Владимир Анищенко восстановил связь с эскадрой и Москвой (антенны были перебиты пулями). На запрос Москвы, что же происходит в Адене, капитан Киреев просто выставил трубку в иллюминатор радиорубки – грохот боя говорил сам за себя.

Лично министр обороны СССР по прямой связи поставил капитану Кирееву задачу: найти дрейфовавшие в море без горючего катера с нашими военными советниками, покинувшими свои части, и вернуть советников на берег.

Киреев нашёл катера и потом высадил военных советников обратно на берег – выполнять свой воинский долг, как надлежит советским офицерам. Они попали в гражданскую междоусобицу, где брат шёл на брата, а недавние сослуживцы безжалостно истребляли друг друга, – это была не их война, но они воевали и гибли на ней.

Ещё одна группа советников во главе с капитаном первого ранга А. С. Мироновым и йеменских офицеров, вынужденная выбираться на свой страх и риск, захватила лоцманский катер и вышла в море под огнём и практически без горючего. Они были близки к гибели, когда их катер был обнаружен советским военным кораблём.

Затем танкер «Владимир Колечицкий» ещё неделю (так и не разгрузившись) спасал беженцев и раненых, забирая их из района нефтезавода. В эвакуации участвовали гражданские суда, боевые корабли советской 8-й оперативной эскадры и английские корабли – эсминец «Ньюкасл», фрегат «Юпитер», океанографическое судно «Гидра» и королевская яхта «Британия». Геннадий Иванович после вспоминал, как на его глазах одна из шлюпок с «Британии» взлетела на воздух от прямого попадания снаряда, как погибли английские моряки и беженцы. Потом погибла ещё одна шлюпка с королевской яхты. Боевые советские и английские корабли вели редкий ответный артиллерийский огонь по берегу.

Моряки под пулями и танковыми снарядами на спасательных шлюпках и рабочих катерах перевезли на корабли и суда почти шесть тысяч человек. На танкере были задействованы все шлюпки и два катера. Людей, в основном женщин и детей, увозили на другую сторону Аденского пролива – в порт Джибути, находящийся в десяти часах хода. Оттуда советских граждан самолётами отправляли в Ташкент. Спасли также и персонал болгарского посольства.

Начальник радиостанции «Колечицкого» Владимир Анищенко, установив по радио наличие советских специалистов-нефтяников, забытых в районе Мукаллы, информировал об этом капитана, и ещё около ста человек было спасено моряками танкера.

Второй рейс за беженцами был немного спокойнее первого – обошлось без стрельбы, но из-за мелководья люди в шлюпки и катера добирались с берега по пояс в воде. Детей моряки несли на себе. Танкер ещё несколько раз участвовал в эвакуации, пока не вывезли всех.

Капитану Кирееву не впервой пришлось побывать под огнём. В конце семидесятых на танкере «Алатырь» он в схожих обстоятельствах эвакуировал жителей эфиопского порта Массауа и ходил в конвоях по побережью. Да и «Владимир Колечицкий» в ту эфиопско-сомалийскую войну, тогда под командованием Владимира Ивановича Колесникова, тоже не раз был под обстрелом, доставлял воду и продукты в окружённые города и вывозил беженцев. До аденского инцидента танкер в составе отряда кораблей Черноморского флота участвовал в операции международных сил по разминированию Красного моря в августе-сентябре 1984 года. Тогда вертолётами противолодочного крейсера «Ленинград» и тральщиками было обнаружено и уничтожено 10 мин, расчищены фарватеры близ Адена и восстановлено судоходство в Баб-эль-Мандебском проливе.

Хотя руководство эскадры представляло моряков к наградам за эвакуацию беженцев из Адена, представления затерялись где-то в дебрях канцелярий. В результате никаких наград и поощрений Геннадий Иванович и другие моряки танкера не получили (хотя 16 человек были им представлены к орденам и 22 – к медалям). И участниками боевых действий они (как, впрочем, и все моряки вспомогательного флота) до сих пор так и не считаются. Только йеменское правительство наградило капитана медалью «За боевые заслуги».

Да и, наверное, не из-за наград капитан Киреев ходит в море. Это его призвание, его жизнь, вся без остатка отданная родному флоту. Хотя орденов и медалей на его кителе вполне достаточно. Ведь одних только рейсов продолжительностью больше года у него за двадцать. Он командовал и крупнейшим на российском флоте океанским буксиром-спасателем «Фотий Крылов» – снимал с рифов и мелей суда в Атлантике и Средиземном море, тушил пожары.

Сорок шесть лет Геннадий Иванович на капитанском мостике – это говорит само за себя лучше всяких слов. Его высочайший профессионализм, честность и ответственность востребованы на Тихоокеанском флоте – он до сих пор командует судном, выходит в море капитаном-наставником на ответственные задания.

Боевые действия в Адене. Январь 1986 года

Рабочий катер танкера «Владимир Колечицкий» перевозит эвакуированных из Адена

Ракетный катер йеменских ВМС под прикрытием борта танкера «Владимир Колечицкий» (справа) ведёт огонь по президентскому дворцу

Большой морской танкер «Владимир Колечицкий» также ещё находится в строю Тихоокеанского флота и базируется в бухте Артур. Но в море уже не ходит. Возраст для судна пенсионный, но порядок на нём поддерживается флотский. Я сам три года прослужил на этом танкере и ушёл с флота как раз перед тем самым рейсом. Но там, в огне Адена, были мои друзья, люди, которых я отлично знал, с кем вместе были пройдены тысячи миль на боевой службе. Многие из них до сих пор служат в Военно-морском флоте, и я считаю своим долгом рассказывать, как могу, об их нелёгкой и опасной службе.

2009 г.

Расстрелянный остров

В смутные годы развала СССР, когда от великой империи отваливались кусками целые государства, мало кто обращал внимание на потерю военных и военно-морских баз на территориях стран Африки, Юго-Восточной Азии, Ближнего Востока и Латинской Америки, некогда с таким трудом создававшихся. Было не до них. А ведь с этих баз советский флот контролировал ситуацию в Мировом океане, особенно в районе Африканского Рога, оказывая сдерживающее влияние на политическую ситуацию в мире уже одним фактом своего существования. Нынешней России базы почему-то уже не нужны. Уходят в прошлое и драматические истории их возникновения и их ликвидации. Это большой исторический пласт, ещё требующий своего изучения. Это и люди, рисковавшие своей жизнью, многие из которых сегодня незаслуженно забыты в суматохе перестройки и развала страны.

Ниже повествуется о судьбе военно-морской базы на острове Нокра архипелага Дахлак в Красном море, у берегов Эфиопии.

Я, в середине восьмидесятых судовой врач 31-й бригады судов обеспечения ТОФ, не один раз бывал там в составе экипажей танкеров «Илим» и «Владимир Колечицкий» и видел многое из этого своими глазами.

Немного истории

Современные Сомали, Эритрея и архипелаг Дахлак в Средневековье были одними из перевалочных пунктов работорговли и местом базирования пиратов. В конце XIX века Эритрея уже была итальянской колонией, а Сомали находилась под властью Британии. Соседняя Эфиопия (Абиссиния) была разгромлена и оккупирована фашистской Италией в результате войны 1935 года.

В ходе Второй мировой войны итальянские войска в Эфиопии в ожесточённых боях были разбиты британскими и южноафриканскими частями, британские «Бленхеймы» и «Уэллсли» из баз в Сомали бомбили эритрейские города и архипелаг Дахлак.

В декабре 1941-го Эритрея стала британским протекторатом и оставалась им до 1952 года, когда была присоединена к Эфиопии в федеративном статусе. Но в 1962 году император Эфиопии Хайле Селассие I упразднил федерацию, превратив Эритрею в провинцию. Однако народ Эритреи с этим не смирился и начал партизанскую войну, которая с переменным успехом длилась почти 30 лет и закончилась победой эритрейцев. При этом, пока Эфиопия была империей, национально-освободительное движение Эритреи поддерживал Советский Союз. Затем ситуация радикально переменилась.

Создание базы

Предыстория возникновения базы уходит корнями в эфиопско-сомалийскую войну 1977 года. Сомалийские войска, в своё время обученные советскими инструкторами и хорошо оснащённые советским оружием, вторглись в мятежную эфиопскую провинцию Огаден, жители которой постоянно восставали против центрального эфиопского правления. Тогдашний президент Сомали Сиад Барре попытался заручиться в этом политической поддержкой Кремля, но получил решительный отказ и прекращение военного сотрудничества. Уже в июне-июле 1977 года СССР начал поставки в Эфиопию военной техники морским путём – только за три месяца этого года около пятидесяти судов Советского Союза и стран Варшавского договора прошли через Суэцкий канал в порт Ассаб, доставив в общей сложности 60 тысяч тонн грузов. Транспортные суда после выхода из Суэцкого канала конвоировались военными кораблями. В дальнейшем советский флот активно участвовал в переброске контингента кубинских войск, которые под руководством советских военных советников разгромили вторгшиеся сомалийские части.

Сомалийцы, по недавнему примеру Египта, быстро переориентировались на США, денонсировали договор с Советским Союзом и дали трёхдневный срок для эвакуации советских и кубинских специалистов. К тому времени в Сомали насчитывалось (вместе с семьями) свыше двух тысяч советских граждан.

В порт Бербера (где находилась тогда совсем недавно образованная наша база) 13 ноября 1977 года пришли большой десантный корабль «Крымский комсомолец» с батальоном морской пехоты, другие боевые корабли и вспомогательные суда. Местные власти попытались воспрепятствовать эвакуации с целью захвата военного имущества, но артиллерийский огонь советских кораблей и высадка десанта с танками мгновенно нейтрализовали эту попытку.

То же самое произошло и в порту Могадишо, куда пришёл большой десантный корабль «50 лет шефства ВЛКСМ» – огонь и десант быстро отрезвили сомалийцев, жаждавших захватить склады с имуществом и оборудованием.

Морякам и десантникам удалось вывести из окружённой Берберы плавучий док «ПД-66», плавбазу, суда обеспечения, часть оборудования и складов вооружения, но портовые сооружения, узел связи, станция слежения, огромный топливный терминал и две авиабазы достались сомалийцам.

Новым местом для базы выбрали небольшой остров Нокра в эфиопском архипелаге Дахлак в Красном море. Архипелаг этот насчитывает свыше сотни островов, многие из них необитаемые.

Вывезенные из Сомали плавучий док, плавбаза и оборудование стали основой пункта материально-технического обеспечения (ПМТО) на Дахлаке. Эта новая база, основательно засекреченная, была практически неизвестна широкой общественности нашей страны до самого её закрытия в 1991 году. Конечно, советские военные и торговые моряки, ходившие в этих широтах, знали о ней, но предпочитали в Союзе особо не распространяться.

Участие в войне

База на архипелаге Дахлак сыграла немаловажную роль в сдерживании действий флотов западных стран во время эфиопско-сомалийской войны и боевых действий в провинции Эритрея. А война на суше была страшной. По свидетельству генерал-лейтенанта Н. Забелого – одного из наших военных советников, – от воюющей эфиопской дивизии (12 тысяч человек) за неделю боёв оставалось не более двух-трёх тысяч. Тела убитых не успевали убирать. Гибли и советские военные специалисты – в бою сложно быть только советником.

Советские боевые корабли и суда обеспечения оказали существенную помощь правительственным эфиопским войскам в сдерживании наступления эритрейских сепаратистов, пока шла война. Они защищали морские перевозки в порты Ассаб и Массауа, в случае необходимости поддерживали правительственные войска огнём корабельной артиллерии и участвовали в эвакуации беженцев.

Так, в декабре 1977 – январе 1978 года эсминец «Веский» оказывал артиллерийскую поддержку в боях с сепаратистами у порта Массауа (16 членов экипажа были награждены), там же участвовали в боях сторожевик «СКР-23», средние десантные корабли «СДК-109» и «СДК-82», большой десантный корабль «Крымский комсомолец» и суда обеспечения 8-й оперативной эскадры. Морские перевозки транспортов и судов обеспечения проходили как конвойные операции – под постоянной угрозой нападения.

Морские тральщики Тихоокеанского флота «Контр-адмирал Першин» и «Контр-адмирал Хорошкин» обеспечивали безопасность наших судов в районе Баб-эль-Мандебского пролива, периодически вступая в морские бои с боевыми катерами и вооружёнными шхунами сепаратистов.

Официально пункт материально-технического обеспечения (ПМТО) на Дахлаке (остров Нокра, бухта Губбет-мус-Нефит) был образован в результате Договора о дружбе и сотрудничестве между СССР и Эфиопией 1978 года. На острове Нокра были оборудованы причалы, хранилища топлива и воды, склады, судоремонтная база, жилые помещения и казармы, медпункт, баня и вертолётная площадка. Был плавучий док «ПД-66», стоявший в самом начале бухты Губбет-мус-Нефит, плавмастерская «ПМ-129» из Петропавловска-Камчатского. Основной задачей базы были ремонт и обеспечение подводных лодок и кораблей 8-й оперативной эскадры, действующих в зоне Индийского океана. Кроме того, на базе ремонтировались боевые корабли и катера эфиопского флота, получившие повреждения в боях с «москитным» (состоявшим из небольших катеров) флотом сепаратистов. Там же, на торговом судне, находился плавучий склад боеприпасов эфиопских ВМС.

Дахлак во времена итальянской оккупации Эфиопии в 1936–1941 годах был знаменит своей каторжной тюрьмой. Из неё никому не удалось убежать: земля, выжженная солнцем, кишела ядовитыми змеями, а море и коралловые рифы вокруг – акулами, которым, по преданию, скармливали заключённых.

Правда, от тюрьмы оставалось немного – кусок стены с гордой надписью «Слава морской пехоте ВМФ СССР!», складское здание, да в проливе Урания на двадцатиметровой глубине лежал потопленный в войну итальянский транспорт. На островах архипелага жили и местные аборигены из племени афаров. Несмотря на суровые условия жизни, это было место отдыха экипажей советских боевых кораблей, судов обеспечения, атомных и дизельных подводных лодок.

Здесь можно было после дальних морских переходов ощутить под ногами твёрдую землю, снять психологическое напряжение, искупаться, запастись нехитрыми сувенирами – кораллами и ракушками. Разумеется, о каких-либо роскошных условиях жизни речи не шло: хронически не хватало кондиционеров, вода, привозимая танкерами из Адена, имела неприятный вкус, а от удушающей жары негде было спрятаться – на каменистом острове, кроме чахлых пальм и верблюжьей колючки, ничего не росло. И только в сезон дождей на короткое время остров бушевал зеленью. Жизнь и служба на Дахлаке были гораздо тяжелее, чем на советских базах в Анголе и Вьетнаме, где наши специалисты размещались в благоустроенных военных городках, оставленных португальцами и американцами.

Остров под угрозой

В начале 1980 года возникла угроза деятельности нашего ПМТО на Дахлаке со стороны Сомали и эритрейских сепаратистов из Народного фронта освобождения Эритреи (НФОЭ). Необходимо было принимать меры по защите.

В марте 1980 года на остров Нокра прибыл на большом десантном корабле батальон морской пехоты Тихоокеанского флота, высадивший на берег взвод охраны (15 человек), две зенитные самоходные установки (ЗСУ «Шилка») и взвод переносных зенитных ракетных комплексов (ПЗРК «Стрела»). После года службы тихоокеанцев сменили морские пехотинцы Черноморского флота. Была оборудована взлётно-посадочная полоса, на которую периодически садились вертолёты из Асмары, где была база противолодочной и военно-транспортной авиации. Аэродром в шутку прозвали «Шереметьево-3».

Тем временем военно-политическая обстановка вокруг ПМТО продолжала ухудшаться. В марте 1984 года сепаратисты НФОЭ захватили порт Мерса-Фатма, разгромили крупнейшую эфиопскую базу снабжения в Афабете, произошёл военный путч в Аддис-Абебе, мятеж эфиопских войск в Асмаре. Это немедленно отразилось и на положении советских военных моряков.

31 мая 1988 года в проливе Массауа-Северный катерами эритрейских сепаратистов впервые был обстрелян танкер Балтийского флота «Олёкма», где был убит начальник радиостанции. Катера сепаратистов совершали ракетные обстрелы архипелага Дахлак, обстреливали и захватывали иностранные суда, идущие в порты Эфиопии. В связи с чем с июня 1988 года на острове Нокра стали постоянно базироваться наши артиллерийские катера охранения, патрулировавшие архипелаг и периодически вступавшие в бой с катерами сепаратистов.

Катера эритрейцев, несмотря на малые размеры, представляли собой серьёзную силу – манёвренные, скоростные, вооружённые 107-миллиметровыми безоткатными орудиями, крупнокалиберными пулемётами «Браунинг» и установками «Град-ПИ», они контролировали проливы, нападали на конвои и обстреливали базу.

Немало вреда доставляли и «джонки¹⁶» с пластиковыми корпусами, дизелями «Ямаха» и экипажами из трёх человек, внезапно появлявшиеся из-за многочисленных островов и, обстреляв корабли из крупнокалиберных пулемётов и безоткатных орудий, так же внезапно исчезавшие. Они были особо опасны, так как имели стеклопластиковые корпуса и почти не давали «засветки» на экранах радаров, и только очень опытный глаз мог их различить на фоне островов архипелага.

В феврале 1990 года сепаратисты Народного фронта освобождения Эритреи (НФОЭ) захватили главную базу эфиопского флота – порт Массауа. Была захвачена и матчасть бригады береговой артиллерии, в том числе 130-миллиметровые орудия СМ-4-1 с дальностью стрельбы 28 километров, что позволило сепаратистам беспрепятственно обстреливать острова архипелага.

Сначала стреляли бесприцельно, но постепенно огонь стал корректироваться разведывательно-диверсионными группами, высаженными на необитаемые острова, и местной агентурой. Снаряды всё чаще стали попадать в цель – район ПМТО, огневые позиции и места дислокации эфиопских частей на соседних островах.

Корабли военно-морских сил Эфиопии и остатки её разбитых воинских частей были перебазированы в порт Асаб и – с согласия советского правительства – на остров Нокра, что сразу перенесло боевые действия на архипелаг Дахлак. Туда же срочно эвакуировались и лётчики советской авиагруппы из Асмары, оставив технику, имущество и запасы. Их противолодочные самолёты Ил-38, транспортные Ан-26 и вертолёты Ми-8 были уничтожены в результате нападения диверсантов.

Война вплотную подошла к базе.

12 февраля остров Нокра и архипелаг начала систематически обстреливать дальнобойная артиллерия с полуострова Бури. К тому времени на ПМТО находились тральщик, большой десантный корабль Тихоокеанского флота и ряд судов обеспечения. Возникла и угроза высадки десанта эритрейцев на архипелаг, к чему остров не был готов – никаких серьёзных фортификационных сооружений и запасов боеприпасов, кроме штатного боекомплекта, там просто не было предусмотрено. Для усиления наземной обороны с десантного корабля была высажена десантно-штурмовая рота морской пехоты капитана А. Семыкина.

Эфиопская армия и флот также активно оборонялись. Эфиопской авиацией было проведено несколько бомбардировок позиций береговой артиллерии, нанесены удары крылатыми ракетами «П-15» с ракетных катеров. Сторожевики и патрульные катера постоянно вступали в схватки с эритрейским «москитным» флотом.

В войне участвовали даже местные жители – представители племени афаров, доведённые до отчаяния постоянными обстрелами. Однажды ночью афары на своих лодках подошли к береговой батарее эритрейцев и, сняв часовых, вырезали всех, взорвав орудия. Но все эти меры уже не могли повлиять на ситуацию.

Война на море

А в Красном море тем временем начались настоящие сражения. При конвоировании танкера «Иман» Черноморского флота, доставлявшего горючее и пресную воду из Адена, морской тральщик «Разведчик» и артиллерийский катер «АК-312» ответным огнём уничтожили три из четырёх атаковавших катеров сепаратистов. За тридцать рейсов, совершённых СМТ «Иман» в составе конвоев, только один прошёл без обстрела реактивными снарядами с островов и без боя с катерами.

В феврале 1990 года на танкере «Иман», несмотря на его неприспособленность к перевозкам людей, были эвакуированы члены семей военнослужащих ПМТО (21 женщина и 17 детей), так как обстановка вокруг базы ухудшалась с каждым днём. Все понимали, что попадание в танкер хотя бы одного реактивного снаряда вызвало бы немедленный взрыв и гибель всех. Но другого выхода не было. На этот раз обошлось, хотя вся база жила «на нервах», пока из Адена не пришло подтверждение о прибытии танкера.

Капитан первого ранга Геннадий Алексеевич Агеенко, заместитель командира 933-го ПМТО по политчасти, вспоминает:

«Когда начались массированные обстрелы островов архипелага Дахлак и снаряды стали попадать на Нокру, близко к нашему городку, когда начались перебои с доставкой воды и продовольствия, командование ПМТО стало запрашивать Главный штаб ВМФ о возможности эвакуации женщин и детей, находящихся с нами на острове. Мы считали преступлением подвергать опасности родных и близких людей.

Ив конце концов такое разрешение было получено: «Отправляйте!» – «А на чём?» – «На танкере!» – На этой «пороховой бочке», которую только недавно, перед заходом к нам, обстреляли реактивными снарядами…

Как на грех, при посещении судна одна из женщин нашла на палубе осколок снаряда и принесла в городок. Реакция других женщин была вполне предсказуемой. До этого мы просили, чтобы эвакуация семей с ПМТО проводилась пассажирским судном, но нам было отказано. Позже мы узнали, что гражданские экипажи просто не соглашались идти на Дахлак из-за постоянных обстрелов. Их можно было понять.

Женщины категорически отказались эвакуироваться на танкере и выдвинули своё требование – уйти только вместе с мужьями. Это поставило бы под угрозу весь план эвакуации базы. Три дня мы уговаривали женщин. В промежутках между работой с семьями мы выходили на связь с Москвой, чтобы обеспечить достойную встречу женщинам и детям по прилёте. Это ведь у нас была жара за сорок, а в Москве – морозы под тридцать. Там пообещали, что будут автобусы, тёплые вещи и, главное, финансист с деньгами.

Не знаю, как другие проводили эту последнюю на Дахлаке ночь. Я лично сидел как опустошённый, не было сил ни думать, ни спать.

В 5.30 встретились на пирсе. Посадка женщин и детей прошла организованно, и танкер, сопровождаемый артиллерийским катером АК-312, вышел в Красное море. Эфиопские ВВС обеспечили воздушное прикрытие. Мы долго смотрели с берега на удаляющийся танкер, увозивший самых дорогих людей».

14 мая 1990 года четырьмя катерами у острова Шума был атакован танкер Приморского пароходства «Интернационал», шедший в охранении морского тральщика «Разведчик». Тральщик прикрыл танкер своим бортом и выставил дым-завесу.

Катера эритрейцев открыли огонь из крупнокалиберных пулемётов и безоткатных 106-миллиметровых орудий. Командир «Разведчика» передал на эскадру сигнал: «Подвергся нападению. Вступил в бой». Тральщик дал полный ход и открыл огонь из кормовой арт-установки, зениток и двух пулемётов ДШК, установленных на мостике, – из них вели огонь штурман лейтенант Дмитрий Самохвалов и старшина второй статьи Игорь Швец. В бой вступили и автоматчики из минной команды мичмана Николая Ледовских. Тральщик развил небывалую скорость в шестнадцать узлов, из трубы сыпались искры, во все стороны летели трассы огня. Старшина-радиометрист Александр Невзрачный поймал в прицел маневрирующий головной катер и вовремя нажал на гашетку орудийной установки.

Залп кормового орудия был точен – за кормой раздался мощный взрыв. Минуту спустя радиометрист доложил, что на экране остались только три уходящие цели. Бой продолжался восемь минут. На тральщике был ранен гидроакустик, стоявший за пулемётом. Корабль получил многочисленные мелкие повреждения и пробоины, на нём были перебиты некоторые кабель-трассы, посечена мачта. Несколько пуль попали в центральный пост радиолокационной станции (РЛС), не нанеся особого вреда.

Капитан первого ранга Г. А. Агеенко. Владивосток, 2000 г.

Об интенсивности огня говорит то, что за время боя тральщик израсходовал четыре с половиной тонны боезапаса из шести штатно имевшихся на борту. Стреляли из всех стволов, включая личное оружие. Двадцать человек из экипажа тральщика были представлены к наградам.

Настоящий подвиг совершил артиллерийский катер АК-312 Керченско-Феодосийской базы Черноморского флота, на котором с острова Нокра перевозили в Аден уволенных в запас матросов и старшин срочной службы для отправки в Севастополь на госпитальном судне «Енисей». Окружённый катерами сепаратистов, он, маневрируя на большой скорости и ведя ответный огонь, прорвал смыкающееся кольцо катеров и неожиданно для сепаратистов начал сбрасывать глубинные бомбы с взрывателями, поставленными на малую глубину. Взрывы бомб разнесли в щепки флагманский катер и подняли столбы воды перед другими. Остальные катера сразу отвернули и отстали, огрызаясь пулемётными очередями.

На обратном пути АК-312 в проливе Массауа-Восточный снова был перехвачен тремя уцелевшими катерами; отважный экипаж капитан-лейтенанта Н. Белого орудийным огнём уничтожил два из них, третий на большой скорости бежал.

Рассказывает матрос АК-312 Николай Заброцкий:

«Мы часто ходили в конвоях и, так как были быстроходнее тральщиков, то носились вдоль конвоя, сбрасывая дымовые шашки.

27 мая в 21.45 мы вышли на встречу с госпитальным судном «Енисей», взяв на борт 67 морпехов. Их разместили в кубриках личного состава, по 3–4 человека на койку, и в столовой. При выходе в море кондиционер вышел из строя, и внутри было очень душно.

Катер, помимо своих двух 30-миллиметровых пушек АК-230, имел два станковых пулемёта «Утёс» (один на баке, один на спардеке) и четыре ручных пулемёта ПК. Ранее была получена информация, что у сепаратистов появились самолёты. Поэтому на треногу одного «Утёса» наварили вертикальный кусок трубы для стрельбы по воздушным целям. Пулемётчиком на нём был командир отделения акустиков старшина второй статьи В. Круминыи.

Было очень темно. В 23.15 справа по курсу на траверзе острова Шума радиометрист засёк цель.

В 23.30 цель приблизилась на семь кабельтовых и обстреляла нас из «безоткатки» и пулемётов. Открыв огонь из пушки и пулемётов, мы эту цель уничтожили.

Во время боя труба, наваренная на треногу «Утёса», отломилась. Пулемёт Круминыиа упал на мешки с песком, которыми была обложена пулемётная точка. «Утёс» сам по себе громоздкий и тяжёлый, а когда раскалён от стрельбы, его вообще нереально установить одному. Но Круминыи, уперев приклад в плечо, продолжал стрелять из лежащего пулемёта.

Из-за острова Шума вышли ещё четыре катера, которые на расстоянии пяти кабельтовых преследовали нас, не открывая огня. И тогда командир решил сбросить глубинные бомбы… Они-то и рванули перед головным катером…»

Всего катер АК-312 с ноября 1989 по май 1990 года выполнил 47 выходов на боевое патрулирование, осуществил проводку и конвоирование 60 кораблей и судов, 12 раз вступал в боевые столкновения с катерами противника.

В 1990 году охранявшая базу десантная группа черноморцев капитана второго ранга Горбачёва была сменена тихоокеанским десантным кораблём БДК-101 с десантной группой морской пехоты подполковника Филонюка, которой и предстояло впоследствии оборонять и эвакуировать базу.

В августе 1990 года тральщик «Разведчик» был сменён малым противолодочным кораблём-тральщиком «Параван». Всего «Разведчик» осуществил 29 проводок за тралом и конвоирование 52 судов. Одиннадцать раз конвои проходили под огнём.

19 октября конвой из двух больших десантных кораблей, тральщика «Параван», МПК «Комсомолец Молдавии» и танкера «Шексна» был обстрелян береговыми батареями с острова Асарка-Северная и мыса Кароли. В ответ 76-миллиметровая артиллерия прямыми попаданиями уничтожила батареи. На их месте поднялся столб огня от взрыва склада боеприпасов. Командир корабля капитан третьего ранга С. В. Старый был награждён боевым орденом Красного Знамени. И в последующем комендоры «Комсомольца Молдавии» отличались точными попаданиями, за что корабль прозвали «злым молдаваном».

Пришедший на замену ему в декабре 1990 года черноморский тральщик «Дизелист» уже 19 декабря при конвоировании танкера «Шексна» (единственного источника воды и топлива для базы) уничтожил два из шести атаковавших конвой катеров.

Так вот и воевали.

По полученным разведданным, сепаратисты НФОЭ стали готовиться к десантной операции по захвату архипелага. Подобрав подходящий остров, они начали тренировки. Это было очень опасно: эритрейские войска имели большой боевой опыт и абсолютное превосходство в численности.

Командование базы приняло срочные меры по строительству дополнительных бомбоубежищ, запасного командного пункта и системы огневых позиций для круговой обороны, дополнив ранее имевшиеся.

Опорный пункт в срочном порядке был оборудован дополнительными траншеями, блиндажами и железобетонными огневыми точками, бомбоубежищами. Командный пункт базы был перенесён в подземелье. Использовали для полевых укреплений даже подручные материалы – металлические бочки, залитые бетоном. Известняк, из которого состоял остров, был очень твёрдый, и окапываться в нём было тяжело. Даже снаряды делали в нём только небольшие углубления. Капониры для боевой техники (танков и БМП) и пулемётные гнезда были обложены мешками с песком и камнями. Из личного состава базы были созданы нештатные подразделения для наземной и воздушной обороны – пулемётный и стрелковые взводы, по боевой тревоге занимавшие окопы и дзоты, и зенитчики с ПЗРК «Стрела-2» и «Шилками».

Были определены секторы ведения огня, проведена пристрелка личного оружия, огневые точки укомплектованы боезапасом. Спланировали различные варианты отражения десанта, провели учения с личным составом базы, отработали взаимодействие с эфиопскими союзниками.

Каждый матрос, мичман и офицер базы знали своё место по боевой тревоге, в «оружейках» стояли заряженные автоматы и пулемёты, подсумки с запасными магазинами, гранатомёты. Офицеры хранили оружие дома.

К ведению огня по суше были готовы и немногочисленные боевые корабли, включённые в систему обороны базы.

Положение в январе ещё более ухудшилось: к артиллерийским обстрелам добавились штурмовые и бомбовые авиаудары с самолётов МиГ-23, появившихся у сепаратистов, и ночные ракетные и пулемётные обстрелы с катеров. Участились демонстративные попытки высадок десантных групп под прикрытием ночных обстрелов.

С попытками высадки десанта боролись экипажи врытых в землю взводов танков ПТ-76 и Т-55 и шести БТР. Они открывали заградительный огонь по данным радиометристов с БДК, которые обнаруживали катера противника ещё далеко в море. Все нападения успешно отбивались. Но от снарядов береговых батарей спасения не было – они разбивали склады и жилые помещения, падали по всей территории базы и на соседние острова. Надо сказать, что эритрейцы старались сохранить для себя основные сооружения базы, поэтому огонь вёлся больше по позициям эфиопских войск и пирсам с эфиопскими катерами.

От потерь советских моряков спасал высочайший профессионализм офицеров морской пехоты, руководивших сухопутной обороной, дисциплина и организованность личного состава и командования базы. Не было ни одного случая паники и неподчинения приказам. Но эфиопские части прикрытия базы несли тяжёлые потери, было много раненых, которым оказывали помощь врачи ПМТО во главе с начальником медслужбы майором Я. А. Демеевым. Достаточно сказать, что врачи базы под его руководством провели более трёхсот операций.

Командиры ПМТО капитан первого ранга Б. Пленков, а затем и капитан первого ранга А. Вялов неоднократно докладывали в Москву о дальнейшей нецелесообразности пребывания советского флота на Дахлаке, фактически вынужденного принимать участие в чужой гражданской войне, на базе, не рассчитанной на длительное ведение наземной обороны, уязвимой со всех сторон для десантов.

Кроме того, личный состав базы состоял из экипажей кораблей и вспомогательных судов, мастеров-ремонтников и снабженцев, не обученных тактике боёв на суше и не имевших боевого опыта. Вряд ли удалось бы долго удержаться нескольким сотням моряков и морских пехотинцев, сражаясь в полном окружении, имея ограниченный объём боеприпасов, тем более что противником выступали закалённые в боях эритрейские части, только недавно наголову разгромившие регулярную эфиопскую армию.

Но ответы Москвы на рапорты были отрицательными. Более того, моряков даже обвиняли в перестраховке и паникёрстве. Из Москвы-то оно, конечно, виднее…